Сергей Обухов
Пантеон и царский культ в Коммагене. Эпоха Митридата I Каллиника и Антиоха I Теоса: историко-археологическое исследование

Эпохи. Древность. Исследования

Рецензенты:

Балахванцев А.С. – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН, Заведующий центром «Центр археологии доисламского Востока»

Ладынин И.А. – доктор исторических наук, доцент кафедры истории древнего мира Исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова

Никишин В.О. – кандидат исторических наук, доцент кафедры истории древнего мира Исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова.

© Обухов С.В., текст, фотографии, 2023

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2023

© Издательство «Альма Матер», 2023

Введение

Одним из существенных и важных вопросов современного антиковедения является проблема генезиса и развития царского и династического культов в государствах эллинистического мира, ведь именно в эпоху эллинизма IV–I вв. до н. э. почитание особы царя и его династии достигло своего расцвета. Это явление было напрямую связано со стремлением властителей эллинистических государств централизовать свои, часто весьма непрочные, политические образования[1]. Особенно это касается Селевкидской державы, может быть, наиболее яркой наследницы империи Александра Македонского, созданной в ходе грандиозного Восточного похода 334–324 гг. до н. э. Не менее остро задача сплочения и поднятия престижа среди соседних государств стояла у владык малых эллинистических царств, выделившихся, в первую очередь, из состава слабеющей Селевкидской державы в III–I вв. до н. э. Одним из таких осколков Селевкидского государства было Коммагенское царство – политическое образование, расположенное на территории одноименной области. Коммагена – небольшая гористая область на границе юго-восточной Малой Азии и Северной Сирии; ее восточная граница проходила по Евфрату. Как самостоятельное политическое целое Коммагенское царство просуществовало со 164/163 гг. до н. э. по 72 г. н. э., пока окончательно не было присоединено к Римской империи.

Особенно поучительны культура и религия эллинистической Коммагены, являющие собой яркий пример слияния эллинских и иранских элементов. Необходимо отметить, что в постсоветское время в историографии, в том числе и в посвященной Древнему миру, вновь приобрела определенную популярность пресловутая теория о якобы извечном противостоянии Запада и Востока, особенно популярная в колониальную эпоху в европейской историографии. К сожалению, она присутствует (правда, в весьма смутной форме) и в некоторых отечественных работах, в частности, посвященных взаимодействию греко-римской и восточной (прежде всего иранской) цивилизаций[2]. Однако эллинистическая эпоха в истории народов Балканского полуострова, Малой Азии, Ближнего Востока, Ирана и других регионов показывает, что вряд ли можно говорить о каком-то извечном противостоянии этих, в общем-то, довольно условных единиц[3]. Так, культура и религия эллинистической Коммагены являют собой ярчайший пример синкретизма и слияния восточных и западных начал, в первую очередь в I в. до н. э. Процессы синкретизации эллинских и иранских начал вообще характерны для востока Малой Азии, являющегося контактным регионом, где скрещивались и сплетались культурные импульсы Запада и Востока. Добавим, что тесное взаимовлияние греческой и восточной культур в Коммагене эллинистической эпохи, выявляемое при анализе коммагенских эпиграфических, археологических и нумизматических памятников, опровергает тезис об извечном конфликте Запада и Востока и их принципиальной несоединимости друг с другом. Кроме того, нельзя не отметить, что в отечественной историографии до сих пор не появлялось сколько-нибудь цельного, обобщающего труда по религии и культуре эллинистической Коммагены. Настоящая работа может претендовать на заполнение этой лакуны в отечественной науке об античности.

Следует отметить, что хронологические рамки монографии ограничены эпохой правления Митридата I Каллиника (100–70 гг. до н. э.) и его сына Антиоха I Теоса (69–34 (36?) гг. до н. э.), при котором Коммагена, вероятно, достигла своего процветания, а греко-иранский синкретизм в рамках царского и династического культов был окончательно оформлен, играя выдающуюся роль в идеологии властителя. К тому же специфика источниковой базы такова, что именно от времени Антиоха I и отчасти его отца сохранилось наибольшее количество эпиграфических, археологических и нумизматических материалов.

Соответственно, главной целью нашего исследования – определение функций богов царского пантеона при Митридате I и Антиохе I. Не менее важным представляется выявить духовные связи между божествами в пантеонах царей, выделить основные черты царских культов, а также культа властителя и культа царских предков. Перед нами стояли следующие исследовательские задачи: 1) Определить степень религиозного синкретизма в различных культах и роль в этом местных анатолийских, эллинских и иранских традиций; 2) Проследить изменения, которые произошли в царском пантеоне на протяжении правления Антиоха I и показать, какие божества играли при нем определяющую роль; 3) Всесторонне осветить религиозную жизнь эллинистической Коммагены I в. до н. э., в первую очередь, официальную, государственную религию, а также проанализировать все важнейшие аспекты царской идеологии властителя; 4) Подробно остановиться на почитании царя и на культе предков, в том числе и при отце Антиоха I – Митридате I.

В целом, книга разделена на три главы, которые, в свою очередь, распадаются на параграфы. В первой главе рассмотрены культы коммагенского пантеона, игравшие важную роль в царской идеологии до начала возведения монументального святилища на горе Нимруд-Даг; во второй – царские божества «классического» пантеона Антиоха I, известные по памятникам нимруд-дагского святилища. Сразу отметим, что основной упор сделан нами на исследовании культов тех божеств, которые составляли своего рода «эталонный» коммагенский официальный пантеон, известный по нимруд-дагским памятникам. О тех божествах, чьи культы не засвидетельствованы памятниками святилища на г. Нимруд-Даг и известны крайне недостаточно или плохо, мы скажем более конспективно. В третьей главе будет рассмотрен культ властителя начиная с эпохи Митридата I Каллиника и далее, в особенности, при его сыне Антиохе I, при котором царский и династический культы достигли вершины и процветания. Для удобства глава о культе Антиоха I также разделена на отдельные параграфы, отражающие различные аспекты его почитания как бога. Отдельно будет дан и очерк политической истории Коммагены в I тыс. до н. э., в первую очередь, основное внимание будет уделено периоду независимого существования этой области в II–I вв. до н. э. К основному тексту работы приложены иллюстрации важнейших памятников.

Можно выделить несколько методологических приемов, важных для нашего исследования.

Одним из них стал важнейший принцип «…историзма, объективности, всестороннего анализа фактов и событий в системе присущих им внутренних связей… и хронологической последовательности в соответствующем конкретно-историческом контексте…»[4].

Нельзя не упомянуть и о сравнительно-историческом методе, имеющем огромное значение в свете того параллельного материа_ла, который используется в исследовании. В первую очередь, это относится к параллелям и аналогиям из иранского мира (в широком смысле) древней эпохи. Ведь, как мы считаем, привлекая именно их, можно выявить многие черты официальной религии, идеологии и вообще культуры Коммагены эпохи Митридата I Каллиника и Антиоха I Теоса. Определенное значение имеют и античные, древнеанатолийские, и восточносредиземноморские аналогии.

В свете вышесказанного следует подробно рассмотреть и проанализировать соотношение таких историко-религиоведческих понятий как «зороастризм», «маздеизм», «древнеиранский политеизм». По нашему мнению, весьма удачную классификацию иранских религиозных верований предложила М.Н. Вольф, выделив, соответственно: 1) Маздеизм, или иранскую народную религию – фактически политеизм – доахеменидского времени (приблизительно до середины VI в. до н. э.), в рамках которой почитались традиционные божества вроде Митры и Ахура-Мазды, ставшего, по сути, единственным божеством в позднейшем зороастризме; 2) Собственно зороастризм, основанный на жестком этико-религиозном дуализме. Следуя за Л.А. Лелековым[5], исследовательница не считает это направление в иранской религии слишком распространенным, по крайней мере, до реформы Картира; 3) Зурванизм (зерванизм) – религиозно-философское течение близкое к зороастризму, существовавшее, в основном, в первые века нашей эры; 4) Династическая религия персидских Ахеменидов (VI–IV вв. до н. э.), вобравшая в себя народный маздеизм и отдельные положения зороастризма (особенно при Дарии I Великом [522–486 гг. до н. э.])[6]. В целом, систематизация иранских верований, предложенная М.Н. Вольф и основанная на достаточно обширной исследовательской литературе, не вызывает существенных возражений, и поэтому может быть принята. Надо отметить, что «Авеста» – священная книга средневекового и современного зороастризма – крайне неоднородна. В первую очередь, инородным телом в ней являются «Яшты» – гимны в честь богов древнеиранского пантеона[7], коренным образом отличные от «Гат» полулегендарного Зороастра. Несмотря на умелую работу зороастрийского редактора-жреца, в них чувствуется живое дыхание древнеиранского политеизма, фиксируются обломки древнеиранского эпоса, отсутствует какая-либо этическая составляющая вроде осуждения грабительских набегов древнеиранских племен друг на друга[8], кровавых жертвоприношений[9], приоритета мирного земледельческого труда и др. Не исключено, что хотя бы частично «Яшты» должны датироваться концом II – началом I тыс. до н. э.[10], тогда как «Гаты» с их жестким дуализмом, выражающимся в противопоставлении Ахура-Мазды и Ангро-Манью, метафизической абстрактностью и отвлеченностью, неприятием богов традиционного иранского пантеона (в особенности Митры) вряд ли могут быть отнесены к эпохе раньше VII–V вв. до н. э., эпохе напряженных религиозно-философских исканий на Древнем Востоке (да и не только)[11]. Сказанное отнюдь не означает, что мы принимаем точку зрения тех исследователей, которые считали, что Заратуштра был современником Дария I и его отца Виштаспы, известного по Бехистунской надписи[12]. Эта гипотеза, наиболее обстоятельно изложенная Э. Херцфельдом[13], вызвала обоснованную критику уже в конце 1940‑х – начале 1950‑х гг., в том числе и в отечественной иранистике[14]. Вообще, нельзя исключать и того, что Заратуштра – отнюдь не реальное историческое лицо, а символ идеального первожреца-огнепоклонника[15], как и мифическая царская перводинастия Кайанидов являлась символом царской власти вообще, идеальным примером, которому надо подражать в настоящем[16]. Современные попытки реконструировать биографию Заратуштры[17], опирающиеся на малодостоверные поздние источники парфяно-сасанидского времени, вызывают лишь скепсис, не более. При этом мы отнюдь не считаем, что древнеиранский политеизм исчезает в ахеменидское или эллинистическое время. Напротив, «иранское язычество» являлось одним из важнейших составляющих религиозных верований населения Западного и Восточного Ирана, востока Малой Азии, Армении в эти эпохи. Формирующийся канонический зороастризм оказывает влияние и на древнеиранский политеизм, однако последний существует, к примеру, на территории Средней Азии вплоть до эпохи арабского Халифата. Отдельно, и вполне правомерно, М.Н. Вольф выделяет династическую религию Ахеменидов (VI–IV вв. до н. э.), действительно частично впитавшую в себя отдельные положения зороастризма, однако не являющуюся, по сути, зороастрийской. В частности, в надписях древнеперсидских царей мы не найдем ни единого упоминания о Заратуштре; дуалистическое противопоставление Правды и Лжи, выступающее одним из краеугольных камней зороастрийской доктрины (Ахура-Мазда и Ангро-Манью), трактуется в религии Ахеменидов в основном политически – понятие «ложь» является синонимом неповиновения и бунта против власти, а понятие «правда» – ее почитания и верности династии[18]; при Артаксерсе II Мнемоне (404–359 гг. до н. э.) происходит настоящий ренессанс древнеиранского «язычества» и такие боги как Митра и Анахита неизменно присутствуют в официальных надписях, погребальные обряды ахеменидской Персии кардинально противоположны ортодоксально зороастрийским[19]. В то же время в эпоху Дария I Великого мы сталкиваемся с таким явлением, которое можно до некоторой степени назвать «священной, религиозной войной». Особенно интересен 5-й столбец надписи из Бехистуна, в котором идет речь о подавлении очередного восстания в Эламе и походе против саков-тиграхауда в Средней Азии. Описывая оба похода, Дарий говорит, что и эламиты, и саки не чтили Ахура-Мазду, поэтому были «неверными». Фактически, как показал В.И. Абаев, идет речь о насильственном насаждении культа Ахура-Мазды в Эламе и у среднеазиатских саков. Подобную государственную религию он называет «воинствующим маздеизмом»[20]. Естественно, никакого воинствующего прозелитизма в древнеиранской религии не засвидетельствовано, и перед нами очевидное влияние зороастризма на ахеменидскую официальную религию при Дарии I. Когда же зороастризм становится канонической, догматической, государственной религией в Иране? Только в конце III в. н. э., при Сасанидах, во многом благодаря стараниям верховного жреца Картира[21]. Что касается зерванизма, то мы к нему обратимся при анализе некоторых составляющих официальной религии Коммагены при Антиохе I. Стоит отметить, что религия ряда иранских племен вообще не вписывается в указанную классификацию. В первую очередь это касается верований аланов-сарматов, пантеон которых не включал ни одного авестийского божества и был ближе к ведийскому[22]. Да и в религиозных верованиях скифов, наряду с авестийскими параллелями[23], имелись индоарийские элементы[24].

Поэтому повторимся: при таком разнообразии и противоречивости религиозных систем у древнеиранских народов крайне наивными выглядят попытки исследователей представить их в качестве единого целого, назвав его «зороастризмом»[25]. Напротив, религиозные верования древних иранцев были крайне полиморфичны и противоречивы. Как мы надеемся, читатель по ходу изложения убедится, что в официальной религии Коммагены содержались значительные элементы иранского политеизма, династической религии Ахеменидов с некоторой примесью «предзерванистских» концептов, конечно, при несомненном греческом и древнеанатолийском влиянии. Даже об элементах настоящего зороастризма применительно к религии античной Коммагены говорить крайне затруднительно, если вообще возможно.

Однако ни сравнительно-исторического метода, ни необходимого экскурса в древнеиранские религиозные системы явно недостаточно для выявления тех процессов, которые протекали в религии и идеологии эллинистической Коммагены в I в. до н. э. Поэтому еще одним методом, который используется в исследовании, стал метод исторического материализма, рассматривающий исторический процесс диалектически, в динамике, как единство и борьбу противоложностей. «…В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения – производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка, и которому соответствуют определенные формы общественного сознания…»[26] – писал К. Маркс в работе «К критике политической экономии». Ясно, что тема и предмет исследования тесно связаны именно с изменениями в политике (в том числе и внешней надстройке) властителей эллинистической Коммагены, в первую очередь Антиоха I, определяемой, в конечном счете (опосредовано) социально-экономическими отношениями, сложившимися в этом государстве ко II–I вв. до н. э. Определенное внимание им уделяется и в тексте монографии[27]. Но пока из имеющихся источников ясно, что Коммагена в эллинистический период представляла собой восточную деспотию, где основным эксплуатируемым классом было общинное крестьянство, по своему этническому происхождению отличное от правящих слоев. Ни городская, полисная культура античного типа, ни товарно-денежные отношения, связанные с частновладельческим рабством, не получили в стране серьезного развития. Соответственно, говорить о серьезном античном, по сути, эллинском влиянии на народную (=общинную) культуру подданных Антиоха I и его отца говорить не приходится. Фактически народные массы жили своей жизнью, а правящая верхушка – своей. Государственная политика могла меняться, но жизнь народа (крестьян и ремесленников) оставалась практически неизменной. О традиционной религии подданных коммагенских царей мы еще скажем, а пока отметим, что и синкретизм, ярко проявившийся в официальной религии Коммагены II–I вв. до н. э., носил во многом верхушечный характер, фактически не соприкасаясь с народными верованиями, хотя некоторые предпосылки для греко-иранского синтеза в стране все же имелись, на что мы будем неоднократно обращать внимание[28].

В свое время И.Р. Пичикян и Ф.В. Шелов-Коведяев обоснованно выдели следующие варианты культового синкретизма: 1) Имеется билингва, в разных частях которой одно и то же божество названо соответственно греческими и восточными именами; 2) Одно и то же божество упоминается в греческой надписи одновременно под греческим и восточными именами, при условии их бессоюзного соединения или специально подчеркнутого тождества; 3) Сочетание изображения, выдержанного в классических традициях, с восточным именем божества в (греческой) надписи[29]. Как мы увидим далее, все три варианта культового синкретизма, характерные для эллинистической эпохи, нашли свое отражение и в официальной культуре Коммагены I в. до н. э.

Анализ форм репрезентации власти Антиоха I и Митридата I заставил обратиться также к методам междисциплинарной по своей природе исторической имагологии, использование которой совершенно не противоречит историческому материализму. Особенно полезным при исследовании этих сюжетов оказался инструментарий потестарной имагологии – направления, которое работает с образами власти в широком смысле их понимания. «Объектированные образы действительности (в нашем случае потестарных отношений) являются обычно как выражение определенного взгляда на нее (впечатления от нее), так и способом воздействия на ту же самую действительность»[30].

Очерк истории Коммагенского царства

Без сомнения, развитие официальной религии Коммагены в эллинистическую эпоху было самым тесным образом связано с политической историей этого небольшого государственного образования, которая достаточно скудно и во многом неравномерно освещена источниками, особенно письменными. Лучше обстоит дело с археологическими памятниками[31], которые, несмотря на то что в какой-то мере заполняют лакуны, все же не дают в силу своего специфического, во многом отрывочного характера возможности в полной мере проследить историю этой области на протяжении I тыс. до н. э.

В XI–VIII вв. до н. э. на ее территории располагалось одно из новохеттских царств – Куммух, аннексированное ассирийским царем Саргоном II (722–705 гг. до н. э.)[32]. К сожалению, его история известна крайне недостаточно ввиду скудости источников. В дальнейшем эта территория входила в состав Нововавилонского царства и державы Ахеменидов (VI–IV вв. до н. э.). В ахеменидский период Коммагена являлась частью сатрапии Восточная Армения, которой управляли предки Антиоха I персидского происхождения, начиная с Оронта I.

В раннеэллинистическую эпоху после походов Александра Великого и развала Персидской державы Коммагена прочно вошла в состав Софены, исторической области на Верхнем Евфрате, которая сама выделилась из состава бывшей армянской сатрапии ахеменидского времени. Властители Софены, Сам I и Арсам I, активно возводят укрепленные поселения городского типа на территории Коммагены, в частности, основав ее будущую столицу – Самосату. Наряду с Самосатой ими были основаны Арсамея-на-Нимфее (приток Евфрата) и Арсамея-на-Евфрате. С 201 по 164 /163 гг. до н. э. Коммагена являлась частью Селевкидской державы.

Рис. 1. Коммагена на карте юго-восточной Малой Азии и Северной Сирии во II–I вв. до н. э.

В позднеэллинистический и раннеримский периоды (II в. до н. э. – I в. н. э.) на этой территории располагалось царство, где правила побочная ветвь сатрапской династии Оронтидов, главные представители которой управляли Великой Арменией до начала II в. до н. э., пока ей на смену не пришла династия Арташесидов[33]. Коммагена контролировала одну из важных переправ через Евфрат[34]. Как независимое царство Коммагена появилась на политической карте эллинистического Востока примерно в 164–163 гг. до н. э., выделившись из слабеющей Селевкидской державы, когда стратег этого административного округа, Птолемей, объявил себя царем (Diod. XXXI. 19a). Единственным, правда, и в конечном счете неудачным внешнеполитическим актом Птолемея Коммагенского, о котором мы знаем, является его попытка отторгнуть от Каппадокийского царства область Милетену (Diod. XXXI. 19a), граничащую с Коммагеной на северо-востоке. Уже со времени правления Птолемея царская столица располагалась в Самосате – наиболее крупном городе государства (Strab. XVI. II. 3)[35].

Рис. 2. Гора Нимруд-Даг с насыпным курганом на вершине (фото автора)

Свидетельств о правлении приемника Птолемея – царя Сама II (130–100 гг. до н. э.) практически не осталось, за исключением монет[36] и упоминаний о нем в надписях его внука Антиоха I (OGIS. I. 396, 402), одного из наиболее ярких представителей династии коммагенских Оронтидов, правившего с 69 по 34 г. до н. э. Именно от времени его правления до нас дошло наибольшее количество исторических памятников – надписей (в основном религиозного характера), статуй богов, барельефов и т. д. Видимо, расцвет Коммагенского царства пришелся на его правление. Самым же значительным памятником, который он оставил после себя, является грандиозное святилище – гробница Нимруд-Даг на северо-востоке Коммагены. Нимруд-Даг представлял собой курган, являющийся искусственно надстроенной вершиной самой высокой горы Коммагены высотой более 2200 м, состоящей из принесенного материала. Он имеет форму конуса с диаметром основания примерно в 150 м, высота которого превышает 50 м. У подножия конуса расположены три террасы: Северная, Восточная и Западная.

Рис. 3. План нимруд-дагского комплекса, снятый специалистами Американской школы Восточных Исследований в 1954 г.

(По: Goell Th. The Excavation of the «Hierothesion» of Antiochus I of Commagene on Nemrud Dagh (1953–1956) // BASOR. 1957. N. 147. Fig. l)

На Восточной и Западной террасах были размещены по пять каменных статуй богов высотой до 3,5 м: Зевса-Оромазда, Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса, богини Коммагены, самого царя, Артагна-Геракла-Ареса; тут же были установлены барельефы, изображающие самого царя и главных божеств коммагенского пантеона, а также царских предков – греческих и персидских[37]. Кроме Нимруд-Дага, царь основал и другие центры царского и династического культов: в Селевкии-на-Евфрате, Софраз-Кёе, Сейлике, расширил святилище Арсамеи на реке Нимфей, возвел святилище в Арсамее-на-Евфрате.

Рис. 4. Предполагаемая реконструкция скульптурных изваяний Западной террасы Нимруд-Дага. Справа налево: царь Антиох I, богиня Коммагена, Зевс-Оромазд, Аполлон-Митра-Гелиос-Гермес, Артагн-Геракл-Арес.

(По: Young J.H. Coinmagenian Tiaras: Royal and Divine // AJA.1964. Vol. 68. Fig. 2)

Рис. 5. Вид на Восточную террасу святилища

(фото автора)

Рис. 6. Карта памятников Коммагены. (По: Goell Т. Nimrud Dagh. The tomb of Antiochus I king of Commagene // Archaeology. 1952. № 4. P. 140)

О своем происхождении Антиох говорит во многих надписях (OGIS. I. 384–402). Его отец Митридат I Каллиник, правивший в 100–70 гг. до н. э., женился на селевкидской царевне Лаодике, дочери Антиоха VIII Грипа, укрепив этим престиж царства. Не сохранилось практически никаких сведений о правлении Митридата I Каллиника в Коммагене. Лишь римско-иудейский историк I в. н. э. Иосиф Флавий[38] сообщает, что во время парфянского набега на верхнеевфратские области, примерно в 91 г. до н. э., ввиду военной слабости Коммагены Лаодика была вынуждена обратиться к Антиоху X Евсебию Филопатору, династу Южной Сирии, одному из потомков Антиоха VIII, за помощью против парфян. Тот откликнулся на призыв, однако захватчиков остановить не сумел, геройски пав в сражении (Jos. Ant. Jud. XIII. 13. 4). Иосиф Флавий не описывает дальнейшие события, связанные с парфянским набегом. Но можно думать, что парфяне, вероятно, понесшие серьезные потери в битве с Антиохом X, не достигли своей цели подчинить Коммагену и ушли восвояси. Может быть, была и осада Самосаты, закончившаяся безрезультатно для парфян.

Но в дальнейшем в политическом отношении Коммагенское царство при Митридате I попало в зависимость от Великой Армении в лице Тиграна II Великого[39], а затем уже, при его сыне, от Римской республики в лице Гнея Помпея[40]. Правда, Антиох, повоевав с Помпеем и вовремя ему подчинившись, получил от последнего Селевкию-на-Зевгме и часть Месопотамии (App. XII. 106, 114). Такая политика, видимо, объяснялась стремлением Гнея Помпея обезопасить регион Верхнего Евфрата от парфянской угрозы[41]. В 50–30‑е гг. I в. до н. э. Антиох был вовлечен в гражданские войны в Римской республике, вначале поддерживая Помпея в его борьбе с Цезарем, послав первому воинский контингент в 200 лучников, в основном конных. За это Гней Помпей наградил его крупной суммой денег (Caes. de BС. III. 4). По сути, Антиох I Коммагенский являлся царем-клиентом, зависимым от этого римского полководца[42]. При этом Антиох I старался поддерживать и дружественные отношения с Парфией. Его дочь Лаодика, сестра будущего царя Коммагены Митридата II, была выдана замуж за царя Парфии Орода II (57–38 гг. до н. э.). Об этом сообщает сам Митридат в одной из надписей, найденной при исследовании святилища в Каракуше – …βα̣σ̣ιλίσσης Λαοδίκης, βασι̣λ̣έ̣[ως ἀ]δ̣ελφῆς καὶ βασ̣ι̣λέως βασιλ̣έ̣ων Ὀρώδ̣[ου γυν]α̣ι̣κός (SEG. 33:1215) – «…царицы Лаодики (дочь. – Прим. авт.)., сестра царя (Митридата II. – Прим. авт.) и жена царя царей Орода…». В любом случае, подобный акт означал фактически заключение антиримского союза с парфянами, как это правильно отметил Э. Даброва в своей недавней работе о парфянских династических браках[43]. Когда был заключен этот династический брак, мы в точности сказать не можем. Скорее всего, после 53 г. до н. э., т. е. после похода М. Лициния Красса против Парфии, закончившегося, как известно, катастрофой. Судьба Лаодики была печальна: она со своими детьми была убита новым царем Фраатом IV (38–4 гг. до н. э.) (Dio. Cass. XLIX. 23. 4). Несмотря на факт заключения брака между Ородом II и Лаодикой, Антиох Коммагенский все же старался поддерживать отношения и с Римом, очевидно балансируя между противоборствующими сторонами. Так, примерно в 51/50 гг. до н. э. он встречался с наместником Киликии Марком Туллием Цицероном (Cic. ad Fam. XV. 3), передав ему достаточно ценные сведения о передвижении парфянского войска. Исходя из этого, М. Фачелла полагает, что брак парфянского царя и коммагенской принцессы следует относить ко времени даже после 51/50 гг. до н. э.[44], что, скорее всего, верно. После разгрома Гнея Помпея и убийства в 44 г. до н. э. Гая Юлия Цезаря, Антиох I Коммагенский выступил на стороне республиканцев против цезарианцев. В конце 40‑х – начале 30‑х гг. до н. э. он заключил уже военный союз с парфянами, вторгнувшимися в Палестину, Сирию и Малую Азию[45]. В итоге полководец триумвира Марка Антония Вентиндий Басс, а затем и сам триумвир, были вынуждены осаждать царя в его столице Самосате (Jos. Bel. Iud. I. XVI. 7). Антиох сдался, выплатив Антонию контрибуцию, однако остался править Коммагеной до 35–34 (36?) гг. до н. э. (Plut. Ant. XXXIV).

В дальнейшем история Коммагены представляла собой череду утверждений на царский престол и смещений с него прямых и боковых потомков Антиоха I римскими принцепсами. Примерно с 33–32 гг. до н. э. по 72 г. н. э. Коммагеной поочередно правили сын Антиоха I Митридат II, утвержденный сначала Марком Антонием, а затем Августом, Митридат III, Антиох III (20 г. до н. э. – 17 г. н. э.), потомки Митридата II (Plut. Ant. LXI; Suet. Aug. XLVIII). О правлении этих царей в Коммагене мы также знаем очень мало[46]. Античная историческая традиция практически не интересуется ими. Только в «Анналах» Публия Корнелия Тацита и в «Иудейских Древностях» Иосифа Флавия имеются некоторые, весьма противоречивые сведения об обстоятельствах вхождения этого царства в состав Римской державы (Tac. Ann. II. XLII; Jos. Flav. Jud. Ant. XVIII. 2. 5). В отличие от Антиоха I, Антиох III поддерживал довольно активные отношения с Балканской Грецией, прежде всего с ее главным культурным центром Афинами, что связано с его филэллинскими симпатиями. В конце XIX в. при исследовании Афинского акрополя был найден фрагмент постамента мраморной статуи с посвящением Антиоху III афинского полиса (OGIS. I. 406). В окончательном варианте посвящение Антиоху III Коммагенскому выглядит следующим образом: ὁ δῆµος βασιλέα Ἀντίοχον βασιλέως Μιθριδάτου[47] υἱόν, ἀρετῆς ἕνεκα καὶ εὐνοίας – «народ (изображение. – Прим. авт.) царю Антиоху, сыну царя Митридата, в честь его доблести и благоразумия». Статуя с посвящением была установлена, видимо, за какие-то услуги, которые Антиох оказал главному городу Греции. Ф.М. Фрезер датирует ее временем Антиоха I[48]. Однако эта датировка маловероятна с общеисторической точки зрения, так как никаких ни прямых, ни косвенных контактов Антиоха I с Афинами в других источниках не засвидетельствовано. Кроме того, как показала М. Фаччела, этот памятник все же следует отнести ко времени Антиоха III, так как палеографические особенности надписи, отмеченные Ф.М. Фрезером (написание η), не играют решающей роли в ее датировке[49].

С 17–18 гг. по 38 г. н. э. эта территория являлась частью римской провинции Сирия, пока Коммагенское царство с присоединением некоторых новых территорий в Киликии не было восстановлено Гаем Калигулой в 38 г. н. э. во многом потому, что последний царь Коммагены Антиох IV Эпифан был личным другом этого римского императора и даже, по отзывам современников, наставником последнего как тирана (Suet. Cal. XVI; Dio. Cass. LIX. 8. 2). В течение своего продолжительного царствования Антиох IV верно служил Римской державе. Он участвовал в конфликтах Рима с Парфией, подавлял вместе с Веспасианом и его сыном Титом восстание в Иудее, а его сын вместе с римлянами осаждал Иерусалим[50]. Но в 71–72 гг. н. э. Антиох IV был обвинен в антиримских политических связях с парфянами, и римский легат Цезений Пет с одним легионом и вспомогательными войсками выступил в поход против Коммагены. После непродолжительной борьбы, подробно описанной Иосифом Флавием, территория царства была захвачена римскими войсками и вновь присоединена к провинции Сирия (Jos. Bel. Iud. VII. 7. 1–3). Сам Антиох IV сдался римлянам и до своей кончины жил как частное лицо в Афинах и Риме, а его сыновья Эпифан и Каллиник, покинув Коммагену, оказались при дворе парфянского царя. Вероятно, они были настроены антиримски и потому сбежали к парфянам, которые их выдали римлянам. Однако в пропарфянских симпатиях был обвинен именно царь, возможно, чтобы иметь предлог для вторжения в Коммагену.

Этнический состав населения Коммагены в эллинистическую эпоху был крайне пестрым. Очевидно, основную часть подданных властителей Коммагены составляли потомки хеттского и семитского населения, населяющего эту территорию еще со II – начала I тыс. до н. э. Во многом это выясняется при анализе народных верований (см. далее). Семитское и хеттское население преобладало в Коммагене и в римскую эпоху[51]. В ахеменидскую эпоху в Коммагене появляются иранцы, занимая положение господствующего этноса при дворе сатрапа Восточной Армении. О том, что в этом смысле мало что изменилось и в эллинистическую эпоху, свидетельствует надпись из Дамлики времени Митридата II Филопатора (36–20 гг. до н. э.), являющаяся посвящением некоего Ариарамна – главного архитектора коммагенских царей эпохи Антиоха I и Митридата II[52]. Имя Ариарамн, без сомнения, – иранское. Мало того, оно было популярно именно в ахеменидскую эпоху. В частности, так звали одного из мифических предков Кира II. В эллинистическую эпоху в Коммагену проникают и греки, также составив часть господствующего класса. В надписи из Килафик-Хуюк упоминается стратег и один из «друзей» царя Аполлас, сын Аполласа, который, по всей вероятности, был греком. Надпись датируется 60‑ми гг. I в. до н. э.[53] При такой этнической пестроте культура и, в особенности, религия Коммагены, неминуемо должны были носить и в итоге носили весьма противоречивый характер.

История эллинистической Коммагены продолжалась почти 200 лет. В целом, ее историю можно представить в качестве череды попыток этого небольшого, слабого в политическом и военном отношении государства удержаться на политической карте эллинистического и римского Востока, используя противоречия между великими державами, прежде всего Римом и Парфией, поэтому она во многом не представляет собой ничего примечательного. По сути, Коммагена выступала лишь одним из многочисленных буферных государств, находящихся в орбите римско-парфянского политического влияния. Особенно это было характерно с конца I в. до н. э., напротив, Антиох I в более раннее время все же пытался сохранить хотя бы относительную самостоятельность Коммагенского царства. Несмотря на то что следует констатировать влияние политических факторов на развитие официальной государственной религии Коммагены, многое в политической и династической истории этого государства остается неясным, прежде всего из-за крайней скудости источников базы, за исключением, может быть, эпохи Антиоха I, в некоторой мере отраженной в античной письменной традиции, хотя и в этом случае сведения об этом владыке носят случайный характер.

Обзор источников

Источники по религии и культам Коммагенского царства можно разделить на три категории: эпиграфические, археологические и нумизматические. У античных авторов, за небольшим исключением, практически нет данных о религиозных верованиях в Коммагене. Из эпиграфических источников главными являются царские надписи Антиоха I Коммагенского, найденные на территории царских святилищ. Наиболее информативные надписи обнаружены в царском святилище – гробнице Нимруд-Даге турецкой археологической экспедицией под руководством О. Хамди Бея и О. Эффенди в 1882 г. Правда, качество их публикации, вышедшей в 1883 г. в Стамбуле, не отличается большими достоинствами[54]. В 1883 г. германская археологическая экспедиция во главе с К. Хуманном и О. Пухштейном повторно обследовала святилище на горе Нимруд-Даг и провела археологические работы на других памятниках Коммагены, в том числе, в Арсамее на реке Евфрат и др. Надписи из Нимруд-Дага, Арсамеи-на-Евфрате, а также из некоторых других мест Коммагены, были опубликованы в их фундаментальном труде о археологических путешествиях в Малую Азию и Сирию, где древностям Коммагены посвящен особый раздел[55].

Часть коммагенских надписей вошла в фундаментальный эпиграфический сборник В. Диттенбергера Orientis Graeci Inscriptiones Selectae. Leipzig, 1903–1905. Vol. I–II (OGIS) в первый его том (OGIS. I. 383–413). Надписи Коммагены были переизданы в Париже в 1929 г. Л. Жалабером и Р. Мутерде в эпиграфическом сборнике, посвященном античным лапидарным памятникам Сирии и Коммагены[56].

Надписи античной Коммагены, обнаруженные в 1930‑е гг., были опубликованы Ф.К. Дёрнером и Р. Науманном в их совместном историко-археологическом труде о древностях этой территории[57].

Информативность коммагенских надписей весьма неоднородна. Наиболее известная и хорошо сохранившаяся объемная надпись из Нимруд-Дага, так называемый «Закон Антиоха» (OGIS. I. 383), содержит весьма полную информацию об установлении царского культа и культа династии. Но в ней недостаточно информации о божествах царского пантеона, так как Антиох сообщает там лишь о возведении статуй богов. Правда, из надписи можно почерпнуть сведения о составе царского пантеона и некоторых религиозных доктринах, составляющих царскую идеологию. Большой эпиграфический фрагмент из Самосаты (OGIS. I. 404) дублирует надпись из Нимруд-Дага и новых данных не дает. Еще один небольшой фрагмент этой надписи был опубликован В.В. Йорке в 1898 г. – это аналог соответствующих строк нимруд-дагской надписи[58]. Чтение некоторых отдельных спорных мест этого фрагмента было позднее уточнено А. Вилхельмом[59], а также исправлено и дополнено Ф.К. Дёрнером и Р. Науманном[60].

Больше сведений содержат посвящения различным богам царского пантеона, которые были установлены Антиохом I на Западной и Восточной террасах Нимруд-Дага в виде барельефов и статуй (OGIS. I. 384–387). Имена этих богов позволяют осветить процесс формирования коммагенских синкретических культов и раскрыть их сущность. В некоторых надписях указываются функции богов, как это отражено в посвящении богине Коммагене (OGIS. I. 386).

На месте царского святилища в Арсамее-на-Евфрате К. Хуманн и О. Пухштейн обнаружили большую надпись из шести столбцов, являющуюся аналогом «Закона Антиоха». Очень интересен ее VI столбец, правда, сохранившийся очень фрагментарно. Впервые она была издана первооткрывателями[61], затем переиздана Л. Жалабером и Р. Мутерде[62]. Ф.К. Дёрнер и Р. Науманн на основе аналогичной самосатской надписи дополнили и уточнили ее чтение в уже упомянутом труде, вышедшем в 1939 г.[63] В ней излагаются иранские религиозные доктрины, составляющие одну из основ царской идеологии и царского культа Антиоха I. Кроме того, в ней содержатся отрывочные, но весьма ценные данные о культах Коммагенского царства. В III столбце надписи имеются указания на существование в Коммагене представлений о «беспредельном времени» – религиозной категории, характерной для зерванистских (или предзерванистских?) верований. Там же говорится о локальном культе богини Аргандены[64].

Надписи из другого культового центра Коммагены – Арсамеи на реке Нимфей изданы Ф.К. Дёрнером[65]. Они имеют сходство с нимруд-дагским законом и отчасти с надписью из Арсамеи-на-Евфрате. Надпись из Софраз-Кея – одного из центров царского культа Коммагены – была опубликована Й. Вагнером[66]. Она содержит информацию о культах царских божеств Аполлона-Гелиоса и Артемиды Диктинны, почитание которых характерно для начального периода правления Антиоха I. Это заставляет признать, что примерно до середины 60‑х гг. I в. до н. э. в официальной идеологии этого коммагенского царя наблюдался приоритет эллинских или скорее малоазийско-эллинских богов над греко-иранскими, которые в нимруд-дагских надписях выступают в качестве царских. Впрочем, после смерти Антиоха I и его сына Митридата II (36–20 гг. до н. э.) в царской идеологии властителей античной Коммагены фиксируется определенный возврат к старым культам, в том числе и к культу Аполлона-Гелиоса. Это связано с процессами провинциализации и «квазиэллинизации» в рамках Римской империи.

Большинство надписей Коммагены служат основой для реконструкции царского и династического культа Антиоха I Коммагенского. Особенно ценны в этом отношении надписи Нимруд-Дага – посвящения предкам с Западной и Восточной террас этого святилища (OGIS. I. 388–402) и «Закон Антиоха», освещающий культ властителя во всех подробностях. Остальные надписи – из обеих Арсамей, Самосаты, Адийамана и других центров – являются более или менее подробными копиями указанного манифеста. В постановлениях по-разному расставлены акценты: если в большой нимруд-дагской надписи упор сделан на культ Антиоха I, то, например, в надписи из Арсамеи-на-Нимфее говорится преимущественно о почитании предков царя. Уникальной можно назвать надпись из Арсамеи-на-Нимфее, где сообщается о зачатках царского и династического культа при отце Антиоха I – Митридате I Каллинике, основателе первого в Коммагене царского мавзолея.

Наряду с эпиграфическими памятниками, большое значение для изучения культов коммагенского пантеона имеет археологический материал. Первыми к изучению древностей эллинистической Коммагены обратились уже упомянутые турецкие исследователи О. Хамди Бей и О. Эффенди. В 1882 г. они провели раскопки на горе Нимруд-Даг, описав их результаты в обобщающем труде, опубликованном в 1883 г. Правда, характер публикации ими нимруд-дагских древностей носит во многом предварительный и общий характер ввиду недостаточной тщательности, проявленной при обследовании этого памятника. Часть найденных барельефов и статуй божеств была атрибутирована ими неверно, неправильно датирован и сам памятник – временем Антиоха IV (38–72 гг. н. э.)[67]. Впрочем, это можно объяснить и низким уровнем развития техники археологических раскопок в ту эпоху.

Германские ученые К. Хуманн и О. Пухштейн в 1883 г. скрупулезно и с большой тщательностью описали нимруд-дагское святилище, расчистив часть его террас и дав его подробное описание. Они описали и другие царские святилища Коммагены, в том числе в Арсамее-на-Евфрате. В их фундаментальном труде, наряду с эпиграфическим материалом, большое место отведено археологии; подробно рассматриваются статуи богов, барельефы, на которых изображен царь, пожимающий руку царским божествам. Больше половины их труда посвящено памятникам Нимруд-Дага, хотя в нем говорится и о других изваяниях и барельефах, обнаруженных на месте бывших центров царского культа. Труд К. Хуманна и О. Пухштейна до сих пор остается ценным эпиграфическим и археологическим пособием для изучения различных сторон религиозной и культурной жизни Коммагенского царства[68].

Новый этап археологических исследований в Коммагене начался после Второй мировой войны. В 1950–1970‑е гг. американо-германская экспедиция под руководством Т. Гелль и Ф.К. Дёрнера провела полномасштабные раскопки многих коммагенских памятников. Особенно тщательно изучались центры царского и династического культов. Т. Гелль вела работы в Нимруд-Даге и практически раскопала это царское святилище, а Ф.К. Дёрнер активно занимался исследованиями крупнейшего центра царского и династического культов в Арсамее-на-Нимфее, фактически открыв этот памятник. В 1961 г. Ф.К. Дёрнер при обследовании окрестностей современного турецкого города Адийамана обнаружил скальную гробницу одной из представительниц коммагенского царского дома, датирующуюся, вероятно, временем Антиоха III (17 г. до н. э. – 17 г. н. э.). При входе в гробницу была изображена сцена рукопожатия царя и царицы (или его дочери). В центре композиции 12‑лучевая звезда, а под ней полумесяц. Изображение подобной символики позволило по-новому поставить вопрос об астральном апофеозе в царском и династическом культах властителей античной Коммагены. Возможно, это свидетельствует и о наличии у ее царей династической символики. Результаты этих исследований публиковались в ряде научных и научно-популярных изданий[69].

В начале 1970‑х гг. в местечке Софраз-Кей на северо-востоке Коммагены обнаружили и исследовали новый теменос – «священный участок» святилища, построенного Антиохом I. В манифесте об установлении царского и династического культов, установленном в этом месте, читаются имена двух богов, в честь которых коммагенский царь возвел это святилище – Аполлон-Гелиос и Артемида Диктинна[70], о которых исследователи применительно к Коммагене до тех пор не имели сведений.

Часть археологических материалов опубликована в историко-археологическом сборнике Antike Welt за 1975 г., который полностью посвящен Коммагене от эпохи хеттов до начала III в. н. э. Особенно следует отметить уже упомянутую статью Й. Вагнера о новых находках скульптуры, барельефов и надписей за 1960–1970‑е гг.[71], статью Э. Дёрнер о новых раскопках в Нимруд-Даге[72], любопытную статью В. Хаазе о сущности царского культа в Коммагенском царстве[73], статью Ф.К. Дёрнера о династическом культе Антиоха I Коммагенского[74], работу В. Хёпфнера о коммагенской архитектуре[75] и статью того же Й. Вагнера о римском присутствии на Верхнем Евфрате после 72 г. н. э.[76] В настоящее время в археологическом отношении Коммагена обследована достаточно хорошо, что дает возможность исследователям, в том числе и местным турецким, составлять компендиумы общего характера о памятниках Коммагены. Работы турецких археологов Г. Ачара[77], М. Чобана[78] и Н. Башгелена[79] в научно-популярной форме суммируют результаты археологических работ. К этой же категории работ можно отнести и книгу Ф.К. Дёрнера об археологических и эпиграфических древностях Коммагены[80]. Из старых работ, основанных на материалах археологии, следует назвать разделы о Коммагене в трудах Ф. Сарре[81], Д. Шлюмберже[82], Р.М. Гиршмана[83], Э. Акургаля[84], где характеризуются по преимуществу древности Нимруд-Дага.

Археологические работы продолжались на территории исторической Коммагены и в последующее время. В 1980–1990‑е гг. частично раскапывалась Самосата – столица Коммагенского царства[85]. В ходе ее исследования были обнаружены некоторые новые материалы по истории культуры Коммагены в эллинистический период. При раскопках дворца коммагенской династии были найдены мраморная голова статуи коммагенского царя (Антиоха III?) и мраморный фрагмент головы статуи Зевса, исполненный в манере, характерной для провинциального искусства восточных провинций Римской империи. В 2014 г. они были опубликованы[86].

Весьма значительные результаты были получены при раскопках античной Селевкии-на-Евфрате (современной Зевгмы), в ходе которых был обнаружен еще один неплохо сохранившийся барельеф с изображением сцены рукопожатия Антиоха I Коммагенского и Аполлона-Гелиоса, датирующийся, очевидно, первыми годами его правления[87]. Вместе с аналогичными барельефами из Самосаты[88] и Софраз-Кея[89], найденными еще в 1960–1970‑е гг., эта стела свидетельствует о преобладающей роли греко-малоазийских культов в царской религии и идеологии Антиоха I до начала строительства святилища на горе Нимруд-Даг в середине 60‑х гг. до н. э.

В 1997 г. немецкими археологами в местечке Долихе было обнаружено святилище бога Митры, расположенное в естественном гроте. На одной из стен пещеры вырезана сцена ритуального убийства быка Митрой, правда, плохо сохранившаяся. Исследователи, открывшие этот памятник, не могут прийти к однозначному выводу о точной датировке митреума в Долихе. Они склонны отнести его к последним годам существования независимой Коммагены либо к раннеимператорскому времени. Как полагают авторы, находка святилища Митры в Долихе по-новому ставит вопрос о происхождении римского митраизма[90], хотя, по нашему мнению, эта гипотеза является достаточно спорной (Глава 2. § 2).

Определенное значение для истории культуры античной Коммагены имеют нумизматические источники. Особенно это касается монет Антиоха I Коммагенского и его отца Митридата I Каллиника. Иконография их монет позволяет сделать ряд выводов о развитии царского культа и династической пропаганды в эпоху правления этих царей. Достаточно полное описание коммагенских монет II в. до н. э. – I в. н. э. вышло уже в конце в XIX в. и было составлено Э.Э. Бабелоном в рамках обширного труда, посвященного монетному делу Селевкидской державы, Древней Армении и Коммагены[91]. Его труд и по сей день имеет научную ценность. В какой-то мере его труд дополняет статья О.А. Тачяюрека, посвященная коммагенским монетам эллинистическо-римской эпохи и опубликованная в том же Antike Welt за 1975 г.[92] В 2016 г. также вышел каталог Ф.Л. Ковача, в котором были обобщены его изыскания по эллинистическо-римской нумизматике Армении, Софены и Коммагены, во многом пересматривающий и дополняющий выводы Э.Э. Бабелона[93].

Таким образом, археологические материалы являются важнейшим источником для изучения истории и культуры античной Коммагены, в первую очередь эпохи Антиоха I Коммагенского.

Обзор историографии

Специальных работ по религии и царским божествам в античной Коммагене и собственно по царскому и династическому культу ее властителей не очень много. В целом, по этой причине мы вынуждены отказаться от поэтапного анализа историографии ввиду сравнительно небольшого их количества. Начнем с основополагающих монографий, претендующих на всесторонний охват интересующей нас темы.

Одной из важнейших и достаточно ранних является книга Х. Дерри о царском культе при Антиохе I[94]. Культам богов в ней уделяется недостаточно внимания, так как автор в основном рассматривает проблему почитания Антиоха I, анализируя большую нимруд-дагскую надпись. Х. Дерри пытается доказать, что культы коммагенских божеств носили исключительно астральный характер и олицетворяли планеты и звезды согласно догматам греко-халдейской астрологии. Поэтому статуи и барельефы Нимруд-Дага автор связывает с небесными светилами, изображенными на «звездном льве» – царском гороскопе. Их взаимная конфигурация приурочена, по мнению автора, к 7 июля 62 г. до н. э. – дате, связанной с апофеозом царя. Х. Дерри весьма прямолинейно полагает, что греко-иранский синкретизм в коммагенских культах сложился только в эпоху Антиоха I, а до этого можно говорить только про греческие элементы в официальной религии Коммагены. Но при этом бесспорным представляется ряд других замечаний автора. Так, безусловно, правильно его утверждение о том, что почитание Антиоха I как божества во многом носило утилитарный характер и означало выражение лояльности со стороны его подданных. Весьма любопытно и его замечание о связи Тюхе, царской удачи Антиоха I Коммагенского, с иранским фарном – царской благодатью.

Антитезой работы Х. Дерри можно считать труд Х. Вальдманна, посвященный культам богов Коммагены, входящих в царский пантеон[95]. Большое внимание Х. Вальдманн уделяет и проблеме греко-иранского синкретизма в коммагенской религии. Фундаментальный тезис этого исследователя, проходящий красной нитью через его работу, заключается в том, что греко-иранский синкретизм в пантеоне богов Коммагены и, соответственно царский культ, сложился уже в эпоху Митридата I Каллиника, отца Антиоха I Коммагенского. Х. Вальдманн пытается это доказать, привлекая в основном археологический материал из Нимруд-Дага и Арсамеи-на-Нимфее. Проанализированы в его работе и коммагенские царские надписи, правда, с большим количеством натяжек, связанных с попытками отнести часть надписей ко времени Митридата I Каллиника. Однако датировать ряд археологических памятников, привлекаемых Х. Вальдманном, временем отца Антиоха I не представляется возможным. В то же время его утверждение о том, что греко-иранский синкретизм коммагенских культов начал складываться до Антиоха I Коммагенского не лишено некоторой убедительности, как об этом свидетельствуют некоторые находки в Арсамее-на-Нимфее. По крайней мере сложение пантеона коммагенских царских богов вряд ли было одномоментным актом. Кроме того, Х. Вальдманн подробно анализирует отношения между царем и божествами его пантеона, касаясь в большей степени связи Антиоха I Коммагенского и Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса. Без сомнения, труд названного исследователя является весьма серьезной попыткой дать целостную картину развития религии Коммагенского царства в период правления Митридата I Каллиника и его сына Антиоха I.

Доклад Ж. Дюшен-Гюйумина, опубликованный в материалах 2‑го конгресса по митраистике, носит более общий характер. Его автор достаточно подробно останавливается на взглядах ряда ученых, касающихся культов Коммагены и их взаимодействия в рамках официального пантеона. Теорию Х. Дерри он критикует, называя ее слишком отвлеченной, и указывает, что не все культы вписываются в его систему. К каким-то новым выводам докладчик не приходит, надеясь на новые поступления археологического материала, которые, по его мнению, помогут решить эту проблему[96].

Ряд работ посвящен культам тех божеств, которые входили в царский пантеон Антиоха I Коммагенского. Наибольшее внимание их авторами уделялось Аполлону-Митре-Гелиосу-Гермесу как одному из наиболее значимых божеств коммагенского царского пантеона. Уже в работах первой трети XX в. делались попытки выявить некоторые черты культа солнечного божества коммагенского царского пантеона эпохи Антиоха I. Так, в 1911 г. в Лейпциге вышел очерк Т. Клюге о почитании Митры в Древнем Иране, в период эллинизма и в Римской империи. Характеризуя поклонение Митре в эллинистическую эпоху, автор говорит и о коммагенском культе Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса, предполагая, что в основе его лежало почитание греческого Аполлона, правда, слегка иранизированного, судя по костюму этого божества[97]. Мнение Т. Клюге представляется спорным, о чем подробнее будет сказано в параграфе, посвященном культу Аполлона-Гелиоса-Гермеса.

Более любопытными представляются замечания об этом культе, высказанные Х. Грессманом в труде о восточных религиях в эллинистическо-римское время, опубликованном еще в 1930 г. Автор вполне обоснованно связывает эпитет «Справедливый» в титулатуре Антиоха I Коммагенского с аналогичной характеристикой Митры. Он указывает, что митраистская составляющая играла важную роль в культе и идеологии коммагенского властителя. Не менее обоснованы его указания на астральный характер культа Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса, на совмещение дня рождения царя и «дня рождения Митры» 16 числа каждого месяца[98]. Замечания Х. Грессмана весьма ценны, поскольку на их основе можно в полной мере выявить большое значение Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса в коммагенском царском культе.

Новый этап в изучении культа Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса наступил в 1960–1970‑е гг. в связи с новыми археологическими находками, прежде всего в Арсамее-на-Нимфее, где был открыт фрагментарный барельеф со сценой рукопожатия солнечного божества и коммагенского царя. В материалах конгресса по митраистике 1975 г. Ф.К. Дёрнер опубликовал доклад о Митре в Коммагене, привлекая по большей части материал из Арсамеи-на-Нимфее. Автор, оспаривая выводы Х. Дерри, приходит к выводу, что синкретический культ божества Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса мог существовать и до Антиоха I. Не обходит он и вопрос о месте Аполлона-Гелиоса в пантеоне Антиоха I. По его мнению, это божество, обладая, по сути, сходными функциями, могло сосуществовать в рамках одного пантеона с культом Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса[99].

Культу Митры в Коммагене и его памятникам посвящена статья Э. Швертхайма в журнале Antike Welt за 1975 г. Автор присоединяется к мнению, согласно которому Антиох I выступал перед своими подданными в качестве воплощения Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса. Э. Швертхайм полагает, что коммагенский материал, связанный с культом Митры, важен для решения вопроса об истоках митраизма в Римской империи. Он приходит к спорному выводу, что Коммагена, как и Киликия, являлась передаточным звеном в распространении митраизма на запад в пределы Римской империи[100].

В монографии И. Кампоса Мендеса о культе Митры в Древнем Иране, опубликованной в 2002 г., имеется небольшой раздел о культе коммагенского Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса. Автор подчеркивает иранскую основу этого культа, выделяя Митру как его центральный элемент. И. Кампос Мендес полагает, что остальные божества, имеющие греко-малоазийский характер, и составляющие этот единый культ, также сыграли немаловажную роль в создании образа Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса. Особую важность испанский исследователь придает тесной связи между коммагенским солнечным божеством и фигурой царя, прежде всего Антиоха I[101].

Работа французского исследователя Р. Туркана посвящена античному митраизму как религиозному течению в Римской империи. Некоторое внимание автор уделяет и коммагенскому культу Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса, рассматривая его как предтечу римского Митры и митраистских мистерий. Он справедливо считает, что коммагенский Аполлон-Митра-Гелиос-Гермес не является в полной мере божеством митраистских мистерий римского времени. Один из его главных аргументов заключается в том, что в Коммагене не найдено ни одного памятника со сценой тавроктонии-принесения Митрой в жертву быка, которая является центральной в его мистериях римского времени. По справедливому мнению Р. Туркана, коммагенское божество – это, главным образом, покровитель царской власти и устроитель миропорядка[102].

В труде А.Ж. Кука о культе Зевса как бога ясного и светлого неба отдельный раздел посвящен Зевсу-Оромазду и его культу. Автор считает, что это – синкретический греко-иранский культ с преобладанием варварских элементов. Он много пишет об иконографии этого божества, основываясь на нимруд-дагских материалах. Кук замечает, что отдельные элементы костюма Зевса-Оромазда характерны и для костюма Антиоха I Коммагенского, что, возможно, указывает на стремление царя воплотить себя в образе Зевса-Оромазда[103]. Несмотря на небольшой объем раздела о Зевсе в книге А.Ж. Кука, его выводами не стоит пренебрегать.

Весьма важное место в литературе занимала проблема царской религии античной Коммагены, причем выдвигались различные гипотезы о ее сущности. К примеру, в 1924 г. Х.Х. Шедер предположил, что четыре божества коммагенского пантеона Зевс-Оромазд, Аполлон-Митра-Гелиос-Гермес, богиня Коммагена и Артагн-Геракл-Арес составляют тетраду и являются ипостасями Зервана-Кроноса, грековосточного бога времени. Трое из них олицетворяют три стадии человеческой жизни: юность – зрелость – старость[104]. Интерпретация Х.Х. Шедера основана прежде всего на царских надписях времени Антиоха I, в которых идет речь о такой сакральной категории как «беспредельное время» – χρόνος ἄπειρος. Ряд исследователей, в частности А. Христенсен[105], Х.С Нюберг[106], Р.Н. Гиршман[107], М. Бойс[108], согласились с такой оценкой религиозных представлений царской династии античной Коммагены.

Еще одна теория, касающаяся коммагенского пантеона, принадлежит Ж. Дюмезилю и связана с трехфункциональной системой в пантеонах древних индоевропейских божеств. Согласно Ж. Дюмезилю, Зевс-Оромазд и Аполлон-Митра-Гелиос-Гермес представляли религиозно-юридическую функцию, Артагн-Геракл-Арес – военную, а богиня Коммагена покровительствовала плодородию и материальному процветанию людей – подданных царя[109].

Обе гипотезы, с нашей точки зрения, вызывают существенные возражения, которые будут приведены в основной части нашей работы.

Интересное мнение о коммагенском официальном пантеоне содержится и в работе Р.Р.Р. Смита 1991 г., посвященной эллинистической скульптуре. Проанализировав стиль коммагенской скульптуры, автор заключает, что божества пантеона Антиоха I Коммагенского не могли существовать без поддержки государственной власти в лице правящего монарха[110]. Этот тезис, в общем, не вызывает сомнений; более спорно утверждение Р.Р.Р. Смита, что эти культы были созданы исключительно коммагенским царем.

Другой исследователь, Ф. Миллар, в главе об эллинистической Сирии, вошедшей в коллективную монографию, посвященную эллинизму на Востоке, пытается доказать, что в религии и культуре античной Коммагены I в. до н. э. фактически отсутствовала сиро-арамейская составляющая[111]. Но, как будет показано далее, это утверждение является более чем спорным.

Кроме барельефов с изображениями предков Антиоха I и посвятительными надписями в их честь, а также статуй богов царского пантеона, на обеих террасах Нимруд-Дага были установлены по две плиты с изображениями так называемого «звездного льва» – гороскопа коммагенского властителя. Естественно, что перед исследователями сразу встал вопрос: что означало расположение звезд на этом памятнике? Еще К. Хуманн и О. Пухштейн предложили собственное решение этой проблемы, правда, не совсем верное. Они исходили из некоторых неправильных астрономических предпосылок и поэтому ошибочно определили дату гороскопа как 17 июля 97 г. до н. э. Кроме того, они полагали, что указанная эта дата являлась днем рождения Антиоха I Коммагенского[112].

В фундаментальной монографии О. Нейгебауэра и Х.Б. Ван Хоезена об античных гороскопах и астрологии, вышедшей из печати в 1959 г., говорится и о «звездном льве» Антиоха I Коммагенского. Авторы последовательно опровергли всю аргументацию К. Хуманна и О. Пухштейна, особенно касающуюся дешифровки конфигурации звезд гороскопа (см. Глава 3. § 2). В итоге они правильно определили дату – 7 июля 62 или 61 г. до н. э. О. Нейгебауэр и Х.Б. Ван Хоезен считали, что эта дата могла быть днем вторичной интронизации Антиоха I и его утверждения на престоле Коммагены при содействии римского полководца Гн. Помпея, который к 62–61 г. до н. э. закончил свой Восточный поход[113]. Однако и эту точку зрения нельзя признать верной, поскольку В. Хаазе в статье о царском культе Антиоха I Коммагенского убедительно показал, что гороскоп коммагенского царя необходимо связать с его астральным обожествлением[114].

Ряд интересных выводов об иконографии и сущности царского гороскопа Антиоха I Коммагенского содержится в небольшом этюде турецкого исследователя О. Гюне. Главный из них заключается в том, что так называемый «звездный лев» (см. далее: Глава. 2. § 2) представляет собой псевдогороскоп, объявляющий и прокламирующий полное астральное обожествление царя и отождествление его с другими божествами, символически представленными в виде звезд. Фактически перед нами один из элементов «царской пропаганды». Правда, слишком смелым выглядит тезис автора о том, что царь как раз и был представлен в виде мощного льва на плите с гороскопом[115].

Исследователи обращались и к определению сущности династического культа Антиоха I Коммагенского. Так, М.И. Ростовцев в одной из своих статей о культе династии селевкидских царей по археологическим материалам Дура-Европос предположил, что Антиох I Коммагенский заимствовал практику почитания греко-македонских и персидских предков у ранних Селевкидов, так как считал себя потомком Ахеменидов и Александра Великого[116]. По поводу этой гипотезы следует сказать, что при всей своей привлекательности и остроумности, она остается недоказуемой ввиду скудости источниковой базы.

Этой же теме посвящена статья Ф.К. Дёрнера. Автор, опираясь на находки надписей и барельефов, найденных в ходе археологических исследований Нимруд-Дага в 1950–1960‑е гг., подвергает убедительной критике реконструкции галереи царских предков в Нимруд-Даге, предложенные К. Хуманном и О. Пухштейном, а также Л. Джалабером и Р. Мутердом. Он предлагает свою, во многом справедливую и верную реконструкцию этого памятника[117].

Германский исследователь Б. Якобс дополняет и частично пересматривает концепцию Ф.К. Дёрнера. В статье о предках Антиоха I Коммагенского по материнской линии им сделана попытка убрать из галереи женских предков коммагенского царя Клеопатру Тею – жену селевкидского царя Деметрия II Никатора и бабушку коммагенского царя, а также дополнить династический культ Антиоха именем его дочери Лаодики (?)[118]. В другой статье он выдвигает ряд интересных мыслей, касающихся религиозных воззрений, которые Антиох I Коммагенский вкладывал в почитание своих царственных предков, особо отмечая их негреческий характер. Он убедительно доказывает, что персидские предки Антиоха почитались им как фравáши, т. е. как духи усопших, помогающих живым. Достаточно обстоятельна и аргументирована его интерпретация ряда барельефов с изображениями царских предков Антиоха I, найденных при раскопках на горе Нимруд-Даг[119].

В другой работе Б. Якобс анализирует также иконографию портрета Антиоха I Коммагенского с Восточной террасы Нимруд-Дага. Он подробно рассматривает изображение царя и делает попытку выявить специфику его головного убора – армянскую тиару. Как полагает автор, головной убор царя позволяет говорить об отождествлении последнего с Зевсом-Оромаздом и Аполлоном-Митрой-Гелиосом-Гермесом. Точка зрения Б. Якобса совпадает с мнением А.Ж. Кука по данному вопросу (см. ранее). Кроме того, не вызывает сомнения и тезис Б. Якобса о реалистических тенденциях в скульптурном оформлении портретного изображения Антиоха I с Восточной террасы данного святилища, в отличие от аналогичной головы с его Западной террасы[120].

В 2012 г. вышла статья Б. Якобса о религиозной политике Антиоха I Коммагенского. Опираясь на эпиграфические и археологические источники из Нимруд-Дага, он рассматривает основные проблемы царского и династического культов и грековосточный синкретизм в эпоху Антиоха I. Автор приходит к важнейшему заключению, что два основных компонета в религиозной жизни правящей династии коммагенских Оронтидов – грекомакедонский и иранский – были равнозначны. Иранская составляющая культа Антиоха Коммагенского, по его мнению, имела ахеменидские корни, хотя ряд ее черт восходит к общеиранскому наследию. Безусловно, верен и его тезис, что греко-македонские эквиваленты иранских богов в пантеоне Антиоха I Коммагенского имели тесную связь с астральными элементами в культе и идеологии этого царя[121].

В этом же сборнике напечатана статья Б. Якобса, посвященная истории возведения монументального святилища царского и династического культов Антиоха I Коммагенского на горе Нимруд-Даг. На основании археологических и эпиграфических источников автор прослеживает этапы возведения комплекса и подробно описывает его устройство. Он полагает, что строительство святилища началось во второй половине 60‑х гг. до н. э., а закончил его уже сын Антиоха I, Митридат II Филопатор. По справедливому мнению автора, такой длительный период строительства подобных комплексов не был новаторством для Малой Азии предэллинистического и эллинистического времени. Например, мавзолей династа Карии Мавсола (середина IV в. до н. э.) был закончен его вдовой Артемисией. В целом же Б. Якобс правильно отмечает, что нимруд-дагское святилище Антиоха I Коммагенского отражает позднюю, греко-иранскую, стадию развития его культа[122].

Некоторые аспекты культуры Коммагены с точки зрения восточных параллелей анализируются Д. Метцлером. Исследователь уделяет внимание иконографии образа Антиоха I Коммагенского в скульптуре – на статуях и барельефах. По его мнению, она имеет восточный, точнее иранский характер[123]. Этот тезис важен для определения специфики царского культа в Коммагене.

Интерес представляет статья Хр.-Г. Швенцеля о роли цариц античной Коммагены в идеологии царства. Он начинает исследование с Лаодики (начало I в. до н. э.) и заканчивает его Иотапой, внучкой иудейского царя Ирода Великого и женой Антиоха IV Эпифана (38–72 гг. н. э.), последнего царя античной Коммагены. Автор приходит к справедливому заключению о значительном позднеселевкидском (т. е. греко-македонском) влиянии в сакрализации женских правительниц из дома коммагенских Оронтидов. Он относит усиление этого влияния ко времени Митридата I Каллиника, который взял в жены Лаодику, дочь селевкидского царя Антиоха VIII Гриппа[124].

Д. Аллгевер в работе о концепции власти Антиоха I Коммагенского выводит царский и династический культы коммагенского царя из религиозно-политических практик Александра Македонского. В качестве одного из наиболее существенных аргументов он приводит культ Артагна-Геракла-Ареса в коммагенском пантеоне, связывавшего, по его мнению, Оронтидов Коммагены с македонскими Аргеадами, одним из небесных покровителей которых был Геракл. Другой аргумент Д. Аллгевера заключается в том, что Антиох I, как и Александр Великий, стремился связать культурные традиции Греции и Ирана. По мнению автора, барельефы и отчасти статуи, а также надписи Нимруд-Дага и других центров царского и династического культов коммагенского царя показывают, что эти попытки были осуществлены на практике. Несмотря на заманчивость данной гипотезы, она не является убедительной и достаточно аргументированной. Д. Аллгевер анализирует и иконографию образа коммагенского царя на барельефах и статуях и справедливо констатирует, что она имеет греко-иранский характер. Не менее убедительны и его предположения о назначении скальных комплексов в Арсамеи-на-Нимфее[125] (см. далее: Глава 1. § 2, 4).

Самопрезентация власти Антиоха I Коммагенского в контексте его титулатуры, царского и династического культов этого властителя стала объектом исследования П.Ф. Миттага. Автор прослеживает ориентализацию власти этого владыки, который постепенно отходил от греко-эллинистических традиций, видимо, превалировавших в начале его правления. По его справедливому мнению, наибольшее развитие и расцвет ориенталистская, точнее иранская, традиция, достигает в памятниках Нимруд-Дага. В них наиболее полно отражена концепция царского культа коммагенского властителя, сформировавшаяся посредством слияния греческих, иранских и местных, собственно коммагенских (хетто-малоазиатских), элементов. Подобные изменения в концепции царской власти Антиоха I Коммагенского, по мнению автора, связаны с весьма непростым положением его государства, являющегося буфером между двумя империями – Римской и Парфянской. Оформив централизованный царский и династический культы, сочетающие эллинские и восточные (прежде всего иранские) традиции, Антиох I тем самым укреплял собственную власть и поднимал статус Коммагены среди соседних государств[126]. В целом, концепция П.Ф. Миттага не вызывает особых возражений и довольно убедительна, так как, в общем, подтверждается имеющимися источниками.

Среди весьма немногочисленных работ, посвященных языку и стилю коммагенских царских надписей, выделяется небольшая монография Й. Валдиса о стилевых особенностях большой нимруд-дагской надписи. В ней также поднят вопрос о том, кому был адресован нимруд-дагский манифест Антиоха I Коммагенского. Автор достаточно убедительно доказывает, что коммагенское простонародье вряд ли хорошо владело греческим языком, хотя нимруд-дагская надпись построена по всем канонам эллинистической риторики. Следовательно, этот манифест не был адресован широким слоям подданных Антиоха I, а отражал лишь уровень официальной религиозности[127].

В статье Дж. Х. Юнга о тиарах коммагенских царей и божеств на основе археологических данных анализируются их головные уборы. Автор классифицирует их по типам и выделяет: остроконечную, персидскую, сатрапскую тиары и т. д. Он опровергает некоторые выводы К. Хуманна и О. Пухштейна, которые, по его мнению, неверно определили головной убор Антиоха на барельефах[128]. В целом, статья Дж. Х. Юнга является единственной, где столь детально проведен разбор коммагенских тиар.

В статье Э. Лансиера о роли и значении жречества в культах эллинистических властителей уделяется некоторое внимание и Коммагене. Э. Лансиер полагает, что «персидский костюм» коммагенских жрецов царского и династического культов не несет в себе ничего специфически иранского, поэтому обслуживающий персонал коммагенских святилищ вряд ли являлся иранскими магами[129]. Это достаточно спорная позиция, к которой мы еще вернемся.

В недавно вышедшей статье Б. Экхардта рассматривается вопрос о связи между политической памятью об Ахеменидской империи и ближневосточной династической репрезентацией царских династий иранского происхождения после падения Селевкидской державы во II–I вв. до н. э. Уделяет он внимание и Коммагене. Исследователь полагает, что ахеменидская составляющая в пантеоне Антиоха I Коммагенского времени строительства Нимруд-Дага была сконструирована в большей степени искусственно, так как не имела почвы в этом регионе ввиду превалирования там хетто-арамейских религиозных традиций[130]. Поэтому Б. Экхардт говорит о «персианизме», а не о персидском наследии ахеменидского времени[131]. Эта точка зрения не бесспорна, так как ахеменидское наследие в религии античной Коммагены и вообще на востоке Малой Азии эллинистического времени было довольно значительным. Мнение о том, что культ коммагенского божества Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса нельзя напрямую вывести из ахеменидской Персии, вполне справедливо, хотя уточнение, будто в отношении этого культа следует говорить о греческом осмыслении иранских религиозных верований или о религиозных традициях Древней Армении, не выглядит полностью убедительным. Ведь согласно иконографии Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса, истоки этого культа восходят именно к ахеменидской эпохе VI–IV вв. до н. э.

Р. Струтман в исследовании о династическом культе Антиоха I Коммагенского по материалам святилища на горе Нимруд-Даг подробно говорит о двух галереях предков Антиоха: персидской – ахеменидской и греко-македонской. Он полагает, что галерея греко-македонских предков коммагенского царя имела большее значение в его царской идеологии, нежели галерея персидских предков властителя. Его аргументы сводятся к следующему. Во-первых, Антиох в качестве официального языка использовал греческий. Во-вторых, титул «Великий царь» Антиоха I Коммагенского являлся «греческим имперским титулом», наследием империи Александра Великого и Селевкидов. В-третьих, три главных культа царского пантеона времени Антиоха I – Зевса-Оромазда, Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса и Артагна-Геракла-Ареса связаны с греко-македонским наследием в античной Коммагене, так как Зевс и Геракл являлись династическими божествами царского дома Аргеадов в Македонии, а Аполлон был покровителем династии Селевкидов. Ориентация на наследие Селевкидов, по мнению Р. Струтмана, была обусловлена женитьбой коммагенского царя Митридата I на селевкидской принцессе Лаодике, будущей матери Антиоха I[132]. Однако эту гипотезу полностью принять трудно. Тезис о преобладании греко-македонских элементов в династическом культе Антиоха I Коммагенского весьма сомнителен, аргументы Р. Струтмана в пользу этого утверждения необоснованы, так как обе линии предков царя Коммагены имели равное значении в его идеологии.

В 2017 г. в рамках сборника, посвященного теме «персианизма» и «персомании» в античности, была опубликована совместная статья Р. Струтмана и М. Дж. Верслуиса о восприятии и подражании Персии в античности. Ряд замечаний в ней касается и эллинистической Коммагены. В целом, мнение обоих авторов о персидской составляющей культуры и религии Коммагены весьма схоже с позицией Б. Экхардта. Как и последний, они полагают, что в культуре античной Коммагены фактически отсутствует подлинное ахеменидское наследие, так как, по их мнению, правящая династия в Коммагене, являясь осколком Селевкидской державы, вряд ли помнила что-либо подлинное об истории и культуре ахеменидской Персии. Р. Струтман и М. Дж. Верслуис считают, что иконографическая и династическая программы Антиоха I Коммагенского являются конструктом ахеменидской идентичности и мало связаны с подлинной Персидской державой VI–IV вв. до н. э.[133] Как нам представляется, мнение авторов обосновано лишь отчасти.

Следует отметить, что не все аспекты религиозной и культурной жизни античной Коммагены подробно освещены в западной историографии. Наибольшее внимание исследователи уделяют царскому и династическому культу Антиоха I. Эпоха его непосредственного предшественника Митридата I Каллиника как этап в развитии этих культов практически не рассматривается. Лишь в работе В. Хаазе выдвигается гипотеза о том, что одним из главных источников образования культа Антиоха I Коммагенского был культ царских предков[134]. О культах царских божеств в западной историографии также говорится недостаточно и часто весьма обобщенно.

Русскоязычная историография по данной проблеме не слишком многочисленна и порой не имеет самостоятельного значения. До недавнего времени в отечественной науке работы по этой теме отсутствовали. Исключение составляла статья Е.Г. Рабинович о культе солнца в позднеантичную эпоху, которая во многом построена на анализе посвятительной надписи Антиоха I Коммагенского Аполлону-Митре-Гелиосу-Гермесу. Исследовательньница основательно проанализировала каждый элемент этого синкретического культа (Аполлона, Митру, Гелиоса, Гермеса) и пришла к убедительному выводу, что в новом культе Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса скомбинированы традиционные признаки, присущие названным божествам уже в классическую и раннеэллинистическую эпохи[135].

Положение изменилось только в 1990–2000‑е гг. В 1992 г. Е.Г. Маргаряном была защищена диссертация, посвященная сравнительному анализу царских святилищ Коммагены и Древней Армении эллинистическо-римского времени. В ряде мест автор этой работы высказывает весьма интересные соображения, к примеру, убедительно устанавливает тесную связь между двумя традициями почитания царя и его предков – коммагенской и древнеармянской[136].

В 2013 г. Е.Г. Маргарян, проанализировав царские надписи Антиоха I Коммагенского, прежде всего царский манифест из Нимруд-Дага, отметил сильное влияние на них азианического стиля эллинского красноречия, а именно чрезмерную напыщенность, многословие, сложность построения фраз и. т. д. Как справедливо утверждает автор, они составлены по всем правилам античной риторики[137]. На основании исследования Е.Г. Маргаряна следует учитывать явное греко-македонское воздействие на стиль и построение манифестов Антиоха Коммагенского об установлении его царского и династического культов.

В 2012 г. вышла статья А.В. Елешина о раннем этапе развития «римского» митраизма. К сожалению, данная работа не отличается новизной выводов и поставленных вопросов. Вслед за некоторыми западными исследователями, автор считает родиной античного митраизма Коммагену и Киликию[138]. Если с локализацией прародины митраизма в Киликии согласиться еще можно, так как это согласуется со свидетельством Плутарха (Plut. Pomp. XXIV), то в Коммагене не обнаружено ни одного бесспорно митраистского памятника доримского времени со сценой «тавроктонии». Поэтому гипотезу А.В. Елешина нельзя считать убедительной, так как она фактически не подтверждается источниками.

В статье А. Маркаряна об архитектуре и скульптуре античной Коммагены, несмотря на ряд любопытных и заставляющих задуматься положений, к примеру, о селевкидском влиянии на трактовку некоторых портретов Антиоха I Коммагенского, содержатся выводы, во многом основанные на положениях, высказанных западными исследователями[139].

Таким образом, историографический анализ работ по истории культуры античной Коммагены указывает на ряд определенных пробелов, главным образом, при определении сущности культов божеств пантеона Антиоха I Коммагенского. Необходимо учитывать, что наибольшее значение в трудах исследователей занимает образ Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса как одного из наиболее ярких, а может быть, и самого яркого из божеств царского пантеона Коммагены. В литературе ставится вопрос о его связи с «римским» мистериальным митраизмом первых веков н. э., причем мнения исследователей по этой проблеме разделились. Одни ученые: Э. Швертхейм, А.В. Елешин полагают, что Коммагена являлась одним из главных центров распространения митраистских верований в Римской державе. Другие: Е.Г. Рабинович, Р. Тюркан, И. Кампос-Мендес, С.В. Обухов, считают эту гипотезу малообоснованной. При этом некоторые наблюдения Э. Швертхейма и А.В. Елешина следует признать верными.

Исследователи специально не касались культа богини Коммагены и культа Артагна-Геракла-Ареса. Только в ряде общих трудов по истории эллинистической культуры, культуры Древнего Ирана и древнеиранских верований, на которых мы отдельно не останавливались в обзоре историографии, имеются немногочисленные замечания об иконографии этих образов богов[140], запечатленных на барельефах и статуях из центров почитания царя Коммагены и его предков.

Не слишком много внимания уделялось и культу Зевса‑Оромазда. Исключением является указанный раздел в фундаментальном труде А.Ж. Кука, не потерявший своей научной значимости и по сей день.

Весьма проблематичной и противоречивой остается и общая характеристика коммагенской царской религии.

Одним из наиболее изученных в историографии остается культ Антиоха I Коммагенского.

Культ его царских предков также достаточно полно и глубоко рассматривался зарубежными специалистами, поэтому их выводы, естественно, положены в основу наших изысканий по этой проблеме.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См. рассуждения Г.А. Кошеленко и В.А. Гаибова на эту тему, в основном касающиеся Селевкидов: Кошеленко Г.А., Гаибов В.А. Возникновение культа царей на эллинистическом Востоке // Адаптация народов и культур к изменениям природной среды, социальным и техногенным трансформациям. Программа фундаментальных исследований Президиума Российской академии наук. М., 2010. С. 141–146, хотя не со всеми утверждениями и выводами авторов можно согласиться.

Вернуться

2

См., например: Габелко О.Л., Рунг Э.В., Синицын А.А., Смыков Е.В. Иран и античный мир: тысяча лет взаимоотношений (вместо введения) // Iranica: Иранские империи и греко-римский мир в VI в. до н. э. – VI в. н. э. Казань, 2017. С. 14–30. Следует отметить, что данная работа страдает известной противоречивостью. В ней (да и во всем сборнике), безусловно, собран достаточно обширный материал, иллюстрирующий взаимоотношения иранского и античного (греко-римского миров); показано, что их соседство отнюдь не сводилось только к военному и политическому противостоянию начиная с эпохи греко-персидских войн. Авторы вначале говорят о том, что извечное противостояние Востока и Запада – «мифологема» (С. 15), далее говорится (применительно к началу эпохи эллинизма): «…В рамках постепенно формирующейся новой эллинистической цивилизации Восток как враждебная Западу сила на время утратил свою политическую персонификацию…» (С. 19). Далее мы встречаем следующую сентенцию: «…Новый этап актуализации идеи противостояния Запада и Востока происходит уже в условиях, когда “Рима царственный орел” стал владыкой Средиземноморской державы» (С. 21). По-видимому, авторы статьи все же считают, что противостояние Запада и Востока в лице античного мира и Ирана – топос древней пропаганды. Однако с подобной оценкой вступает в явное противоречие следующее утверждение, содержащееся в конце статьи: «…Закончилась античная эпоха. Эллада с ее полисным устройством и могущественный Рим с его державными амбициями ушли в прошлое. Но противостояние Востока и Запада продолжилось, в очередной раз подтверждая киплинговскую сентенцию, что им “не сойтись никогда”» (С. 25). Все же авторам стоит определиться: противостояние Востока и Запада – реальность или некая, как они сами говорят, мифологема?

Вернуться

3

Условность границы между Востоком и Западом с исчерпывающей полнотой показана в сборнике избранных работ советского востоковеда Н.И. Конрада (Конрад Н.И. Запад и Восток: Статьи. М., 1966).

Вернуться

4

Ковальченко И.Д. Методы исторического исследования. М., 2003. С. 152 и сл.

Вернуться

5

Л.А. Лелеков во многом справедливо настаивает, что зороастризм как догматическое учение в Иране всегда был лишь узким сектантским учением, не исключая при этом и эпоху Сасанидов. С последним, однако, трудно согласиться. См.: Лелеков Л.А. Зороастризм: Явление и Проблемы // Локальные и Синкретические культы. М., 1991. С. 35–37.

Вернуться

6

Вольф М.Н. Ранняя греческая философия и Иран. СПб., 2007. С. 31–42.

Вернуться

7

В том числе и Ахура-Мазды, чей образ значительно отличается от образа Ахура-Мазды «Гат».

Вернуться

8

Весьма ярко степная «баранта», совершаемая обычно молодыми дружинниками-удальцами, представителями аристократической верхушки, описана в ярких, даже торжественных тонах в «Михр-Яште» (Yt. 10. 37–38).

Вернуться

9

Подобный тип жертвоприношений характерен, например, для «Абан-Яшта», гимна в честь богини Анахиты. Показательно, что они производятся по крайне архаичному принципу do ut des, обычному для индоарийской Ригведы (да и других индоевропейских религий, к примеру, римской).

Вернуться

10

В частности, Г.А. Кошеленко, Гаибов В.А. и А.Н. Бадер доказывали, что «Михр-Яшт» был составлен в первой половине I тыс. до н. э. (см.: Кошеленко Г.А., Гаибов В.А., Бадер А.Н. Авестийские данные о Маргиане // ПИФК. 1996. Вып. 3. С. 134–147). При этом они активно ссылаются на исследования итальянского ираниста Г. Ньоли. В общих чертах с их позицией можно согласиться, только, как будет сказано далее, в тексте гимна отражены и реалии более позднего времени (частично и постахеменидской – эллинистической эпохи).

Вернуться

11

Были попытки связать составление религиозных гимнов «Гат» и с более поздним временем.

Вернуться

12

В отечественной науке так полагал В.В. Струве. См.: Струве В.В. Восстание в Маргиане при Дарии I // Материалы ЮТАКЭ. 1949. Вып. 1. С. 9–34.

Вернуться

13

Herzfeld E.E. Zoroaster and his world. Princeton, 1947. Vol. I–II. В отечественной историографии точку зрения Э.Э. Херцфельда принял А.О. Маковельский. (см.: Маковельский А.О. Авеста. Баку, 1960).

Вернуться

14

Бертельс Е.Э. Новые работы по изучению Авесты // УЗИВ. 1951. Т. III. С. 257–268.

Вернуться

15

Так, если этимологизировать имя «Заратуштра» как «усердный, ревностный почитатель огня» (см.: Pakhalina T.N. On the etymology of the Avestan name Zaraϑuštra and some of its epithets // Paper Presented at the 32nd International Congress for Asian and North African Studies (Hamburg, 1986). Vol. 16. Moscow, 1986. P. 2–4), то личность иранского пророка приобретает во многом мифический характер и является собирательным образом магов-огнепоклонников. По мнению Ю. Якубова, изображения Заратуштры представлены среди иранских и буддистских божеств в росписях фронтальной части ниши у гигантской 35‑й статуи Будды в Бамиане (Афганистан). (К сожалению, эта единственная в своем роде статуя была взорвана в конце 1990‑х гг. исламскими фанатиками-талибами). Справа и слева от Митры, который также фигурирует в сонме божеств (см. ранее), мы видим изображение человека-птицы, которое повторяется дважды – слева и справа от солнечного божества. Это молодой человек с бородой, в одежде зороастрийского жреца. В правой руке он держит алтарь огня, а в левой – барсом. На шее у него ожерелье, а голову увенчивает персидская тиара (Godard A., Godard Y., Hackin J. Les antiquités Bouddhiques de Bāmi’n. Paris, Bruxelles, 1928. P. 20, 22. Fig. 6. Pl. XXII). В общем-то эта иконография совпадает с описаниями явления Заратуштры бактрийцам в поздней традиции А. Бируни и Фирдоуси (Якубов Ю. Изображение Заратуштры в Бамиане // Верования и культы домасульманской Средней Азии. Тез. конф. Государственный музей Востока. М., 1997. С. 71–73). В целом, это изображение еще раз подтверждает правоту Т.Н. Пахалиной, не считающей Заратуштру реальной исторической личностью. Ведь и в данном случае ясно видится образ легендарного пророка (?) как олицетворения идеального первожреца-почитателя огня. На это наталкивает и датировка росписей V–VI вв. н. э., когда миф о Заратуштре получил свое окончательное оформление. Кроме того, сочетание буддистских и иранских религиозных образов наталкивает на мысль, что ни о каком зороастризме в сюжетах росписей Бамиана говорить не приходится. Положение же фигур легендарного пророка слева и справа от Митры может быть связано и с тем, что Заратуштра здесь сам выступает в качестве божества-вестника праведности по-маздеистски. Скорее мы имеем дело с синкретической маздеистско-буддистской концепцией, характерной для эфталитского времени в истории этого региона Средней Азии.

Вернуться

16

Келленс Дж. Авеста как исторический источник: список Кайанидов // Исследования источников по истории доисламской центральной Азии. Алматы, 1997. С. 44–59.

Вернуться

17

Пьянков И.В. Зороастр в истории Средней Азии: Проблема места и времени (опыт исторической реконструкции) // ВДИ. 1996. № 3. С. 3–23.

Вернуться

18

Хотя все же какое-то смутное дуалистическое противопоставление Ахура-Мазды и Ангро-Манью в религии Ахеменидов, по-видимому, имелось. По сообщению Плутарха, персидский царь Ксеркс с благодарностью помолился Ангро-Манью, когда к нему на официальный прием явился афинский политик и полководец Фемистокл, изгнанный из Афин (Plut. Themist. 28). Правда, не исключено, что молитва Ангро-Манью – это указание на обычное для архаических религий умилостивление сил зла.

Вернуться

19

См., например: Струве В.В. Родина зороастризма // СВ. Т. V. М.; Л., 1948. С. 5–33; Хайнц К. Из истории религиозных систем при династии Ахеменидов // Из истории Древнего мира и Средневековья. М., 1988. С. 31–44.

Вернуться

20

Абаев В.И. Пятый столбец Бехистунской надписи Дария I и антидэвовская надпись Ксеркса // ВДИ. 1963. № 3. С. 113–118.

Вернуться

21

Луконин В.Г. Культура Сасанидского Ирана в III–V вв. Очерки истории культуры. М., 1969. С. 81–100; Гиршман Р.М. Религии Ирана от VIII в. до н. э. до периода ислама // Культура Востока. Древность и раннее Средневековье. Л., 1978. С. 72; см. также: Луконин В.Г. Картир и Мани // ВДИ. 1966. № 3. С. 65–81; Дорошенко Е.А. Зороастрийцы в Иране. М., 1982. С. 20–21. Хотя зороастрийские тексты начали собирать еще парфянские Аршакиды в I в. н. э. (Миллер Б.В. Конспект лекций по истории Персии. Ч. 1. История древней (доисламской) Персии, кончая ее завоеванием арабами. М., 1926. С. 153). При Сасанидах зороастрийское жречество фактически образовывало иерархию с главой в лице мобедан-мобеда и играло важнейшую роль в духовных и политических вопросах (Заходер Б.Н. История Восточного Средневековья (Халифат и Ближний Восток). М., 1944. С. 7).

Вернуться

22

Абаев В.И. Дохристианская религия алан. М., 1960. С. 19.

Вернуться

23

Раевский Д.С. Скифо-авестийские мифологические параллели и некоторые сюжеты скифского искусства. В сб.: К 2500‑летию иранского государства. Искусство и археология Ирана. Всесоюзная конференция (1969 г.). Доклады. М., 1971. С. 268–285.

Вернуться

24

Лелеков Л.А. Проблема индоиранских аналогий к явлениям скифской культуры // Скифо-сибирское культурно-историческое единство. Материалы I Всесоюзной археологической конференции. Кемерово, 1980. С. 118–125. Надо думать, что с индоарийским субстратом был связан и храмовый комплекс Тоголок‑21, раскопанный В.И. Сарианиди на территории древней Маргианы в 1980‑е гг. (Сарианиди В.И. Протозороастрийский храм в Маргиане и проблема возникновения зороастризма // ВДИ. 1989. № 1. С. 152–169). Небезынтересной является попытка И.В. Пьянкова доказать его религиозную принадлежность к так называемой «дэваясне» – «поклонению дэвам» (т. е. демонам), отвергающейся зороастрийскими ортодоксами (Пьянков И.В. Тоголок‑21 и пути его исторической интерпретации // ВДИ. 1989. № 1. С. 180). Вообще, проблема индоарийского субстрата (в том числе и в религиозной сфере) на Древнем Востоке крайне сложна и далека от окончательного решения. Еще в начале XX в. в горах Гиндукуша жили язычники-кафиры индоарийского (или протоиранского) происхождения, чьи верования частично восходили к ведийским.

Вернуться

25

Подобный недифференцированный подход родственен стремлению представить древних евреев монотеистами чуть ли не с эпохи мифического Моисея.

Вернуться

26

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. М., 1959. Т. 13. С. 6–7.

Вернуться

27

Этот вопрос еще ждет своей разработки. В историографии он фактически не поднимался. Очевидно только, что в эллинистической Коммагене не было феодализма как социально-экономического явления. Условно коммагенское общество и государство можно назвать восточнорабовладельческим без определения его конкретики (которой и так, к сожалению, крайне мало по причине скудости источников). См.: Тюменев А.И. Передний Восток и античность (особенности социально-экономического развития) // ВИ. 1957. № 6. С. 50–70; Он же. Передний Восток и античность (страны речных культур (Двуречье и Египет) в эллинистическую и римские эпохи // ВИ. 1957. № 9. С. 37–56; Ейне А. Некоторые проблемы истории эллинизма // ВИ. 1976. № 4. С. 82–83, 86–87.

Вернуться

28

Аналогичная ситуация, по-видимому, складывается и в Египте Птолемеев, где долгое время греко-македонская и египетская культуры сосуществуют, мало соприкасаясь друг с другом (См.: Ладынин И.А. «Снова правит Египет!» Начало эллинистического времени в концепциях и конструктах позднеегипетских историографии и пропаганды. СПб., 2017). Правда, с течением времени границы между указанными культурами начали постепенно стираться. Как показывают памятники материальной культуры, эллинская культура все же влияла на египетскую, порой порождая причудливые сочетания. Несмотря на это, традиционная культура египетского крестьянства (большинство населения) и в греко-римскую эпоху претерпела мало изменений, сохранив свой консервативный характер вплоть до исламской эпохи.

Вернуться

29

Пичикян И.Р., Шелов-Коведяев Ф.В. Греческие божества в эллинистической эпиграфике и изобразительном искусстве Западного и Восточного Ирана // ИФЖ. 1989. № 3. С. 53–54.

Вернуться

30

Бойцов М.А. Что такое потестарная имагология? // Власть и образ. Очерки потестарной имагологии. СПб., 2010. С. 15.

Вернуться

31

В их число следует включить и данные нумизматики (начиная со II в. до н. э.).

Вернуться

32

Герни О. Хетты. М., 1987. С. 26, 31; Hawkins J. David Von Kummuch nach Kommagene // Antike Welt. Kommagene. Zeitschrift fur Archaologie und Urgeschichte. Sondernummer, 6. 1975. S. 5–10.

Вернуться

33

Honigmann E. Kommagene // RE. 1924. Bd. IV. S. 978–990; Тирацян Г.А. Ахеменидские традиции в Древней Армении. М., 1960. С. 1–8; Facella M. La Dinastia degli Orontidi nella Commagene Ellenistico-Romana. Pisa, 2006.

Вернуться

34

Rostovtzeff M.I. The Social and Economic History of the Hellenistic World. Oxford, 1941.Vol. II. P. 849–850.

Вернуться

35

Weissbach S. Samosata // RE. 1920. Bd. I. S. 2220–2222.

Вернуться

36

Только по изображениям на монетах Сама II можно сделать некоторые выводы об аспектах его идеологии. В настоящей работе мы не затрагиваем эту проблему. Подробно этот вопрос освещается в одной из наших статей (Обухов С.В. О царской идеологии Сама II, царя Коммагены (130–100 гг. до н. э.) // ПИФК. 2017. № 3. С. 450–467).

Вернуться

37

Goell Th., Doerner F.K. The Tomb of Antiochus I // Scientific American. 1956, July. P. 38–44; Akurgal E. Ancient Civilizations and ruins of Turkey from prehistoric times until the end of the Roman Empire. Istanbul, 1970. P. 348–351. Fig. 167–168. Pl. 112. Хотя из некоторых указаний эпиграфических источников, возможно, вытекает, что нимруд-дагский комплекс достраивался уже его сыном Митридатом II Филопатором (36 (34?)–20 гг. до н. э.) (см. далее).

Вернуться

38

См.: Бокщанин А.Г. Источниковедение Древнего Рима. М., 1981. С. 96–97.

Вернуться

39

Манандян Я.А. Тигран Второй и Рим в новом освещении по первоисточникам. Ереван, 1943. С. 51; Дьяконов И.М., Неронова В.Д., Свенцицкая И.С. Закавказье и сопредельные страны в период эллинизма // История Древнего мира. Расцвет древних обществ. М., 1989. С. 390–391.

Вернуться

40

Magie D. Roman Rule in Asia Minor. Princeton, 1950. Vol. I. P. 376–377.

Вернуться

41

Sherwin-White A.N. Roman Foreign Policy in the East 168 B.C. to A.D. 1. Oklahoma, 1984. P. 208; Sartre M. Ľ Orient Romain. Provinces et sociétés provinciales en Méditerranée orientale ď Auguste aux Sévères (31 avant J.-C. – 235 après J.-C.). Paris, 1991. P. 70.

Вернуться

42

См. подробнее о малоазийской клиентеле Гн. Помпея: Бибарсова Ю.А. Малоазийская клиентела Помпея в Гражданской войне 49–47 гг. до н. э. // ПИФК. 2008. № 22. С. 28–37). См. также: Панов А.Р. Взаимоотношения наместников римских провинций с зависимыми правителями (по данными киликийской переписки Цицерона) // ВНУ им. Н.И. Лобачевского. 2006. Серия: История. Вып. 1(5). С. 38–43.

Вернуться

43

Dąbrowa E. Arsacid dynastic marriages // Electrum. 2018. Vol. 25. P. 80

Вернуться

44

Facella M. Op. cit. P. 238.

Вернуться

45

Wilcken R. Antiochos I von Kommagene // RE. 1897. Bd. II. S. 2489. О римско-парфянских взаимоотношениях см., например: Головко И.Д. Римско-парфянские политические взаимоотношения в I в. до н. э.: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Одесса, 1952. С. 6–16; Он же. Рим и Парфия во время второго триумвирата // Записки Одесского археологического общества. Т. 1(34). Одесса, 1960. С. 137–153.

Вернуться

46

О Антиохе III см.: Wilcken O. Antiochos III // RE. 1897. Bd. 2. S. 2490.

Вернуться

47

Имеется в виду Митридат II Филопатор (36–20 гг. до н. э.).

Вернуться

48

Fraser F.M. The Kings of Commagene and Greek World // Studien zur Religion und Kultur Kleinasiens. Festschrift für Friedrich Karl Dörner zum 65. Geburtstag am 28 Februar 1976. Leiden, 1978. P. 360–361. Pl. CXIX. Fig. 2.

Вернуться

49

Facella M. Op. cit. P. 315–316.

Вернуться

50

Wilcken R. Antiochos IV von Kommagene // RE. 1897. Bd. II. S. 2490–2491.

Вернуться

51

Jones A.H. The Greek City from Alexander to Justinian.Oxford, 1940. P. 71–72; Камышев К.Д. Этноконфессиональная характеристика римско-иранского пограничья к кон. I в. до н. э. (попытка исторической реконструкции) // Этнокультурное развитие Ближнего Востока в IV–I тысячелетиях до н. э. М., 2017. С. 35. Мало что изменилось и в римское время. Так, отец будущего писателя-сатирика Лукиана Самосатского (II в. н. э.) не знал ни греческого, ни латинского языков и по своей этнической принадлежности был сирийцем, являясь при этом по своему социальному положению зажиточным ремесленником.

Вернуться

52

Şahin S. Forschungen in Kommagene I: Epigraphik // EA. 1991. Vol. 18. S. 102–103. Правда, с определением этнической принадлежности отца Ариарамна положение обстоит сложнее. Его имя – Паллай – может быть редким греческим именем, как полагает С. Шахин (Op. cit. S. 103), или даже восходить к хурритскому Паллия (от pal – «знать») (устное сообщение В.Ю. Шелестина, за что приносим ему искреннюю благодарность). Если вторая этимология хоть в какой-то мере является верной, то этнически коммагенская элита в I в. до н. э. не была только греко-иранской. Возможно, в нее входила и местная знать (?). Не исключено, что в семье Ариарамна соседствовали и сливались древнеанатолийские и иранские (ахеменидские) традиции.

Вернуться

53

Dörner F.K., Naumann R. Forschungen in Kommagene. Berlin, 1939. S. 43–47. Обстоятельный анализ этого памятника дан в нашей статье: Обухов С.В. Надпись из Килафик-Хуюк – источник по истории и культуре античной Коммагены в эпоху Антиоха I (69–34 гг. до н. э.) // Studia Historica. 2017. Т. 15. С. 76–84.

Вернуться

54

Hamdi Bey O., Effendi O. Le tumulus de Nemroud-Dagh. Voyage, Description, Inscriptions avec plans et Photographies. Constantinople, 1883. P. I–V. Pl. I–VI$ P.VII–X.

Вернуться

55

Humann K., Puchstein O. Reisen in Kleinasien und Nordsyrien.Berlin, 1890. S. 209–372.

Вернуться

56

Jalabert L., Mouterde R. Inscriptions grecques et latines de la Syrie. Paris, 1929. P. 20–59.

Вернуться

57

Dörner F.K., Naumann R. Forschungen in Kommagene. Berlin, 1939. S. 9–53. Taf. 3–5.

Вернуться

58

Yorke V.W. Inscriptions from Eastern Asia Minor // JHS. 1898. Vol. XVIII.

Вернуться

59

Wilhelm A. Zu der Inschrift König Antiochos I von Kommagene aus Samosata // Wiener Studien. Zeitschrift für klassische Philologie. 1929. Bd. XLVII. S. 127–130.

Вернуться

60

Dörner F.K., Naumann R. Op. cit. S. 31–36.

Вернуться

61

Humann K., Puchstein O. Op. cit. S. 366–367.

Вернуться

62

Jalabert L. et Mouterde R. Op. cit. P. 52–53.

Вернуться

63

Dörner F. K., Naumann R. Op. cit. S. 24–29.

Вернуться

64

Jalabert L., Mouterde R. Op. cit. P. 47.

Вернуться

65

Dörner F.K. Arsameia am Flusse Nymphaios // BO. 1952. IX. № 3/4. S. 93–95. Abb. 2–3; Dörner F.K. Die Königsresidenz Arsameia am Nymphenfluss // Das Altertum. Bd.2. Heft. 2. 1956. S.71–76; Dörner F.K., Goell Th. Die Ausgrabungen im Hierothesion des Mithradates Kallinikos von 1953–1956. Berlin, 1963. S. 40–58, 93, 94, 96.

Вернуться

66

Wagner J. Neue Funde zum Götter und Königskult unter Antiochos I von Kommagene // Antike Welt. Kommagene. Zeitschrift für Archaologie und Urgeschichte. Sondernummer, 6. 1975. S. 54–58.

Вернуться

67

Hamdi Bey O., Effendi O. Op. cit. P. 1–30, XI–XX. Pl. 1–34.

Вернуться

68

Dörner F.K., Dörner E. Von Pergamon zum Nemrud Dağ. Die archäologischen Entdeckungen Karl Humanns. Mainz, 1989. S. 261–287.

Вернуться

69

О Нимруд-Даге см.: Goell T. Nimrud Dagh. The Tomb of Antiochus I King of Commagene // Archaeology. 1952. № 4. P. 136–144; Mellink J.M. Archaeology in Asia Minor // AJA. 1955. Vol. 59. № 3. P. 238–240. Pl. 70–71. Fig. 5–9; Goell Th. and Dörner F.K. Nimrud Dagh // Illustrated London News. June 18, 1955. P. 1096–1098. Fig. 1–25; Goell Th. and Dörner F.K. The Tomb of Antiochus I // Scientific American. 1956, July. P. 38–44; Goell Th. The Excavation of the «Hierothesion» of Antiochus I of Commagene on Nemrud Dagh (1953–1956) // BASOR. 1957. № 147. P. 4–22; Mellink J.M. Archaeology in Asia Minor // AJA. 1958. Vol. 62. № 2. P. 101–103. Pl. 19–20. Fig. 12–16; Goell Th. Throne above the Euphrates // National Geographic Magazine. 1961, March. Vol. 119. № 3. P. 390–405; Nemrud-Daği. The Hierothesion of Antiochus I of Commagene / Ed. by D.H. Sanders.Winona Lake, 1996. Vol. 1–2.

Об Арсамее-на-Нимфее см.: Dörner F.K. Arsameia am Flusse Nymphaios // BO. 1952. IX. № 3/4. S. 93–96. Abb. 1–4; Dörner F.K. Die Grosse Königs Inschrift von Kommagene // Umschau in Wissenschaft und Technik. 1953. Heft. 53. № 5. S. 143–146; Dörner F.K. Arsameia Nymphaios // AS. 1954. № 4. P. 14–15; Dörner F.K. Die Königsresidenz Arsameia am Nymphenfluss // Das Altertum. 1956a. Bd. 2. Heft. 2. S. 67–82; Dörner F.K. Das Geheimnis des Burgbergers von Arsameia // Der Bohrhammer. 1956b. J. 18. Heft. 1. S. 10–22; Dörner F.K, Goell Th. Arsameia am Nymphaios. Die Ausgrabungen im Hierothesion des Mithradates Kallinikos von 1953–1956. Berlin, 1963; Hoepfner W. Arsameia am Nymphaios. Ausgrabungen 1963 und 1964 // AA. 1965. Heft. 2. S. 190–235. Abb. 1–19; Dörner F.K. Kommagene. Forschungsarbeiten von 1967 bis 1969 // IM. 1969/1970. Vol. 19/20. S. 255–272. Abb. 1–5. Taf. 48–53.

О Хайдаране-Ташгедике наиболее обстоятельной является статья М. Блемера: Blömer M. Das Felsrelief von Hayadaran (Taşgadik) in der Kommagene // Asia Minor Studien. Bd. 64. Von Kummuh nach Telouch. Historischen and archäologischen Untersuchungen in Kommagene. Bonn, 2011. S. 395–407; см. также: Colledge M.A.R. The Parthian Art. London, 1977. P. 91.

Вернуться

70

Wagner J. Neue Funde zum Götter und Königskult unter Antiochos I von Kommagene // Antike Welt. Kommagene. Zeitschrift für Archäologie und Urgeschichte. Sondernummer 6, 1975. S. 54–58.

Вернуться

71

Wagner J. Op. cit. S. 51–59. Abb. 75–86.

Вернуться

72

Dörner E. Ritt zu den Himmlisch Thronen // Antike Welt. Kommagene… S. 22–26. Abb. 20–23.

Вернуться

73

Haase W. Voraussetzungen und Motive des Herrscherkultes von Kommagene // Antike Welt. Kommagene… S. 17–21.

Вернуться

74

Dörner F.K. Die Ahnengalerie der Kommagenischen Königsdynastie // Antike Welt. Kommagene. Zeitschrift fur Archaologie und Urgeschichte. Sondernummer 6, 1975. S. 26–31.

Вернуться

75

Hoepfner W. Architektur in Kommagene // Antike Welt. Kommagene. S. 43–50. Abb. 60–74.

Вернуться

76

Wagner J. Die Römer am Euphrat // Antike Welt. Kommagene… S. 68–82. Abb. 94–129.

Вернуться

77

Açar G. Nemrud. Ankara, 2004.

Вернуться

78

Çoban M. Nemrud. Adiyaman, 2010.

Вернуться

79

Başgelen N. Mount Nemrut. Ankara, 2012.

Вернуться

80

Dörner F.K. Der Thron der Götter auf dem Nemrud Dağ. Mainz, 1981.

Вернуться

81

Sarre F. Die Kunst des Alten Persiens. Berlin, 1923. S. 26–29. Taf. 52–58.

Вернуться

82

Шлюберже Д. Эллинизированный Восток. М., 1985. С. 43–49 с ил.

Вернуться

83

Ghirshman R.M. Iran: The Parthians and Sasanians. London, 1962. P. 59–69. Pl. 72–81.

Вернуться

84

Akurgal E. Ancient Civilizations and ruins of Turkey from prehistoric times until the end of the Roman Empire. Istanbul, 1970. P. 348–351. Fig. 167–168. Pl. 112.

Вернуться

85

Mellink J.M. Archaeology in Asia Minor // AJA. 1984. Vol. 88. № 4. P. 457; Mellink J.M. Archaeology in Asia Minor // AJA. 1985. Vol. 89. № 4. P. 554.

Вернуться

86

Nemrud Daĝi. Recent archaeological research and conversation activities in the tomb sanctuary on mound Nemroud / Ed. by. H.A.G. Brijder. Berlin-Boston, 2014.

Вернуться

87

Rose B. Ch. A New Relief Antiochus I of Commagene and other Stone Sculpture from Zeugma // Excavations at Zeugma. Conducted by Oxford Archaeology / Ed. by W. Aylwerd. California, 2013. P. 220–231. Fig. 1–2.

Вернуться

88

Этот фрагментарный барельеф воиспроизведен и охарактеризован в работе Х. Вальдманна, краткий анализ которой дан ниже, в Обзоре Историографии (Waldmann H. Die Kommagenischen Kultreformen unter König Mithradates I Kallinikos und seinem Sohne Antiochos I. Leiden, 1973. S. 24–27. Taf. 5).

Вернуться

89

Wagner J. Neue Funde… S. 55–58. Abb. 77.

Вернуться

90

Winter E., Schutte A. Neue Forschungen in Kommagene // Historisch-Archäologischer Freundeskreis. 1997. S. 31–37.

Вернуться

91

Babelon E. Les Rois de la Syrie, ďArmenie et de Commagene. Paris, 1890. P. CCVIII–CCXVIII, 217–223. Pl. XXX. 1–18.

Вернуться

92

Taşyürek O.A. Die Münzpragung der Könige von Kommagene // Antike Welt. Kommagene… S. 42–43. Abb. 44–48.

Вернуться

93

Kovacs F.L. Armenian Coinage in the Classical Period. Lancaster; London, 2016. P. 39–50. Pl. 18–24.

Вернуться

94

Dörrie H. Der Königskult des Antiochos von Kommagene im Lichte neuer Inschriften-Funde. Göttingen, 1964. S. 10–236.

Вернуться

95

Waldmann H. Die Kommagenischen Kultreformen unter König Mithradates I Kallinikos und seinem Sohne Antiochos I. Leiden, 1973. S. VII–XXII, 3–257. Taf. I–XXXVIII.

Вернуться

96

Duchesne-Guillemin J. Iran and Greece in Commagene // Etudes Mithriaques: Actes du 2e Congress International Teheran. Tehran-Liège, 1978. P. 187–199. Некоторые суждения и размышления, касающиеся официальной религии Коммагены времени Митридата I и Антиоха I, содержатся и в общем труде Ж. Душен-Гюйумина о религии Древнего Ирана, в котором автор также не приходит к каким-либо конкретным выводам (Duchesne-Guillemin J. La religion de Ľ Iran ancien. Paris, 1962. P. 254–255).

Вернуться

97

Klüge Th. Der Mithrakult. Seine Anfange, Entwicklungsgeschichte und seine Denkmäler. Leipzig, 1911. S. 7.

Вернуться

98

Gressmann H. Die orientalischen Religionen im hellenistisch-römischen Zeitalter. Berlin und Leipzig, 1930. S. 143–144.

Вернуться

99

Dörner F.K. Mithras in Kommagene // Etudes Mithriaques: Actes… S. 123–133. Abb. 1–4.

Вернуться

100

Schwertheim E. Monumente des Mithras in Kommagene// Antike Welt. Kommagene. Zeitschrift fur Archaologie und Urgeschichte. Sondernummer 6, 1975. S. 63–68. Abb. 90–93.

Вернуться

101

Campos Méndes I. El culto el dios Mithra en la Persia Antigua. Enero, 2002. P. 64–66.

Вернуться

102

Turcan R. Mithra et le Mithriacisme. Paris, 1993. P. 24–25.

Вернуться

103

Cook A.J. A Study of Zeus. The God of a Bright Sky. Cambridge, 1914. P. 742–750.

Вернуться

104

Schaeder H.H. Urform und Fortbildungen des mani-chäischen Systems // Vorträge der Bibliothek Warburg 1924/1925. Leipzig, 1927. S. 138.

Вернуться

105

Christensen A. Etudes sur le Zoreastrisme de la Perse antique. Kobenhavn, 1928. P. 57.

Вернуться

106

Nyberg H.S. Questions de cosmogonie et de cosmologie mazdéennes II // JA. 1931. T. 219. P. 126–128.

Вернуться

107

Гиршман Р.М. Религии Ирана от VIII в. до н. э. до периода ислама // Культура Востока. Древность и раннее Средневековье. Л., 1978. С. 71.

Вернуться

108

Boyce M., Grenet F. History of Zoroastrinism. Vol. 3. Zoroastrinism under Macedonian and Roman Rule. Leiden, 1991. P. 332–333.

Вернуться

109

Dumezil G. Ľ ideologie tripartie des indo-europeens. Bruxelles, 1958. P. 59–61.

Вернуться

110

Smith R.R.R. Hellenistic Sculpture. London, 1991. P. 228.

Вернуться

111

Millar F. The Problem Hellenistic Syria // Hellenism in East. The Interaction of Greek and non-Greek Civilizations from Syria to Central Asia after Alexander. Los-Angeles, 1987. P. 125.

Вернуться

112

Humann K., Puchstein O. Reisen in Kleinasien und Nordsyrien.Berlin, 1890. S. 334–336.

Вернуться

113

Neugebauer O., Van Hoesen H.B. Greek Horoscopes. Philadelphia, 1959. P. 14–16.

Вернуться

114

Haase W. Voraussetzungen und Motive des Herrscherkultes von Kommagene // Antike Welt. Kommagene. Zeitschrift für Archäologie und Urgeschichte. Sondernummer 6, 1975. S. 18–19.

Вернуться

115

Güney O. An Iconological Study on the Lion Horoscope Relief of Nemrut Dag Hierothesion // Kommagene Nemrut Koruma ve Geli Programi. Ankara, 2008. URL: https://www.academia.edu/3412363/An_Iconological_Study_on_the_Lion_Horoscope_Relief_of_Nemrut_Dag_Hierothesion (дата обращения: 15.09.2018).

Вернуться

116

Rostovtzeff M. I. ΠΡΟΓΟΝΟΙ // JHS. 1935. Vol. LV. P. 65.

Вернуться

117

Dörner F.K. Die Ahnengalerie der Kommagenischen Königsdynastie // Antike Welt. Kommagene. Zeitschrift fur Archaologie und Urgeschichte. Sondernummer, 6. 1975. S. 26–31.

Вернуться

118

Jacobs B. Die Reliefs der Vorfahren des Antiochos I. von Kommagene auf dem Nemrud Dağı – Versuch einer Neubenennung der Frauendarstellungen in den mütterlichen Ahnenreihen // IM. 2000. Bd. 50. S. 297–306.

Вернуться

119

Jacobs B. Die Galerien der Ahnen des Königs Antiochos I von Kommagene on Nemrud Dagh // Images of Ancestors / Ed.by J.M. Højte. Aarhus, 2002. S. 75–88.

Вернуться

120

Jacobs B. Die Kopf des Antiochos I von der Ostterrasse des Hierothesions auf dem Nemrud-Dağ // EA. 1991. Heft. 18. S. 133–140. Taf. 15–17.

Вернуться

121

Jacobs B. Die Religionspolitik des Antiochos I. von Kommagene // Gottkönige am Euphrat. Neue Ausgrabungen und Forchungen in Kommagene / (Hrsg.). J. Wagner. Darmstadt, Mainz. 2012. S. 99–108, 240–249.

Вернуться

122

Jacobs B. Das Heiligtum auf dem Nemrud Daği. Zur Baupolitik des Antiochos I. von Kommagene und seines Sohnes Mithradates II // Gottkönige am Euphrat. Neue Ausgrabungen und Forchungen in Kommagene / (Hrsg.) J. Wagner. Darmstadt, Mainz. 2012. S. 77–86, 240–249.

Вернуться

123

Metzler D. Kommagene von Osten nur Gesehen // Studien zum antiken Kleinasien. Bd. 3. Bonn, 1991. S. 21–28.

Вернуться

124

Schwentzel Ch.-G. Reines commagéniennes. La place des basilissai dans le hiérothésia et Iotapè Philadelphe // Res Antiquae. 2010. № 7. P. 429–440.

Вернуться

125

Allgöwer D. Antiochos I er de Commagène entre sceptre et diadème // Archeologia e storia antica. XV. Annali dipartimento di studi del mondo classico e del mediterraneo antico. Napoli, 1993. P. 257–287. Fig. 23–24.

Вернуться

126

Mittag P.F. Zur Selbststilisierung Antiochos’ I. von Kommagene // Gephyra. 2014. № 1. S. 1–26.

Вернуться

127

Waldis J. Sprache und Stil der grossen griechischen Inschrift vom Nemrud Dag. Heidelberg, 1920.

Вернуться

128

Young J.H. Commagenian Tiaras: Royal and Divine // AJA.1964. Vol. 68. P. 29–34. Pl. 11–12. Fig. 1–2.

Вернуться

129

Lanciers E. Die Opfer im hellenistichen Herrcherkult und ihre Rezeption bei der einheimischen Bevölkerung der hellenistichen Reiche // Ritual and sacrifice in the ancient Near East. Proceedings of the International Conference organized by the Katholieke Universiteit Leuven from the 17th to the 20th of April 1991 / / Ed. by J. Quaegebeur. Leuven, 1993. S. 221–222.

Вернуться

130

Eckhardt B. Achaemenid Religious Policy after the Seleucid Decline: case studies in political memory and Near Eastern dynastic representation // Political memory in and after Persia Empire / Ed. by J.M. Silverman, C. Waerzeggers. Atlanta, 2015. P. 269–298.

Вернуться

131

Ibid. P. 280–281.

Вернуться

132

Strootman R. The Heroic Company of My Forebears: The Seleukid and Achaemenid Ancestor Galleries of Antiochos I of Kommagene at Nemrut Dağı and the role of royal women in the transmission hellenistic kingship (2016) URL. https://www.academia.edu/31119572/The_Seleucid_and_Achaemenid_Ancestor_Galleries_at_Nemrut_Dağı_2016_(дата обращения: 16.09.2018).

Вернуться

133

Strootman R., Versluys M.J. From Culture to Concept: the Reception and Appropriation of Persia in Antiquity // Persianism in Antiquity / Ed. by R. Strootman, M.J. Versluys. Stuttgart, 2017. P. 17, 21.

Вернуться

134

Haase W. Op. cit. S. 17.

Вернуться

135

Рабинович Е.Г. Надпись Антиоха I Коммагенского и поздняя гелиолатрия // Славянское и Балканское языкознание. Карпато-Восточнославянские параллели. Структура Балканского текста. М., 1977. С. 284–304.

Вернуться

136

Маргарян Е.Г. Святилища страны Коммагены и Армении: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Ереван, 1992.

Вернуться

137

Маргарян Е.Г. Риторика в горах Тавра // Критика и семиотика. 2013. № 2 (19). С. 31–84

Вернуться

138

Елешин А.В. Формирование римского митраизма в Киликии и Коммагене // Общество. Среда. Развитие. 2012. № 2. С. 31–35.

Вернуться

139

Маркарян А. Основные линии развития и особенности коммагенской скульптуры // ИФЖ. 2006. № 3. С. 159–180.

Вернуться

140

Только в упомянутой статье А. Маркаряна частично разбирается иконография образа богини Коммагены и Артагна-Геракла-Ареса.

Вернуться