Влад Стифин
Рифмовщик

***

Строка ложится за строкой,
А нам чего-то не хватает.
Быть может, дымки над рекой?
А что еще… Кто это знает?
Быть может, хлеба побелей,
Вина, чтоб всем всегда хватало,
Быть может, песню посмелей,
Но кто-то скажет: это мало.

Строка ложится за строкой,
Бежит река, и дни мелькают.
Уже довольны мы собой,
Но что-то всё же не хватает.
Быть может, славы небольшой,
И чтоб хвалили беспрестанно,
И чтоб гордились мы собой,
Имея всё и постоянно.

Строка ложится за строкой,
А нам чего-то не хватает.
Быть может, тишины порой.
А что еще… Кто это знает?
Когда приходят те и те,
Кого зовем, кого не очень.
И мысли вьются в темноте,
Так просто вроде, между прочим.

Строка ложится за строкой,
Уже к прочтению готова.
Как будто дымка над рекой,
Исчезнет и вернется снова.

Генеральское яблоко
Детективная история

Вместо предисловия

Мы пытались уговорить автора не называть свою повесть детективной историей. Нам показалось, что детективом здесь и не пахнет. Может быть, что-то отдаленно напоминающее психологическую драму с элементами расследования и получилось, но явно не детектив. Однако автор был тверд в своем намерении, точнее – упрям. Нам, простым критикам, желание автора понятно, но уж тогда извольте и нас выслушать.

Вся сюжетная линия с расследованием смерти генерала едва может, так сказать, натянуть на весьма короткий и скучный рассказик. А посему автор, понимая слабость своей детективной истории, напичкал (другого слова мы не смогли подобрать) ее воспоминаниями в основном неглавных героев. Эти «воспоминашки» фактически к основной линии повести не имеют никакого отношения и, на наш взгляд, мешают восприятию сюжета. Вот если бы автор не был столь упрям в своем желании написать детектив, то, вполне возможно, мог получиться замечательный рассказ о некотором следователе по имени Юста. Но мы не авторы и не имеем права указывать, как надо писать повести. Пусть мудрый читатель сам разберется, что к чему!

Конечно, военная тема, представленная автором (точнее – пацифистская идея), весьма злободневна и автор явно эксплуатирует ее, постоянно намекая читателю на противоестественность войны как таковой в любых ее проявлениях. Но раскрыта эта тема откровенно слабо – только отдельными штрихами. Автор, вероятно, пытается пробудить, так сказать, активизировать эту пацифистскую мысль у читателя. Какова же эффективность авторского воздействия на читателя, мы судить, конечно, не можем. Вероятнее всего, нас может рассудить только время. Время, текущее независимо ни от нас, ни от автора, ни от читателя.

Автор настоятельно просил нас включить его стихотворение в предисловие. Мы покорнейше исполняем его желание и приводим этот стих:

Истина пришла одна,
Сиротой без обстоятельств,
Без одежды доказательств,
И присела у окна.

Здесь ее совсем не ждали,
И хотя все утверждали,
Что она им всем мила,
И красива, и стройна,
Хоть строга и справедлива,
И что ложь так некрасива.

Истина сидела молча,
Словно с детства сирота.
Сладкий сон в округе порча,
Наступала суета.

Каждый лез друг к другу с правдой,
Горячился, не шутя,
Он здесь, видите ли, главный,
Остальные – чепуха!

А она, послушав споры,
Тихо встала и ушла.
То-то было разговоров —
Истина была не та.

***

Осень. Яблоко упало,

Покатилось по траве.

И пока оно не знало,

Что с ним будет в декабре.

(неизвестные строчки из песни)

Сегодня она проснулась очень поздно, когда осенние лучики солнца заглянули в спальню поверх кружевных занавесок. Сегодня был ее день рождения, и к тому же выходной. Начальство разрешило ей сегодня – первый раз за месяц – не являться на службу.

Она потянулась под толстым одеялом, осмотрела уютную спальню, которую так пристально не разглядывала уже, пожалуй, несколько напряженных дней, пока ее группа работала с этим загадочным делом. Взгляд ее остановился на маленьком столике возле кровати. Лист бумаги с каким-то текстом лежал на видном месте рядом с шикарной розой. Она улыбнулась – это он, как всегда, поздравил ее в своем стиле и тихо, чтобы не мешать ей отдохнуть, удрал в свою редакцию. Она несколько минут, не вставая, пыталась прочесть текст, но кроме своего имени в начале, ничего разобрать не могла.

«Опять что-нибудь поэтическое, – подумала она, заметив несколько строк на белой бумаге, – он заботится обо мне – как это приятно!»

Пытаясь расслабиться, он закрыла глаза, но мысли крутились вокруг одного и того же:

«Зачем этот мужественный и жесткий человек прыгнул с балкона? Неужели это действительно суицид? Судя по его менталитету, это не его поступок».

Она открыла глаза – сон ушел; потянулась к розе, приложила ее к губам – тонкий аромат напомнил ей беззаботную жизнь в прошлом году у него на даче, когда они провели вместе целую неделю, отключившись от суеты большого города. Тогда он впервые сделал ей предложение, и она согласилась. Но официоз они отложили на осень. Потом это как-то затушевалось повседневностью – и вот уже более года они гражданские муж и жена, без регистрации. Он сначала активно настаивал на официальном браке со свадьбой, но, зная его неуемное желание посадить ее дома, она ласково уклонялась от этих предложений.

Она потянулась и подхватила листок бумаги. Его быстрый, неровный почерк донес до нее следующее:

«Любимая моя Юстинка! Поздравляю с днем рождения», – далее следовали строчки стихотворения:

В эти дни я в зеркало смотрюсь,
Что я вижу там вдали отсюда?
Каждый день – как предвкушенье чуда.
Вспомню что-то, тихо улыбнусь.

Там когда-то знали мы, что будет,
Что меж нами ныне происходит.
Человечек, что сейчас в нас бродит,
Помнит всё и время не забудет.

Ты ему туда протянешь руку —
Он прильнет тотчас к тебе послушно
И поздравит, может быть, чуть грустно,
Подражая маминому звуку.

Она прочла три четверостишья два раза и задумалась: что-то мистически неожиданное было в этом тексте. Все мысли показались ей не очень подходящими для дня рождения. Она встала и подошла к окну. На некоторых деревьях уже проступили желтые пятна. Скоро осенние буйные краски изменят весь этот тихий небольшой дворик и начнется золотая осень, уже тридцатая для нее. Она подошла к зеркалу.

– «В эти дни я в зеркало смотрюсь…» – прошептала она, пристально вглядываясь в еле заметные морщинки у краешков глаз. – Да-с, да-с. Что мы там видим? – уже громко спросила она себя и тут же ответила: – Видим симпатичную тетку. Ну и слава богу! Всё. Прочь грусть и прочее уныние. Сегодня целый день безделья. Будем радостно бездельничать.

«Вечером он устроит какой-нибудь ужин», – подумала она и, воодушевившись этой мыслью, минут пятнадцать слонялась по квартире, разглядывая обстановку и вспоминая, что и как они обустраивали здесь год тому назад.

За завтраком, через часик после бесцельного времяпрепровождения, она снова вспомнила генерала:

– Этот грубоватый, с высоким чувством ответственности за всё, что делается вокруг, волевой еще не дряхлый человек решился вывалиться с балкона пятого этажа? В деле эта версия сразу же была отвергнута. Все улики говорили о том, что его невестка явно помогла ему это сделать и, по ее признанию, подтолкнула его через перила.

Около двенадцати раздался звонок, и она услышала знакомый голос:

– Уже не спишь?

– Да, – ответила она.

– Сегодня вечером мы будем в… – и он назвал шикарный загородный ресторан, – ты должна быть при полном параде к семи часам.

– Да, – ответила она.

– Ты хочешь гостей? – спросил он.

– Нет, – ответила она.

– Целую, – услышала она в трубке, и он отключился.

***

– Мы с вами уже встречаемся второй раз, и вы продолжаете настаивать на своем, – он с явным раздражением разглядывал посетителя.

– Вы говорите, что это, – он указал на пухлую папку, – мы обязаны напечатать. Но, голубчик, вы сами-то разве не чувствуете, что это сплошное графоманство?

Посетитель никак не отреагировал на эту фразу. Весь его уверенный вид говорил только одно: «Я прав, и вы мне все должны».

– Дядя сказал, что он вам звонил и вы обещали со мной переговорить. Вот, я здесь, – посетитель явно не понимал или делал вид, что не понимает редактора.

А редактор крепко сжал кулаки и, собравшись, решил взять себя в руки и более ни в коем случае не проявлять негативных эмоций.

– Хорошо. Давайте вместе почитаем ваше произведение. У вас не будет возражений? – он задумал взять посетителя измором.

Посетитель оживился и со словами «Да, я сейчас почитаю» потянулся за папкой.

– Нет-нет, простите, – редактор перехватил папку, – я сам вам кое-что прочту, и мы вместе с вами определим, так сказать, уровень достоинства… я бы сказал, уровень литературной значимости этих мыслей.

Редактор наугад раскрыл папку и с выражением прочел:

– «Они, взявшись за руки, стояли на берегу океана. Сзади шумел космодром. Ракеты беспрестанно сновали по нему…»

Редактор сделал паузу и просил посетителя:

– А почему у вас ракеты снуют?

Посетитель наморщил лоб и, подумав, ответил:

– Потому что они (ракеты) быстро летают – вот и снуют поэтому.

– Вы бывали на космодроме и видели снующие ракеты? – не унимался редактор.

Посетитель, недовольный настойчивостью редактора, ответил:

– Нет, не бывал. Но мой рассказ о будущем. В будущем на космодроме может оказаться много ракет. Но если вам не нравятся «снующие», вы можете исправить текст. Я, как автор, не возражаю по поводу редакционных правок. Ракеты могут быть и не снующие, а быстро летающие.

– Хорошо, – согласился редактор и продолжил выразительное чтение:

– «Он смотрел на набегающие волны и подумал: “Интересно: с какой частотой идет этот процесс и может ли возникнуть явление интерференции и дифракции океанских волн?” Она ласково спросила его: “О чём ты думаешь?”. “Об интерференции”, – нежно ответил он».

Редактор несколько скривился и, стараясь быть предельно корректным, спросил:

– Как вы думаете: можно ли нежно говорить об интерференции или, скажем, о ядерной реакции?

Посетитель, поерзав на стуле, уже более эмоционально возразил:

– А почему бы и нет? Он, этот юноша, любит эту девушку. Они только что построили космодром со сную… – посетитель поправился, – с быстро летающими ракетами, и юноша может нежно отвечать девушке. Вы когда что-то любите, вы можете нежно отвечать? – Посетитель решил занять более твердую, наступательную позицию: – Я, как автор, имею право на собственное видение такого явления, как любовь!

– Да-да, – быстро согласился редактор. – Вы, конечно, можете иметь собственное видение, но вы хотите, чтобы мы это опубликовали?

– Да, – без сомнения заявил посетитель. – Дядя сказал, что вы это можете напечатать.

Редактор глубоко затосковал и сделал уже, как казалось, безнадежную попытку:

– А вот это место вы считаете приемлемым для публикации? – редактор с пафосом прочел несколько строк: – «Она крепко обняла его. Она тоже думала об интерференции и еще она думала о том, что у них будет много детей, и все они будут космонавтами и освоят весь космос». – Редактор грустно спросил: – Вы считаете, что вот эти два ваших влюбленных героя нарожают много детей и освоят весь космос? Весь-весь?

Редактор терпеливо ждал ответа. Посетитель задумался.

– Я могу сам посмотреть текст? – спросил он.

– Да, конечно, – редактор протянул ему папку.

Посетитель несколько раз про себя прочитал указанное место, вздохнул и вернул папку редактору.

– Согласен: это место не очень удачное, но я могу это быстро поправить.

– Нет-нет, – всполошился редактор, – у меня сейчас будет совещание. Вы уж, будьте любезны, возьмите папочку и не спеша дома поправьте текст и, скажем, послезавтра заходите к нам.

Редактор встал из-за стола и решительно протянул папку посетителю.

***

Вышколенный официант терпеливо ожидал их заказ и предельно услужливо, приятно улыбаясь, отвечал на их вопросы.

– А вот эта экзотическая штучка не очень острая? – она ткнула пальчиком в меню.

– Нет, мадам. Это нежнейшая вещь. Наш повар специально стажировался в… – и он назвал какую-то дальнюю, ей плохо знакомую страну, – попробуйте, вы будете довольны!

– Хорошо, – согласилась она.

– А что мы сегодня будем пить? – уже обращаясь к Крео, спросила она.

– Сегодня… – ответил он, как бы размышляя вслух, – сегодня у нас будет праздник, – и заказал бутылочку шампанского.

Заведение, куда Крео привел ее сегодня, располагало к уютной беседе и отдыху. Все пространство зала было зонировано экзотическими растениями. В центре имелась площадка для музыкантов и танцоров. Посетителей наблюдалось немного – будний день и начало вечера, видимо, не являлись для этого места привлекательными, но, судя по цифрам в меню, ресторан относился к элитным.

– Ну, как тебе здесь? – спросил он, когда заказ был сделан.

– Мне нравится, – оглядываясь, ответила она. – Ты уже бывал здесь?

– Нет, я здесь впервые, – ответил он. – Друзья в редакции посоветовали – сказали, что нам понравится. Да и кухня, говорят, здесь великолепная.

Принесли шампанское и легкие закуски. Они, пожелав друг другу счастья и здоровья, немного выпили.

– Это тебе, – он достал маленькую коробочку, открыл ее. – С днем рождения, дорогая! Я люблю тебя, люблю мою самую красивую девочку на свете – Юсту.

Великолепное колечко с блестящим камешком удачно разместилось у нее на безымянном пальце.

Минут через тридцать появились оркестранты, и легкая неназойливая мелодия разлилась по залу.

– Мы потанцуем? – спросил он.

– Обязательно, – ответила она.

Парочку танцев они, прижавшись друг к другу, покачались в такт медленным мелодиям. Он шепнул ей на ухо:

– Мы будем когда-нибудь мужем и женой?

– Когда-нибудь будем, – ответила она, – если только ты не посадишь меня дома.

Они вернулись к своему столику.

– Юстинка, я понимаю, что тебе нужно какое-то занятие. Ты не можешь ничего не делать, но это твое общение с криминалом, мне кажется, не для тебя, такой тонкой и изящной женщины. – Он отпил немного шампанского и продолжил: – Мы можем подумать о смене твоего занятия. Ты можешь работать… ну, скажем, юристом в какой-либо фирме. Вот, к примеру, наш юрист всё время занят нашими редакционно-издательскими разборками.

– Да, конечно, подумаем, – весело ответила она и, чуточку покачавшись в ритме новой мелодии, спросила: – Как ты думаешь: почему меня назвали Юстой?

– Ты же знаешь ответ. Родители твои увлекались, наверное, справедливостью.

Домой они вернулись уже за полночь.

– Ты спишь? – шепотом спросила она.

– Угу, – сквозь сон ответил он.

– Я совсем не верю, что она могла это сделать.

– Кто «она»? – переворачиваясь на другой бок, спросил он.

– Пуэла, кто же еще! – недовольно прошептала она.

– Ага, – сказал он, зевая. – Мы еще можем поспать? Или…

– Ты не хочешь меня понять? – с обидой прошептала она. – У меня завтра встреча с ней, а я не знаю, как себя вести.

– Успокойся, – уже почти проснувшись, произнес он. – Это дело с генералом тебе надо завершить компромиссно. Ты же сама говорила, что руководство всё расставило по своим местам. Тебе осталось это всё подтвердить.

– Подтвердить, – повторила она. – А вот подтвердить-то и не хочется. Ты совсем не хочешь мне помочь. Не хочешь? Правда, не хочешь?

– Хорошо, – ответил он. – Я хочу тебе помочь. Но как я могу это сделать? Вместе с тобой допросить эту несчастную женщину? Смешно!

– Да, смешно. Но мне-то не до смеха, – ответила она, поднялась с постели и прошлепала на кухню.

Он посмотрел на часы – до подъема оставалось всего лишь полчаса.

***

Она сидела напротив Юсты, и ее опустошенный, ничего не выражающий взгляд остановился где-то сзади за Юстой, на шершавой, некрашеной бетонной стене.

– Я могу закурить? – сухо спросила она.

– Да, конечно, – Юста протянула ей пачку дорогих сигарет и изящную зажигалку.

– Нет, спасибо, я свои, – она достала откуда-то из-за пазухи размятую, без фильтра сигарету и закурила.

Ее равнодушный взгляд немного оживился, и она наконец-то обратила внимание на Юсту.

– Вы новый следователь? – спросила она, выпуская клубы едкого дыма.

Юста, внимательно рассматривая подозреваемую, ответила:

– Да, мне поручили ваше дело.

Перед ней в метре от стола сидела уже немолодая женщина. Неухоженное лицо ее, с явно заметными морщинами и характерными складками в уголках губ, придавало ей угрюмый и серый вид человека, прожившего непростой отрезок жизни. Когда-то темные густые волосы теперь выглядели поблекшими, с проступающей проседью у висков. Зачесанные назад и перехваченные в узел на затылке, они изображали примитивную, простую прическу, которую, как правило, носят профессиональные уборщицы.

– Вы можете сделать заявление. У вас есть возможность что-то добавить или… – Юста осторожно подбирала нужные слова, – или изменить свои показания.

Женщина молчала. Взгляд ее снова стал равнодушным, и казалось, что все мысли ее были где-то далеко отсюда.

«Мне надо как-то ее расшевелить», – подумала Юста. Она досконально изучила дело. Сухие строчки протоколов допросов, осмотра места происшествия и обысков говорили только одно: эта женщина виновата.

– Пуэла, вы раскаиваетесь в содеянном? – Юста решила как-то соригинальничать, дабы вывести эту мрачную женщину из оцепенения.

Пуэла, видимо, услышав свое имя, перевела взгляд со стены на Юсту и несколько секунд пыталась понять, что от нее хотят.

– Пуэла, вы слышите меня? – повторила Юста и продолжила: – Мне нравится ваше имя. Родители выбрали вам интересное имя.

Пуэла молчала, и только светло-серые глаза еле заметно отреагировали на последнюю фразу.

– Ваш свекор относился к вам не очень хорошо. Почему? – Юста задала этот вопрос, не ожидая какого-нибудь вразумительного ответа. Пуэла уже более десяти лет не общалась с генералом и со своим бывшем мужем, и только когда свекор серьезно заболел, она стала навещать его в госпитале.

Пуэла неожиданно тихо ответила:

– Они считали меня человеком не их круга.

– А зачем вы взяли с собой пуговицу от халата? – Юста почувствовала, что подозреваемая начала реагировать на ее вопросы.

Пуэла помрачнела и жестко буркнула в ответ:

– Я уже ответила на все вопросы. В протоколах всё есть.

– Но согласитесь: когда человек упал, а пуговица осталась на балконе, нет никакого смысла брать ее с собой.

Пуэла потушила окурок в железной пепельнице и, повернувшись к зарешеченному окну, показала всем своим видом, что отвечать не собирается.

Юста сменила тему:

– Кстати, что означает ваше имя – Пуэла? Родительская задумка как-то отразилась в вашей судьбе?

Пуэла, не отрывая взгляда от окна, нехотя ответила:

– Отразилась. Всё когда-то отражается.

– В протоколе указано, что вы последняя, кто видел генерала живым. Вы действительно видели его живым? До вас, получасом ранее, его посетил Ньюка. Вы встретили его в вестибюле госпиталя? Это так или вы разминулись? – Юста специально применила «гребенку», надеясь, что подозреваемая на какой-либо вопрос отреагирует.

– Я уже отвечала: Ньюку я не видела, – буркнула Пуэла, – не могла я его видеть, не могла…

– Хорошо, хорошо, не волнуйтесь. Я поняла вас. Ньюка тоже на допросе подтвердил, что вас не видел, – как можно равнодушнее прервала ее Юста. – А вот скажите: кто из вас решил назвать сына Ньюкой? Вы, ваш бывший муж или свекор?

Пуэла потерла лоб рукой, как будто пытаясь вспомнить то время, когда родился Ньюка.

– Это придумал муж. Дед не одобрял. Он вообще считал, что мы неправильно живем. А я… что я? Меня не спрашивали.

Пуэла повернулась лицом к Юсте и, глядя прямо ей в глаза, спросила:

– Вы понимаете, что значит, когда вас не спрашивают? Вы можете это понять? – и, спохватившись, отведя глаза в сторону, тихо произнесла: – Я Ньюку не видела.

– Генерал, ваш свекор, любил Ньюку? – спросила Юста.

– Любил? – вопросительно повторила Пуэла. – Он обожал его, баловал безмерно. Воспитывал в своем духе, как это он понимал. Всё позволялось ему, но строгость почти армейская присутствовала.

– А как это можно совместить: «всё позволял» и «строгость присутствовала»? На мой взгляд, это несовместимые вещи, – удивилась Юста.

Пуэла криво улыбнулась и после долгой паузы ответила:

– Вот так и получалось: то всё можно, то всё нельзя.

– А вы как отнеслись к этой, так сказать, системе воспитания? – спросила Юста.

– Никак не отнеслась. Меня как воспитателя уже не было. Меня отстранили. Не спрашивали.

– А муж? – снова спросила Юста.

– Муж? – повторила вопрос Пуэла. – Муж был занят делами. Ему было некогда.

Пуэла жадно взглянула на пачку сигарет на столе, а Юста, перехватив ее взгляд, предложила:

– Курите, курите.

Пуэла с наслаждением затянулась дорогой сигаретой и неожиданно закашлялась.

– Непривычно, – сказала она, пытаясь сдержать кашель. – Вы эти ароматизированные курите?

– Нет, я не курю. Просто ношу с собой. Вот иногда кто-нибудь и закурит, – ответила Юста.

Пуэла подавила кашель и подозрительно заметила:

– Травите других.

– Можете не курить, – ответила Юста и сделала вид, что обиделась.

– Я устала, – прохрипела Пуэла. – Если у вас нет больше вопросов по существу, то можно меня отпустить?

– Да, для первого знакомства, пожалуй, хватит, – согласилась Юста.

***

На следующий день состоялась их вторая встреча. С подозреваемой что-то произошло, и она долго и монотонно, как бы отрешенно, пересказывала слова генерала, а Юста почти воочию представила себе то утро, когда молодой лейтенант, командир взвода, впервые оказался на передовой:

Предрассветный час – самый загадочный из всех часов суток. Ночь с ее тревогами и фантастикой снов близится к завершению. Впереди новый день с новыми ожиданиями и надеждами на удачу и успех. Такие переходы от прошлых забот к новым дают время, может быть, и очень краткое, для душевного отдохновения и восстановления утраченных сил и надежд. Какие только мысли не приходят в голову в этот загадочный час: и облегчение после тяжело пережитого прошлого, и слабое, едва ощутимое, и еще, может быть, иллюзорное ожидание маленького, но своего счастья.

Пронзительная тишина, казалось, затаилась в ожидании грохота взрывов и свиста пуль. Он, молодой лейтенант, еще только вчера расположившись со своим взводом на передовой, чутко прислушивался к незнакомым звукам фронтового утра. Где-то, как ни странно, в тылу грохнуло и затихло. На переднем крае тишина никак не отреагировала на далекий глухой звук. Молодые ребята кто как притулились в свежем окопе. Никто не спал, только два сержанта из «старичков» еще досматривали последние ночные сны. На востоке забрезжило. Ночное тепло прошлого дня ушло. Влажная прохлада опустилась в окоп, проникла под гимнастерку. Сосед, молодой паренек без усов, поежился и, осторожно приподнявшись, вытянул шею, пытаясь разглядеть в утреннем тумане передний край противника.

– Назад, назад… – добавив крепкое словцо, прошептал лейтенант, – куда лезешь? Подстрелят враз.

Паренек, не глядя на лейтенанта, медленно опустился в окоп. Когда красная полоска только-только зарделась на востоке, канонада расколола утреннюю зарю. Грохот разрывов сотрясал воздух и землю, бил по ушам. Взвод прижался к земле. Паренек, пытаясь получить поддержку, втянул голову в плечи и повернулся к лейтенанту. Он явно старался подавить в себе страх, но широко раскрытые глаза выдавали его, и с каждой волной ударов он инстинктивно прижимался к стене окопа, пытаясь вжаться в землю, слиться с ней воедино. Взводный, как его только что обучили, сдавил ладонями уши и открыл рот, стараясь докричаться до паренька:

– Делай как я, как я…

Молодой боец, то ли услышав взводного, то ли по наитию от страха обхватил всю голову руками, прижал подбородок к груди и, сжавшись в комок, затих на дне окопа.

Канонада не стихала – гул то приближался, то удалялся. Видимо, доблестные пушкари утюжили не только передний край противника. Вдруг грохот прекратился. Еще с минуту глухой, еле различимый гул плавно затихал, как будто раскачавшиеся от ударов пласты земли не сразу смогли успокоиться. На секунду показалось: вот оно, счастье, можно отдохнуть. Но секунда пронеслась над окопом – и напряженное ожидание охватило всё вокруг.

Взводный посмотрел на часы и нервно, с фальцетом крикнул: «Вперед, за мной!» Продравшись по узкому окопу вправо, он выскочил наверх и застыл в ожидании остальных. Молодой боец появился последним. Он судорожно крутил головой, по-видимому, не очень понимая, что от него хотят. Наконец-то взвод полностью выбрался наружу. В стороне противника стояло плотное марево дыма, слабо освещаемое только что наступившим рассветом. Справа и слева из окопов появлялись бойцы. Издалека было не очень понятно, что они собирались делать. Шевеление было заметно, но движения вперед, единого порыва не наблюдалось. Взводный, пытаясь увлечь за собой бойцов, уже менее уверенно крикнул: «Вперед». Его учили: атака должна быть стремительной пока противник не очухался после артподготовки. Оглянувшись назад, он остановился. Бойцы явно не рвались вперед. «Старички», страшно ругаясь, тщетно пытались выстроить наступающих в цепь. Взводный в несколько прыжков вернулся назад и что есть силы заорал, разрывая связки: «Впере-о-од!»

Цепь, подчиняясь его дикому визгу, двинулась вперед, и только молодой боец почему-то оставался на месте. Он, обхватив голову руками, присел, и лишь глухое подвывание исходило от этого комка страха. Взводный подхватил бойца под мышки, поднял его и, толкая вперед, пытался не отстать от наступающих. Боец через несколько шагов уронил винтовку и с криком «А-а-а-а!» и поднятыми руками побежал вперед. Он не обращал внимания ни на своих, ни на взводного, ни на пока еще редкие выстрелы противника. Взводный выхватил пистолет, заорал ему вслед «Стой!» и, подражая «старичкам», попытался крепко выругаться, но получилось это как-то невнятно и неумело. Боец отреагировал на неожиданный крик, перешел на шаг, согнулся в спине и несколько раз оглянулся назад. Взводному даже показалось, что он улыбнулся, обнажив белые зубы на худых скулах. Остальные бойцы приостановились, наблюдая, чем закончится этот эпизод.

Пуэла раскурила уже третью подряд сигарету, затянулась и о чём-то задумалась, прервав свой рассказ. Через минуту тишины Юста спросила ее:

– А что было дальше? Молодой боец пошел в атаку или… – она задумалась на несколько секунд и продолжила: – Сдался?

– Дальше… Дальше взводный застрелил его в спину. – Подозреваемая докурила сигарету и, завершая свой рассказ, грустно и тихо добавила: – Он считал, что за этот его поступок на него и свалилась эта тяжелая болезнь.

Юста кивнула головой в знак понимания чувств генерала и снова спросила:

– Он вам, наверное, много рассказывал о той войне?

– Нет, – ответила Пуэла, – только про этого молодого бойца.

– Бойцу этому было, я думаю, столько же лет, сколько сейчас Ньюке? – Юста попыталась перевести разговор ближе к делу.

– Ньюке? – переспросила Пуэла. – Да, наверное, столько же. Тогда забирали на войну в восемнадцать.

– Ньюка знал об этой истории? – Юста желала как можно больше узнать об этой семье.

Подозреваемая сразу замкнулась и долго – пожалуй, с минуту – не отвечала на вопрос. Пауза чрезмерно затянулась, но Юста терпеливо ждала реакции своей подопечной.

– Ньюка здесь ни при чём, – шепотом ответила Пуэла. – Он вообще не интересовался историей деда, – и, прокашлявшись, добавила: – Молодость живет другой жизнью. Всё наше старое им неинтересно.

– Да-да. Неинтересно, – Юста машинально согласилась с ее словами.

– Вы пробыли у генерала всего несколько минут. Как же вы успели сделать это?

Лицо подозреваемой посуровело, на нём появилась пелена равнодушия, даже скорее глухого безразличия.

– Я всё уже сказала. В протоколах всё есть. Мне нечего добавить, – сквозь зубы процедила Пуэла и добавила: – Я устала и хочу назад в камеру.

***

– На тебя жалуются, – он был заметно недоволен. – Ты дергаешь людей, когда и так всё ясно.

Она сделала вид, что не понимает его. Пожав плечами и изобразив на лице удивление, спросила:

– А что случилось? Кто жалуется? Почему мне об этом ничего неизвестно?

– Не притворяйся – тебе это не идет. Ты всё прекрасно понимаешь. Дело генерала. Что тебе там еще не ясно?

– А-а… – сотворив легкую улыбку, протянула она. – Да всё почти понятно. Есть подозреваемая, она же обвиняемая. Она же дала признательные показания. Она же обиженная семьей. Она же…

– Так и что же? – он прервал ее ворчливый голос.

– Наследство и наследник, – ответила она.

– Не понимаю. При чём здесь это? Да ты садись. Садись, – начальственный тон ослабел, и в его голосе появились дружеские нотки.

Юста присела на самый дальний стул за длинным столом большого кабинета шефа. Шефа за глаза называли Наши-Ваши – то ли от фамилии Нашин, то ли от гибкости характера: умел Наши-Ваши всем угодить.

– Какое наследство? – спросил Наши-Ваши, когда она расположилась на дальнем стуле.

– Наследником генерала по завещанию является его внук Ньюка. Ньюка… – и она назвала известную в городе и не только фамилию.

– Ну и что? Мало ли случаев, когда внукам отписывают наследство?

– Да, такое случается, но внук-то шалопай страшный.

– Ну, вот тебе раз! Дед и шалопая должен любить. Такая судьбина дедов – любить внуков. – Наши-Ваши всё-таки несколько насторожился: – А почему шалопай? Хулиганит по молодости?

– Да так, по мелочам, – стараясь быть равнодушной, ответила она.

– Ну вот, тогда совсем тебя не понимаю. Объясни: что значит «по мелочам»?

– Был замечен в торговле наркотиками. Да и с мошенниками связался – пенсионеров облапошивал по схеме призовых покупок. Генерал уже дважды его, как говорится, отмазывал.

– Так-так… – отреагировал Наши-Ваши. – А велико ли наследство?

– Точно неизвестно, но по косвенным данным, недвижимости полно, в том числе и за границей.

– А откуда у бывших боевых генералов такие богатства? – шеф внешне искренне удивился ее заявлению.

– Вы совсем забыли, кем является сын генерала? – она не поверила, что Наши-Ваши не знает сути дела.

– Да-да. Помню, помню. Кстати, он звонил нашему – интересовался ходом дела. Я доложил, что расследование находится в стадии завершения. Завершения ли?

Она по-деловому ответила:

– Мне необходимо еще две недели.

– Хорошо. Две недели у тебя есть.

Наши-Ваши вызвал секретаря – аудиенция закончилась.

***

После дня рождения время как-то ускорилось. В заботах дни мелькали гораздо быстрее, чем раньше. Вот и неделя уже пролетела. Она встречалась с бывшими и нынешними друзьями генерала. Мнения по этому случаю у всех были разные. Старые знакомые настороженно отнеслись к версии самоубийства. Новые болтали о чём угодно, но только не о деле – после этих бесед все домыслы и сплетни об этой семье еле умещались в ее голове. Наши-Ваши держал слово и не беспокоил ее.

Она несколько раз делала попытку встретиться с сыном генерала, но из-за его постоянной занятости и командировок ей это никак не удавалось.

Ньюка после похорон деда вообще исчез, точнее, улетел куда-то далеко со своей компанией, и, соответственно, пообщаться с ним также не получалось. Юста уже начала сомневаться в том, что сможет завершить дело генерала за две недели, которые она сама себе и назначила.

***

– Вы еще очень молоды и нас… – он, наверное, хотел сказать «стариков», но, подумав, сказал: —… старшее поколение иногда не понимаете. Это как в одной песне, – и он процитировал неизвестные ей строчки:

«Что молодость? В чём прелесть этих звуков?
Порыв, надежда, радость и любовь,
И сладостные грезы, даже муки,
И каждый день ты проживаешь вновь.
А старость? В чём ее заслуга?
Что нам сулит ее судьба?
Всё знаем мы, и наступает скука —
Прекрасная осенняя пора».

Он на минуту замолчал и, казалось, что-то вспомнил из того далекого, где-то там, в годы свои молодые. Глаза его чуточку оживились, какие-то озорные искорки появились в них. Потом, возвращаясь в действительность, он вздохнул и, немного стесняясь невольно созданной им паузы, заговорил снова:

– Наверное, и у вас бывает такое: казалось бы, невзначай, не к месту, что-то вспомнится из того, что было. А к чему вспомнится? И сам не можешь понять. Ассоциации, и более ничего… Так вы говорите, что она созналась во всём? Странно, весьма странно. Они уже давно не живут, то есть не жили вместе. – Он отпил глоток уже остывшего кофе, машинально поправил седую прядь волос. Почему-то оперся о ручку клюки, как будто собрался встать, и продолжил: – Я думаю, генерал не мог совершить над собою такое. Кто-то помог ему это сделать. Я боюсь, опасаюсь высказывать предположения, но думаю, вы профессионал – знаете лучше меня, какие принципы здесь применить.

– Вы имеете в виду, кому это выгодно? – вежливо вставила она.

– Да, вот именно. Кому? Мы с генералом виделись почти месяц тому назад. Не могу сказать, что он был подавлен или как-то чрезмерно задумчив. Да, обстоятельства болезни, я думаю, его беспокоили, но он тщательно их маскировал за желанием шутить и мемуарничать. Мы служили долгое время вместе. Так, в последний раз он вспомнил забавный случай, что произошел с нами в конце войны. Да, я вижу, вам это не интересно?

Он склонил голову набок, пристально посмотрел ей в глаза и слегка улыбнулся.

– Нет, что вы, мне интересно всё, – встрепенулась она, прогоняя какие-то свои мысли. – Простите, я, может быть, чуточку отвлеклась.

– Да-да, конечно, у вас сложная задача – раскрыть преступление, а я тут болтаю о ерунде какой-то.

– Еще чашечку кофе? – предложила она. – Ваша уже остыла.

– Нет, спасибо, мне этого зелья много нельзя. А рассказ мой, если позволите, будет не очень долгим:

Мы с генералом, тогда еще будучи капитанами, оказались в одной лодке со старшиной-хозяйственником. Переправлялись через речушку. Речушка-то тьфу – метров пятьдесят в ширину, – правда, с течением и под левым берегом глубока была. Суденышко наше утлое особого доверия не внушало, но другого под рукой ничего не нашлось. – Он неспешно оглядел почти пустое кафе, как будто хотел найти что-то похожее на ту лодочку из своих военных воспоминаний. – Я постараюсь рассказывать без «картинок». Я полагаю, вы понимаете, что военные диалоги машинально, как бы естественно, сопровождались специфическими словечками. Конечно, без них рассказ может быть бедным, но сейчас, я думаю, эти штучки будут ни к чему.

Она кивнула головой в знак согласия.

– Плывем мы, значит, потихоньку: два молодца и весьма грузный дядька. Тогда он нам казался уже почти стариком. У дядьки битком набитые чем-то два вещмешка, да и карманы гимнастерки выпирают, словно груди. Товарищ мой и спрашивает этого старшину: мол, что за ценности перевозим? Может, боеприпасы новейшего образца везем, так, мол, и так? Старшина молчит, только хмурится всё более – лодка водицей наполняться стала. Плывем дальше, на середину с грехом пополам выбрались. Вместо весла какая-то дубинка, то есть что под руку попалось. А вода уже почти сапоги заливает, борта еще торчат над водой, но перспектива плыть, так сказать, своим ходом, без судна уже налицо. Старшина заерзал, и голос его прорезался пужливый. Говорит: «Потопнем же! Ни за грош пропадем, туды твою растуды!» – «Не боись», – отвечаем мы, – «Выплывем с полречки-то», мол, – «Ерунда, раз эдак, осталась. Только боеприпасы свои тебе, дядька, бросить надо бы, а то, – говорим, – плохо тебе будет». – «Братцы, сынки родненькие! – завыл дядька, когда момент критический настал, лодка подлодкой оказалась. – Спасайте меня! А то так и так – потопну». А сам за мешки свои держится, словно круги спасательные у него по бокам. (Сейчас, когда я это рассказываю, забавно получается, а тогда нам не до смеха было.) Лодка, полная воды, где-то под нами, мы сидим по грудь в воде. Дядька орет не понять почему, не барахтается, стараясь выплыть, – мешки свои держит. Тут серьезно всё выглядело. Спасаться самим надо и дядьку спасать надо. Кое-как оторвали мы его от мешков. Слова всякие ему говорили: «Мол, что же ты, батя, так, мол, раз эдак, от мешков еле отрываешься? Нехорошо, мол, ведешь себя! Эдак все утопнем с твоими боеприпасами». Барахтаемся что есть силы, дядьку тащим за собой тяжелого. К берегу прибились еле живы, запыхались ужас как…

Он остановился, словно хотел отдышаться, как тогда, на берегу безымянной речушки десятки лет тому назад.

Юста представила себе троих мужиков, лежащих у воды и, наверное, счастливых от сознания того, что спаслись все, все живы и что, наверное, скоро конец войне, и подумала:

– Они были безмерно счастливы. Все счастливы, кто выжил на той войне.

В кафе забрела небольшая компания – девица и три парня лет шестнадцати. Веселые, розовощекие, говорливые, они шумно разместились за соседним столиком, что-то заказали себе и не переставая громко общались между собою.

– Да, молодежь априори счастлива и весела, не обремененная жестоким опытом. Всё правильно – так и должно быть. Мы тогда были счастливы и молоды, как они, – он кивнул в сторону веселой компании, – и не имеет значения, в каких обстоятельствах эта молодость оказалась. Хотя обстоятельства бывают разными, – и он на минуту задумался, а затем продолжил: – Выползли мы повыше на берег, а дядька, смотрим, горюет по мешкам. Мы ему: «Батя, брось печалиться, ну их, мешки-то эти, раз их раз так! Выплыли – и слава богу!» А дядька никак не хочет развеселиться, горюет всё по мешкам. Тут уж и мы с товарищем запечалились. Видать, ценные мешки, а не дай бог что-то ответственное, секретное в них было – загубят батю нашего тогда органы! Сидим, потихоньку в себя приходим, воду из сапог сливаем. Соображаем, как бате нашему помочь. «Батя, а что там у тебя в мешках-то было?» – осторожненько спрашиваем его. Батя расстегивает карман гимнастерки и достает оттуда наручные часы. Там их у него штук с десяток набито. – «Кхе, – говорим мы, – ну ты, батя, даешь, а мы-то думали… А оно вот как, часики трофейные! Эко добро?» А батя, наблюдаем, отходит от уныния потихоньку и возражает нам в ответ: – «Вы, сынки, молоды еще, многого не понимаете. Война скоро, видать, кончится, домой все вертаемся». – «А ты что ж, батя, торговать часиками после войны собрался?» – эдак язвительно, с извинениями спрашиваем его. Отвечает нам: «Зачем торговать? У нас село большое. До войны под пятьдесят дворов было. Всем, кто там натерпелся за лихолетье, подарки будут, как награда за терпеливость. Эх! – он крякнул и высыпал на песок все трофеи свои из карманов. – А теперь куды это всё годится? От воды заломалося всё». Мы с товарищем притихли, достали свои фирменные на цепочках часы и вручили дядьке.

Пора было прощаться. Она помогла ему встать и, провожая до двери, спросила:

– А генерал был богатым человеком?

Он не сразу понял вопрос и переспросил:

– Богатым? Что вы имеете в виду: уж не часики ли трофейные?

– Нет, не часики, – ответила она. – Я имею в виду богатство в нынешнем его понимании.

– Он тяготился этим: не его это всё, не его… – и, опираясь на палку, он не торопясь двинулся прочь от кафе.

***

Он появился снова у редактора через несколько дней, уверенно уселся на место посетителя и с некоторой торжественностью выложил свою папку на стол.

– Вот доработанный вариант. Мне думается, что можно печатать.

– Вы хотите сказать «опубликовать»? – редактор с тревогой посмотрел на папку, и ему показалось, что ее пухлость увеличилась с прошлого раза вдвое.

– Да, публиковать, – поправился посетитель.

– Вы откорректировали «снующие ракеты»? – машинально спросил редактор без особой надежды в этот раз отвертеться от новоявленного автора.

– Да, теперь они летают, – ответил посетитель.

– Хорошо, оставьте рукопись, – редактор решил взять последний тайм-аут.

– Дядя сказал, что вы можете напечатать в следующем номере, – посетитель не собирался уходить.

– Да? – несколько вопросительно ответил редактор.

– Я бы хотел знать: под какой рубрикой пойдет публикация? – спросил посетитель.

Редактор задумался.

– Я могу вам предложить на выбор несколько, – и он перечислил: – «Дебют», «Новые авторы», «Проба пера».

Теперь задумался посетитель:

– А вы сами мне что посоветуете?

Редактор потихоньку закипал изнутри, но держался.

– Для вас мы можем придумать что-нибудь пооригинальней, чем то, что я сейчас предложил. Ну, например…. – редактор закатил глаза к потолку и выдавил из себя: – Ну, например… «Новизна дебютная».

Теперь пришла очередь закатить глаза к потолку посетителю. Он, прислушиваясь к собственному голосу, тихо повторил услышанное и спросил:

– Это будет новая рубрика?

– Да, – с глубоким кивком головы твердо ответил редактор.

– Хорошо, – нараспев согласился посетитель. – А можно, я приведу к вам приятеля? Он еще не литератор, но очень интересный человек.

– Нет уж, нет и нет! – взмолился редактор. – Мы уж с вами как-нибудь вдвоем опубликуемся.

– Вы меня не поняли, – искренне удивился посетитель. – Он просто интересный человек. Оригинальный парень, мой товарищ. Шутник. Я думаю, вам, как редактору, надо знать нас – современную молодежь. Вы же молодежное издательство. И дядя говорит, что мне надо дружить с такими людьми. Это известная семья, – и он назвал фамилию генерала.

Редактор остолбенел и несколько секунд лихорадочно соображал: «Это тот генерал, про которого мне говорила Юста!»

– А как зовут вашего друга? – уже почти дружелюбно спросил он.

– Ньюка. Ньюка… – и посетитель повторил известную в городе фамилию.

– А чем занимается ваш друг? – редактор еще не верил такой удаче.

– Пока еще ничем. У них недавно умер дед. Ньюка сейчас отдыхает где-то от стресса.

– Приводите, приводите Ньюку обязательно! Когда это может произойти? – плохо скрывая нетерпение, спросил редактор.

– Он возвращается на следующей неделе – так я сразу же его и приведу, – ответил посетитель.

***

«Нормальный врач, нормальный человек. Боится за свое место – естественная реакция. Ничего подозрительного», – подумала Юста, когда мужчина средних лет в белом халате, расположившись перед ней на черном диване, отвечал на ее вопросы по этому делу.

– Зачем вы скрывали от пациента степень тяжести его заболевания?

Врач не сразу ответил – он тщательно обдумывал свои слова:

– Я обязан отвечать на этот вопрос?

– Здесь и сейчас – нет, не обязаны, но мы можем переговорить официально. Я вызову вас как свидетеля, – ответила она.

– Да какой же я свидетель? – несколько волнуясь и стараясь возмутиться, спросил он. – Я врач. В тот злополучный день, да, я действительно дежурил. Но то, что произошло с пациентом, мне стало известно только по истечении получаса. Медсестра оповестила меня, когда было уже поздно.

– С медсестрой я обязательно побеседую. А сейчас мы общаемся с вами, и вам решать, как мы продолжим беседу, – ответила она.

Он убрал руки с колен, положил ногу на ногу, проскрябал небольшую щетинистую бородку и, возможно, приготовился защищаться. Юста много раз наблюдала такие закрытые позы и, не дожидаясь его дальнейших действий, прямо спросила:

– Вы боитесь раскрыть некоторую семейную тайну? Не бойтесь: мы беседуем без свидетелей и без записей. Я могу заверить вас, что своими действиями не причиню вам вольно или невольно какой-нибудь ущерб.

– Вы полагаете, я должен поверить вам на слово?

Она искренне улыбнулась и ответила:

– Вы думаете, что я очень коварная дамочка и мне нельзя верить?

Он немножко расслабился, хотя редкое покачивание ботинком выдавало некое движение мыслей и внутреннее напряжение.

– Не знаю, не знаю, – он включился в игру. – На вид вы внушаете доверие, но только на вид.

– Так вы опасаетесь меня? – спросила она снова. – Даже тогда, когда на первый взгляд вам ничто не угрожает?

Она почувствовала, что он пытается понять, какую линию поведения ему выбрать: замкнуться бирюком или подыграть ей, не зная, чем это может закончиться. Она уловила его растерянность и снова улыбнулась, давая понять, что догадывается о том, что он сейчас испытывает.

В дверь постучали. Они оба ответили: «Войдите». Это синхронное «войдите» сняло его напряжение, и она заметила это. В дверях появилась девушка в белом халате:

– Доктор, вас просят зайти к главному.

Он быстро ответил:

– Через пять минут буду, – и, посмотрев прямо Юсте в глаза, добавил: – Об этом просил его сын.

Она дважды кивнула головой, показывая, что это ее не удивило и что об этом она догадывалась с самого начала.

– Я могу идти? – спросил он.

– Да, конечно. Спасибо вам, – ответила она.

***

Лето было на исходе. По ночам появилась прохлада, но дневная жара еще не отпускала. По утрам холодная роса накрывала густую траву, и утренние туманы нередко висели над полями, яблоневыми садами, и только верхушки хаток и деревьев то там, то здесь виднелись над молочной пеленой.

Дед запрещал ей с подружкой ночевать в саду в шалашике. Он воспитывал их и журил:

– Застудитесь, девки! Ой, застудитесь! Ой, попадет мне от родителев!

Она потом, уже став взрослой, часто вспоминала те летние деньки и счастливые ночи в яблоневом саду деда. И вот сейчас, изучая материалы дела, она почему-то вспомнила, как грызла огромные яблоки в шалаше, а с неба падали крупные капли дождя от уходящей тучи, и вдали за пологими холмами уже сияло солнце.

Хатка деда располагалась на краю небольшой деревеньки и была, наверное, такая же древняя, как и сам дед, весь седой и морщинистый. Он щурился на солнце, и в такие минуты глаза его – щелки – излучали какое-то домашнее тепло. Даже когда дед сердился на них за проказы, они его совсем не боялись. Дед был добрый и мудрый.

Его хатка единственная в деревне была покрыта соломой, тогда как остальные соседи изладили кровли из дранки, железа, а у некоторых уже появился тогда еще новый материал – шифер.

Дед отказывался менять солому на что-то новое, приговаривая:

– Всё должно быть натуральным, а солома – она ведь почти живая. Она чует и дыхает во время дождя – помнит, как в поле стояла.

Еще ей запомнились сумеречные посиделки в хате, когда дед после вечернего травяного чая с вареньем рассказывал им деревенские истории: иногда веселые, иногда страшные – про чертей и нечистую силу, которая в изобилии в те времена водилась в округе в глухих лесах и болотах.

Страшные истории им нравились больше всего, потому что щекотали нервы, но всегда имели счастливое окончание. Одну историю она помнила до сих пор. Утомленный чаепитием дед издалека начал свой рассказ:

– Загуляла на деревне молодежь. Песни, хороводы, гармошка играет. До глубокой ночи шумела деревня. Осень. Урожай собран. Праздник.

Утерев полотняной тряпкой лоб, дед продолжил:

– Я, как есть молодец, средь девок сную, веселуху играю, глазами стреляю, молодок забавляю. Уж звёзды высыпали. Горят на небесах. «Пора бы, – думаю, – и к дому на хутор подаваться». В ту пору семья наша большая на хуторе хозяйствовала, версты за полторы от деревни. Крикнул я братишку: мол, до дому пора. А он разгулялся – молодой, впервой на такой веселухе оказался, – кричит в ответ: «Ты иди, я, значит, тебя догоню». Ну, я и пошел по тропочке через жнивьё – так прямее было. Иду, ногами тропку щупаю, а как-то темно совсем стало. Видать, тучки надвинулись. Ничегошеньки не видно, хоть глаз коли. Чую, тропку потерял. Аж присел, руками стерню щупаю – нет тропки моей! «Эка – думаю, – попался паря, будешь до утра плутать в темноте». Стою, думаю: что делать? Так стоять до рассвета или шариться по полю – может, дорожку отыщу свою?

Прислушался – тишина, ни звука. Глаза растопырил, головой верчу – ничего… Запужался, конечно, маленько. А как же: мало ли чего в голом поле? Вдруг чую – тень, что ли, или еще чего, саженях в десяти от меня двигается. Обрадовался – думаю, братишка догнал меня, домой торопится. Крикнул я – не останавливается. Я за ним, полегонечку вроде приближаюсь, а догнать никак не могу. «Ну, – соображаю, – видать, задумался братишка после гулянки, не слышит ничего». Иду, стараюсь тень не потерять, уж думаю – хутор должон быть. Ан нет. Идем так с братишкой и идем. Чую – трава пошла. Ну, как видно, хутор недалече. Тута бах – дрызь, провалился я в яму. Жижа вокруг, треста, да вроде камыша еще что-то. Барахтаюсь, ничего не пойму с перепугу. «А-а-а…!» – завыл, тишина в ответ. Сел, где посуше, кумекаю: где это я оказался? Туды-сюды руками щупаю. Кажись, канава с болотиною. Тута просветление на меня нашло. Канава та, мужиками прорытая несколько годков тому для подсушки дороги, идет к нашей копани хуторской. «Вот оно как, – думаю, – эко я в сторону забрал с братишкой!» Поаукал я еще раз – не слыхать его. Встал, да так по канаве к хутору и выбрался. На сеновале отлежался, а утром как родичам рассказал, как плутал, так старики сразу определили: чёрт водил меня. Да, слава богу, в болото не завел на погибель мою.

Дед откашлялся и, завершая свой рассказ, спросил:

– Ну, что, девоньки, в сад пойдете, а чертей не запужаетесь?

– Не запужаемся, дедушка, – ответили они дуэтом. Но спали эту ночь в шалашике тревожно, поджимая пятки, – вдруг черти щекотаться начнут.

***

С небольшой фотографии на нее смотрел юноша – внук генерала. Ньюка, наверное, снялся сразу после восемнадцатилетия. Она всматривалась в это лицо мальчика-юноши и пыталась понять: кто он, этот отпрыск ветерана? Молодое, чуть худощавое лицо равнодушно смотрело в объектив. Ньюка совсем не был похож на деда.

«В мамину породу пошел мальчик», – подумала Юста.

Чуть суженные глаза, прямой нос и тонкие губы намекали на некоторую жесткость характера, хотя по физиономии такого возраста ничего не определишь, кем будет данная начинающая личность.

«Интересно: о чём он разговаривал с дедом? Он был предпоследним посетителем генерала, – спросила она себя и добавила: – Вот, уже с фотографией разговариваю! Пора поговорить с оригиналом».

Она дня за два успела побеседовать где-то основательно, где-то впопыхах с его учителями и бывшими одноклассниками – с теми, кто соглашался хоть что-то сказать о Ньюке. Картина вырисовывалась пестрая. Ньюка не был лидером в прямом смысле этого слова, скорее он подстраивался под других, но некоторые его поступки намекали, что лидерство было спрятано у него глубоко где-то внутри. Друзей особых, закадычных у него не было – так, приятели одни. Девчонки любили с ним оказаться в людном месте – где-нибудь в кафешке. Он угощал их вкусностями и мороженым. Карманные денежки у него завелись рано. Пацанам он ссуживал их под небольшой процент, и они особо дружить с ним не рвались, но и не чурались его. У него всегда можно было одолжить деньгу для разных потреб. Учителя отзывались о нём неплохо: учился хорошо, но в пятерочники не стремился. Зубрилой не был. Словесница души в нём не чаяла. Эдакая у нее странная любовь проявилась к ученику. Все высказывания о нём только в превосходной степени. Когда Юста с ней беседовала, ей даже показалась в этом обожании какая-то ненормальность. Говорить об ученике «мой любимый мальчик» – слышать это от дамочки за тридцать как-то, как показалось Юсте, странновато. Что бы ни сотворил этот любимый мальчик, всё было оправдано цельной натурой ищущего молодого человека. А когда Юста заикнулась о матери этой цельной натуры, словесница скривила розовые губки и ответила явно недружелюбно:

– Она не могла его правильно воспитать. И слава богу, мальчик был лишен этой вредной опеки.

– Вы думаете, воспитание без матери пошло ему на пользу? – спросила Юста.

– У мальчика прекрасный отец. Он сделал всё для сына. Всё, что может сделать современный состоявшийся мужчина.

– А дед? Дед воспитывал Ньюку, то есть он как-то влиял на него? – снова спросила Юста.

Словесница насторожилась и, подумав, ответила:

– Генерал… – она назвала его фамилию, – был человеком того прошлого, которое мы, конечно, чтим, но живем-то мы сейчас, сегодня. Вы, надеюсь, меня понимаете. Генерал жил прошлым, и я думаю, что мальчик понимал это. Прошлым жить невозможно.

– Но без прошлого нет будущего. Так говорят мудрецы, – заметила Юста.

– Да-да, – спохватилась словесница, – мудрецы, конечно, правы. Ньюка мудрый мальчик. Он готовит себя к новой жизни. Тем более что у него есть такие возможности.

– Готовит к новой жизни? – переспросила Юста.

– Да, без комплексов, – ответила словесница. – Без этого романтизма, свойственного инфантильной личности. Чистый прагматизм.

– Вы собираетесь воспитывать одних прагматиков? – спросила Юста. Ей было интересно, как далеко заведет свои прагматические мысли эта учительница.

– Уж как получится, – ответила словесница. – Я веду их с пятого. Приходят несмышленыши разные. А жизни нужны прагматики. Вот и стараюсь научить жить. Брать, так сказать, от нее всё. Не нюни распускать, а брать не стесняясь, что кто-то что-то скажет.

– А отдавать вы их учите? – удивленно спросила Юста.

– Отдавать? Учу. Только сначала надо взять, а уж потом лишним можно и поделиться.

– А как же «Сам погибай, а товарища выручай»? – Юста не хотела ввязываться в спор и уже пожалела, что привела известное выражение.

Словесница, как бы изучая Юсту, прищурилась и, видимо, почувствовав, что со следователем спорить не стоит, сделала, как ей самой показалось, дружескую улыбку:

– Да, классика всегда полезна. Классику надо знать, какая бы она ни была.

Они нарочито вежливо распрощались, и Юста в школе больше ни с кем не пообщалась.

***

– И что теперь ты намерена делать? Встретиться с Ньюкой у меня в кабинете никак нельзя! Нас с тобой сразу разоблачат.

Юста сидела в кресле, закутавшись в большой плед, и слушала его.

– Ты, конечно, можешь с ним столкнуться, как будто случайно, у входа или в наших коридорах. И что ты ему скажешь? «Здрасьте, я следователь по делу вашего деда. Прошу побеседовать». Смешно как-то получается. Судя по настрою твоего шефа, тебе заманить к себе Ньюку не удастся. Он просто проигнорирует твои повестки и просьбы.

– Конечно, ты прав, – сказала она, поежившись от вечерней прохлады.

Пора было идти в дом, но так не хотелось уходить с веранды в такой тихий вечер!

– Ты можешь разговорить его сам – ты же инженер человеческих душ.

– Разговорить, разговорить… – он несколько раз повторил это слово, прохаживаясь вдоль открытых окон. – Он будет не один. С этим молодым дарованием от дяди. И что ты хочешь получить от Ньюки? Ты его подозреваешь?

– Я должна разобраться до конца. Это моя работа, – ответила она.

– Он может еще и не прийти, – сказал он. – Хотя ты, конечно, права. Воспользоваться таким случаем надо обязательно. Я постараюсь их разговорить. Сыграю с ними в литературную игру. По крайней мере, попытаюсь узнать, как он общался с дедом-генералом.

– Вот и правильно. Поиграй с ними, – согласилась она. – А что это за игра такая? Со мной ты ни разу не играл, – стараясь покапризничать, она продолжила: – Давно со мной ни во что не играешь, инженер литературный!

– Юстинка, видимся-то мы только ночью, когда спим. Ты стала страшно занятым человеком. А поиграть – да хоть сейчас!

Он вошел в дом и вернулся с толстой книгой в руках.

– Игра простая. Мы ее практиковали еще на первом курсе. Курьезные вещи получались. Я наугад открою страницу и прочту тебе кусочек классического текста из романа, а ты должна продолжить сюжет, как тебе это захочется. И эту процедуру мы повторим несколько раз. Бывали случаи – получались неплохие рассказики.

– Ты думаешь, что твои собеседники будут играть в это? – удивленно спросила она и добавила: – Это, наверное, очень трудно.

– Да, трудно, если мозгов совсем нет, – согласился он. – Хочешь попробовать?

Она вяло усмехнулась и тихо ответила:

– Сейчас у меня точно мозгов нет. Просто почитай мне что-нибудь свое, а я отдохну.

Он положил толстую книгу на столик, достал небольшой блокнот и начал читать монотонно без выражения, как обычно читают авторы свои тексты:

– «Долгой зимней ночью что только не приснится деловому человеку, если он целыми днями крутится как белка в колесе, а дома вечером только и успевает, что проглотить ужин и донести себя до постели.

Вот и в тот вечер он ввалился домой поздно. Ребятишки уже спали, а полусонная супруга в каком-то древнем халате скоренько что-то там подогрела и поставила на стол пару тарелок и чай со словами:

– Я пойду, ты уж сам справишься. Посуду не мой – я завтра всё уберу.

Он разоблачился, скинул ненавистный галстук, который сегодня как-то неудачно забрызгал подливой в обед, и разместился за столом ужинать.

“Плохой день понедельник”, – подумал он и машинально разжевал кусок чего-то теплого.

Его сегодня дважды вызывали “на ковер”. И он, исполнительный работник с десятилетним стажем, отдувался за своего молодого зама…»

Юста под монотонный текст задремала. Он остановился и посмотрел на нее, на это милое лицо и красивые каштановые волосы. Он не знал, как ей помочь развязаться с этим странным делом генерала.

Она открыла глаза:

– И чем закончилась эта история?

– Еще ничем, я только что начал ее описывать, – ответил он. – Наверное, надо перебраться в дом – уже поздно. Завтра рано вставать.

***

«Наскоро ополоснувшись, он плюхнулся в постель и сразу же заснул. Проснулся он среди ночи и сначала никак не мог понять, где он. Большой кабинет с красной ковровой дорожкой намекал ему, что он не у себя. Покрутив головой, он обнаружил его – того, что вчера сказал ему обидные слова:

– Мы с вами вряд ли сработаемся.

А он растерялся и не смог ничего ответить; руки как-то отвисли и стали как будто не свои. Он стоял, поверженный этой фразой. А этот, без году неделя появившийся в их начальственных кабинетах, наверное, наслаждался своей административной силой. Супруга окликнула его где-то сзади:

– Не перечь, не связывайся!

– Да, не буду, не буду, – мысленно ответил он и с удивлением обнаружил, что стоит посреди этого административного антуража в ночной пижаме и тапочках.

“Ну вот, сейчас еще одно замечание сделает за ненадлежащий вид”, – подумал он и опустил глаза.

А этот “индюк надутый” как раз и заметил его домашний вид и с издевкой прошипел, не вставая из-за стола:

– Ну, вы совсем не соблюдаете! Ну не знаю, не знаю. Думается… – и он снова произнес эти обидные слова: – Мы с вами вряд ли сработаемся.

Что произошло дальше, он помнил плохо. Это было словно во сне, словно не с ним. К его удивлению, одежда его вдруг преобразилась: на нём красовались великолепный деловой костюм, идеальная белоснежная рубашка и его любимый галстук.

– А вы думаете, мне доставляет удовольствие работать с вами? – выпалил он, глядя прямо в глаза этому “индюку”, и добавил уже совсем спокойно: – Вы, – он намеренно не назвал “индюка” по имени, – неграмотный руководитель и, к сожалению, не понимаете это. Мне вас жаль.

“Индюк” вскочил из-за стола и что-то бормотал себе под нос. Стараясь выглядеть солидно, он несколько раз брался за папки с бумагами, но солидность не очень-то получалась. “Индюк” был молод, и навык бюрократической заскорузлости им еще не был освоен. От бормотания “индюка” он слышал только обрывки каких-то фраз:

– Самоубийца… Административный суицид… Сошел с ума…

На фоне этих слов он развернулся и не спеша вышел из кабинета.

– Котик, ты кричал во сне, – растормошила его супруга, – тебе пора вставать.

Он догадался, что “индюка” он победил во сне. Несколько минут он с удовольствием вспоминал сон и подумал, что когда-нибудь потом он скажет эти слова. А впрочем, может, и не скажет».

Утром за чашкой кофе Крео ответил ей на вчерашний вечерний вопрос:

– Во вчерашней истории главный герой прямо без страха назвал своего начальника дураком.

– Такой смелый? – спросила она.

– Да, такой смелый – во сне, – ответил он.

***

Они оба заявились к редактору во второй половине дня. Старый знакомый – начинающий литератор от дяди – и его приятель Ньюка без особого стеснения расположились в гостевых креслах рядом с журнальным столиком.

– Это Ньюка, – литератор от дяди кивнул головой в сторону молодого человека, спокойно озирающего обстановку кабинета.

– Располагайтесь, – как можно любезней произнес редактор. – Да вы, молодцы, без церемоний. Это правильно, – он встал из-за стола и, заняв свободное кресло, присоединился к гостям. – Ну-с, рассказывайте, как прошло время? Каковы творческие планы? Нам в редакции всё интересно знать о молодежи.

– Вот, думаю взяться после «Космодрома» за серьезный роман, – абсолютно уверенно ответил дядин племянник.

– А вы, Ньюка, тоже пишете? – спросил редактор.

– Нет, я не пишу, – равнодушно ответил Ньюка.

– Нет желания, или… – редактор осторожно подбирал слова, – или творите в какой-то другой области?

Ньюка пожал плечами и ответил:

– Я еще не выбрал, где творить. Буду пробовать в разных местах.

– А ваш приятель, думаю, уже опубликуется в следующем номере, – редактор пытался ненавязчиво разговорить гостя.

– Он талант. Он еще в школе писал и писал, – с еле заметной иронией, а может быть, и завистью произнес Ньюка, – и сейчас всё пишет и пишет. У меня так не получится.

– Этому можно легко научиться, – продолжил тему редактор.

Ньюка снова пожал плечами и ничего не ответил.

– Что же это мы без чая? Чай, кофе? – предложил редактор.

Гости согласились на кофе. Они молча наблюдали, пока редактор копошился возле бара.

– Секретаря-помощника нет – сам кручусь, – оправдывался редактор, выставляя на столик сладости и чашки со свежеприготовленным кофе из автомата.

Гости зашуршали обертками от конфет и приступили к кофепитию. Выждав небольшую паузу, редактор продолжил разговор:

– Так я и говорю: этому ремеслу можно легко научиться. Вот вы, – он обратился к племяннику, – не сразу стали писать относительно большие произведения. Начинали, наверное, с малого – так, вроде этюдов на тему?

Племянник, дожевывая очередную конфету, кивнул головой. Редактор удовлетворенно продолжил:

– Это совсем не плохое занятие – литераторствовать; по крайней мере, не хуже других. Можно заработать и интересно жить. Недаром писателей нынче хоть пруд пруди. Правда, супер – как вы, молодежь, выражаетесь, – немного, но ремесленников, в хорошем смысле этого слова, немало. Кто-то пишет, кто-то читает.

Ньюка уверенно возразил:

– Заработать способов много, а вот много заработать не у всех получается.

– Согласен с вами: писательский труд тяжелый, но результат может порадовать известность. Слава – это если стать популярным. А большие деньги в неизвестности как-то скучно – мне так кажется.

– Когда появятся большие деньги, можно кем угодно стать, и писателем тоже, – подвел итог Ньюка.

Разговор в нужном направлении не клеился. Наступила пауза, которая могла перейти в нежелательное состояние напряженности, выход из которой мог быть непредсказуемым. Редактор обратился к племяннику:

– А могу я узнать тему или идею вашего будущего романа?

– Идей много, – ответил племянник. – Я еще не выбрал. Что-нибудь о пришельцах.

– О пришельцах? Интересно! – редактор обрадовался новой теме в разговоре. – Сейчас об этом много говорят и пишут.

Если проанализировать всё, то вырисовываются две противоположные гипотезы. Нет, пожалуй, версии. Первая – пришельцы дружелюбные – и вторая – пришельцы враждебные. Вас какая более интересует?

– Конечно, враждебные, – не задумываясь ответил племянник. – С врагами сюжет может быть интереснее, чем с друзьями.

– Согласен. С врагами интереснее. Друзья предсказуемы, а врагов надо всё время разгадывать. Покоя от них нет, – подтвердил редактор. – Мы можем прямо сейчас на троих что-нибудь сочинить.

Предложение редактора их немного удивило, и несколько секунд гости молчали, не зная, как отреагировать. Первым заговорил племянник:

– Как это – на троих? Это что, игра такая? Вроде соревнования – продолжи фразу?

– Вроде того, но гораздо проще, – ответил редактор. – Я наугад возьму из книги какую-нибудь фразу, а вы продолжите ее. И так, чередуясь, мы сконструируем рассказик.

– Но это же плагиат! – возразил племянник.

– Нет, не плагиат, а тренировка. Учеба, так сказать, – обучение писательскому ремеслу. Мы же не будем это публиковать, а так, для себя, как игра, как шутка, – ответил редактор.

Ньюка изобразил на лице сомнение в реальности того, что что-то получится, и произнес фразу, достойную мудреца:

– Попытаться можно. Если ничего не делать, ничего и не будет.

– Ну что ж, коллеги, начнем писательскую деятельность, – радостно объявил редактор.

Гости не возражали. Редактор достал со стеллажа книгу. Наугад открыл ее где-то посередине и торжественно прочел:

– «Он стоял и сжимал топор. Он был точно в бреду. Он готовился даже драться с ними, когда они войдут. Когда стучали и сговаривались, ему несколько раз вдруг приходила мысль кончить всё разом и крикнуть им из-за дверей».

Редактор остановился и спросил:

– Может быть, повторить?

Ньюка ответил:

– Если хотим что-то сочинить, так надо записывать.

Племянник подхватил эту мысль:

– Повторите, я запишу.

Редактор во второй раз прочел текст и остановился. Племянник уже что-то дописал. Он оторвался от листа бумаги и прочел продолжение:

– «Уходите, проклятые! – Пришельцы напирали. Их страшные, в пупырях, лица он видел сквозь щели. Их ядовитое дыхание проникало к нему. Ему было страшно и противно. Но он готов был стать героем, защищать землян от этой напасти. Только он один мог справиться с ними, и Центр недаром послал его сюда». Ну как, получается? – спросил племянник.

– Неплохо для начала, – ответил редактор. – А вы, Ньюка, как считаете?

Ньюка задумался и не очень уверенно ответил:

– Получается… Давайте дальше.

Редактор еще раз наугад открыл текст за серединой книги и продиктовал:

– «Они уже стояли перед последней лестницей, рядом с хозяйской дверью, и действительно заметно было снизу, что в каморке свет».

Племянник минуты две что-то шептал про себя, что-то писал, чиркал и, наконец, прочел:

– «Он включил все галогены, чтобы в ярком свете они видели, с кем имеют дело. Его защитный костюм отливал серебром и сверкал в лучах бластеров и лазерных мечей».

Редактор продиктовал следующий случайный отрывок:

– «”Ведь обыкновенно как говорят?” – бормотал он как бы про себя, смотря в сторону и наклонив несколько голову. – “Они говорят: «Ты болен, стало быть, то, что тебе представляется, есть один только несуществующий бред»”».

Племянник старательно записал текст и задумался. Ньюка, глядя куда-то в сторону стеллажей с книгами, заметил:

– Какой-то плохой переход от лазерных мечей к какому-то бреду. Надо что-то вставить.

– Да-да, я сейчас, – заторопился племянник. – Последняя фраза в нашем предыдущем отрывке будет такая: «Он начал уставать от их давления».

– А что дальше? – спросил редактор.

– Можно мне? – спросил Ньюка. – Я продиктую.

Никто не возражал, и он монотонно под запись произнес:

– «Его меч рубил направо и налево. Он не щадил никого. С диким ревом пришельцы падали к его ногам. Через час всё было кончено. Попутчик вернулся за ним. Одобрительно крякнув, он долго объяснял ему новое задание».

Едва племянник записал текст, как редактор, полистав книгу, сказал:

– Вот и конец хороший можно приделать. Я только эту вашу находку с «попутчиком» вставлю – послушайте: «Он давно уже не слушал. Поравнявшись со своим домом, он кивнул попутчику и повернул в подворотню. Попутчик очнулся, огляделся и побежал далее».

Они почти хором перечитали всё, что у них получилось, и Ньюка заметил:

– Что-то в начале топор ни к чему. Давайте заменим на меч. Так будет лучше.

– А вы, Ньюка, попробуйте писать – у вас должно получиться, – сказал редактор, убирая книгу на место. – Вы можете попробовать воспроизвести военные рассказы деда. Он ведь что-то вам рассказывал?

Ньюка посуровел.

– Нет, ничего не рассказывал.

– А учителя мне говорили, в школу приходил ваш покойный дедушка, встречался с ребятами…

– Я в этом не участвовал, – резко ответил Ньюка. – Нам пора, – он дернул за рукав племянника, который увлеченно что-то писал.

– Да, сейчас, сейчас, только прочту короткое стихотворение, четверостишие. Я думаю, к нашему рассказу это подойдет.

– Вы еще и стихи пишете? – искренне удивился редактор. – Пишу, когда получается, – ответил племянник и нараспев прочел:

«Он шел и напевал про себя гимн:

“Мы победили пришельцев,
Нет нам на свете преград.
Нам поручили важное дельце:
Всех разгромить их подряд”».

***

«Он долго музыку искал,
А звуки где-то обрывались,
А хаос был, не отступал,
Лады мелодий не давались.

Вот нотка скромно появилась,
Затем другая, и аккорд.
Он слушал, и ему приснилось:
Аллегро покатилось с гор.

Всё громче, явственней и чище
Альты гудели, славя звук.
Душа летела выше, выше,
Рояль всех избавлял от мук.

Куда-то занесло все мысли,
Обыденность пропала вдруг.
Ему открылось много смыслов,
И в каждом смысле – чистый звук.

Но сон прошел, как ночь проходит,
И быт уже к нему подходит,
И крепко за руку берёт —
Иди, иди скорей в народ».

– Ты будешь публиковать свои стихи? – спросила Юста, когда он закончил читать.

– У меня их очень мало, и все только для тебя, – ответил он.

– Только для меня, – повторила она. – Спасибо.

– Ньюка стихи не пишет. А жаль, – сказала она.

– Еще тот фрукт, – продолжил он.

Она возразила:

– Он не фрукт, он яблоко. Генеральское яблоко.

– Ты хочешь сказать, что яблоко от яблони недалеко падает? – спросил он.

– Нет, я так не думаю. От генерала Ньюка далеко расположился. Скорее он фрукт папочкин.

– Они с папой оба генеральские, – заключил он.

Тихий вечер опустился на дачный поселок. Где-то вдалеке залаяла собака. Ей ответили парочкой тявканий на другой стороне улицы.

– Хорошо здесь, – сказала она. – Спокойно, и люди не мешают друг другу. В городе толкаются, спешат. Норовят опередить другого. От скорости жизни невежество процветает.

– Невежество связано со скоростью жизни? – спросил он.

Она ответила:

– Я так думаю. Мне так кажется.

– Может быть, может быть, – продолжил он. – Странно, мы сегодня совсем не говорим о твоем деле. Ты закончила его?

– Осталось три дня, – ответила она, – и всё, время закончится.

Он зашел в дом и вернулся с подносом, на котором расположились чашки и всё, что нужно для чая.

– Повечерим? – спросил он.

Она усмехнулась и ответила:

– Да, повечерим. Ты что-то сейчас пишешь?

– Да, вот только что, созерцая соседский фонарь, набросал.

– Ты прочтешь? – спросила она.

Он ответил:

– Угу, – и медленно, вполголоса прочел:

«Пространство освещал фонарь,
То место, где никто не ходит.
Как будто драма происходит:
Не может осветить он даль.
Он только здесь, в локальном мире,
Ему недостает свечей,
Ему б немножечко пошире,
Хотя бы вот до тех дверей,
Где каждый вечер, чуть стемнеет,
Она проходит не спеша
И каждый раз чуть-чуть немеет,
Услышав шорох от куста.
Но нет, судьба его другая —
Вся в ожидании она.
Он ждет, как будто что-то зная,
Когда она придет одна».

Несколько минут они молча пили чай.

– Красивые стихи, – сказала она. – Это тоже для меня?

– Для тебя, – ответил он.

Она задумалась о чём-то и снова спросила:

– Как ты думаешь: стихи улучшают людей, общество?

– Что значит «улучшают»? – спросил он.

Она помешала ложечкой чай, потерла ладонью лоб и ответила: – Люди становятся менее агрессивными, злоба уходит. Общество хоть чуточку гуманизируется. Интересно: кто-нибудь проводил исследование зависимости степени гуманности общества от насыщенности его стихами?

Он усмехнулся и предложил:

– Интересная мысль: измерить количество стихотворных строк, приходящихся на одного жителя региона, и сопоставить с коэффициентом гуманности. Это что-нибудь из вашей криминальной жизни. Количество гадостей на душу населения.

– Да, интересно, что может получиться? – продолжила она.

– Думаю, некому это анализировать. Другие сейчас запросы – материально-потребительские, – ответил он. – Всё это из области наших фантазий, непрактичных умозаключений. Кстати, о твоей мысли о невежестве. Давеча ты кого-то охарактеризовала интеллигентным невежей. Если ты имела в виду невежд, то это темная, несведущая личность, что-то вроде неуча, профана. Этих ребят у нас полно, и здесь я согласен с тобой. Темп жизни, всеобщее скоростное обучение увеличивает число этих недоучек.

– А невежа? Это что-то другое? – спросила она.

– Невежа – это грубый, невоспитанный человек. Охламонистая скотина этакая, – ответил он. – Правда, в шикарном костюме часто маскируется под интеллигента.

– А кто же Ньюка? Невежа или невежда? – задумалась она.

– Сложно сейчас определиться, – ответил он. – Пока что не то и не другое. Молод еще, но задатки невежливого человека уже имеются.

По улице прогрохотали две мотоциклетки и, судя по звуку, выехали из поселка на шоссе. Еще с полминуты был слышен удаляющийся низкий звук этих тарахтелок.

– Вот из невежливых: через час вернутся и перебудят весь поселок, – проворчал он.

– Вы не боретесь с ними? – удивилась она.

– Боремся – безрезультатно. Надо их поэзией накрыть, отстегать, так сказать, стихом по одному месту, – то ли шутя, то ли серьезно ответил он.

Она негромко засмеялась и поддержала эту идею:

– Стихотворное насилие – это прекрасно!

Сумерки сгустились окончательно. Они помолчали, наблюдая, как ночные мотыльки окружили настольную лампу.

– Как ты думаешь: Ньюка способен на решительный поступок, какой-нибудь необычный, экстраординарный? – спросила она.

Он задумался и около минуты не отвечал. Потом что-то пробубнил про себя. Она расслышала только два слова:

– Ньюка бука…

– Ты не ответил мне, – уже нетерпеливо она напомнила о себе.

Он, как бы спрашивая самого себя, ответил:

– Разве можно вот так, мало зная человека, сделать такое заключение? Конечно, если ты настаиваешь, я сделаю это, но мое мнение может быть ошибочным. Да наверняка будет ошибочным.

– Ньюка – последний, кто видел генерала живым, – сказала она. – Эта кухарка-мама не в счет. У меня такое ощущение, что она решила прикрыть сына. Взять всё на себя. Понимаешь? Поэтому я и прошу тебя хоть что-то сказать.

– Хорошо, я отвечу, – он поднялся из кресла и, медленно прохаживаясь вдоль окон, заговорил: – Ньюка индивидуален. Я имею в виду не ту банальную индивидуальность, что, мол, все мы разные, а то, что он незаурядный юноша, значительно отличающийся от себе подобных. Судя по тому, что ты мне рассказала, да и впечатления от личной встречи с ним позволяют мне с некоторой долей вероятности сказать, что Ньюка способен на поступки, которые некоторые его сверстники вряд ли могли бы совершить в этом возрасте. Только очень прошу тебя не считать меня истиной в последней инстанции.

Он замолчал и, продолжая свое неспешное движение, видимо, обдумывал сказанное. Она, стараясь не мешать ему, молча следила за ним в надежде на продолжение.

– Возможно, что поступки его будут хорошими, позитивными, но как знать, что будет в будущем? Его пока что не очень яркий эгоизм не приведет ли к появлению эгоцентрической личности? – он сделал паузу и, убедившись, что она внимательно его слушает, продолжил: – Эгоцентризм способен на заметные поступки, как со знаком плюс, так и со знаком минус. Обычно такая личность считает все свои деяния положительными и под личиной сотворения блага для всех в первую очередь творит блага для себя.

Он хотел еще что-то сказать, но, подумав, замолчал и в ожидании ее реакции сел в кресло.

– Значит, в центре всего, что он делает, находится его эго? – спросила она.

– Значит, так, – ответил он.

По улице с ревом промчались мотоциклетки; прошел ровно час с их шумного проезда на вечернее катание.

– Эти тоже эгоцентристы? – усмехнувшись, спросила она.

– Нет, это просто свиньи обормотистые, – ответил он и на ходу сочинил:

Моциклетка тарахтит,
В ночь веселенько бежит.
Пусть все слышат – это я,
Идиотская свинья!

***

– Юста, Юста, что с тобой?

Она услышала эти слова и спросонья никак не могла сообразить, кто к ней обращается.

Он погладил ее по голове и прошептал:

– Совсем заработалась – уже ночью кричишь. Сон страшный, наверное, напугал?

– Пора вставать? – спросила она.

– Куда вставать? Спим. Сегодня воскресенье, еще очень рано, – ответил он.

Она повернулась на другой бок, и сон явился снова.

Серые стены коридора с редкими плакатами по бокам движутся навстречу ей всё быстрее и быстрее. Она уже не успевает прочитать, что там написано. Иногда черные буквы на белом фоне складываются в слова «профилактика», «симптоматика», «сердечно-сосудистые», которые она успевает разобрать, но темп движения нарастает, и буквы сливаются в длинные полоски. Коридору нет конца, только где-то далеко еле различим его темный конец, напоминающий черную точку, куда сходятся серые стены, белый потолок и скользкий грязно-голубой пол. Коляска – инвалидная коляска, в которой она сидит, – разогналась так быстро, что скрип колес превратился в сплошное шуршание, как обычно шумит старый вентилятор.

Постепенно она догоняет генерала в коляске и Ньюку, который изо всех сил катит деда туда, в конец коридора. В голове у нее промелькнула мысль: «Пока не поздно, я могу их остановить».

Она просит кого-то сзади:

– Быстрей, быстрей, еще быстрей.

А он – тот, который сзади, – тормозит, и генерал с Ньюкой ускользают от нее. Они уже далеко, еле видны и почти сливаются с черной точкой в конце.

Она открыла глаза. Слабый молочно-серый рассвет только-только проявился за окнами. Он сладко спит и, наверное, тоже видит сны.

«Эх, поэт! Не помог мне, – думает она, глядя на его русую шевелюру. – Даже никакой стишок мне во сне не прочитал!»

Она, потягиваясь под одеялом, вспоминает, что сегодня никуда бежать не надо, и, улыбаясь, снова закрывает глаза.

Ньюка с пустой коляской движется ей навстречу. Они медленно, очень медленно (она даже успевает заметить капельки пота на его лице) проезжают мимо друг друга. Она хочет что-то ему сказать, что-то объяснить, машет руками, но он не замечает ее. Его лицо, строго сосредоточенное, обращено вперед. Широко раскрытые глаза не моргают, что-то видят впереди, и он не хочет ни на что отвлекаться, обращать внимание. Она что есть силы пытается кричать, открывает рот, но звуков нет.

Он гладит ее лоб и держит за руку.

– Ты снова что-то пыталась кричать.

За окном утро. Вот-вот поднимется солнце и наступит новый день. Она смотрит ему в глаза. В глазах его тревога. Тревога за нее.

– Всё будет хорошо, – шепчет она. – Я не буду больше кричать, поцелуй меня…

***

Наши-Ваши сделал недовольное лицо.

– Ты считаешь, следует допросить Ньюку и провести следственный эксперимент с этой подозреваемой?

– Да, – ответила она.

Наши-Ваши поморщился, постучал указательным пальцем по столу и заявил:

– Ньюку они тебе не отдадут. Разве что с адвокатом попробовать. А эксперимент – это можно с этой… как ее… с Пуэлой. Я, конечно, тебя понимаю. Тебе хочется собрать всех в госпитале – так сказать, прямо на месте, – шеф на минутку задумался и продолжил: – Осталось два дня. Я им отвечу, что формально мы обязаны провести эти следственные действия. Может, что-то и выгорит, а ты уж без меня всё это провернешь.

– Спасибо, – сказала она и вышла из кабинета.

***

– Что-то не сходится у вас? – спросила Юста, не глядя на Пуэлу. – Передо мной копия выписки из журнала посещений. Вот здесь: вы вошли в госпиталь в восемнадцать тридцать, а Ньюка вышел в восемнадцать сорок, через десять минут. Вы должны были с ним встретиться. Странно, а в протоколе записано с ваших слов, что вы с сыном в тот день не встретились. Как вы это можете объяснить?

Пуэла молчала. Она опустила голову и, казалось, не слушала следователя или делала вид, что не слушает. Юста, выдержав паузу, снова спросила:

– Вы отказываетесь отвечать или вам нечего сказать?

Пуэла никак не отреагировала. Единственное, что заметила Юста, – это еле заметное покачивание головой.

– Тогда я запишу в протоколе: «Подследственная отказалась отвечать на этот вопрос».

– Я всё уже сказала, – прошептала Пуэла. – Мне нечего добавить.

– Вы генерала посещали в последнюю неделю каждый день. О чём вы говорили с ним?

Пуэла подняла голову, повернулась к зарешеченному окну – наверное, пытаясь вспомнить, о чём она беседовала с бывшим свекром.

– Не могли же вы, находясь в палате, по часу молчать? Генерал вам что-то рассказывал еще, кроме этого эпизода с расстрелом дезертира?

Пуэла молчала. По ее скованной, скрюченной позе можно было понять, что сегодня, похоже, беседы не получится.

– Мне кажется, что вам истина не нужна, – сказала Юста. – Вас истина пугает, страшит своей безысходностью. Истина многих пугает, не только вас. Вот и генерала истина могла напугать. Ее от него скрывали, и вы тоже скрывали?

Пуэла вздрогнула и тихо, почти шепотом ответила:

– Доктор не велел. Они считали, что его не надо огорчать.

– Да, я знаю. Я говорила с врачом, – подтвердила Юста. – Но ведь кто-то мог проговориться. Например, Ньюка. Он неопытен, и дед мог на него надавить, как-то повлиять. В конце концов восемнадцать лет – это еще не мудрость.

– Нет-нет, – встрепенулась Пуэла, – не мог он это сделать. Дед его так любил, – и она заплакала, закрыла рот ладонью, пытаясь сдержать эмоции. Не удержалась – слёзы обильно проступили на ее глазах.

Юста налила ей стакан воды.

– Успокойтесь, расскажите всё, как было на самом деле. Вот, попейте водички.

Отпив пару глотков, Пуэла затихла, растерла влажные глаза, повернулась к окну и снова замолчала.

– Слушаю вас. Расскажите все по порядку? – Юста надеялась, что эта женщина всё-таки заговорит, но Пуэла молчала. Успокоившись, она повторила несколько раз одну и ту же фразу:

– В протоколе всё есть.

Юста поняла, что сегодня беседы не получится, и отпустила подозреваемую.

***

Сегодня она поздно вернулась домой. Наши-Ваши задержал ее и долго внушал ей, что на него давят, что дело надо передать в суд, что зачем нам эта головная боль с генералом? Генерала уже не вернуть, а у нас (он имел в виду себя и Юсту) будут неприятности.

Она долго слушала его и думала: а действительно, зачем ей эта нервотрепка с Пуэлой? Да еще эта затея со следственным экспериментом. Послезавтра всё надо сделать, а ничегошеньки не готово. Ньюка со своим адвокатом не оповещены. Главврач предупрежден всего лишь по телефону. Персонал госпиталя наверняка не подготовлен. Завтра ожидается сумасшедший день.

Он встретил ее загадочной улыбкой, словно получил «Буккера» за свою последнюю книжку. Она сразу же заметила его радостно-возбужденное состояние и, едва раздевшись, спросила:

– У вас в редакции был пожар и сгорели все графоманские рукописи?

Он, улыбнувшись ее шутке, ответил:

– Надо бы сжечь, но страшно: вдруг из непрочитанного найдется обалденно-гениальное? Жалко, если сгорит!

– Читайте, читайте, господин редактор, не всё же самому чиркать бумагу, надо и чужих посмотреть, – ехидно продолжила она. – А что же всё-таки случилось? У нас что, сегодня праздник?

Он, приготавливая легкий ужин, заговорщицки ответил:

– У нас сегодня культпоход в одно место.

– Нет, нет и еще раз нет, – устало ответила она и закапризничала: – Ни голова, ни ноги не слушаются. Умоляю: никаких походов, никакой культуры! Что-нибудь погрызть и на боковую. Завтра у меня чёрт-те что будет на весь день.

– Хорошо, хорошо, – как-то уж слишком быстро согласился он. – За ужином я тебе расскажу, от чего ты отказалась.

Они молча чаевничали уже минут пятнадцать, и Юста не стала тянуть, спросила:

– Ну, и чего я лишилась сегодня? Какая такая звезда залетела к нам и дает единственный концерт?

Слово «концерт» она произнесла с четкой артикуляцией, активно выделив букву «О».

Он, догрызая свое любимое печенье, спокойно и даже как-то равнодушно ответил:

– Я хотел пойти с тобой в ночной клуб.

– Ну и зачем это? Мы и в дневной-то не ходим, а ты предлагаешь в ночной. Что там нам делать? Дрыгаться среди теней и идиотов? А утром с больной головой мчаться чёрт-те куда?

– Юстинка, это не простой клуб. Там мальчики специфические отдыхают, но дело даже не в них. Там сегодня мы сможем увидеть одного экземпляра, который тебя очень интересует по генеральскому делу.

– Фу, ну какой же ты противный литератор! Сразу не можешь объяснить, интригуешь, – ответила она. – Говори немедленно, что ты затеял, дуралей!

– Мы сегодня, то есть ты сегодня ночью сможешь увидеть твоего мальчика – Ньюку, – очень серьезно ответил он.

– Ну и слава богу, что не тень его деда! – выдохнула она. – Это интересно. Как это ты сподобился организовать?

– У нас, у противных литераторов, тоже есть свои приемчики и агентурная сеть. Не всё же вам, пинкертонам, хозяйничать. Нам тоже иногда хочется всё знать, да и побольше.

– Это что же – мы с тобой так прямо туда и ввалимся как есть, без маскировки? – удивленно спросила она. – Этот мальчик сразу тебя и меня узнает, расшифрует.

Он сразу ответил, как будто ждал этого вопроса:

– Мы, дорогая, конечно, замаскируемся. Что ж, у нас не найдется косметики и темных очков? И станем мы нетрадиционалами.

Через полчаса она, глядя в большое зеркало, иронично произнесла:

– Ну, ты, пожалуй, за голубого и сойдешь, а вот я – крашеная курица, хоть сейчас на панель.

– Ты будешь розовой кошечкой, попавшей к голубым мальчикам, а может, и трансвеститкой, – ответил он. – Едем, такси ждет.

Минут пять водитель крутился в промзоне, выруливая по сумрачным переулкам, пока не нашел указанный адрес. Машина остановилась у глухой стены из красного кирпича. Когда такси исчезло за поворотом, они огляделись. Здание без окон напоминало огромный склад или пакгауз с двумя одинаковыми железными дверьми по центру. В переулке, прижавшись к стенам, стояло множество машин разных марок. Ощущалось, что внутри здания кипела какая-то жизнь.

Он выбрал правую дверь и нажал кнопку. Через полминуты за дверью послышались некоторое движение и глухие звуки ритмичной музыки. Дверь распахнулась, и их впустили в слабо освещенный коридор. Крупный мужчина молча провел их до поворота, за которым их встретила пухленькая дамочка.

– Ну разве можно так опаздывать – являться к самому концу? Быстренько, быстренько идите за мной! Вас только двое? – и она, увлекая за собой, вывела их в большой зал, ярко расцвеченный прожекторами.

Гремела музыка. По стенкам стояли столы, загроможденные яствами и различным питьем. В центре зала торжествовал пляс – народ веселился как мог. Плотная толпа ритмично дергалась под глухой ритм ударных. Лысоватый мужичок, видимо, разогретый веселыми напитками, перехватил их от дамочки и, легонько подталкивая, подвел к одному из пустых столиков.

– Немедленно штрафную, немедленно! – мужичок наполнил два емких бокала.

Сидящие за соседними столиками поддержали мужичка:

– Опоздавшим штрафную, штрафную обязательно!

Сухенькая дама обратилась к Юсте:

– Вы с чьей стороны будете?

Юста, пытаясь отбиться от штрафной, спросила его:

– Дорогой, мы с какой стороны: с левой или с правой? Я что-то не соображу!

Он наклонился к ее уху и, стараясь перекричать дикий ритм музыки и шум веселящихся, произнес фразу, которая ее удивила:

– Кажется, мы не туда попали.

Она, тщетно пытаясь где-нибудь пристроить штрафной бокал, усиленно вертела головой, надеясь понять, что здесь происходит.

– Вы чьи гости? – вновь прокричала сухонькая дама.

Крео мотал головой, изображая человека, не понимающего вопрос.

– Очень шумно, просто невозможно говорить! – улыбаясь, прокричал он.

Сухонькая дама отстала от них – ее увлек весельчак, вывалившийся из пляшущей толпы. На некоторое время Крео и Юста остались за столом одни. Шумное веселье не утихало. Она громко сказала ему прямо в ухо:

– Ну, и что дальше? Это ночной клуб мальчиков? Что-то не похоже.

– Надо отсюда выбираться. Это не клуб, – ответил он.

Они встали из-за стола и сквозь дергающуюся толпу двинулись в угол зала – туда, где их на входе перехватила пухленькая дамочка. Как только они преодолели центр танцующих, в толпе возникло волнение. Музыка затихла, и откуда-то сверху голос накрыл всё празднество словами:

– Танцуют жених и невеста!

Их схватили за руки и встроили в хоровод, куда неожиданно проникла высокая сверкающая невеста не первой свежести с уже сбитой набок фатой. За невестой выпрыгнул изнемогающий от обожания худенький жених. Преклонив колено, он схватил ручку невесты, и она, всё убыстряя ход, помчалась вокруг жениха. Музыка явно не успевала за бегом невесты, да и жених после нескольких кругов бегуньи перестал крутить головой. Хоровод, пытаясь не отстать от невесты, крутился по кругу. Минуты через две жених утомился и, пошатнувшись, упал на четвереньки. Невеста под всеобщее одобрение уселась ему на спину. Хоровод распался. Окружающие захлопали в ладоши, призывая жениха прокатить невесту.

Крео с Юстой, освободившись от хороводной хватки, активно пятясь назад, пробились на периферию веселящейся толпы и, к счастью, оказались рядом со знакомой пухленькой дамочкой.

– Нам бы надо выйти, – вежливо обратился он к ней.

Дамочка, оторвавшись от зрелища, подозрительно посмотрела на них и строго произнесла:

– Вы же только что вошли!

– Нам надо назад. Мы ошиблись. Мы в клуб, а здесь свадьба, – пояснил он.

Сверху раздался тот же голос:

– Гостям опять горько!

Толпа вразнобой заорала:

– Горько! Горько!

Музыка – видимо, готовясь к традиционному действу, – затихла.

– А-а… – протянула строгая дамочка и с великим презрением оглядела парочку с ног до головы. – Вы к геям, – и тут же добавила неожиданно появившемуся крупному мужчине: – Выведи этих. Освободи помещение.

Крео с Юстой снова оказались на тротуаре у глухой стены и в нерешительности смотрели на левую дверь.

– Ну что, делаем вторую попытку? – спросил он.

Она, пожав плечами, ответила:

– На свадьбе уже побывали, теперь осталось похороны посетить.

– Похорон ночью не бывает, – возразил он.

– Ночью и свадьбы – редкость, – добавила она. – Ночью жених и невеста остаются наедине без гостей, а не катают друг друга на четвереньках при хороводе.

– Так ты уже отказываешься посетить клуб? – спросил он.

– А для чего я так вырядилась – зря, что ли? Жми на кнопку! – приказала она.

Он нажал на кнопку и почему-то вспомнил слова, слышанные им не раз: «Наше дело правое, победа будет за нами».

«Странно, – подумал он, – стоим у левой двери, а подумалось о правой».

С небольшими паузами он позвонил еще раза три, но ничего не происходило, за дверью признаков жизни не ощущалось. Весь переулок, слабо подсвеченный парой фонарей и заставленный легковушками, как будто затаился в ожидании хозяев и гостей пакгауза.

– Так… – недовольно сказала Юста. – На свадьбе повеселились, и хватит! Зря ушли – сейчас бы прыгали вокруг молодоженов в полном счастье.

– Терпение, еще раз терпение, – не очень уверенно ответил он, робко оглядываясь по сторонам. – Постучать, что ли, – может, звонок не фурычит?

Она, переминаясь с ноги на ногу, добавила:

– Может, весь клуб не фурычит? А может, у них принято стучать?

Он перебил ее и продолжил:

– Стучать у нас принято уже давно. Постучим и мы, – он аккуратно указательным пальцем стукнул три раза в дверь.

Она шепотом спросила:

– Мы кого-нибудь боимся? Так тихо стучишь – опасаешься их потревожить?

Он ответил:

– Могу и погромче, – и постучал кулаком в железное полотно.

Получилось громко. Глухие удары должны быть слышны изнутри, но положение не изменилось – дверь не открывали.

– Всё, – сказала она, – клубная ночь закончилась. Хочу домой.

– Домой? – переспросил он. – Можно и домой, только я позвоню ему.

Время шло. Он несколько раз набирал номер, но абонент не отвечал. Ночная темень еще более сгустилась, и, как назло, начал накрапывать мелкий дождь. Она, вся в нетерпении, прислонившись спиной к двери, пару раз саданула по ней острым каблуком.

– Подожди, подожди, меня вызывают! – он прислонил телефон к правому уху. – Да, это я, – ответил он неизвестному абоненту. – Да, мы уже давно здесь стоим. Вы подъезжаете? Сколько? Уже рядом?

– Они уже рядом, – пояснил он Юсте. – Сейчас всё образуется.

Из-за поворота показались огни машины. Поравнявшись с дверью, авто остановилось, и из него вышли две персоны весьма оригинальной наружности. Первый – высокий и худой, явно за шестьдесят, с лицом то ли интеллигента, то ли дешевого музыканта, в ярко-красной жилетке, с голубой бабочкой вместо галстука. Второй – ростом ниже среднего, скромный молодой человек не старше двадцати, в голубых брюках и радужной футболке.

– Натерпелись, – первый незнакомец, радушно улыбаясь, обратился к Крео. – Сразу видно: творческий человек – не помните сигналы.

– Какие сигналы? – нетерпеливо спросил Крео.

– Сигналы звонка, – ответил незнакомец и обратил внимание на Юсту, застывшую в ожидании каких-либо действий со стороны незнакомцев.

– Разрешите представиться, – он, кивнув головой, произнес: – Отер.

– Прошу прощения, мы не познакомились, – засуетился Крео. – это моя подруга… – он запнулся и, заметив широко раскрытые глаза Юсты и ее желание остановить его, замолчал.

– Пуэла, – она представилась сама и протянула руку.

Отер легонько пожал руку Юсте и, обратившись к юноше, произнес:

– Звони. Время, время. Мы еще успеем на представление.

Через несколько минут компания оказалась в большом зале, напоминающем складской ангар. По краям располагались столики, центр был пуст – видимо, оставлен для развлекательных мероприятий.

Крео с Юстой усадили за отдельный столик у стены – как оказалось, удобный для наблюдения за всем происходящим в зале. Появившемуся официанту, молодому человеку в черном костюме, они заказали спиртное и легкую закуску из фруктов. Юста осторожно, не спеша, оглядывала заведение и участников ночного процесса. Столики почти все были заняты. Изредка в разных углах еще можно было заметить свободные места, но постепенно, пока их обслуживал официант, зал заполнялся прибывающими гостями. На фоне приглушенных звуков фортепьяно гости (а скорее, постоянные клиенты) общались между собой. Неяркое освещение и мягкая разноцветная подсветка стен и потолка создавали некоторый уют и непринужденное настроение.

Неожиданно прожекторы высветили в центре яркий белый круг, и под звуки симфонической музыки началось представление. В освещенный круг на пуантах, изображая лебедей, выплыли танцоры в разноцветных пачках.

Юста с интересом наблюдала за действиями балетных и только изредка обращалась к Крео, шепотом комментируя происходящее:

– Сейчас лебедя уплывут и выскочит Зигфрид. Интересно: он будет мальчиком или девочкой?

– Почему он должен быть девочкой? – удивился он.

Она шепотом ответила:

– Лебедя все мальчики – кто-то должен быть девочкой?

– А Одиллия? – продолжил он, озираясь по сторонам.

– Одиллия тоже лебедь – значит, будет мальчиком, – ответила она.

Сухожилистые ноги в трико танцевали адажио. Судя по всему, классический сюжет адаптировали для ночного клуба, и действие стремительно двигалось к развязке.

– Ты увлеклась лебедями, – прошептал он. – Посмотри направо: пятый столик от нас.

Зигфрид с жадностью набросился на колдуна. Минуты три они изображали противостояние, затем умирающий колдун ретировался в темный угол ангара.

Она отвлеклась от лебедей и аккуратно посмотрела в указанную сторону. В полумраке за столиком, тесно прижавшись друг к другу, сидели двое: Ньюка и мужчина средних лет, в котором она с изумлением узнала главврача госпиталя. Госпиталя, где погиб генерал. Юста, чтобы не выдать себя, усилием воли отвела свой взгляд в сторону от предмета наблюдения.

Зигфрид не спеша умирал вслед за колдуном. Он страстно тянулся к солидарно гибнущей Одиллии. Сцена умирания двух влюбленных мужиков под красивую музыку будоражила зрителей.

– Что тебя так сильно удивило? – спросил он шепотом. – Я вижу, ты сильно взволновалась – не от лебедей же?

– От лебедей, но только от тех, что там сидят в обнимочку, – и она кивнула в сторону Ньюки и врача.

Представление закончилось. Все лебеди под бурные аплодисменты выскочили в освещенный круг. Зрителям представление понравилось – они продолжительными рукоплесканиями вызывали танцоров на поклон. Одиллия и Зигфрид выходили кланяться несколько раз. Юста и Крео хлопали в ладоши вместе со всеми.

– Вот и всё – ты довольна? – спросил он. – Если хочешь, в принципе можем уйти. Сейчас, наверное, будут танцы.

Приглушенное освещение сменилось на мелькающую разноцветную подсветку. Заиграла ритмичная музыка, и молодежь вырвалась на середину – начались танцы. Юста, стараясь быть незаметной, украдкой поглядывала на эту парочку и, подсев к Крео поближе, ответила:

– Давай просто посидим. Мне интересно, что будет дальше?

– Хорошо, – согласился он. – Дальше, наверное, будут продолжительные танцы и употребление горячительных напитков под музыку.

– А эти что будут делать? – спросила она.

– Эти, – он понял, что она говорит о Ньюке и его соседе, – эти… не знаю. Может быть, потанцуют, а может быть, будут просто общаться.

Она подумала: «Ньюка дружит с врачом. Ну и что? Что из этого следует? Они могли сговориться и загубить генерала. Зачем? Только ли из-за завещания?»

Посетители, разогретые напитками и громкой музыкой, веселились. Градус развлекухи нарастал. Танцплац ритмично дергался и стремился к экстазу, но Ньюка и врач мило беседовали, не поднимаясь с мест. Она заметила, что говорит в основном главврач, а Ньюка кивает в знак согласия. Так продолжалось, пожалуй, около получаса. Крео заскучал и предложил ей:

– Может быть, подадимся к дому?

– Да, сейчас подадимся, – ответила она, понимая, что вряд ли что-то ее интересующее еще произойдет.

Танцы на пару минут прервались. Трясущаяся масса замерла в ожидании продолжения, и музыка проявилась вновь, но уже в медленном темпе. Объекты ее наблюдения встали и вышли в танцевальный круг. Теперь эту парочку она могла рассмотреть более подробно среди таких же раскачивающихся фигур. Ньюке, судя по его несколько скучноватой физиономии, не очень-то нравилось это качание на месте, а партнер, похоже, был доволен медленным танцем.

«Жаль, что я не умею читать по губам, – подумала она, – может быть, что-то и узнала бы полезное для дела». – А вслух сказала:

– Пора домой.

***

Молоденькая медсестра, совсем еще девочка по возрасту, но не по поведению, пристально наблюдала за Юстой и совсем не собиралась долго с ней общаться.

– Вы зря решили со мной говорить об этом случае. Меня тогда не было в госпитале, – сказала она и приготовилась молча слушать.

Изображая равнодушие и абсолютное спокойствие, Юста спросила ее:

– Но эта история вам известна? Вам об этом кто-то рассказывал?

Медсестра нехотя ответила:

– Да, разговоров в госпитале было много. Вы уже всё знаете – мне к этому нечего добавить.

«Смазливая воображала, – подумала Юста. – Молодая, а цену себе уже знает».

– А что вы лично думаете об этом случае? – спросила Юста.

– Я? – удивленно переспросила медсестра. – Я ничего не думаю. Меня это совсем не касается.

– Есть такое мнение, точнее – многие не верят, что бывшая невестка могла такое сотворить. Вы тоже не верите? – спросила Юста.

Медсестра пожала плечами и ответила:

– Не знаю. Эту женщину бывшая семья не любила. Кто их там разберет?

Юста решила потревожить эту самоуверенную девицу и неожиданно, глядя ей прямо в глаза, спросила:

– А разве Ньюка не говорил вам, что в последнее время генерал любил общаться с этой женщиной?

Девица, не выдержав взгляда Юсты, сделала вид, что поправляет белый халатик.

«Ага, испугалась, воображуля! – подумала Юста. – Знаешь, что вас с Ньюкой несколько раз видели вместе».

Медсестра, неумело скрывая волнение, ответила:

– Он мне ничего не рассказывал.

– Вы дружили или…? – Юста продолжила давление.

Самоуверенность девицы постепенно исчезала. Появилась какая-то напряженность в позе, в попытках приспособить беспокойные руки. Юста почувствовала, что ее вопросы раскачивают эту девчонку и, пожалуй, пора задавать самые главные вопросы.

– Мы не дружили, – процедила девица. – Мы и встречались-то всего раза два.

– А в день смерти генерала это было во второй раз?

– Я не помню. Может быть, и второй, – уже довольно нервно ответила девица.

– Очень странно, что вы умеете считать только до двух, – удивленно заметила Юста. – Вас несколько раз видели в кафе.

У меня есть свидетельства, что вас с Ньюкой там видели несколько раз. Вы отрицаете это?

Девица сникла, опустила глаза и не знала, как себя вести дальше. Юста не дала ей времени справиться с волнением и продолжила:

– Скажите: Ньюка знает о вашей беременности?

Медсестра вздрогнула, как-то всем телом дернулась и, готовая то ли разрыдаться, то ли сорваться и выскользнуть из сестринской комнатушки, выкрикнула:

– Как… как вы узнали?

Юста поняла, что попала в точку, и теперь надеялась, что воображуля превратится в непрерывно говорящую девчонку. Но этого не произошло. Девчонка всё-таки, спохватившись, взяла себя в руки, сжала пальчики в кулачки и уже почти спокойно ответила:

– Он всё, что должен знать, знает.

Юста, почувствовав, что теряет инициативу, машинально спросила:

– Вы собираетесь оформить свои отношения?

– Он обещал, – безразлично ответила медсестра.

– Да, они всегда обещают, а потом… – Юста решила развить эту традиционную тему.

Девица нахмурилась и, как ни странно, расслабилась. Кулачки разжались, и, поняв, что ее ошибка с признанием беременности уже произошла, выдавила из себя:

– Он твердо обещал, когда встанет на ноги.

– Когда встанет на ноги? – вопросительно повторила Юста. – То есть когда сможет обеспечить семью? Так надо вас понимать?

Девица, без особого желания продолжать беседу, ответила:

– Так.

В дверь сестринской без стука заглянула пожилая женщина, почти старушка.

– Извините, но тебя… – она назвала девицу по имени, – просят зайти в десятую.

– Он подождет, – сухо ответила медсестра. – Посиди у него сама.

Старушка кивнула головой и ответила:

– Хорошо, – она хотела было уйти, но на секунду задержалась и спросила Юсту: – Я хотела бы с вами поговорить. Вы сможете?

– Да, конечно, только чуть попозже, – ответила Юста.

– Это кто такая? – спросила она у девицы, когда старушка исчезла.

Девица, отвлекаясь от каких-то собственных мыслей, ответила:

– Это санитарка. Старейшая в госпитале.

– Теперь Ньюка точно исполнит обещание, – равнодушно констатировала Юста. – Теперь он сможет обеспечить большую семью.

Девица никак не отреагировала – похоже, она посчитала, что беседа окончена. Юста, выдержав длинную паузу, решила задать последний вопрос:

– Вы после смерти генерала встречались?

– Нет, – последовал короткий ответ.

– А хотя бы общались по телефону?

– Нет, не общались, – ответила медсестра.

– Спасибо. До свидания, – вежливо произнесла Юста.

Девица молча встала и исчезла за дверью.

«Наверное, зря я не спросила, откуда у Ньюки может появиться достаток для содержания семьи и знает ли она о наследстве? – подумала Юста и успокоила сама себя: – Эта девчонка всё равно ничего путного не сказала бы».

***

Старушка-санитарка оказалась интересной женщиной, с которой беседовать было приятно и в удовольствие. Нашла ее Юста на госпитальном складе, и там же, в закутке у окна выдачи белья, они расположились для разговора.

Немного рассказав о себе, санитарка приступила к главному.

– Вы, я знаю, следователь по этому трагическому случаю.

Юста внимательно слушала.

– Я должна передать вам вот это, – и санитарка достала из кармана халата небольшой блокнот. – Это вам просил передать генерал.

Юста, приняв блокнот, несколько растерянно спросила:

– Почему мне? Объясните!

Старушка, удовлетворившись, что Юста без сопротивления приняла блокнот, заговорила:

– Он… – она назвала генерала по имени и отчеству, – сказал мне, когда дня за два до этой трагедии вручил этот блокнот: «Передайте это тому, кто заинтересуется моим делом». Он так и сказал: «моим делом». Разве я тогда могла догадаться, что он имел в виду? – сама себя спросила санитарка и продолжила: – Я спросила его: «Это надо передать родственникам?» Он ответил: «Нет, ни в коем случае. Это не для них». «А для кого же?» – снова спросила я. Он ответил: «Пусть это будет абсолютно посторонний человек. Человек, которому будет интересна моя жизнь, моя судьба». – «А почему бы вам самому не сделать это?! – спросила я. «Сейчас еще рано», – ответил он.

Санитарка, ожидая вопросов от Юсты, замолчала.

– Что это за блокнот?

– Не знаю, – ответила санитарка. – Я постаралась туда не заглядывать, хотя соблазн был.

– Я могу это посмотреть? – спросила Юста.

– Да, теперь это ваша вещь, – грустно ответила старушка. – Так велел генерал. Я его просьбу выполнила.

Юста открыла блокнот.

– Это похоже на дневник – записи от руки, – сказала Юста. – Но мне всё равно непонятно всё это. Зачем генералу это было нужно? Может быть, вы что-то можете прояснить?

Старушка задумалась.

– Вы знаете, мы с ним в госпитале вроде как однополчанами стали. Он почти всю войну прошел, и я отсанитарила более двух лет. Правда, на фронте мы не встречались – воевали, так сказать, рядом, – но воспоминания сдружили нас. Он ведь жил-то в основном только прошлым. Да и я, как видите, оставила всё там. Детей нет, мужа нет. Всех война прибрала.

– А у генерала есть сын и внук, – вставила Юста.

– Да, конечно, формально – семья, но откровенно говоря, он считал себя одиноким, – продолжила старушка. – Мы, бывало, часами разговаривали с ним. Много о себе он рассказывал. Сетовал на судьбу, а один случай в самом начале войны его беспокоил всю жизнь, как рок какой-то. К старости это его совсем замучило. Я уж ему говорю: «Мало ли ошибок бывает, страшных ошибок, но надо жить – нельзя себя поедом есть». А он никак не успокаивался – считал, что наказание ему за ту ошибку должно быть страшное.

– Вы имеете в виду расстрел предателя? – спросила Юста.

– Да, но он не считал того юношу предателем. А… как бы это сказать… трусом, что ли, но не вредным, а случайным. Все мы боимся чего-нибудь, но умеем преодолевать это, а тот юноша нуждался в помощи, но ее не получил. Вот генерал и корил себя за это.

Старушка замолчала. Окошко выдачи открылось, и хмурая личность, оглядев их и не увидев желания общаться, исчезла.

– Скажите, а тот случай на войне мог повлиять на генерала так, чтобы довести его до самоубийства? – спросила Юста.

Старушка встрепенулась, освобождаясь от воспоминаний, и, неспешно подбирая нужные слова, ответила:

– Если бы вы спросили меня раньше, до его смерти, то я бы ответила абсолютно твердо: не мог он так поступить. А теперь, – санитарка сделала небольшую паузу, – а теперь я не уверена в этом. Хотя кто сейчас может быть в чём-то уверен? Всё так быстро меняется. Историю, прошлое и то меняют то так, то эдак. Как-то мы говорили с ним о победителях и побежденных. Я рассказала ему свой случай, когда мы спросили местную жительницу, освобожденную от наших врагов, когда им было лучше: при нас или в оккупации? Знаете, что она ответила на своем, родственном нашему, языке? «Всё едино». Мы прекрасно ее поняли, то есть ей и всем им и при врагах, и при нас одинаково было. Мы-то думали, что мы освободители, а нам в ответ: «Всё едино».

– А что на это ответил генерал? – спросила Юста.

– Он мудро ответил. Сказал, что всякие люди бывают. Одни приспосабливаются, другие борются. Одни становятся предателями, другие – героями. И еще он сказал: так бывает, что политики могут местами поменять героев и предателей.

– Да, – согласилась Юста, – со временем мифы то исчезают, то возникают снова. А главное, что плохо – это когда профессиональные историки тоже нередко занимаются мифотворче ством.

Санитарка в знак согласия кивнула головой и добавила:

– Нас, ветеранов, не надо обижать – тогда всё будет хорошо. Вот и генерал свои записки, наверное, этому посвятил. В семье, думаю, у него отклика не было, и решил он довести свои мысли до чужого человека.

Разговор прервался. Юста почувствовала некоторое неудобство перед этой старой женщиной, воевавшей, хлебнувшей горя сполна и, наверное, до сих пор не устроенной в жизни, в быту. Она перевела разговор на другую тему и спросила:

– Скажите: внук часто посещал деда, и какие у них были отношения?

– Ньюка, – произнесла старушка. – Ньюка нечасто здесь появлялся. Молодежь – что ей здесь делать? Здесь скучно. Тяжелые больные. Помещения строгие, чистота, тишина. Ничего для молодого человека интересного нет. – Старушка грустно вздохнула. – Вот если бы он, Ньюка, выбрал профессию, связанную с медициной, тогда… А так непривлекательные мы.

– Но дед его очень любил, – заметила Юста.

– Да, любил, – ответила старушка, – и расстраивался поэтому. Наверное, что-то чувствовал, видел, что внучок не в ту сторону развивается.

– Что значит «не в ту сторону»? – спросила Юста.

– Мне трудно ответить на этот вопрос. Вы понимаете, что оценку Ньюке я могу дать только со слов деда. А он, когда говорил о нём, был немногословен. Так – редкие, отдельные фразы. Мы в основном, когда касались Ньюки, сразу переходили к обсуждению молодежи, к современному поколению, которое, как говорил генерал, не имеет прививки от войны.

– Прививки от войны? – удивилась Юста.

– Да, он так говорил, – ответила санитарка.

Юста на минуту задумалась и повторила слова генерала:

– «Не имеет прививки от войны». Интересное высказывание, означающее, что мы и современная молодежь забыли все ужасы того страшного времени или просто не хотим его помнить.

– Наверное, он это и имел в виду, – согласилась санитарка.

– Скажите: а Пуэла, которую подозревают в… – Юста попыталась смягчить обвинение в адрес этой женщины и продолжила: – Подозревают виновной в этой трагедии? Она, по вашему мнению, могла это совершить?

Старушка отрицательно покачала головой.

– Нет, не могла. Да и зачем ей это? Зачем?

Они разговаривали в каморке, пожалуй, уже более получаса. Юста поняла, что больше ничего нового она не узнает, и завершила беседу:

– Спасибо вам за этот разговор. Спасибо. Мне надо идти, извините, – и она, попрощавшись со старушкой, вышла в коридор.

***

Целый день Юсте не терпелось открыть блокнот генерала, но из-за суматохи по подготовке следственного эксперимента это удалось сделать только поздно вечером. Отголоски сумасшедшего дня не давали сосредоточиться на записках генерала. Юста машинально перелистывала блокнот, обращала внимание на иногда попадающиеся заголовки. Читая их, она то улыбалась, то удивлялась темам, которые беспокоили автора, и ей никак не удавалось внимательно углубиться в незнакомый почерк. Вспоминая весь прошедший день, Юста переживала: всё ли получилось? Днем состоялась долгая беседа с главврачом – пришлось несколько раз разъяснять ему, кто и где должен завтра находиться. Она несколько часов провела в госпитале, обстоятельно планируя завтрашний день.

Наши-Ваши, как всегда поворчав немного, выделил ей двух помощников.

«И на том спасибо», – подумала она, выходя из управления.

Домой в этот вечер она добралась уже почти в полночь. Квартира была пуста – Крео задерживался в редакции. Не ужиная, она плюхнулась в кресло и открыла блокнот. Не спеша перелистывая странички, наткнулась на уже знакомый со слов санитарки заголовок – «Прививка от войны» – и заставила себя углубиться в чтение:

«Современные политики, не испытавшие на себе все тяготы войны, иногда позволяют себе произносить агрессивные слова по поводу явных и неявных врагов. Зачастую бывают случаи, что они, эти политики, пытаются искусственно создать врага для активного влияния на общество».

Она остановилась и подумала: «Генерал излагает общеизвестные мысли, и пока ничего нового у него нет. Может быть, дальше будет поинтереснее?»

«А само общество, живущее в исторической мифологии, всегда готово откликнуться на воинственные призывы – победить врага, сплотиться и, как говорится, единым фронтом патриотически броситься в бой. Этот воинственный патриотизм моментально исчезает под звуки взрывов, свист пуль, на фоне льющейся крови, стонов раненых и множества смертей рядом с патриотом. Наступают трезвость и страх – страх не только за себя, но и за всех рядом трясущихся патриотов».

«Да, генерал, конечно прав», – подумала она. Ей уже однажды довелось испытать это чувство страха, когда в открытую, почти у нее на глазах, расстреляли ее старшего коллегу.

Она продолжила разбирать мелкий, убористый почерк:

«Сразу после войны, после победы, а может быть, и поражения оставшиеся в живых помнят ужасы военного времени, неестественное существование людей, и от этого в головах у них, кроме эйфории победителей или уныния и горя побежденных, твердо и надолго засели эпизоды страшных, бесчеловечных событий. А посему мыслей начать новую войну, новую бойню у них, кроме как у единичных идиотов, нет. Действует прививка от войны. Надолго ли? Вот у медиков – привили что-то от болезни, так она тебя уже не тронет, а как привиться от войны надолго – разве что перебить друг друга до основания?»

Юста оторвалась от чтения и на несколько минут задумалась над словами генерала:

«Вряд ли мы все забыли войну, ее героев, но то, что она всё дальше и дальше уходит от нас, конечно, стирает жестокость ее, а для молодых, таких как Ньюка, война может представляться чем-то очень далеким и даже нереальным».

Наконец-то Крео вернулся из редакции! Застав Юсту за чтением, он спросил:

– Юстинка, ты еще не спишь? Замучаешь себя. Бросай всё и ложись, я вслед за тобой мигом.

Она ответила:

– Читаю дневник генерала.

– Ого! – отреагировал он. – Это интересно! Каким образом он тебе достался?

Часы в гостиной блямкнули час ночи. В соседних домах еще светились редкие окна. Она подумала: «О чём там думают люди? Кто и что там помнит о войне, о которой пишет генерал?»

– Ты, по-моему, уже спишь? – он подошел к Юсте, обнял ее сзади и поцеловал в щеку.

– Что мы помним о войне? – спросила она.

– А что случилось? – он удивился вопросу и добавил: – Что надо, то и помним.

– Достаточно для того, чтобы ненавидеть ее? – снова спросила она.

Он задумался, отошел от нее и расположился рядом в кресле.

– Об этом пишет генерал? – спросил он.

– Да, вот здесь читаю о прививке от войны.

– И всё-таки, как к тебе попали эти записки?

Юста отложила блокнот, подумала о чём-то и, очнувшись от внезапно пришедшей мысли, почти вскрикнула:

– Ты хотел бы их издать?

Крео моментально отреагировал:

– После такой трагедии опубликовать мемуары генерала – очень заманчивая идея. Но вот вопрос: кто имеет права на эти записки?

Юста задумалась. Она хотела сказать, что владелица блокнота теперь она, но, подумав, произнесла совсем другое:

– Пока этот блокнот ничейный.

– Такого не может быть, – возразил он. – Наверняка, если записки напечатать, будет скандал: родственники заявят на них свои права. Публиковать мемуары генерала под другим именем нет никакого смысла. Такой проект невыгоден – кто сейчас читает мемуары, если нет интриги?

– Интриги нет, – согласилась она. – Этот блокнот мне передала старая санитарка. Она ухаживала за генералом и подружилась с ним. – И Юста рассказала, как ей достались эти записи. На что Крео сделал заключение:

– О публикации под авторством генерала придется забыть. Если только – что маловероятно – родственники не дадут на то согласие.

– Не будем спешить с выводами, – ответила она. – Почитаем – увидим.

– А отдыхать мы сегодня будем? – спросил он.

– Ты отдыхай, а я почитаю. Завтра у меня последний день, так что дневник надо бы прочесть, – ответила она.

Он обнял ее и прошептал на ухо:

– Потом. Когда-нибудь потом
Мы станем лучше, чем мы были.
И может быть, тогда поймем,
Как мы сейчас недолюбили…

***

Крео, пытаясь заснуть, вспомнил посещение выставки молодых художников. Его странным образом удивил, даже скорее покоробил шутливо-ироничный стиль некоторых экспонатов, инсталляций на темы концентрационных лагерей и геноцида целых национальностей.

На его вопрос-замечание, что это неэтично, кураторша – молодая пухленькая девица – ответила:

– Этот стиль нам помогает справиться с травмами, оставленными нам в наследство от войны.

Он надолго задумался над этим ответом и нашел хороший, с его точки зрения, аргумент против.

– У вас был дедушка? – спросил он у кураторши.

– Да, – ответила она и настороженно продолжила: – А при чём здесь мой дедушка?

Крео почувствовал, что сейчас самое время зацепить эту циничную дуру. Но что-то его останавливало. Он подумал:

«А может, она не дура? Может, ее еще не научили думать? Да и зачем ей думать?»

И всё же он вслух произнес:

– Отмучился, значит, ваш дедуля. Отжил, так сказать, свое. Ему можно позавидовать.

Кураторша еще более насторожилась и, не зная, как реагировать, наивно выпалила:

– Почему завидовать? Что вы хотите этим сказать?

Она уже хотела было отвязаться от прицепившегося редактора известного издания, но что-то ее удержало. То ли женское любопытство, то ли служебный долг удовлетворить такого посетителя, а он ответил ей, улыбаясь:

– То-то дедуля был бы рад, что не видит такую внучку!

Внучка не сразу сообразила, что означают эти слова, но через несколько секунд стало заметно, что она еле сдерживает себя, кипит вся изнутри. Стараясь сохранить дежурную улыбку, кураторша спросила:

– Если у вас нет больше вопросов, то я могу быть свободна?

– Да, – еще раз улыбнувшись, ответил он.

Сон никак не приходил. Записки генерала заинтересовали его весьма сильно, а слова «прививка от войны» еще долго не давали заснуть.

***

«Я попытался поговорить с Ньюкой о войне – получил полное разочарование. Отсутствие какой-либо заинтересованности этой темой меня даже не удивило. Удивило другое, – писал генерал. – Удивила черствость к чужому горю. Кто виноват в этом? Виноват я сам».

Юста прочла эти строчки и взглянула на часы – часовая стрелка приблизилась к двум.

«Что мы делаем для того, чтобы новые поколения не выросли равнодушными, черствыми? Мы показываем героев войны, но делаем это как-то неумело, залакированно, совсем забывая страшные мелочи, из которых соткана вся мерзость войны».

Она вспомнила своего деда. Когда дед изрядно постарел и ему требовался постоянный уход, родители вывезли его из деревни, из его соломенной хатки. Деда – так его называли родители, – как правило, любил дремать в своем кресле, а то и почитывать газеты, цокоя языком и кхекая, когда находил там описания каких-нибудь курьезов. Вот и в этот раз, после обеда, полистав какую-то газетенку, он задремал. Круглые очки сползли на нос, и сладкое сопение распространилось по всей дединой комнатушке.

Деда воевал. В войну был артиллеристом и почему-то о войне почти ничего не рассказывал. Юста, уже будучи студенткой, не раз просила его что-нибудь рассказать героическое, но деда как-то уходил от героики, рассказывал в основном о смешных случаях и о впечатлениях от чужих городов и тамошних диковинах.

Она тихонько вошла к нему и, когда деда перестал сопеть, спросила:

– Дедуля, а ты убивал врагов на войне?

– Уничтожал… – не сразу ответил деда. – А что ты, Юстина, спрашиваешь? Просто из интереса или… – деда любил ее называть Юстиной, ему казалось, что так ее имя выглядит красивее.

– Мне, дедуля, интересно: сколько врагов ты поубивал? – ответила она.

Деда почесал лоб, нахмурил брови и не спеша начал свой рассказ:

– Был я в заряжающих. Снаряды наши ого-го – пупок надорвешь, пока в казенник втиснешь! Наводчик, значит, прицелится и хрясь – выстрел, грохот, по ушам бьет будьте-нате! А где взорвется, мы не видим. Корректировщики командиру докладывают. А сколько там этих вражьих гадов положишь от взрыва, так кто ж его знает? – Деда остановился передохнуть и, взглянув на свою Юстину, продолжил: – Видел я, что снаряды наши, да и не только наши, делают. Смотреть не на что. Всё в клочья. Вот, значит, как.

– Дедуля, а тебе страшно было на войне? – снова спросила она.

Деда задумался. Он прикрыл глаза рукой, как будто вспоминая и переживая свои страхи заново. Она тихонечко сидела рядом и ждала ответа. День клонился к вечеру. За окном сгущались молочные сумерки. В полумраке фигура деда казалась такой хрупкой, что Юста удивлялась: как это такой ее дедуля таскал тяжеленные заряды на войне? Деда протер ладонью старенькие глаза и ответил:

– Бывало и страшно. А как же без страха? Без него на войне никак. Бывало, так набоишься, что перестаешь о нём думать – как бы не замечаешь его. Вон он, страх-то, а как крепость силы сменьшится и усталость смертная возьмет, так и страха вроде нет. Страх – он и есть страх, на то он и даден нам для жизни, чтобы правильно жить, помнить… – Деда прищурился, как тогда в деревенской хатке, и предложил: – Я вот лучше расскажу тебе один случай, – он, видимо, для пущей важности сделал ударение на втором слоге и начал рассказывать: – Перебазировались мы, значит, в другое место. В вечер собрались и двинулись, когда затемнело, – маскировка должна быть. Тягач урчит, тянет нас помаленьку по пролескам. Дорога разбита. По косогорам вверх-вниз двигаемся, сидим на нашей родной железяке. Луна сбоку красная сквозь дымку проступает. Тянется батарея, куда командиры указали. За час километров пяток с добавкой оттяпали. Наши задницы подустали от маневров таких, и тут тяга наша заглохла. Чих-чих – и встали.

Деда почесал затылок, вспоминая ту лунную ночь, и продолжил:

– Спустились наземь – размяться. Механик в мотор – что-то там копается в темноте. Командир сообщил передним, что, мол, заминка у нас. Нас ждать не стали. Остались мы на дороге одной командой с гаубицей своей и заглохшим тягачом. Отдыхаем. Луну облаками закрыло. Тепло. Разлеглись мы по обочине в траве, организму отдых дать. Уж полчаса как блаженствуем. Война еле слышится. Всю ночь так бы и лежать – курорт, одним словом! Механик втихую обругался в хлам на мотор свой. Молоденький, опыта нет, а слов крепких много. Затихло – нашел он там что-то, сопение одно идет. И тут курорт наш закончился. Слышим – издалека навстречу тарахтят мотоциклы, всё ближе и ближе. Сосредоточились мы – машины-то не наши. Ну, как противник проник в ближний тыл к нам? Залегли мы на всякий случай. А те встречные нас тоже, видать, учуяли – остановились, моторы заглушили и притихли. Лежим так в изготовке. Командир соображает, как дальше быть. Сосед мой справа шепчет мне: мол, надо бы всем стрельнуть в них разом, нас-то почти отделение. А я ему резоню: «У них пулеметы на мотоциклах бывают – от нас в минуту одни дырки останутся». Минут с пяток прошло. У нас аж руки занемели винтовки сжимать. А у них что ж – поди, автоматы у всех да пулеметы. Смекаешь, какая обстановка сложилась? – спросил дед; любил он обстоятельно свою мысль развивать и не терпел поспешности в своих рассказах.

– Смекаю, дедуля, смекаю, – ответила Юста.

– Вот, значит, как, – продолжил дед: – Командир, конечно, голова – свистнул этим с интересом: как, мол, отреагируют? А те тоже свистнули: дескать, слышим вас. И что же – обстановка никак не прояснилась. Я шепчу тихонечко: «Надо на ихнем языке чего-нибудь изобразить. Проверить: наши или нет?» Командир обрадовался: вот он, значит, выход-то – на ихнем языке что-нибудь сказать. Эдак проверит: кто там?

Деда остановился, будто вспоминал тот вражеский язык, на котором он вряд ли много общался. За окном основательно потемнело. Юста включила настольную лампу, и комнатушка деда осветилась желтоватым светом. Деда возвратился в действительность из своих воспоминаний и недовольно проворчал.

– Зачем свет жечь? Вона там как цифирьки крутятся, деньги поедают.

У деда в деревне электричество провели в последнюю очередь – он долго сопротивлялся новациям и сдался последним. Не очень-то жаловал дед плоды цивилизации. Он твердо держался мнения, что все изобретения имеют и положительное, и отрицательное значение. Из всего нового, что его окружало, самым вредным он считал телевизор, который, с его точки зрения, мешал разговаривать людям, мешал общаться, а самым полезным – телефон.

Дед продолжил свое повествование:

– Мы, дальняя артиллерия, как есть были самые неграмотные по ихнему языку – нам он совсем ни к чему. На передовой – другое дело, а у нас что? Стрельнул – и всё. Конечно, налетят самолеты, отбомбятся на нас или снарядами вражьими по нам грохнут, так всё без языка чужого происходит. Так вот, командир наш, да и мы все знали-то всего пару слов: «руки вверх» по-ихнему да «доброе утро». Это из довоенного кино все знали. Все смотрели ту комедию. Натужился наш-то и как гаркнет по-вражьему: «Доброе утро», да наше словечко, как водится, добавил: так, мол, вас и раз так! Сам удивился, как это у него вылетело. Нервическая обстановка, видать, повлияла. А оттуда не сразу – там тоже соображали, что это от нас к ним передалось, – ответили: «Доброе утро», тоже по-вражьи и тоже с прибавкой: «Мать вашу, раз эдак!». Ну, уж тут и дураку ясно стало: наши там. Не могут вражьи гады наш родной язык так досконально знать! Разговор завязался уж по-нашему. Трофейщики оказались на ихних мотоциклах. Сошлись, обрадовались, покурили. Мотор наш помогли поправить, да и разошлись в разных направлениях.

Дед остановился, что-то про себя размышляя, и добавил:

– Полезно знать чужой язык, а наш-то еще полезней.

– Деда, – она решилась задать вопрос, – ты мне страшные истории о войне ни разу не рассказывал. И эта – курьезная, не страшная. В деревне истории страшные были о чертях и упырях, а почему о войне ничего?

Нахмурился дед и серьезно ответил:

– Мала ты была тогда для страха военного, да и сейчас мала. Вот еще маленько подрастешь – тогда, может быть, и поговорим об этом.

В одну из весен деда сильно затосковал по своей деревне; как-то простыл, заболел и затих – скончался под утро, уже когда снег сошел. Хоронили деда в плохую погоду – повалил мокрый снег, – и, когда гроб опускали в сырую могилу, она подумала, что теперь дед ей никогда не расскажет страшное о войне…

***

«Может быть, для прививки от войны у новых поколений каждому своя война нужна? – размышлял генерал. – Может быть, ужасы книжные и киношные на нас не действуют? Нам, то есть новым людям, надо самим всё понюхать и испытать, да так, чтобы до печенок отвращение к убийству въелось».

Она оторвалась от записок, взглянула на часы.

«Уже четвертый, надо бы лечь», – подумала она. Но в записях пока что не было даже намека на разгадку, почему это произошло с генералом.

«Надо читать дальше – может, что-то появится», – решила она.

Через несколько страниц она наткнулась на жесткую фразу: «Ньюке нужны только деньги. Он уже знает, что деньги дают власть. Интересно, кто это ему внушил? Всё окружение и внушило».

Она прочла эти строчки несколько раз и продолжила чтение:

«С неделю назад я прочел ему, как помнил наизусть, отрывок из рапорта одного ефрейтора их армии. Прочел страшные по сути слова. Хотел узнать реакцию внука. Привожу эту запись для понимания, с кем мы имели дело в той войне:

“… Потом я пошел с несколькими товарищами из оперативного отдела на место, расположенное примерно в 2-х километрах. Там я увидел толпу в количестве приблизительно 600 женщин и детей под охраной… Число 600 является не только моим подсчетом, но так высоко определялось число и другими солдатами оперативного отдела.

Из этой толпы непрестанно выводили по 5 женщин к находившемуся на расстоянии 200 метров противотанковому рву.

При этом женщинам завязывали глаза, и они должны были держаться за палку, с которой их подводили ко рву. Когда они подошли, они должны были раздеваться донага, за исключением нескольких старух, которые должны были обнажить только верхнюю часть тела.

Потом… сталкивали их в ров и сверху расстреливали их. Когда женщины услышали приказ раздеться, они очень кричали, потому что поняли, что они будут расстреляны… я оставался на месте экзекуции не более получаса, и за это время было расстреляно 30–50 женщин.

После расстрела одной группы женщин следующая группа сталкивалась на том же самом месте в ров, прямо на тех, которые только что были расстреляны.

Расстрела детей я лично не видел, но большое количество детей находилось в толпе.

Я категорически подтверждаю, что мои показания соответствуют истине…”

И что же я услышал в ответ? Стыдно и горько писать об этом. Он произнес только эти слова: “Это было давно – сейчас всё другое”.

Это ж насколько мы зачерствели, что боль и страдания человеческие уже не чувствуем? Привыкли, что ли, к жестокости? Все идеи братства, дружбы всеобщей куда-то исчезли, растворились в быстро сменяющейся современности.

Почему я, уже совсем старый человек, не могу забыть того взгляда мальчишки, который после моего выстрела неожиданно обернулся, и его удивленные и испуганные глаза, как мне тогда показалось, что-то хотели спросить, но не успели. Он упал скрючившись на землю и так застыл навсегда. Меня в том бою ранило, да и весь наш взвод практически загубили. Потом, после месяца госпитального лечения, отправили меня на север и дали роту. В атаки мы долгое время не ходили, оборонялись, и, наверное, я потому и выжил. Много всего было потом, но первого своего убитого я запомнил на всю жизнь. Убийца я – вот и вся правда. Первый бой и первый мой убитый из своих. Говорили мне: предатель он, руки поднял, сдаваться к врагу пошел, но мне от этого не легче – свой же человек, не чужой».

Она читала блокнот и думала:

«Генерал к старости стал очень чувствительным. Не должен быть таким боевой офицер, прошедший всю войну. А вот же стал. Это, наверное, старческая меланхолия его одолела, да семья его неуютной была».

А генерал писал и писал, как будто исповедовался:

«Зверства на войне от зверей и происходят. В зверских условиях нормальный человек грубеет, озлобляется и может зверем стать. И я стал жестоким. Не обращал внимания на наших чрезмерно буйствующих. Оправдывал: мстят ребята за зверства, учиненные у нас.

В очередной раз, когда зашла Пуэла, мы долго говорили о Ньюке. Она защищала его и как-то называла слишком нежно: “Наш мальчик”.

“«Наш мальчик» вырос эгоистом”, – подумал я, а ей сказал, что “наш мальчик” интересуется наследством, которое ему достанется после нас. Я специально сказал: “После нас”, но она прекрасно поняла, что я хотел сказать. Я заметил, как печально склонила она голову, – она догадалась: Ньюка ждет наследство от деда.

Теперь, через много лет, пока он рос, я понимаю, что без матери воспитание получилось скверное».

Юста устала разбирать мелкий почерк генерала и, преодолевая сон, стала просто пролистывать блокнот, обращая внимание только на те места, где речь шла о Ньюке.

«От меня скрывают истину о моей болезни, – писал генерал, – но я чувствую, что-то во мне не очень в порядке. Медперсонал как-то настороженно внимательно ко мне относится. Ньюка, похоже, что-то знает о моей болезни, но пока что держится, молчит. Я иногда вижу, что ему не терпится что-то мне сказать, но ему запретили. А вот Пуэла всегда весела, когда заходит речь обо мне, говорит, что госпиталь этот наилучший и что к весне меня уж точно выпустят.

К весне у меня закончится этот толстый блокнот и мысли все “ценные” закончатся. Сейчас осень. Мне эта пора нравится, а вот Ньюке подавай лето. “Наш мальчик” склонен к безделью, а жаль. Кого мне жаль? Себя или Ньюку? Жаль, конечно, его. Ему еще жить да жить с этим менталитетом потребителя. Разве это хорошо? Разве такими хотели мы, чтобы они стали? Разве за это…»

На этой незаконченной фразе текст записок генерала обрывался. Чистой оставалась еще почти половина блокнота.

«Что еще мог написать генерал, если бы…» – подумала она.

Часы в гостиной пробили четыре раза.

***

Утром Крео тихонечко будил ее:

– Поднимайся, труженица! Всю ночь просидела с генералом? Не выспалась?

Полусонная, она повернулась к нему и почти шепотом ответила:

– Да, до четырех, – и, кашлянув, спросила: – Который час?

– Уже девять, – ответил он. – Сегодня солнышко и, кажется, первый легкий морозец.

– Ой! – вскрикнула она. – Опаздываю! – и быстро выскочила из-под одеяла.

За завтраком он спросил ее, весь ли блокнот она прочла. Она ответила, что весь. Добивая свой любимый бутерброд, Крео заявил:

– Прошу прощения, но я заглянул в записки. Какой-то странный был генерал – генерал-пацифист. Это нынче большая редкость.

Она утвердительно угукнула в ответ и, заканчивая завтрак, спросила:

– Ты что-то мне вчера на ночь прочел. Можешь повторить? Только быстро, я тороплюсь.

– Могу и быстро, – ответил он и пробубнил весь текст:

Потом. Когда-нибудь потом
Мы станем лучше, чем мы были
И, может быть, тогда поймем,
Как мы сейчас недолюбили.

Потом. Когда-нибудь потом,
Когда прекрасные погоды
Придут, конечно, в каждый дом
И мы умнее станем моды.

Слова найдутся посильней,
Чем те, что ныне между нами.
Все погремушки в старом хламе
Забудутся в потоке дней.

– Хорошо, – сказала она. – Я побежала. Шеф с утра ждет. Пока.

– Пока-пока, – скороговоркой ответил он.

***

Наши-Ваши с напускной строгостью поздоровался с Юстой и, делая вид, что изучает какую-то бумагу, спросил:

– Ну как? Всё готово?

Она ответила:

– Да, готово.

– У нас трудностей не убавляется, – недовольно проворчал Наши-Ваши. – Видела, у входа толпа? Уже полгорода шумит. Твою подопечную защищают.

Юста пожала плечами, но ничего не ответила.

– Что молчишь? – продолжил Наши-Ваши. – Теперь общественное мнение многое значит. Пока мы тут раскручиваем, они, – он кивнул в сторону окон, – уже всё решили: кто прав, кто виноват?

– И кто же виноват? – спросила она.

– Ты что, не следишь за прессой и телеком? – удивился Наши-Ваши. – Вчера вечером всё и началось. Вот, читай вечерние новости, – он достал из стола газету и прочел: – «Несправедливая справедливость». Это ж надо такие слова придумать! – и он снова прочел название статьи.

– Я вчера весь вечер работала и телевизор не включала, – ответила она.

– Не включала, – повторил он сердито. – Ты не включала, а город включал. Видишь – телефон молчит? А потому, что наш пресс-секретарь сейчас за всех отдувается. – Наши-Ваши постарался сдержать себя и уже спокойным тоном произнес: – Теперь, пока ты возилась с этим делом, Пуэла стала невинной жертвой злобных органов, а внучок с доктором – убийцами. Дело еще не закончено, а у них всё уже ясно. Если быть кратким, то дело выглядит так: доктор подговорил Ньюку ликвидировать деда, а наследство поделить. Тем более что доктор и Ньюка дружили – их частенько видели в ночном клубе у геев. Вот как всё обернулось. Всё это журналюги раскопали, – он засунул газету обратно и спросил: – Когда сегодня у тебя начнется?

Она посмотрела на часы и ответила:

– Уже через два часа.

– Хорошо, – сказал Наши-Ваши. – К вечеру мы должны закруглиться с этим делом. Тебе всё понятно?

– К вечеру будет протокол, а завтра утром – оформленное дело, – ответила она.

– И всё-таки кто же виноват? – спросил он снова.

– Нам необходимо это знать сейчас? – отреагировала она.

– Да, сейчас, – раздражаясь, ответил Наши-Ваши. – Мы не обязаны быть толерантными. Зло терпеть нельзя, или ты не согласна?

– Я согласна, – ответила она.

– Так и что? Мне с утра разъяснили, что нетрадиционная ориентация еще не является признаком плохого человека и что толерантность к иным у нас сейчас должна доминировать.

– Я что-то не пойму: вы согласны с этой доктриной толерантности? – спросила она.

– Не надо меня пытать, – криво улыбнувшись, ответил Наши-Ваши. – Я, как и все, толерантен. Ты наконец-то ответишь на мой вопрос?

Юста задумалась, посмотрела в окно и после паузы ответила:

– Похоже, Пуэлу придется оправдать. А вот что дальше? Это может выясниться только к вечеру, после госпиталя.

– Ты подозреваешь Ньюку? – глядя ей в глаза, спросил Наши-Ваши. – Ты понимаешь, что доказательства должны быть железными, и то я не уверен, что это нам поможет? Нам не поможет, – повторил он, и Юста поняла, что он хотел сказать «тебе не поможет».

– Я очень прошу тебя, – продолжил Наши-Ваши, – если есть хоть малейшее сомнение, то пусть уж будет суицид. Это выход для всех.

Он неожиданно как-то сник и медленно произнес:

– «Свой» и «чужой» – древнее деление у людей. Мы для них не свои – чужие. Какая уж тут терпимость к чужим? Ты понимаешь меня?

– Да, понимаю. Мы чужие. Генерал тоже для них был чужим, – ответила она. – Иногда хочется быть своей, ан нет – не хотят нас принять в свои ряды.

– Не философствуй, – прервал он ее. – Нам это не к лицу, у нас только факты и всё.

– Только факты, – согласилась она. – Я могу идти?

– Да, – ответил он.

***

– А почему сегодня вы без своего друга? – спросил Крео молодого литератора.

– Он сегодня в госпитале – там проведут следственный эксперимент, – последовал ответ.

– А-а… – протянул Крео, – понятно, а я чем вам обязан?

– Дядя сказал, что завтра будет публикация. Это так?

– Да, дядя звонил мне, – ответил Крео.

– Это очень хорошо. Вы знаете, я очень волнуюсь. Интересно: как примет публика мой «Космодром»?

Крео задумался – надо было как-то сформулировать ответ, и он попытался быть искренним и тактичным:

– Как правило, начинающий автор не может предугадать реакцию читателей, а уж критиков – тем более. В практике было много случаев исторических перевертышей, когда сначала произведение не принималось публикой, а потом с течением времени становилось шедевром и наоборот. Надо набраться терпения.

Юноша, внимательно выслушав Крео, заметил:

– Да, терпение, но очень хочется, – он на секунду остановился, подбирая дальнейшие слова, и произнес: – Хочется, чтобы было всё справедливо.

– Справедливо, – повторил Крео. – Это очень сложно, чтобы было всё справедливо.

Молодой литератор спросил:

– Вы сами-то часто бываете справедливым или… – видимо, он намеренно не закончил фразу, и Крео это немного насторожило. Он подумал: «Этот мальчик, может, не так и прост, как кажется?» и решил ответить несколько неопределенно, одним словом:

– Или.

Юноша улыбнулся и продолжил:

– Вы извините, но мне кажется, со мной вы могли бы быть справедливым, если бы не дядя. Я угадал?

Эта фраза повергла Крео в глубокое замешательство. «Не может быть, чтобы этот горе-литератор так тонко сыграл со мной!» – подумал он и ответил весьма дипломатично:

– У каждого из нас есть свои дяди. У вас есть свой. У меня есть свои резоны и аргументы.

– Значит, я могу ожидать от вас справедливой оценки «Космодрома» – ведь вы опытный человек в издательском деле? Короче, этот «Космодром» успеха иметь не будет или может быть принят как курьез, как дурная шутка, смеха ради и только?

Крео остолбенел от такой наглости, в голове мелькнуло: «Меня хотят загнать в угол. Это племянник с дядей хотят меня унизить, показать мне, где мое место. Место, где говорят: “Чего изволите, господа?”».

Крео не менее минуты молча смотрел на спокойное лицо юноши и никак не мог до конца понять, что здесь происходит. То ли его испытывают на лояльность к этим «серьезным людям», от которых многое зависит и он сам в первую очередь, то ли этот пацан решил внаглую поиздеваться над ним, имея за спиной дядюшкино покровительство?

Крео впервые встретился с такой ситуацией. Ему много раз приходилось выкручиваться, но сейчас происходило что-то суперновое.

«Может быть, меня хотят уволить со скандалом из-за этого “Космодрома”? – подумал он и мысленно ответил себе: – Нет. Остановись, горе-редактор! Ты же с дядей обо всём договорился. Недаром ребята два дня трудились над произведением. Эту галиматью превратили в стандартную жвачку, даже с некоторым юмором».

– Вы передумали печататься? – спросил он племянника. – К сожалению, уже поздно – вчера типография закончила свою работу.

Племянник решительно ответил:

– Нет, я не передумал, но я могу всё-таки услышать вашу оценку этой повести?

Крео ответил не сразу – он пытался успокоиться или хотя бы внешне выглядеть солидно, как подобает руководителю серьезной конторы:

– Ваш «Космодром» редакторам пришлось немного подправить, отредактировать. Теперь это для начинающего автора выглядит неплохо.

– Неплохо? – удивился племянник. – Это что – справедливая оценка? Похоже, Ньюка был прав: сила дяди победила вашу справедливость.

Крео догадался: эти два молодца решили его цинично испытать. Он, делая вид, что эта фраза его нисколько не задела, ответил:

– Вы хотели опубликовать свой труд. Завтра ваше желание исполнится. Я думаю, на этом мы беседу можем закончить.

Юноша встал. По его лицу было заметно, что он хотел бы еще что-то сказать, но какие-то важные слова ему никак не давались. Крео тоже встал из-за стола и, не глядя на племянника, произнес:

– Прощайте.

– Да, я ухожу, – нерешительно ответил юноша. – Ньюка победил нас обоих. Сила не в справедливости, а в… – он не знал, каким словом закончить эту фразу, и добавил: – Сила в дяде, в сильном дяде. Вся сила – в страхе перед дядями, – и он вышел из кабинета.

«Да, веселенькая жизнь наступила, – подумал Крео, – когда такие молодцы в такие игры играют! А как правдоподобно! “Актеры” высокого полета подросли за спинами генералов и солидных дядей. А я-то хорош – литератор, разнервничался…» – и он добавил пару нехороших словечек, из-за которых в его журнале развернулась бурная полемика: стоит ли их употреблять в литературных произведениях?

Впереди был целый рабочий день в текущих делах и заботах. Уже ближе к обеду его соединили с дядей племянника.

– Але, я вас слушаю, – произнес он в трубку.

Уверенный и суховатый голос пробасил:

– На вас жалуются. Один из ваших авторов вчера в интервью заявил: дело генерала замнут, и правды мы не узнаем. Это неправильно. Вы, я надеюсь, правильно меня понимаете.

Крео даже не успел вставить слово, как разговор прекратился. Некоторое время он неподвижно сидел за столом.

«Вот и твори здесь! – подумал он. – Ну что они лезут, куда не надо? Пиши себе рассказики, романчики! Какое тебе дело до нашей тонкой политики?»

Он постучал ладонью по столу, как будто хотел укрепиться в своих намерениях, и набрал номер этого идиота-автора.

Грубый развязный голос протрубил:

– О! Дружище Крео… тебя, – именно этот автор «славился» ненормативной лексикой. – Давненько… тебя не слышал…

Крео сугубо формально и крайне вежливо поздоровался и, не обращая внимания на попытки прервать себя, спокойно произнес:

– Наше издательство и журнал всегда дорожили своей репутацией – репутацией высокохудожественного издания, не терпящего пошлости и лжи. Честное отношение к нашему литературному труду является нашим кредо.

– Крео, голуба ты… наша. Мы тебя так любим, ты что, заболел… что ли? – голос в трубке несколько смягчился. Абонент ждал ответа.

– Нет, я в порядке, – ответил Крео. – А вот у вас проблема.

– Проблема? Да иди ты… Если ты опять о моем лексиконе, так это… народное. Народ так говорит. А мы… с народом.

– Я не об этом, – ответил Крео. – Вы позволили себе комментировать дело генерала и исказили действительность. Это недопустимо.

В трубке некоторое время раздавалось смачное сопение, а затем баритон объявил:

– Ты, голуба… угрожаешь мне? Мне – народнику? Вы что… – он вставил более-менее приличное слово, – офинигели? Тетку невинную хотят засудить, а педерастов выгородить?

– Суда еще не было, – ответил Крео. – Я бы на вашем месте воздержался от комментариев, если, конечно, хотите продолжить сотрудничать с нами.

– Вона вы как? – собеседник перешел на «вы». – Сочувствуете этим неформалам? – говорящий, видимо, хотел вставить крепкое словцо, но воздержался и продолжил: – Я вас понял. Вы, вы… – он, похоже, готов был смачно обругать Крео, но не решился и закончил разговор простой фразой: – Я подумаю над вашим предложением.

Крео, положив трубку, вслух выругался в адрес этого народника, дяди и вообще своей роли в этой истории. Он встал, прошелся до двери и обратно, подумал: «Юсте сейчас тоже несладко», – и занялся разборкой накопившихся бумаг.

***

Когда она вошла в проходную и предъявила охране свое удостоверение, солнце уже поднялось над вершинами деревьев старинного парка, окружавшего несколько строений госпиталя. Общий вид разноэтажных зданий, расположенных в парковой зоне, скорее походил на элитное жильё в старинном стиле, нежели на госпитальный комплекс. Мощеные дорожки удобно соединяли здания и, изгибаясь, уходили в темные аллеи. То тут, то там на клумбах и ухоженном газонном пространстве яркими шапками виднелись последние осенние цветы. На старых кленах еще кое-где держались желто-красные листья. Березы, увешанные мелкими желтыми листочками, красовались в солнечных лучах. Вся осенняя красота сверкала капельками растаявшего к утру ночного инея, и только в темных, тенистых местах еще можно было заметить ярко-белую бахрому, оставшуюся от легкого морозца.

Юста прошла от ворот по главной аллее к самому большому пятиэтажному зданию. Несмотря на предстоящие заботы и тревоги последнего дня расследования, она любовалась этим осенним великолепием, когда холодный прозрачный воздух приятно бодрит, а разноцветные краски в лучах чистого солнца радуют глаз и поднимают настроение, несмотря на ожидание долгой и холодной зимы.

Главный корпус госпиталя, где генерал закончил свой жизненный путь, живописно проглядывал сквозь высокие стройные ели и желтые клены. Юста, созерцая это осеннее роскошество, решила обойти всё здание и еще раз осмотреть место, где нашли тело генерала. Осторожно пробираясь по отмостке у цоколя здания, она завернула за угол и подошла к той клумбе, на которую упал генерал. Всё цветочное убранство привели в порядок. Низкая чугунная ограда была свежевыкрашена. Практически уже ничто не напоминало о трагедии.

Юста подняла голову вверх и поискала глазами тот балкончик, на котором в последний раз стоял генерал. Балкончик был пуст. Она еще раз представила, как падал вниз этот человек. Неоднократные просмотры фотофиксаций места происшествия каждый раз вызывали у нее один и тот же вопрос. Она не могла понять, почему генерал не упал на отмостку, а попал на клумбу. Для такого «полета» необходим был прыжок с балкона, а не простое переваливание через перила. В протоколе осмотра места гибели генерала эта тема вообще не была затронута.

Юста прошла вдоль стены метров пятьдесят и визуально еще раз сверилась: могло ли тело упасть на край клумбы и именно на эту чугунную оградку?

«Могло, – подумала она, – если только спрыгнуть вниз с перил или… – эта мысль не покидала ее уже более недели, – встать на стул, а с него на перила».

Но увы, стула на балконе не было. В палате он был, а на балконе при осмотре не был.

Она обошла здание вокруг. Казалось, госпиталь был пуст. Кроме охранника, у входа ей никто не встретился. Юста вошла

в вестибюль, посмотрела на часы – до начала работы ее группы оставалось пятнадцать минут.

«Надо бы поторопиться, проверить, все ли на месте» – подумала она.

Юста прошла мимо лифта и поднялась на второй этаж. В приемной главврача уже толпились ее помощники, понятые, две медсестры, тюремные охранники. Пуэла сидела в кресле в углу приемной и безразлично наблюдала за происходящим. Юста поздоровалась со всеми и, минуя секретаршу, вошла в кабинет.

В большом помещении за столом в белом халате сидел хозяин, рядом с ним за столом заседаний расположились двое: молодой парень, в котором она узнала Ньюку, и пожилой седой мужчина.

– А вот и наш обворожительный начальник, – вставая из-за стола, произнес главврач. – Прошу познакомиться. Это внук, – и он назвал генерала по имени и отчеству, – а это его адвокат.

Она поздоровалась кивком головы и, ожидая приглашения сесть, остановилась посредине кабинета.

– Проходите, проходите, – засуетился врач. – Присаживайтесь, прошу.

Юста села напротив Ньюки и пристально, стараясь не моргать, посмотрела ему в глаза. Ньюка выдержал ее взгляд, но чувствовалось: ему это дается трудно. Она не стала дальше его испытывать и обратила внимание на адвоката.

– Порфирий Петрович, – не вставая, представился адвокат и, обращаясь к главврачу, произнес: – А, собственно, чего мы ждем? Все в сборе – можно начинать.

Юста кивнула головой, встала из-за стола и, обращаясь к главврачу, предложила:

– Я сейчас расставлю всех по местам, а вам я предлагаю оставаться в палате. Вы у нас сегодня побудете генералом.

– Я? – как-то беспокойно произнес главврач. – А впрочем, вам видней.

Все вышли из кабинета в приемную. Юста первой прошла вперед и попыталась незаметно понаблюдать, как реагирует

Ньюка на присутствие Пуэлы. Он мельком посмотрел в ее сторону и перевел взгляд на окна приемной, Пуэла же не отрываясь смотрела на него.

Минут двадцать Юста с помощниками расставляла всю команду, участвующую в эксперименте. Первым через проходную госпиталя прошел Ньюка с адвокатом. Помощники по минутам фиксировали его передвижение. Затем в соответствии с записью в журнале охраны вошла Пуэла. В длинном коридоре первого этажа она встретилась с Ньюкой и адвокатом.

Юста при свидетелях спросила Пуэлу:

– Вот видите – вы не могли не встретиться! На допросах вы говорили неправду. Зачем?

Пуэла молчала. Ньюка стоял в стороне у стены и делал вид, что его этот вопрос не касается. Юста, не услышав ответ от Пуэлы, обратилась к нему:

– Вы также на предварительном следствии сообщили, что с Пуэлой не встретились. Вы подтверждаете свои первые показания или хотите их изменить?

Порфирий Петрович, до этого не проявлявший никакой активности, жестом руки как бы оградил Ньюку от Юсты и ответил за него:

– Сейчас это не имеет никакого значения, встретились они или нет. Молодой человек от волнения мог быть и неточным. Так что я не думаю, что это незначительное изменение, как вы выразились в показаниях, меняет суть дела.

Юста поняла, что этот Порфирий Петрович не даст Ньюке и слова сказать, но она сделала вид, что адвоката и не слышала.

– Ньюка, скажите: а где вы были почти полчаса после того, как покинули деда?

Ни адвокат, ни Ньюка не ожидали такого вопроса. Адвокат вопросительно посмотрел в сторону Ньюки и, поняв, что допустил промах, тут же четко заявил:

– Мой подшефный может и не отвечать на этот вопрос. Эти полчаса могут быть истрачены куда угодно. Молодой человек мог зайти в туалет. В задумчивости после свидания с дедом мог заблудиться в здании, тем более что он любил деда и желал ему скорейшего выздоровления, но, видя, что генерал пока что не идет на поправку, мог и расстроиться. Мы с вами должны понимать, что значит тяжело больной человек в семье – родной, любимый человек, отдавший жизнь свою, положивший здоровье на алтарь будущего счастья своих детей и внуков. Мы же с вами, в конце концов, не черствые люди, не сухари какие-то. Мы живые, нормальные, не злобные функционеры, и должны видеть за поступками людей положительное начало, а не подозревать всех и вся. Молодой человек мог расстроиться? Конечно, мог.

Порфирий Петрович вошел в образ и говорил, и говорил. Юста заметила, что он, как профессиональный актер, умел держать аудиторию. Статный, высокий, худощавый, с прозрачными серыми глазами, он как будто и не обращал ни на кого внимания, но опытный наблюдатель смог бы увидеть, как эти серые глаза, отмечают всё, что происходит вокруг.

Длинную речь адвокат закончил уже не раз произнесенной фразой:

– Молодой человек мог расстроиться? Конечно, мог.

– Да, конечно, мог и расстроиться, – согласилась Юста, – тем более что внук успел за это время накоротке переговорить с главврачом.

– Пусть это подтвердит сам главврач, – предложил Порфирий Петрович.

– А ему незачем это подтверждать. Их видели вместе в коридоре возле палаты. Об этом в деле есть свидетельские показания. Именно поэтому Ньюка и встретился с Пуэлой – задержавшись из-за главврача.

Порфирий Петрович молчал. Юста подумала:

«Скорее всего, его слабо подготовили, проинформировали – и теперь ему на месте приходится как-то выкручиваться».

Она не дала компании расслабиться и тут же предложила:

– Пройдемте в палату. Сейчас там у нас будет много дел.

Порфирий Петрович, пожав плечами, но ничего не сказав, согласился на это предложение. Юста понимала, что если адвокат сейчас откажется от участия Ньюки в дальнейших мероприятиях, то это может быть воспринято не в его пользу.

«Серьезный дядька этот Порфирий, – подумала она. – Не опасается вопросов. Думает, что за ним такая железная поддержка, что в любом случае Ньюке ничто не грозит».

Просторная палата пустовала. Если бы не специальная кровать и инженерная разводка различных сетей к ней, можно было бы считать, что палата является уютным номером гостиницы. На одной из стен красовалась качественная копия одной из известных пейзажных картин прошлого века. Через просторные окна в помещение проникали лучи яркого осеннего солнца, и вся обстановка, несмотря на всеобщее совсем не радостное настроение, вселяла некоторое предчувствие хорошего окончания дела.

Вся группа как-то неуверенно расположилась вдоль стен; поначалу никто не решался разместиться на диване и в креслах. Юста прошла к балконной двери и обнаружила снаружи скучающего главврача. Опершись о перила, он, видимо, любовался осенним парком. Вид с четвертого этажа действительно был хорош. Весь госпитальный комплекс находился на небольшой возвышенности, и лесные дали, окрашенные в желто-красноватые цвета, приковывали взгляд.

Юста легонько постучала пальцем по стеклу. Главврач обернулся. На его лице она не обнаружила ни беспокойства, ни искусственного равнодушия. Лицо было просто задумчивое, как обычно бывает у людей, занятых какой-то мыслью и случайно застигнутых врасплох чем-то посторонним. Он наконец-то очнулся от чего-то своего сокровенного и, увидев Юсту, вяло улыбнулся, открыл дверь и вошел в палату. Один из помощников принес куклу и, судя по усилиям, с которыми он приспособил ее в одном из кресел, кукла весила немало. Присутствующие настороженно и даже с некоторой опаской наблюдали за этой процедурой. Внешне невозмутимый Порфирий Петрович уставился в сторону куклы, и чувствовалось, что это набитое ватой изделие, отдаленно напоминающее человека, ему неприятно.

– Ну что ж, приступим, – сказала Юста. – Прошу вас, – она обратилась к помощникам: – помогите подозреваемой показать, как она это сделала.

Через полминуты кукла-манекен оказалась на балкончике прижатой к перилам, а Пуэле предложили показать, как она сбросила генерала вниз.

Порфирий Петрович равнодушно увел Ньюку в угол и разместился с ним на диване. Делая вид, что манипуляции с манекеном ему неинтересны, он что-то тихо говорил Ньюке. А на балконе разворачивались интересные события.

Понятые с большим интересом наблюдали через балконную дверь за неудачными попытками Пуэлы сбросить куклу вниз. Она, уже в третий раз приноравливаясь, дергала манекен то за руки, то за ногу, пытаясь приподнять его и перевалить через перила. Уже понимая, что не справляется с этой задачей, Пуэла обхватила куклу сзади за пояс, пытаясь рывком подбросить ее как можно выше. Но вес манекена был явно чрезмерно излишним для худенькой женщины.

Юста остановила эти попытки словами:

– Достаточно. Составьте протокол с описанием происшедшего, а вам, – она обратилась к понятым, – всё понятно? Не требуется дополнительных попыток?

Понятые кивнули головами и хором ответили:

– Всё и так ясно. Эта женщина не могла его сбросить вниз.

Когда все вернулись в палату, Юста обратилась к Ньюке, да так, чтобы ее слова слышали все:

– Прямо сейчас доказано, что последним, кто мог видеть генерала живым, могли быть вы.

– Не вижу в вашем предположении хотя бы малейшей вероятности, отличной от нуля, – встрепенулся Порфирий Петрович. – Эта женщина не смогла поднять эту штуку – ну и что? Можно допустить, что она просто беседовала с генералом и уговорила его на это. На самоубийство. А мой подшефный, не застав генерала в палате, как раз и стал выяснять, где его можно найти. Такая последовательность событий более логична, чем ваша. —

Порфирий Петрович поднялся с дивана и, потирая ладони, прошелся вдоль окон. – Допросите задержанную, спросите, что она говорила генералу. Почему он так решительно поступил? Вам известно, что генерал был смертельно болен?

– Да, – ответила Юста, – я воспользуюсь вашей рекомендацией. А пока, Ньюка, ответьте мне на такой вопрос: о чём вы разговаривали в коридоре с главврачом?

Порфирий Петрович снова вмешался в процесс:

– А какое это имеет значение? Они могли говорить о чём угодно – о погоде, например.

Последнюю фразу адвокат произнес громко – так, чтобы главврач ее расслышал.

– О погоде? – переспросила Юста. – Можно и о погоде. Ньюка, а какая погода была в тот день? Солнечно, сухо? Или слякоть и шел дождь?

Ньюка вопросительно посмотрел на Порфирия Петровича. Тот в ответ кивнул головой, и Юста впервые услышала несколько глуховатый баритон восемнадцатилетнего юноши:

– Дождливо было с утра. А потом… потом тоже слякотно было.

– Не правда ли, в такую погоду обычно настроение хорошим не бывает?

В разговор, как и ожидалось, включился адвокат:

– Это у нас, у стариков, в слякоть настроение ухудшается, а у вас, у молодых, любая погода хороша.

– Ньюка, вы тоже так считаете? – спросила Юста.

Ньюка уже более раскованно ответил:

– Был проливной дождик. На улице торчать скучно.

– А к деду приехать было не скучно? – продолжила разговор Юста.

Порфирий Петрович насторожился. Он остановился у окна и внимательно посмотрел на Юсту. Она сделала вид, что не замечает его взгляда.

– Нет, не скучно, – ответил Ньюка.

Он, сделав паузу и не получив от адвоката никаких указаний, продолжил:

– Дед всё время вспоминал свою молодость, войну. Разве скучно слушать про войну?

Последнюю фразу Ньюка произнес как-то заученно – в его интонации опытный слушатель мог уловить неискренность и, может быть, даже некоторую иронию: мол, отвяжитесь от меня со своими рассказами о старине.

Порфирий Петрович уловил это и решительно вмешался:

– Да, совершенно правильно, что молодежи интересна наша история. Сейчас патриотическое воспитание очень актуально. Вот и молодой человек формируется как патриот, как человек, любящий свою родину, – и он впрямую обратился к Ньюке: – Вы, Ньюка, имея такого деда, я полагаю, цените подвиги наши в последней войне?

– Да, конечно, – сухо ответил Ньюка. – Мы всех победили, и правильно сделали.

– Вот видите, – обращаясь к Юсте, произнес Порфирий Петрович, – наша молодежь получает правильное воспитание.

– Да, – согласилась Юста, – но мы отвлеклись от дела.

За окном потемнело, неожиданно набежали осенние тучи. Пошел сначала мелкий, а затем и сильный дождь. Помощники срочно убрали с балкона манекен и посадили его в свободное кресло. Наступила неожиданная пауза. Сидящие за круглым столом заканчивали оформление бумаг. Охранники стояли у двери и откровенно скучали. Пуэла в какой-то странной задумчивости стояла у балконной двери и смотрела на дождь. Юста вспомнила, как прошлой осенью Крео привез ее на родину деда – в ту деревеньку, где она много раз отдыхала в летние месяцы.

***

Внедорожник долго и натужно преодолевал совершенно заброшенную дорогу, на которую они съехали с более-менее нормальной грунтовки. Иногда казалось, что машина не выберется из очередной ямы, проточенной водными потоками. Последние три километра преодолевались не менее получаса. Юста не бывала в этих местах с тех пор, как родители вывезли деда в город.

Прошло уже почти десять лет. Дорога по краям заросла молодой порослью, бывшие поля под натиском зелени превратились в большие поляны высокой травы. Лес наступал повсюду – некоторые места она узнавала с большим трудом.

– Вот справа сквозь заросли ольхи открылся холм заброшенного хутора, а вот там, в низине, блеснуло большое озеро, широкой дугой уходившее за лесной мыс.

Преодолев низкое болотистое место, машина выбралась на бугор, откуда раньше была видна вся дедова деревня. А сейчас Юста не увидела ничего, кроме двух старых лип, еще стороживших въезд на широкую деревенскую улицу. Липы постарели, одна из них болела: макушка совсем засохла, и жить ей осталось, наверное, недолго. Вторая еще держалась и раскидистой кроной закрывала вид на озеро.

Они проехали мимо, и через минуту машина остановилась у разрушенного палисадника деда. Хатки, похоже, уже давно не существовало. На ее месте рос высокий бурьян из иван-чая, да по краям еще виднелись плоские камни бывшего фундамента. Но сад – старый яблоневый сад, высаженный ее прадедом, – частично сохранился. Корявые, кое-где уже полузасохшие яблони уходили по склону вниз к озеру, где когда-то стояла дедова банька. Банька топилась по-черному, и дед устраивал им помывки каждую субботу. Распаренные до елетерпения, они с подружкой голышом прыгали с мостков прямо в озеро, а потом сидели на скамеечке у теплой бревенчатой стены со стороны сада и с наслаждением грызли сочные яблоки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.