Карина Демина
Ведьмин рассвет

Глава 1

Дом еще стоял.

Странно.

Я не думала, что все будет так… нет, я вообще не думала. Только робко надеялась, что не осталось уже этого дома, и двора тоже, и что я просто приеду. И уеду, убедившись, что искать что-либо поздно.

А он стоял.

Лютобор появился в шесть утра. Снова джинсы, майка и рюкзак через плечо. Причем рюкзак старый, выцветший на швах добела, покрытый россыпью мелких пятен и даже заштопанный.

– Купил как-то в первую поездку, – сказал княжич, видя мое недоумение. – Третий курс. И волонтером. Экспедиция бюджетная, а потому только волонтеров и набирали. Ну и мне предложили. А я с радостью. Я… тогда только-только историей по-настоящему увлекся.

– А до того?

– До того что-то было интересно, но ведь готовили меня не в историки.

Документы.

Мобильник. Зарядка. Что еще взять-то? Воду? Мы ведь не на неделю едем. Так. Пару часов туда. Час или два на месте и обратно. Я повертела бутылку в руках.

– А куда готовили?

– В управленцы. К счастью, я еще подростком показал полную неспособность к юридическим наукам. А вот бухгалтерия там, экономика… дополнительно со мной тетка Люци занималась. Правда, как-то сказала, что таланта у меня нет. И даже способностей.

– Тебе сказала?

– Нет, конечно. Отцу моему. И что толку с меня будет немного. Я потом уже, когда документы нес, и вспомнил её слова. В общем, на экономический конкурс был, в отличие от исторического, ну и подумал, что какая разница? Зачем, если таланта нет. И даже способностей?

Действительно.

Дом я погладила.

Я уезжаю, но ненадолго. Вернусь. И мы вместе будем думать, как дальше жить, раз уж дом этот мне теперь принадлежит. А решать надо, потому что… потому что одно дело – вот так, в гостях, и совсем другое, когда отвечаешь тут за все.

Надо будет осмотреть все толком.

И с вещами Наины определиться. Ладно, зелья там или… но ведь спальня. И тапочки. И шаль, халат, да и в остальном. Любой человек со временем обрастает всякого рода мелочами, которые сердцу дороги. Куда их? Выбросить? Если Афанасьев не забрал, то не нужны, выходит?

Жаль.

Какая бы ни была Наина, но все равно жаль. Иррационально.

Оставить?

Это чужие вещи.

Отдать? Кому? Наверняка есть какая-то организация, которая примет… или… подумаю. Когда вернусь.

В машине княжича пахло выпечкой, а на заднем сиденье виднелась корзинка для пикника. Даже не корзинка, а корзина. Корзинища. Вот я бы в такую, пожалуй, влезла.

– На самом деле я даже рад, – княжичу то ли надоело мое молчание, то ли просто тишина тяготила, но он заговорил, когда мы выехали за пределы Упыревки.

– Чему?

– Всему. Не случись то, что случилось, что бы меня ждало? Какой-нибудь факультет экономики и управления, на котором я был бы где-нибудь в числе таких же, не особо способных и совершенно бесталанных.

Надо же, как он это близко к сердцу принял.

Даже утешить тянет.

– А так?

– А так… мне нравится история. Действительно нравится. И раскопки… на самом деле собственно раскопки – это заключительный этап. До него еще куча работы. Скажем, определить место, хотя бы примерный район раскопок. Это не так и просто, особенно, когда речь идет о регионах отдаленных. А такие сейчас и интересны. Москва там, Новгород и прочие исторические области – это одно. Там копано и перекопано все, хотя тоже может свезти на неожиданные находки. А вот взять пару сотен километров севернее… восточнее.

– Курганы?

– Курганы известные тоже или вскрыты, или как раз закрыты для раскопок, если есть подозрение на аномальную активность. И чтобы там копать, нужно получить высочайшее дозволение. А чтобы его получить нужно предоставить обоснование. Четкое и внятное. И тут уже общие фразы а-ля «поспособствует развитию отечественной археологии» не прокатят. Нет… так что все начинается в архивах. Поиск документов, желательно не слишком известных. Определение каких-нибудь событий, которые имели место быть и представляют интерес. Сопоставление карт. Местность ведь меняется. Поиск ориентиров. Затем снова те же обоснования, разрешения на предварительную разведку…

Надо же, никогда не думала, что так все сложно. Но слушаю. Интересно. Да и отвлекает от собственных суетливых мыслей.

– Я разведку люблю едва ли не больше, чем сами раскопки. Это… своего рода экспедиция, но малыми силами. Я и пара еще или студентов, или коллег. Выезжаем на место. Снова ищем, снова сопоставляем… местных вот опрашиваем. Архивы опять же потрошим местечковые. Ну и потом сканируем.

– Силой?

И на кладбище нужно будет заехать. Только сперва, наверное, в магазин. Ту же лопату купить. Или тяпку. Там я тысячу лет не была, все наверняка заросло. Полоть… краску? Оградку покрасить. Что еще?

– Когда я есть, то да, силой… тут своя сложность. Слишком слабый дар возьмет только верхние слои почвы. Там пару монет можно найти, подковы или что-то вроде. Дальше размывается. А вот если дар сильный, то можно войти в своего рода резонанс. Глубокое исследование провести. Почва и предметы в ней накапливают силу с разной скоростью, особенно, если рядом где-то поля или линии, или хоть какой-никакой источник. Вот и дают артефакты отклик.

– Тогда почему…

Я запнулась, так и не озвучив вопроса.

Потому.

Потому что не так много одаренных с приличным запасом силы, готовых потратить этот запас и свое время на ковыряние в земле.

– Все правильно, – Лют понял по выражению лица. – Мои… знакомые как раз предпочитают проводить время с большей пользой. Для себя ли, для рода. Сильный маг может многого добиться, хоть так, хоть на государевой службе. Даже из нашей группы парень один, толковый очень, талантливый… не сирота, но с семьей там было сложно, поэтому его не обучали. Я ему помог кое с чем разобраться… в общем, прогресс у него случился. Качественный скачок силы. А следом и предложение поступило, которое он принял. Сейчас служит Императору и неплохо себя чувствует.

– А…

– К тому же все, что найдено, это собственность Императора. Выплачиваются, конечно, какие-то деньги… но не скажу, что на многое их хватит. Так что это я могу себе позволить развлекаться, как братец выразился.

И кажется, эта фраза тоже задела Люта до глубины души.

– Это ведь не только развлечение.

– Не только, – согласился он. – Но… со стороны, пожалуй, так и выглядит. Нет, семья не в обиде… к счастью, я довольно известен уже. Статьи вон вышли. Да и есть пара интересных находок за мною числится, которые род может поставить себе в заслугу. И награды есть… не то, чтобы я хвастаюсь.

– Хвастаешься, – заверила я.

– Хвастаюсь. Немного… хоть чем-то, – Лют не обиделся, но улыбнулся. – Одно время я пытался приносить роду пользу.

– Но?

– Меня попросили не мешать людям работать. И вернуться к историческим изысканиям. Хотя я искренне старался!

– Верю.

Просто… бывает так. Вот со всеми бывает. Почему людей не удивляет, если кому-то боги не дали слуха там или голоса. Или таланта к живописи. И удивляет, что кому-то не дали таланта быть управленцем.

– Не подумай, что я совсем беспомощный. Все-таки учили меня с детства и неплохо. Только… я могу оценить работу управляющих. Бухгалтерию там проверить. Ну и в целом присмотреть. Но когда доходит дело до развития там, расширения… лучше мне не вмешиваться. Так что… следует признать, что я на редкость бестолков.

– Расслабься. Я и собственной жизнью не управляю, – я откинулась на сиденье.

А ведь могла бы и отказаться.

У меня машина имеется. Служебная формально, но по сути даденая мне в личное пользование. И никто бы не стал возражать, воспользуйся я ею. Поехала бы одна.

Справилась.

Я всегда справляюсь одна.

Но почему-то больше не хочется. Устала? От одиночества? Проблем? Понятия не имею.

– А что за медаль?

– В смысле?

– Ты сказал, что у тебя награда имеется…

– Орден, – поправил Лют. – Орден Белого пламени.

Даже так?

Это же… за что историку могут дать Орден Белого пламени?

– Довелось… выкопать одну вещь… довольно опасную. Честно говоря, предполагай кто, что она в том могильнике будет, нас бы и близко не подпустили, – Лют смотрел на дорогу. И лицо изменилось. И мелькнуло на нем что-то. – Главное, что я, когда сканировал, всплеск ощутил, но такой, слабый… истолковал… в общем, там вроде как поселение было. Довольно крупное, торговое. А в таких местах всегда артефакты остаются, ну а они всплески и дают. Мы еще, помню, обрадовались. Значит, не впустую, значит, с находками пойдем… а находки – это статьи. И информация. О том, что было тогда. Как оно было тогда… это, пожалуй, даже важнее, чем сами находки и статьи.

– И что…

– Было поселение. Не сказать, чтобы огромное, городом не назовешь, но вполне себе приличное. Тын там, ров. И терем имелся не только княжеский. Дома… люди… нам бы сообразить, что… люди эти в один день жизни лишились. Только… раскопки – это порой на гадание похоже. Тем более, когда почвы и климат такие, что органика за пару десятков лет разлагается. Вот и остается… тут вроде дом стоял. Там еще один. Кости? Людей и скотьи, но вперемешку. Иные тоже растворились, находишь там, скажем, нижнюю челюсть и по ней предполагаешь, кто это был и как помер. Там… там изначально костей было больше, чем должно бы. И лежали так… есть разница, и можно сказать, допустим, что вот тут кладбище, потому что кости в одних позах. Или вот, что мор был, кости в домах и позы другие. Или нападение… по следам на этих костях, повреждениям и прочему, есть признаки… мы решили, что мор случился.

Слушаю.

И отвлекаюсь. Потому что на кладбище стыдно появляться. Там… что там от могилы осталось вовсе?

– Кстати, мор и был, если технически сугубо. Но не естественной природы. Не болезнь.

– А что?

– Всплеск темной силы. Там… в общем, там умерли все и в один миг. Артефакт, который пытались подчинить, вышел из-под контроля.

Такое случается. Не то, чтобы нам рассказывали… достоверных случаев всего-то пару, и те благообразно именуются «происшествиями». Причем информация о таких происшествиях как правило закрыта. Но случается, да.

Да.

– И что это было?

– Темный венец. Его нашли на местном владетеле… кстати, тот вот отлично сохранился. Мы, как до терема добрались, то… все и понятно стало. Терем сам неплохо сохранился. Тоже вот… голову бы включить, что ненормально это. Но нет, мы уже учуяли… находка, открытие… и Гришка все подбивал меня силу использовать. Мол, копать обыкновенным образом – долго, муторно. Этак и год провозиться можно, а вот чтобы аккуратно и верхний слой убрать. Я сперва отнекивался, но… я моложе был. Дурнее. Да и не думалось тогда о плохом. Вот и взялся помочь рабочим. Расчистил… там стены остались. Крыша… осела большей частью, но с крыльца пройти можно. А внутри – ни крупицы земли. Зато костьми пол выстлан. Люди иссохли… а он остался. Ни одежды не истлели, ни сам мертвец. Сидел в резном кресле и улыбался. А потом… потом верно, артефакт почуял присутствие живых.

Лют выдохнул.

И потер лоб.

– Или еще раньше… скорее всего раньше, когда я рабочим помогал. Или вовсе на разведке. Я почти успел… понять. Старые вещи опасны. А тот венец, он не просто старый, в нем была иная сила. Понимаешь?

Не та ли, что сокрыта в Источнике?

И не та ли, к которой стремилась ведьма Наина, то ли жизнь себе продляя, то ли посмертие откладывая? Не та ли, что Источник изменила.

– Гришка… Григорий Аленьев. Мой старый приятель. Он хорошим был ученым. Перспективным. И куда более талантливым, чем я.

Был.

– Мы тогда вошли и… и я сказал, что нельзя трогать. Надо особистов звать. Штука опасная. Только связи нет. Связь не слишком с этими вот дружит… Гришка и сказал, что, мол, иди. А я тут. Покараулю, чтоб из рабочих никто не сунулся. Что… мне бы сообразить… увидеть, учуять след… но там такая аура смерти висела, дышать тяжко было… я и вышел.

А Гришка остался.

И не устоял.

– Я только и успел, что деда набрать… на его звонок быстрее ответят, как почуял, что он ожил.

– Гришка…

– Гришку он подмял. И еще двоих выпил… к счастью, мы только двоих вниз взяли.

– А дальше?

– Дальше я… блок поставил. Как учили. И Гришку вытащить попытался. Эта тварь… я даже не уверен, что оно когда-нибудь человеком было. Навалилось тогда на блок… ему ведь сила нужна, чтобы восстать. А у Гришки силы – пара капель.

То ли дело княжич, может, не больно талантливый в том, что экономики касается, но родовою силой сполна одаренный.

– Тогда… щит затрещал. И я понял, что если не удержу, что… плохо помню. Только что я против… немертвого? Неживого? Смешно еще стало. Мол, история – наука тихая, спокойная… и деда жаль. Он бы расстроился. А потом провал. У нас случается… родовая особенность. Когда перед глазами марево и все такое… раньше вроде как полезное качество. Боевое безумие.

Не вяжется.

Лют и боевое безумие. Это что-то из древних сказаний или любовных романов, где это самое безумие приходит в очень нужный и важный момент. А чтобы вот так по-настоящему…

– Я в больничке уже в себя пришел. Сказали, что сумел тварь накрыть. Удержать… удерживать почти десять часов, пока подмога прибыла. Если бы она на свободу вырвалась, было бы тяжко. Жертвы были бы… тем более, что копали мы рядом с городком одним… а она после сна голодная.

Княжич вздохнул.

– Гришка вот…

– Умер?

– Откачали, но… разум человеческий – хрупкая вещь. Я… семью его не бросил, но все равно чувствую себя виноватым.

От совести не откупишься. Мне ли не знать.

– Он в хорошем заведении. И за ним смотрят. Сейчас вот тихий, спокойный. Спит. Мультики вот любит. Раскраски еще. Рисует иногда… лепит. Венец тот. Подробно так. Его произведения изымают, да и сам он под особым надзором. Даже если очнется, вряд ли выпустят. Потому что…

Потому что опасное это дело, древние неушедшие за грань твари.

Я знаю.

Я тоже… столкнулась вот.

И Лютобор понял.

– Так что раскопки… дело такое… можно и откопать чего-нибудь этакого. Из прошлых времен. Поэтому любые мало-мальски серьезные раскопки требуют высочайшего дозволения. И согласований. И к группе приставляется наблюдатель от особого отдела.

– А у вас…

– Наш был стар и полагал, что ничего-то серьезного мы не откопаем. Если бы там курганы или место древних сражений, или погосты какие, или старое капище, хотя их вообще копать запрещено.

И правильно.

Всецело поддерживаю.

– А тут… вот… потом тоже разбирательство долго тянулось. Он обязан был фон замерять, колебания… да и я сам тоже… но я списывал все на мощный слой, культурный, высокую энергоемкость… тем более тварь эта пряталась. Они хорошо скрываться умеют.

Знаю.

Теперь на личном опыте.

– Вот по итогу мне орден и всучили. Заодно уж пришлось подписать кое-какие бумаги…

Я поглядела на княжича искоса.

– Особому отделу всякие люди нужны. Если… тебя это смущает.

– Нисколько.

Правду сказала. Хотя понимаю. К Особому отделу и отношение в обществе, мягко говоря, неоднозначное. Опасаются их, чего уж там говорить. Крепко опасаются.

И слухи…

Про исчезнувших в застенках граждан, которые однажды неосторожно высказались. Про эксперименты над людьми, надо полагать, теми, исчезнувшими и высказавшимися неосторожно. Про эксперименты не над людьми.

И в общем…

Неоднозначное.

Наши их тоже не любят. Честно говоря, даже сложно сказать, почему. Не по причине слухов, точно… не потому ли, что и внутренними расследованиями отдел порой занимается? А еще имеет обыкновение просто появляться и забирать дела, без особых объяснений?

– Дед посоветовал не распространяться в обществе… там не поймут. И брат сказал так же. Одно дело орден, это… достойно.

И можно записать в заслуги рода. А вот связаться себя со службой в столь специфической конторе.

– А другое дело…

– Именно. Тут, скажем так, память родовая сказывается. В свое время Особый отдел сделал многое для укрепления власти Императора. И сама понимаешь, далеко не все этому обрадовались…

Потому что, если где-то власти прибыло, то где-то её и убыло.

– Да и сейчас порой приходится заниматься делами, которые многие полагают… личными. Семейными даже.

Вроде тех книг в серебре? Даже думать не хочу, что станет с тем, кто эти книги взял да и отдал студентке Яне Ласточкиной для написания реферата.

– Поэтому я пойму, если вдруг ты сочтешь… что продолжать общение со мной… тебе теперь неприятно.

– С чего бы?

Княжич пожал плечами.

– Мало ли…

Мало ли.

Много ли.

– А зачем им историк? – я решаю сменить тему.

– Я консультирую… так уж вышло, что талант у меня все же обнаружился, – Лют, кажется, выдохнул и с облегчением. Неужели и вправду полагал, что я гордо прикажу остановиться и выйду из машины, чтобы не терпеть рядом с собой такого… какого?

Отложившего свои дела по-за сомнительной поездки на край мира? Ладно, в соседнюю область. Но эта поездка ему лично не нужна.

А дела у него наверняка есть.

И…

И вообще.

– И какой?

– Выяснилось, что я неплохо слышу старые артефакты. Более того, умею находить с ними общий язык. Я еще в университете работы писал по исторической артефакторике. Период, правда, брал узкий… но читал много. Интересная тема, на самом-то деле. С нею мне и помогли… книги там, рукописи… еще вот… Особый отдел – сложная структура. И я работаю в той его части, которая опасным наследием занимается. Скажем так. Не свечами на бабкином чердаке, но… чем-то посерьезней. Посложнее…

Да и со свечами тут, как выяснилось, многое наворотить можно. Что уж говорить о том, что посерьезней.

И выходит, что моим делом… то есть, делом Розалии, они заняться должны?

– На самом деле такие вот штуки – редкость несказанная. Так что нам повезло… не повезло тогда. Просто не повезло.

И княжич получил орден с предложением. А тот, другой, уютную палату в психиатрической лечебнице.

Да уж…

Я хотела что-то сказать. Честно. Но… ничего не сказала.

А потом мы приехали.

И я увидела дом.

Глава 2

Старый забор накренился, а в одном месте и вовсе лег, придавив сочные жирные стебли крапивы. Та, изогнувшись, поднялась меж штакетин, растопырила колючие ладони, словно предупреждая, что гостям тут не рады.

Но дом еще стоял.

И дорожка.

Помню эти плоские камни, врытые в землю. В дождь они блестели, и я порой сама лила воду, чтобы увидеть этот блеск. Желтый. Красный. В том, черном, будто серебряная пыль проступает. И я присаживаюсь, касаясь её.

У самого дома зеленой стеной поднимается сныть. Над нею, покачиваясь под собственной тяжестью, возвышаются огромные шары пионов. Надо же… и его помню. Как мешали в ведре куриный навоз и лили под корни, подкармливая. И мне еще обидно было, как это, пион ест такую гадость?

А мама смеялась.

Вот… вот лицо её, сколь ни пытаюсь, вспомнить не получается, а смех и сейчас как наяву.

Я протянула руку. И не коснулась.

Оглянулась.

Машину княжич отогнал чуть в сторону. И сам в ней остался. Спасибо. Он… хороший. Очень. Слишком даже. И пельмени лепит вкусные. И…

Выбрось из головы, Ласточкина.

Вы не пара.

И близко.

Шаг.

Старая дверь. Замок… я словно во сне наклоняюсь. Порог сложен из тех же крупных гладких камней, что и дорожка, но один – с секретом. И ключ нашелся. Старый, покрытый черной пленкой то ли земли, то ли плесени, но… пальцы стирают её.

А металл поблескивает.

Как?

И замок цел. Причем я знаю, что замок этот тот самый, который мама повесила, в больницу уезжая. Почему его не сняли? Почему он не проржавел, как должен был бы? Почему он вовсе выглядит так, будто… будто его вчера повесили?

Ключ проворачивается не сразу.

Но я стараюсь. И замок с хрустом – время все-таки сказалось – раскрывается. Я дрожащими пальцами пытаюсь вытащить его из дужек, но не выходит. И в какой-то момент палец застревает между дужкой и замком. И обидно. До слез обидно.

– Погоди, – княжич перехватил руку. – Не спеши. Давай я. Вот так.

И замок приподнял.

Палец мой злосчастный вытащил. Да и дверь открыл.

– Помощь нужна?

– Не знаю, – честно сказала я.

Изнутри пахнуло… да всем и сразу. Подгнивающим деревом. Затхлым воздухом, который случается в запертых домах. Травами. Лекарствами.

Страхом моим.

Чего я боюсь-то? Это же просто дом. Старый. Заброшенный. И не уверена, что он вообще мне принадлежит. Там, в детдоме, я как-то не думала о возвращении.

– Давай тогда я? – княжич смотрел спокойно и серьезно. – Иногда в них может прятаться… всякое.

– Венец мертвеца?

– И это тоже. Кстати, он теперь под таким именем и значится.

Не было у нас венцов.

И даже серег.

То есть одно время были, я помню, красные камушки и гнутые дужки-замочки, левый из которых обломался. Куда подевались? Еще при маминой жизни… продала?

Наверное.

Княжич присел у порога.

Провел ладонью.

Хмыкнул.

– Заговор, – сказал он. – От незваных гостей. Причем сильный, старый и на крови. Поэтому и работает.

– Как?

– Посмотри, – Лют взял меня за руку. Пальцы у него теплые, а я понимаю, что замерзла. – Вот так… не спеши. Чувствуешь?

Разве что прикосновение его.

Или… да.

Тепло, исходящее от порога. И заклятье не на нем. В нем. Заговор? Из тех самых, старых, которые наука не то, чтобы отрицает, скорее уж осторожненько так, с оглядкою, сомнением, упоминает, что есть они. Но с недоказанной эффективностью.

И в исполнении сложны.

А зачем сложно, когда можно проще и эффективней? По этой самой науке.

– Мы пройдем, – я первой перешагнула через этот порог, держа княжича за руку. Званый он гость. Званый и нужный. В сенях темно. Оконце давно заросло пылью, и свет почти не пробивается, но его хватает, чтобы увидеть стену. Да, на ней когда-то висели грабли, и лопата, и еще там, дальше, ведра стояли. А веник из березовых прутьев до сих пор жмется в углу.

И я касаюсь стены.

А под пальцами оживает сложная вязь заговоров. Они отличны от заклятий, в них нет четкой структуры, скорее уж заговоры похожи на сложные узоры из тех, что вышивают по сей день на рушниках и сорочках.

– Это… – княжич тоже видит. И руку мою не отпускает. – Надо же… я прежде только читал… твоя мать была ведьмой?

– Нет.

Я помню. Я ведь довольно большой была, когда она заболела. И будь она ведьмой… ведьмы, даже необученные, нужны, особенно в селе. Их уважают.

Им кланяются.

К ним идут с нуждой ли, с бедой ли.

А мы… к нам редко кто заглядывал. И теперь мне кажется, что матушку в селе вовсе сторонились. Не могу вспомнить, чтобы кто-нибудь к ней в гости приходил. Или чтобы она останавливалась с кем-то поболтать. Мы и в магазин-то выбирались не на привоз, а ближе к вечеру.

Почему?

Кухня.

Земляной пол. Печь… мама её белила каждую весну. А к осени та все одно становилась темною. Однажды я нарисовала на печи цветы, мелками…

Вот они, до сих пор.

– И тут, – княжич касается бока. – Твое творчество?

– Это в тот год, когда мама…

Я не смогла сказать это вслух. А он понял. Кивнул. И уточнять не стал.

– Если не она, то та, что до нее точно была ведьмой. Взгляни.

Снова вязь.

– Я не все понять могу, но вот эта часть, – палец Люта очерчивает круг, – встречается во многих мотивах украшений. Считается, что для крепости. Но зачем на печи?

– Для сохранения жара, – я вдруг поняла. – А это… это чтобы огонь не выбрался. И в стенах тоже, от огня.

Нет, узоры не стали понятны, просто… просто я вдруг почувствовала, какой из них и для чего надобен. И пожалуй, я бы смогла повторить.

Или создать свой?

Правильный.

Поэтому и ненаучные они, что нет правил, как и нет вовсе одинаковых. У каждой ведьмы своим выходит.

Комната одна. И две кровати. С высокими спинками да на пружинах. Они еще скрипели жутко, помню, когда ворочаешься. И провисали в центре. Мама под свой потом доски подкладывала. А мне на них было жестко.

Мне нравился скрип.

И что провисала эта сетка, особенно, если в кровать кирпич положить. Зачем? Понятия не имею. Но я одно время так, с кирпичом, обернутым в полотенце, и спала.

– Знаешь… я приезжала на кладбище, а не сюда… то есть после детдома как бы поехала, но… почему-то не вошла. Дом снаружи выглядел так, будто вот-вот развалится. А тут на самом деле и жить можно.

Вполне.

Пусть пол в кухне земляной и неровный, я помню, как мела его, пытаясь выцарапать из яминок мелкий сор. А здесь, в единственной комнате, одну стену которой занимает печь, пол дощатый и досочки скрипят. Туалета нет.

Ванны тоже.

Мама мыла меня в тазу, поливая сверху прохладной водой.

Воды тоже нет.

Мы ходили к колодцу, который там, во дворе.

Я огляделась.

– И пыли почти нет… немного паутины. За годы все должно было бы разрушиться.

– Не всегда, – Лют не спешил заходить, так и остался в дверях. – Раньше тоже умели использовать силу, пусть иначе, чем сейчас. Но бывает, что старые вещи выглядят так, будто их вчера сотворили.

– И почему… почему здесь ничего не тронули?

Подушки вот осели. Пуховые некогда, они были тяжелыми и огромными, но пух давно превратился в прах. Однако… здесь, в деревне, подушки – ценность, как и одеяла. Их должны были бы забрать из опустевшего дома. Но не тронули.

Из жалости к сироте? Что-то крепко сомневаюсь.

Одеяло… пуховое и большое. Мама принесла его откуда-то и, помню, это одеяло было легким, а еще невероятно жарким. За годы оно слежалось, превратилось в тонкую тряпочку. И ситец пододеяльника пожелтел. Но опять же, оно есть.

Как и покрывало.

И полка с книгами… да, не читать, но на растопку сгодились бы. Мебель старая, но добротная. А скатерть расшита васильками. Мамина работа. Я погладила эти цветы, мысленно попросив прощения за то, что так долго ехала.

– Возможно, войти не смогли? – предположил Лют. – Тут же заговор…

От гостей незваных.

Надо… закрыть глаза. Вспомнить. Больницу вот помню распрекрасно. Ту женщину в темном костюме с юбкой, которая еще норовила перекрутиться, тоже помню. Социальный работник. Она говорила тихо и как-то виновато, хотя уж точно в моих бедах её вины не было.

Запах её духов.

Поминки…

Похороны. Гроб. Могила. И не здесь, не на деревенском кладбище, что логично было бы, а там, в райцентре. Доктор сумел получить место на муниципальном кладбище. И многое другое…

Надо бы его найти.

Спасибо сказать.

И не только ему… в детский дом тоже. Можно ведь и не просто заглянуть. У меня деньги есть, с которыми я понятия не имею, что делать. А там постоянно что-то да нужно было. И в больнице тоже наверняка найдется что-то, на что бюджета не хватает.

Они ведь не обязаны были со мной возиться. Ни доктор тот, ни… другие.

Я провела пальцами по старенькому комоду с зеркалом. Стекло помутнело, как и полировка комода.

– Хотя будь что-то и вправду ценное, это бы не остановило, – произнес Лют.

Нет ничего ценного. В старом шкафу, двери которого запираются на ключ, хранится белье. Белые простыни. Наволочки. И пододеяльника два, самых простых, ситцевых. Ниже – мамина одежда. И моя тоже. Юбки. Пара блузок… а ведь не помню, чтобы я в школу ходила.

Странно.

Я должна была бы, ведь возраст… но в упор не помню. И одежды школьной нет. А вот учебники на столе лежат, стопочкой. Тетради опять же. Я пролистываю. Надо же, какой аккуратный у меня был почерк.

Неграмотной я не была. Читать и писать умела. И что-то знала, если в детдоме в школу как раз-то пошла и со всеми… четвертый класс, кажется?

Или третий?

Главное, что тогда мне было неуютно. Хотя… это детдом, мне там в принципе было не слишком уютно, да и мамину смерть я переживала. Первый год вообще как в тумане.

Не понимаю.

Газеты какие-то. Да, мама выписывала. И снова книги. Пушкин. Толстой почти полное собрание. Потрепанные обложки, и значит, читали их… точно, читали. Помню, как мама сидела у окна с книгой. И я еще крутилась, что-то спрашивала, а она вздыхала и отвечала.

Ни на одной нет библиотечного штампа.

Я потрясла головой и вернула книгу на место.

Документы…

Нет ничего. А я ведь знала, где папка лежит. Мама уже потом, как заболела, не раз и не два показывала мне её. И все повторяла, что там документы. Но в больницу она поехала сама и уже с этой папкой. Значит, забрала с собой?

Вот все-таки что я хочу найти?

Свое прошлое?

Себя, настоящую?

Я закрыла глаза и потянулась. Дом… тут моя память. Родовая? Матушка не рассказывала ничего… а и вправду. У меня ведь должны были быть родственники. Или она тоже сирота и о своих родителях ничего не знала? А родители отца? Две сироты? В деревенском доме… нет. Откуда же этот дом взялся…

Помню.

Вдох.

Солнце помню, что пробивается сквозь трещину в стекле. И бумагу эту. И еще ту, что клеили по осени, пытаясь хоть как-то утеплиться. Я и мама.

Всегда вдвоем.

И когда она уходила, мне… мне становилось одиноко. Это тоже помню. Пол. Пылинки, что танцуют в свете. И тени под кроватью. Вообще-то там стояла коробка, куда мама складывала куриные яйца. И еще простынь лежала, старая, на которой сушилась мать-и-мачеха.

Другие травы.

От трав вкусно пахло…

Кошка на подоконнике, трехцветная и с глазами странными. Один голубой, второй желтый. Сидит, щурится, смотрит на меня. А когда я начинаю хныкать, не от страха, почему-то одиночество нисколько не пугало, она лениво спрыгивает и идет. Кошачий хвост вьется лентой, и касается ладоней. И я начинаю ловить его, но ухватить не получается.

Обидно.

И смешно еще.

И я смеюсь, громко…

Сколько мне? Разве дети помнят себя в таком возрасте?

А вот уже старше, да… я разглядываю картинки. И еще мама принесла карандаши. Они далеко не все новые, некоторые вообще сточены наполовину, но зато рисуют. И листики. Не альбом, но старые обои, которые мама нарезала квадратами. Я ложусь на пол и тоже пытаюсь рисовать.

Кошку.

Та привычно лежит на подоконнике, снисходительно наблюдая за моими попытками.

Кошка…

В деревне кошки – это же нормально. Они в любом доме были, а то и не по одной. Они выходили гулять и возвращались, когда им вздумается. Они ловили мышей, а порой и крыс. Они… куда подевалась наша после маминой смерти?

Или… еще раньше?

Почему память такая странная? Нет бы сразу и все выдала, желательно в хронологическом порядке, а она тут подсовывает картинки-ребусы. Разгадывай, как хочешь.

Мама плачет.

У нее на платье грязь. А платье новое, я помню, как мы его вместе выбирали. В город ездили. А это событие. И в магазин зашли, он еще мне огромным показался. А там платья. Мне тоже купили, и еще курточку удивительной красоты. А маме вот это, бледно-голубое с вышивкой по подолу. А теперь на нем расплывались уродливые пятна.

И я не знаю.

Мне страшно. Я спешу обнять её, успокаиваю, шепчу, что отстираю, обязательно…

Откуда пятна?

Нет, она могла бы вымазаться случайно, наверное, но… точно. Пятна были на спине, и такие… округлые? Будто… будто кто-то бросил в нее чем-то… грязным.

А она гладит меня по волосам.

И кошка, та самая, трехцветная с глазами, который один желтый, один голубой, втискивается на руки. Она мурлычет, громко, как трактор. И боль отступает.

Наша боль.

Я выдыхаю.

И руки убираю. В этом доме нет ничего. Ни тайников, ни погреба. Точнее погреб как раз имеется, я в него загляну, просто, для порядка, раз уж вернулась.

Но… чувствую, ответы надо искать не там.

Глава 3

В погребе, как я и предполагала, было пусто. Ну, как… банки стояли, трехлитровые и поллитровые, некоторые даже закатанные, но здесь, внизу, заговоры то ли работали хуже, то ли их вовсе не было, главное, что банки эти напрочь заросли жирной темной пылью. А потому разглядеть, что же в них хранилось, было сложно.

Тем более при свете фонарика.

Сам погреб представлял собой глубокую ямину, чуть расширяющуюся внизу. С одной стороны полки с этими вот банками, с другой – отделенное досками пространство с остатками мумифицировавшейся картошки.

И запах соответствующий.

Лют, сунувшийся было следом, поморщился, но ворчать и возмущаться не стал, только выбраться помог. И еще платка подал, хотя толку-то… изгваздалась я знатно.

Что дальше?

– Надо… – я поморщилась, потому что даже думать о таком было неприятно. – Надо с соседями поговорить. Может… может, они что-то да знают.

– Тогда стоит поискать старосту… председателя. Кто тут за главного? Или… – Лют задумался, явно пришел к той же мысли, что и я, и она ему тоже, что характерно, не понравилась. – Я церковь видел… если кто чего и будет знать, то там.

Он поежился.

Упыри церквей не любят.

Да и у ведьм с ними отношения своеобразные весьма. Но я же не на службу, я же так, поговорить… да элементарно, если мама из местных, там будет информация о её родителях.

Семье.

Если она есть.

Но… если и есть, мне там вряд ли обрадуются, иначе бы не бросили. Сложно все. Запутано.

Только киваю да вздох давлю. А Лют берет меня за руку.

– Хочешь, я с ними поговорю?

– Спасибо, но… это же мое дело.

– И что? Знаешь, когда я пытался мудро управлять корпорацией… – Лют кривовато усмехнулся. – То тоже пребывал в уверенности, что все надо делать самому. И во все вникать. И вникал. Старательно весьма. Так вот мой старший брат потом сказал, что мне нужно учиться делегировать полномочия.

– Предлагаешь делегировать тебе…

– Почему нет?

Ни по чему.

Наверное, просто раньше… раньше я была одна. И справлялась со всем сама. И сейчас справлюсь. Пострадаю немного, затем пойду и сделаю. В конце концов, я же не подвиг совершить собираюсь. Просто найти кого-нибудь, кого можно расспросить.

– Вместе, – я поняла, что отказ его обидит. Нет, не потому, что Люту так уж хочется покопаться в тайнах моего прошлого. Просто он ведь искренне помочь хочет.

И предлагает без задней мысли.

Без того, чтобы записать на меня призрачный долг этой помощи.

– Вместе, – он согласился и дверь прикрыл. А потом, спустившись на тропинку, отряхнулся. – Все-таки… жаль дом. Таких почти не осталось.

– Чтобы без водопровода и канализации?

– Нет, чтобы заговоренные от погреба до крыши. Да и раньше такие мало кто позволить себе мог… разве что ведьма.

Ведьма?

– У моей мамы дара не было.

– Возможно. Но дом этот очень старый, и та, кто жила до твоей мамы, вполне себе…

Он замолчал.

– Извини.

– Ничего. Я бы сама хотела понять, что тут было. И кем она была.

Церковь местная ничем-то не отличалась от иных деревенских церквушек. Ни уникальной архитектуры, ни особой красоты. Каменный куб и синие купола, совсем недавно чищенные и крашеные, а потому именно купола эти и приковывали взгляд. На фоне их сами стены, побеленные, гляделись неказисто, даже грустновато. И цветы, высаженные вокруг, странным образом подчеркивали эту, пошедшую пятнами, побелку.

Пахло… цветами и пахло.

– Доброго дня, – сказал Лют, и только тогда я увидела женщину в темных одеждах.

Княжич улыбнулся.

А я… я вдруг испугалась. Причем даже не знаю, чего именно. Женщина эта была стара. Невысокая, сгорбившаяся под тяжестью прожитых лет. Её лицо, белое, одутловатое, изрезали морщины, веки почти сомкнулись, скрывая глаза, но…

– Явилась, – проскрипела она, разгибаясь.

И шею постаралась вытянуть, чтобы стать выше. Только спина при этом странно перекосилась, одно плечо стало выше другого, а над шеей обозначился горб.

– Ишь ты, не издохла… проклятое семя, – и сплюнула, но тут же, спохватившись, перекрестилась широко. И поклон отвесила. – И чего тут надобно?

– И вам доброго дня, – я поняла, что знаю её.

Точнее не так.

Помню.

Смутно. Эти вот одежды, которые в пол, которые широкие и скрывают фигуру. И платок, расшитый цветами. Он и цвет-то сохранил, несмотря на прошедшие годы, темно-фиолетовый, да с легкой прозеленью.

Раньше она была моложе.

И злее.

Я помню даже не её саму, скорее уж этот голос, хриплый, каркающий.

…отца в могилу свела! – этот голос гремел и звенел, заполняя всю-то комнатушку. – И явилась?! Чего явилась! Тут тебя не звали! Вон поди!

Руки помню. Пальцы, которыми она вцепилась в маму, выталкивая, подталкивая её к порогу.

– Так, – княжич, верно, что-то да ощутив, взял меня за руку. – Могу узнать, с кем имею честь беседовать?

И сказал так, что у меня по спине мурашки побежали. Вроде бы и вежливо, но чуялось за этой вежливостью что-то этакое… древнее.

Недоброе.

Повелительное.

Впрочем, женщину это не проняло.

– Упыря себе нашла… чего уж тут. Порченое семя к порченому… проклятое к проклятому… так оно и ясно… счастье, что Митенька до этакого позора не дожил… – и снова перекрестилась, а заодно уж и поклон отвесила. – Ничего, Господь все видит…

– Знаешь, – я поглядела на княжича. – Сдается мне, что мы зря тут… пошли.

В конце концов, на церкви свет клином не сошелся.

– Вот, вот… идите… иди, чтоб глаза мои тебя не видели! Чтоб… – крик старухи всполошил стайку воробьев, до того спокойно копавшихся в песке. И пичуги прыснули в стороны, что привело женщину в ужас. Она замерла вдруг, уставившись в пустоту, а потом медленно подняла руку. Кривые пальцы растопырились, из горла же вырвался сип. – Воронье кружится! Воронье! Воронье! Летят! Летят! За мной летят! На голову сядут! Глаза выклюют! Господь милосердный, оборони… защити… Господь видит, Господь знает! Все, все знает… и про тебя, проклятая, проклятая… явилась проклятая! Ничего, Господь оборонит…

Она рухнула в песок, бормоча то ли проклятия, то ли уже молитву, и закрестилась, торопливо, суетливо, как-то совсем уж не по канону.

Я потянула княжича за собой.

Желание заглядывать в церковь, и без того слабое, окончательно исчезло. В конце концов, запросы можно подать и через ЗАГС, там тоже информация остаться должна бы. И… и может, не для всех доступна, но если княжича попросить, он не откажет.

Я не люблю просить, но сейчас уже согласна.

– Яна? – откуда появился этот мужчина, я не заметила. – Яна?! Постой!

Я остановилась.

– Проклятая! Изыди! Сгинь! Чтоб тебя…

– Погоди, я сейчас, – он почти бежал по дорожке, причем нелепо как-то, медленно и раскачиваясь из стороны в сторону. – Не уходи…

Он был высок, выше меня на голову. И в плечах широк. А лицо незнакомое, хотя… да, я такое бы запомнила. Левая половина красна и изрезана шрамами, правая гладкая, но какая-то… неправильная? Пожалуй. Угол рта поднят, глаз вот опущен.

И с ним целители работали.

С лицом.

С человеком этим. Только не все им под силу. Глаз вот левый не сохранили, и меж век пустота, поэтому, может, и хорошо, что веки эти почти сомкнулись.

Но в остальном…

Он повыше Люта будет.

И опаснее. Даже теперь, ломанный когда-то, собранный по кускам, все одно опаснее.

– Дмитрий, – он протянул руку Люту. – Ласточкин. В миру был. Сейчас сан принял, но это уже… идем, а то она не успокоится.

– Это… – Лют взглядом указал на старуху, которая то ли молилась, то ли грозилась небесам.

– Мама. Моя. И бабушка. Её. Только… у нее с головой уже совсем… а тут уж, – он махнул рукой. Правой. Левую Дмитрий прижимал к себе. – Тут… может, если… не в дом, в дом она увяжется, но на берегу место одно есть. Туда она точно не пойдет.

Старуха и вправду поднялась и весьма бодро ковыляла по дорожке, потрясая выдранным из земли сорняком.

– Это она что делает?

– Полынь. Нечисть отгоняет, – пояснил Дмитрий.

Выходит… он мой дядя?

Родной?

Тогда почему… нет, вопросов много, но я оставлю их при себе. Пока. В душе сумятица.

– Идем, – Дмитрий встал между мной и старухой, чтобы громко сказать: – Там за алтарем полы не помыли.

– Полы?

– Грязнющие. Ты бы, матушка, поглядела, а то нехорошо.

– Полы… полы не мыли? Как не мыли? – всполошилась старуха. – Это же ж…

Она все же запнулась.

И головой затрясла.

– Хитришь, Митька! Хитришь! Сколько лет-то минуло? А ты все мамку обмануть норовишь? Мало тебя пороли, мало… все на кривую дорожку норовишь! Не доведет тебя вранье до добра-то? Господь видит! Все видит!

Дмитрий молча развернул старуху и подтолкнул к церкви.

– Иди уже!

Она, вывернувшись, хлестанула его травою по лицу.

– Иродище! Рожа страшная! А все почему? Все потому, что ты Господа не уважал! Вот тебя и наказали… грешника! Как есть грешник!

– Вороны, – тихо произнес Дмитрий. – Они рядом. Вдруг да услышат.

А потом резко отступил, руки убирая и быстро так, будто боясь, что старуха бросится следом, захромал прочь от церкви. Причем чем быстрее шел он, тем сильнее была хромота.

Лют потянул меня следом.

И я пошла, пока старуха, задравши голову, выглядывала в небе воронов.

Недалеко?

До речушки и вправду недалеко было.

Она, выбираясь из леска, разрезала луга пополам. И меж них уже привольно расплескивала синие-синие воды. Берега её пологие поднимались по-над рекой. И здесь уже снова звенели, гремели силой травы.

Кошачья лапка.

И клевер золотистый. А вон и шуршащий. Уже на самом песке – цмин с желтыми нарядными головками. А из воды выглядывали тонкие ниточки осок.

– Дмитрий, значит? – первым заговорил Лютобор и меня за спину задвинул.

Дмитрий хмыкнул.

И кивнул.

– Он самый… Дмитрий Дмитриевич, – он провел руками по лысой голове. Шрамы от ожогов поднимались и по ней, слева больше, справа меньше. – Ласточкин… Извини. Тут… хрен поймешь, с чего рассказ начинать. Если спрашивать есть, спрашивай.

Спрашивать было о чем, но… я почему-то не могла и рта открыть. И Дмитрий все правильно понял.

– Батюшка наш, твой дед, стало быть, при церкви этой был. Батюшкой. Блин, по-идиотски звучит.

– Как-то ты на попа не больно тянешь, – заметил Лютобор.

– Ну… попы тоже люди. И как люди, разными бывают. Мне вот смирения не хватает крепко. И не только его…

– Пороли мало?

– Пороли как раз так, что порой думал, зашибут к… тут знать-то надо. Церковь эта – старая, то есть не сама, но некогда тут иной храм стоял, почитай, едва ли не с тех времен, когда на землю эту крест только-только пришел.

Что-то мне уже начало не нравится.

Я переглянулась с княжичем.

А Дмитрий опустился на берег, ноги вытянул, вздохнул.

– Стоять тяжко. Сидеть тоже не особо, хотя в свое время изрядно меня подлатали…

– Где?

– Да… после уж. Тут собьюсь. Рассказчик из меня еще хуже, чем поп.

Ему было больно. И я слышала эту боль, тщательно скрываемую, но давнюю, выпестованную, родную уже почти.

– В общем… и Ласточкины при той церкви… вроде как предок наш, дальний, в те незапамятные времена из Царьграда прибыл, дабы нести людям свет истинной веры. Так во всяком случае отец уверен был. Его Дмитрием звали.

– Это я уже поняла, – получилось… резковато.

– Нет, того, первого самого Ласточкина, который Ласточкиным тогда и не звался. С той поры всех старших сыновей Дмитриями кличут. Вот… ну про времена те давние мало что сказать могу. Документов не осталось, если вовсе были они когда. Знаю лишь, что предок тот жену отыскал себе. И жили они в этой деревушке, церковь вон воздвигли. И примером своим многих в веру обратили. После уж сын его веру крепил. И внук. И правнук… так и повелось, что старший сын с именем стезю выбирал. Точнее выбирали.

Дмитрий потер ногу.

– Даже я от… ну да не о том. Не обо мне. Вот… но и вера-то менялась. Раскол потом случился… и другой уж предок наш отказался принять новые правила. За что и претерпел смерть мученическую. В церкви его спалили. И потом еще долго новой на этом месте не было. Но после вон, поставили.

– С той церковью многое сгорело?

– Многое, – согласился Дмитрий. – Но и уцелело немало. Его ведь предупредили, чтоб бежал, чтоб спасал людей. Многие уходили в леса. А он… иконы вот вывез, спрятал. Утварь всякую. А сам в церкви заперся. Вот и вышло.

Интересно.

Наверное. В историческом разрезе.

– Отец мой всегда того Дмитрия в пример ставил. Как образец веры. Только… помогало слабо. Он был очень… своеобразным человеком.

Его лицо опять скривилось.

– Жить требовал по канону. По старому канону… вбил себе в голову, что веру возрождать надобно, что истинная-то утрачена, что погрязла церковь в сребролюбии, что разрушается она, гниет и все такое. Ну и принялся порядки свои ладить. А надо сказать, что тут он – если не царь, то почти… местные наш род крепко уважают.

Я думаю.

И выходит… хотя, кажется, начинаю понимать.

– Начал он с семьи. Наша небольшою была. Я, брат младший Федька, и сестрица… старшая. На два года. Матушка больше рожать не могла, за то отец её пенял, что, мол, нагрешила она, если Господь силу женскую отнял.

Мне не жалко старуху.

Нисколько.

Потому что…

– Воспитывал нас… он и вправду полагал, что добра желает. Порол… вот. И меня. И Федьку. Матери твоей тоже доставалось крепко, но все ж не так. Девка. Учиться он ей запретил. Сперва ей. Потом уж и прочим деревенским начал говорить, что, дескать, учеба излишняя вредит. Что дело бабы – покорность и все такое… не все слушали, да он упертый же ж. И главное, это я толком сказать ничего не могу, язык кривой, а он вот умел. Даже я вон, хоть знал его, настоящего, а тоже заслушивался… одно время верил даже, что виноватый и грешный, недостойный. Он же привез откуда-то семьи, из тех, что старой веры держались. Поселил. Общину думал создать… ну как думал, не только думал… деревня-то к тому времени чуть захирела, а тут ожила. Люди появились, скотина. Лесопилку поставили, мельницу. Еще кое-что так… стариков да старух местных приголубили, мол, уважать надобно. Я-то еще мелким был, оно большею частью мимо меня проходило.

Он траву погладил.

– Но рос… рос и как-то оно… душно мне тут было. Тягостно. Посты и молитвы. Молитвы и посты. Мать в черном ходит, глаз поднять не смеет. А потом будто раз и все-то вокруг девки тоже в черном, тоже глаза в пол. И заговорить не с кем… а отец заметил, что я на девок заглядываться стал. Ну и выбрал мне невесту. Еще радовался, вон до чего славно, у меня невеста, у сестры жених. Мне шестнадцать только. Какая невеста?!

Кажется, его и сейчас-то наличие этой невесты возмущало до крайности.

А я, кажется, начала что-то понимать.

Жених.

И… вряд ли такой, которого матушка полюбила.

– Она сбежала? – поинтересовалась я. – Моя мама?

Только недалеко.

Или побег не удался?

Глава 4

– Не совсем. Если бы так… – он замолчал, глядя в воду. – Тут, недалеко, лес начинается… сперва обыкновенный, потом…

– Необыкновенный?

Странно, что меня это нисколько не удивляет. Кажется, начинаю привыкать к тому, что необыкновенного в моей жизни день ото дня прибывает.

– Именно, – он улыбался тяжко, точнее, может, когда-то улыбка эта и была красивой, но ныне шрамы прочно заковали лицо, и часть его стала неподвижною маской, а другая – тоже маской, пусть и подвижною, но оттого лишь более жуткой. – Необыкновенный…

Повторил он это донельзя странным тоном.

– Лесной народ? – догадался княжич. И видя мое недоумение, пояснил. – Когда-то… в Европе было неспокойно. И люди воевали с теми, кто не был людьми. Мой вот предок предпочел пойти на службу к русскому государю, и он такой был не один. Фэйри, знаю, тоже переселялись.

– Фэйри?

– Они себя предпочитают называть лесным народом, – Дмитрий переставил ногу руками и пояснил. – Затекает страшно. Кровообращение так толком и не восстановили… в общем, тут недалеко холм их. И земли их, еще когда пожалованные. Они леса окрестные держат. Отец их сильно не любил. Еще до того, как… случилось, что случилось.

То есть, он хочет сказать…

– У нас с ними давний договор был. И я вот его подтвердил, когда приехал, потому как… – тяжкий вздох. – Личное личным, но и мы, и они понимает, что друг от друга деваться некуда. Они леса окрестные держат. Тут и зверье, и ягоды, и грибы, и травы всякие. Ими и торгуют, а еще снадобьями. Мы же им – хлеб вот, ткани, утварь всякую… ну как, мы, с нами-то все больше по мелочи всякой, а так есть представитель Торговой гильдии Его императорского Величества.

Как сказка.

Почти.

Что я знаю о фэйри? Да ничего, почти… живут в лесах, где-то там, за океаном. И в холмах еще, которые не совсем холмы, а… что?

Снова общие фразы?

Общинные дома сложного устройства? Традиционная архитектура с ярко выраженными национальными элементами? А еще структура у них семейно-клановая. И тщательно соблюдаемый принцип территориальности.

Понимай, как знаешь. Раньше-то мне большего и не требовалось. Если подумать, то зачем? Где студентка Ласточкина, пусть и старательная, но слабосильная и с ясной перспективой будущей жизни, и где заморские фэйри.

– Когда еще дед мой был жив, то они в деревню заглядывали. Не так, чтобы часто, но и дивом не было. И наши к ним ходили… особенно Барвиниха.

– Ведьма? – Лют выразительно посмотрел на меня.

– Теперь-то понимаю, что слабенькая, – Дмитрий задумчиво повертел в руках травинку. – Учиться она точно не училась, да и могла немногое. Зубную боль заговорить или вот роды принять, тут до акушерского пункта далеко. Да и ей наши больше верили. С коликами шли младенческими, со спинами потянутыми, с ушибами. Чего серьезного если, то она в больничку сама отправляла. Зелья варила еще. За ведьму её держали. А она в лес хаживала. И с лесным народом ладила неплохо. Вот… сестрица моя по нашим меркам особой красотой не отличалась. Худая очень. И фигура такая… мальчишеская. У нас тут более традиционные вкусы. Еще веснушки были. Отец её вечно шпынял, что страшная, тощая и рябая, что жених, которого он отыскал, того и гляди откажется. Извини. Сложно рассказывать. Скачу с одного на другое, чтобы все и сразу… к тому-то времени он с Барвинихой разругавшись был. Его бы воля, вовсе бы выжил. В церковь её запретил пускать. В деревню тоже. Бабы все одно бегали, но тайком уже. Боялись его крепко. Не о том надо. О сестре… не знаю, где и когда сестра ними встретилась. В лес она ходила… пусть и не слишком собою хороша, но травы знала, да и ягоды собирала, как никто. Их отец сдавал на заготовку.

А деньги, надо полагать, оставлял себе.

– Она землянику приносила, огромную, сладкую. И чернику… нам бы задуматься, откуда такая, но… матушка тогда старалась лишний раз отца не гневить, а потому или не понимала, или не хотела. Я с отцом воевал, но без особого успеху. Федька отсиживался, соображал с малых лет, что лучше под горячую руку не соваться. Анька в лесу все, то одно, то другое… отец и похвалил как-то, мол, хоть неказистая, а работящая. Мужу будущему оно нравится.

До замужества, подозреваю, дело не дошло.

К счастью?

Или…

– Ведьмина ночь была… проклятая. Отец требовал, чтобы ночью этой люди не спали, чтобы молились в храме. И все-то были, все… а она не пришла. Кого бы другого он, может, и не заметил бы. Но Анька… – Дмитрий покачал головой. – Не знаю, готовилась ли она, планировала ли или же вышло все случайно. Думаю, что случайно, иначе она б хоть вещи свои из дому забрала. Она ведь знала, где документы лежат. И я… я бы помог. Я тогда как раз раздумывал, как бы сбежать. И сбежал бы, да мне и шестнадцати не было. Поймают и домой вернут. А отец точно пришибет. Вот и выжидал, тянул, дни считал за днями, когда ж смогу-то… Анька не сама появилась. Потом. На утро. Барвиниха пришла. К полудню… отец тогда дом обыскал. И всех-то Анькиных подружек тоже расспросил. И выяснилось, что давно-то она ни с кем не дружит, с ранней весны еще. Что в лес уходит на целый день, а куда и где – никто не знает. Он тогда уже, думаю, понял, что и к чему. Мужиков созывать начал. На том все и затянулось. Староверы, может, и крепко свой порядок блюдут, да только в большинстве своем понимают, где порядок, а где – статья уголовного кодекса. И что, прежде чем воевать с нелюдями, надобно выяснить, что да как. Расспросить. Может, дело-то обыкновенное.

Он явно повторял чужие слова, услышанные когда-то да в душу запавшие.

Мы… слушали. Просто вот слушали.

– Тут-то Барвиниха и пришла. Они тогда в нашем доме засели. Отец, да старейшины… четверо их было, кто имел право говорить за всех, хотя все одно решал дед Никифор. Как бы он сказал, так бы и стало. Меня выгнали, само собой, но я свой дом знал, скоренько нашел, как вернуться тишком. Интересно было. Да и Анька… она добрая. И меня всегда жалела. В общем, в тот день многое переменилось. Казалось бы… все просто. Анька в лесу встретила кого-то из тех, иных. Не сказать, чтобы вовсе удивительное дело, обыкновенное даже по нашим местам. Ей бы встретить и разойтись, а вот… чем-то она зацепила его. Так-то они с людьми кровь не мешают. Редко случается, чтобы иначе. Признаюсь, потом пытался понять, но что-то там с силой связано. Хотя какая у Аньки сила? Не знаю. Главное, что любовь у них произошла. Взаимная. И такая, что разом из головы все наставления вылетели, и страх перед отцом, и жених им найденный.

Любовь, она такая.

Недалеко от безумия. Да и… почему-то я вдруг ясно поняла, что до этой любви ничего-то хорошего в маминой жизни не было. Страх. Работа. Молитвы. Предназначение. И понимание, что из этой клетки, навязанных, чужих обязательств ей не вырваться.

А тут вот шанс.

На счастье.

Пусть недолгое, пусть такое вот, краденое, но все одно.

– Удивительно, что и паренек тот… он тоже из дому ушел. Лесному народу человеческая невеста не по нраву пришлась, да… а он вот заупрямился. Вдвоем они к дереву пошли… к какому – не спрашивай.

Не буду.

Догадываюсь.

Тот ли дуб? Иной ли?

– Главное, что без спросу, без благословения под этим дубом встали. И клятвы произнесли. И кровь смешали. По старому обычаю.

Лютобор только головой покачал.

– Барвиниха там и встретила этих… блаженных, как она сама сказала. Уходить собрались, куда глаза глядят. Ни документов, ни денег…

Сколько ей было?

Восемнадцать?

А тот парень, который мой отец… странно, у меня отца никогда-то и не было, а тут вдруг…

– Она их к себе отвела. И пошла к отцу моему. Договариваться. Чтоб документы сестрины отдал. И денег ей выделил, в приданое, коль обещал.

– Не самая разумная затея… – заметил Лютобор. – Если ваш отец был настолько фанатичен, то…

– Не скажи, – покачал головой Димитрий. – Он, конечно, как понял, о чем она твердит, в ярость впал. Так орал… и словами… в жизни подобных от него не слышал. Потом стал требовать, чтоб все собрались. С ружьями. С огнем. К холму пошли. Чтоб нелюдей за позор покарали. Но тут уж его не послушали.

А мне вдруг холодно стало.

Разом.

И пальцы заледенели. Я их ко рту поднесла, подула…

– Никифор, помню, встал. Заговорил. Мол, если девица выбор свой сделала, то так тому и быть. Ушла из дома отцовского? Пускай. Но отныне двери в этот дом запереть надобно и обратно не пущать. А войну начинать по-за дури девичьей он не собирается. Ну и остальные… а средь них – жених Анькин. Сказал, что, мол, раз так все вышло, то пускай. Что вины отцовой он не видит, ибо в любой бабе бесы сидят, однако же подарки, невесте дареные, вернуть надобно. И деньги, что за нее уплочены.

Надо же, до чего интересно.

Подарки?

Деньги?

– Отец стал орать, что Аньку назад притащит, что дурь из нее выбьет, но… кому она нужна, нелюдем порченая.

Сказал. И осекся.

– Извини. Это я то, что тогда слышал, повторяю… ну а Барвиниха добавила, что Анька уже совершеннолетняя. И коль отец дурить вздумает, она жалобу напишет. Участковому. А участковый – её крестник, это все-то в округе знали. Вот…

Объясняет.

Многое.

Кроме того, что… если у них такая любовь. Если он, тот безымянный фэйри ради матушки моей из семьи ушел, к людям, то… то куда он после подевался?

Понял, что любви одной недостаточно?

– Убили его, – дядя понял мой вопрос, пусть бы и не произнесла я его вслух. – В лесу… аккурат по осени. Охота тут, не в заповедных, в наших лесах. Лесной народ дичину выпроваживает, когда много косуль с кабанами – это тоже для леса не очень хорошо, вот они и гонят. А тут, стало быть, охотники съезжаются… стрелять начинают. Порой так, что спасу нет.

– Застрелить фэйри? В лесу? – Лютобор чуть нахмурился. – Это… как-то… сказочно звучит, уж извините.

– Тут не знаю… это я уже после выяснил, что да как. Той осенью меня уже тут не было. Сбежал. Отец после того, как Анька у Барвинихи поселилась да со своим мужем… пусть они по нашим законам и не расписаны были… в общем, он совсем разум потерял. Мать смертным боем бить стал. Мол, она за дочкой не досмотрела, виновата. Мне доставалось, Федьке. Но я за то лето крепко вдруг вытянулся. И как-то в ответ толкнул. А потом и по уху заехал. Потом вовсе как-то… мать оттаскивала. Я плохо помню, что да как… будто пелена ярости на глаза упала. Наверное, если бы не она, убил бы. И понял, что убью всенепременно, если останусь. Паспорт забрал. Предложил маме уехать в город, но отказалась. Сказала, что любит его, что не бросит… вот как так?

Ответа у меня нет.

И ни у кого.

– Я тогда ушел… к Аньке заглянул попрощаться. Она меня поцеловала. И подарила обережек. Простенький такой.

Дмитрий коснулся шеи.

– Он меня и спас… она хорошая была. И останься я… от этой мысли по сей день отделаться не могу, что если бы остался, глядишь, все бы и иначе сложилось бы… даже если б зашиб его… оно, конечно, грех даже думать, но… может, оно меньшим злом вышло бы? Хотя зла меньшего и не бывает. В общем, я у них переночевал, а там мне Барвиниха письмецо сунула. Она-то сама бездетная, а вышло, что многим помогла. Вот и остались связи. С этим письмецом я и поехал, сперва в Жердовку, а там и дальше… к Павлу Степановичу попал. Думаю, что видела она во мне, и тьму эту, и дурь. Понимала, что сам не справлюсь, а если укорот не дать, беда будет.

Водя в реке пошла мелкой рябью, и желтый лист, из тех, первых предвестников осени, что в июне родятся, закружился на этой воде.

– Пал Степаныч в корпус меня определил. Кадетский. Сказал, что силы во мне изрядно, а вот мозгов и дисциплины нет. Я-то не слишком радовался, да понял уже, что сам там, на воле, не выдюжу… после корпуса в армию пошел. Там и прижился. Не буду врать, что крепко по дому скучал. Сперва-то Аньке письмо написал, да… потом как-то то одно, то другое. Жизнь новая. Такая, которой я тут не видел. Закружила, завертела… а там… там всякого случалось. Да и не скажу, не буду врать, что сильно мы с Анькою близки были. Она мне не писала. Я ей. Мать меня вовсе прокляла, когда поняла, что я всерьез ухожу. Федька тоже… он не хотел с отцом оставаться. Ну вот и вышло, что без семьи мне было проще. Вроде как за делами укрылся и нет их. А дела-то… меня еще в кадетском заприметили. И предложили перейти.

Он замолчал и почему-то поглядел на Лютобора.

– Особое подразделение? – тихо сказал тот.

И Дмитрий кивнул.

Уже для меня пояснил.

– Разным занимались по воле батюшки-Императора. На мне по сей день клятв о неразглашении, что блох на бродячем кобеле. Ну да… в последние годы все больше по аномалиям энергетическим. Оно и хорошо… лучше аномалии, чем с людьми воевать.

Он руки поднял.

– И вышло так, что пришлось по миру помотаться. А там и осесть под чужой личиной, да за чужой жизнью приглядывая… тогда-то и начал задумываться о том, кто я есть. Все думал, как дело закончится, так вернусь домой. С мамкой помирюсь. Отец, чай, не рискнет меня тронуть. Федьку вон в люди выведу, если захочет. Аньку… я ей подарок выбрал. Там… когда сам не собой становишься, в голове колобродить начинает. Чем дальше, тем больше размывается граница. И перестаешь понимать, кто ты есть на самом-то деле. Вот и цепляешься за все, лишь бы не свихнуться. А у меня и зацепиться, как выяснилось, не за что.

Я прикусываю губу.

И молчу. Гляжу на воду и молчу.

– Десять лет… это, конечно, не самый большой срок, но достаточно, чтобы почти сойти с ума. А потом… потом все пошло не по плану. Там, где я был, порой случается, что вечером одна власть, утром другая… а там и бунты, мятежи, и всякое… иное. Главное, что объект, за которым я присматривал, проходил по первому уровню потенциальной опасности. Присматривал изнутри, потому как были и те, кто вроде как курировал работу извне, я и за ними заодно. Так вот, этот объект попытались захватить. И у них получилось, да… почти… закончилось все стихийным выбросом энергии. А он вызвал пробуждение части… – Дмитрий замолчал и дернул шеей. – Это уже закрытая информация. Главное, что выбирались мы… долго выбирались.

– Тебя там? – поинтересовался Лют. – Энергетическая… болезнь?

– И она тоже. Говорю ж, долго выбирались. По горам, по… свои-чужие, такая круговерть, что и не понять, кто да где. На мне гражданские, которых я и поставлен был охранять. Не приспособленные совершенно, но как-то тянулись, старались. И я тянул. Повезло. Пару месяцев и вышли. К своим. Там-то я и отключился… честно, даже не помню, как в больничку попал. Очнулся уже там. Мне и говорят, что, мол, два года как лежу… и что хрен его знает, сколько еще лежать буду. Повреждения и все такое… ладно рожа, я и раньше особо красавцем не был, а вот нервная система – другое. Сперва-то я и руками еле-еле шевелил.

Не хочу сочувствовать.

И пялюсь на воду до рези в глазах. Солнечный свет отражается, потому-то и больно. Глазам. И еще губы пересохли совершенно. Облизываю их.

Уйти бы, но…

Я же пришла, чтобы узнать о себе. Кто сказал, что это будет приятно.

– Потом судороги… приступами. И лекарства не помогали. Целители тоже мало что могли. Меня определили в госпиталь для ветеранов. На постоянное проживание.

А про энергетическую болезнь нам рассказывали. Редкое явление, если подумать, потому что все люди в той или иной мере способны поглощать силу. Просто у не-магов она в теле не задерживается.

Правда, если поток силы высокой концентрации, то начинаются нарушения.

Разного рода.

Обратимые большей частью, но…

– Бросить меня не бросили, тут врать не стану. Целители при отделе состоят хорошие. Да и возили ко мне и тех, что московские, и профессора даже одного из Петербурга. Им и самим, как понимаю, любопытно было. Редкий случай.

Полагаю, на нем не одну монографию написали.

– С сестрой ты не связывался, – уточнил Лют.

– Нет, – Димитрий покачал головой. – На кой я ей нужен был? Прогнозы один другого веселее. То ли останусь навек лежачим, то ли смогу все-таки в инвалидную коляску сесть, но приступы все одно будут. И после каждого – откат… и выходит, что как здоровый был, так не вспоминал. А тут…

Наверное, оно бы правильно.

Только горько. До того, что язык к нёбу прилипает от этой невысказанной горечи.

– Не знаю, почему я не сдох. Из упрямства, наверное. Я ж по жизни еще тот идиот упертый. Но… пару лет и в кресло пересел. Там и на ноги встал. Рожа вон как-то затянулась. Остальное… в храм заглянул. Честно, в первый раз от тоски, потому как заняться-то особо нечем. А в нем мне стало… хорошо. Не в том плане, что резко снова уверовал, нет. Просто… как внутри что-то да отпустило. И задышалось. Потом уж заметил, что в храме никогда-то приступов не бывает. И что поправляться я стал, вопреки прогнозам. А там и разговорился с одним батюшкой, тоже из бывших, из военных.

– И тоже решил стать?

– Видений не было, – Дмитрий развел руками, правда, получилось неловко. – И прозрений тоже. И путь этот… скорее уж я не видел другого для себя. В госпитале мне, как на ноги встал, намекнули, что койка казенная и другим пригодится. А я ходячий. За стенами… ну да, есть квартирка, есть пенсия и по выслуге, и по ордену…

– «Георгий»?

– «Первозванный», – уточнил Дмитрий.

А я… снова не нашлась, что сказать.

Орден Святого Апостола Андрея Первозванного – высочайшая награда. И кавалеров его за всю историю едва ли сотня наберется, особенно если живых.

Вручали его большей частью посмертно, родственникам.

– Полагаю, никто не надеялся, что выживу… пенсия да, неплохая. И жить можно, если не с шиком, то всяко безбедно. Только не мог я просто сидеть вот… месяц промаялся, два. В храме ближайшем дневал и ночевал, чтоб с ума не сойти. Да и пошел учиться. Хотя, конечно… да… старый и вообще… ну а там уж разговорился как-то. Одно за другое. Мне и предложили приход.

Он повернулся, словно пытаясь разглядеть ту самую церковь.

– Сказали, что, мол, больше и некому. Что… проклятый он.

Глава 5

– Проклятый? – вот тут-то я и удивилась.

Не чувствовала я над церковью проклятья, да и вокруг тоже.

– Вот и я удивился. Расспрашивать стал. Тут-то и выяснилось, сперва одно, потом другое… я ж в сентябре уехал, а в ноябре, стало быть, мальчишка этот, Анькин муж, погиб. Анька уже тогда в положении была. И вышло, что одна осталась. Домой ей возвращаться никак, отец точно убил бы. Я где-то там. Она письма писала, только я их не получил. То ли потерялись, то ли еще что случилось… вот. Барвиниха её при себе оставила. Учить, как понимаю, начала. Тому, чему научить можно. А в деревне беды начались. Сперва пчелы на пасеке попередохли, причем разом. И не спасли, хоть пытались по-всякому. Потом сушь пришла, да и колодцы один за другим пустеть стали. Поля, почитай, вымерли. Следом и скотина захворала.

Он снова потер руку и пожаловался.

– Зудит, зараза, этакая… староверы скоренько смекнули, полагаю, да и предпочли убраться восвояси. А вот местные к Барвинихе пошли, мол, пусть она к лесным людям заглянет да и сделает так, чтобы все, как прежде. Но она отказалась… мол, сами натворили, вам и разгребать.

– Разгребли?

– Да как сказать… вроде бы как представитель торговой гильдии являлся, дела улаживал. Мор и сушь после того отступили, но и прежнего не было. Земли окрестные оскудели, и леса тоже. Ягоды, чтоб как в былые времена, дичь… все это куда-то да подевалось. Нет, не начисто, что-то осталось, конечно. И договор они блюли, но…

Любой договор блюсти можно по-разному.

– Я это все с рассказов знаю. Барвиниха отошла года через два. Дом свой она еще до смерти Аньке отписала, сама в райцентр возила, документы выправляла. Да и Аньку не только заговорам учила. Силу вот… не знаю, кому. Кому-то отдала, если умерла, как написано, в один день.

Мне?

И потому я уродилась ведьмой?

Слабенькой? Но… но это все же шанс, который мне подарили? И кто? Не родня, но просто женщина пожалевшая мою маму?

– Как-то вот и жили. Отец мой из церкви, почитай, не выходил. Федька от него тоже сбежал. Я и не знаю, куда, хотя искал, пытался, но не вышло. Матушка осталась. Только уже тогда, как понимаю, она не в себе была. А как отца не стало, так и вовсе… вбила себе в голову, что его Лесной народ извел.

Стало быть, неспроста.

– Её тот, кого на отцово место прислали, пытался угомонить, но она все ходила, сыпала проклятьями. Вот и определили… в лечебницу. Это уже я забрал. Ты… прости.

– За что?

– За все. За то, что дурак. Сбежал. Сестру бросил. Тебя бросил. Я, как более-менее на ноги встал, то искать пробовал… знакомых попросил. Помогли. Но ты уже в университете училась. Вот и подумал, что пускай. Что тебя-то тут ничего и не держит. Своя жизнь, а… ведьмы, они неплохо зарабатывают. К чему тебе тут-то? Я и прочие здешние проблемы?

Ни к чему.

Наверное.

Я и сейчас, пусть многое прояснилось, не очень понимаю, зачем пришла. И радости нет. И горечи нет. Скорее… муторное чувство выполненного долга.

– А ты кошку видел? – вырвалось у меня вдруг.

– Кошку?

– В детстве кошка у нас жила. Такая… трехцветная. И глаза еще разные. Один голубой, а другой – желтый?

– Ведьмова, – кивнул Дмитрий. – Её тут все знали. Еще та… заразина. Мне как-то руку располосовала от плеча до пальцев. Зашивать даже пришлось. Отец еще и выпорол.

– За что?

– За дело, как ни странно. За то, что полез к демоновой твари. Я ведь и вправду тогда… дури много, злости тоже. А на ком её спускать?

От кошки всегда пахло странно… не шерстью, нет. Вереском? Пожалуй.

– Но куда подевалась, того не знаю. Может ушла, следом за Барвинихой? С кошками такое бывает.

Нет, не ушла. Не за нею. Я ведь помню. Барвиниху – нет, а кошку – ясно так.

Дмитрий поднялся, пусть и получилось не сразу.

Вот и все.

Наверное.

Или…

Что сказать? Что рада обретению родственника?

Я не слишком-то рада. Чужие мы люди. И пусть понимаю, что в случившемся нет его вины. Он и сам ребенком был, когда из дому сбежал. Но все равно обидно.

И горько.

А еще, по сути чужой он мне. Как и я ему.

– Спасибо, – говорю, потому что обида обидой, а вежливость – вежливостью. – Это… многое объясняет.

Дмитрий кивает и наклоняется, как-то криво, перекашиваясь на один бок. Пальцы разминают затекшие мышцы, а лицо снова кривится.

И мы с Лютом стоим. Он потому, что стою я. А я сама не знаю, почему не ухожу. Самое ведь время вежливо попрощаться. Зайти еще раз в дом, поискать там фотографии или хоть что-то из моего детства. Закрыть и уехать.

Кстати, если он маме достался, то сугубо теоретически теперь принадлежит мне? И если так, то надо какие-то бумаги оформлять? Или нет? Я в права наследства не вступала, а там, сколь помнится, срок ограничен. И кому теперь дом принадлежит?

– Дом, – дядя, если и не читал мысли, то думал в том же направлении, – я на себя оформил.

Сказал это виновато.

– Просто, чтобы не пропал. А то как выморочное имущество пошел бы. На тебя перепишу, если хочешь.

– Нет, – я подумала и поняла, что пусть в этом доме и прошло мое детство, но он все равно… чужой стал? Да и есть у меня уже один.

И его бросать неможно.

А этот… этот найдет себе хозяйку. Со временем.

– Отдай его той, которой он нужен будет, – я вдруг преисполнилась уверенности, что так оно и случится.

Скоро.

Весьма скоро.

Ни одно место не должно остаться без хозяйки. А это ждало… меня? Не знаю. Ждало. Надо будет заглянуть, попрощаться, поговорить с домом, попросить прощения, что бросила, и пообещать, что надолго он одним не останется.

– Хорошо, – кивнул Дмитрий. А затем задал вопрос, от которого я впала в легкий ступор. – В лес тебя отвести?

В лес?

Мне… не надо в лес.

Или…

– А есть смысл?

– Не знаю, – он все же распрямился. – Они людей избегают. Наших. Но если ты их крови, то выйдут. А надо ли тебе встречаться с ними – сама думай.

Думать.

Я бы думала… наверное.

Надо ли?

Еще одна родня, которая от меня открестилась. Ведь не могли же они знать, что мама осталась она, что меня родила. И если во мне действительно их кровь, то… то не та кровь, которая нужна, раз бросили.

И тогда логичнее было бы вежливо отказаться.

Развернуться.

Поговорить с домом да и уехать. Мне еще на кладбище, в конце-то концов.

– Отведи, – сказала я зачем-то. – Пожалуйста.

Лес.

Лес всегда меня манил. Тот дом, в котором я росла, стоял близко-близко к лесу. Или наоборот, это лес подобрался близко-близко к дому, выпустив любопытных березок, которые перевешивали ветви через старый забор. Лес разослал под ними земляничные полянки, где ягода была сочной и сладкой.

И я помню, как собирала её.

В корзинку, но больше все-таки в рот. А кошка, та самая ведьмина трехцветная кошка, забравшись на ветку, приглядывала за мной.

Сколько мне было?

Не знаю.

Знаю, что лес остался прежним. Даже воздух в нем, звенящий хрустальный, такой, который пить хочется. Я и пью, хватаю губами.

И там, в груди, тяжесть тает.

Тропинка… и снова из моего детства. Только раньше к ней выбирались грибы. Россыпью лисички, и рыжики еще с хрупкими шляпками и дырявыми ножками. Сыроежки разные, но их я брать боялась, вдруг да перепутаю с поганкой.

Белые тоже встречались, целыми семейками. И подосиновики. Я их больше остальных любила. Они крепкие, червивыми почти не бывают, а еще срез синеет, легко от иных грибов отличить.

Надо же…

Лес разный.

А тропинка вьется, ложится под ноги сама, и гудят над головой дерева, то ли от радости, что вернулась я, то ли удивляются, как быстро выросла.

Выросла.

Да…

Если все так, то… то они меня не бросили? Нет, не сходится. Я мало знаю о лесном народе, но те же оборотни не допустили бы, чтобы ребенок их крови в детдоме оказался. Наверное. А тут…

Я четко уловила, когда лес изменился.

Граница была… невесомая.

Это как в паутину угодить, которая почти невидна, но прикосновение липких нитей к лицу невозможно не заметить. Я и заметила.

Остановилась.

И не только я.

Дмитрий, который упрямо шел за мной, тоже застыл, обеими руками опираясь на березовый ствол. Кажется, я шла слишком быстро. Он тяжело дышал, а по лицу катились капли пота.

– Дальше… мне ходу нет, – сказал он сиплым голосом.

– А я, пожалуй, загляну в гости, – Лют стоял перед границей, разглядывая что-то, одному ему видимое. Потом кивнул.

И сделал шаг.

Обернулся.

Нахмурился.

– Дойдешь обратно?

– Куда я денусь, – отмахнулся Дмитрий. – Сейчас чуть постою. И потихоньку… надо лекарства давать. А то ж совсем худо будет.

Это уже было в сторону сказано. А он прислонился спиной к дереву. И бросать так нехорошо, но тропинка под ногами зовет, звенит голосами синих колокольчиков.

И белых.

И розовых.

Сколько их здесь. И никогда не видела, чтобы в одном месте и столько. Иду. Лют за мной. Не приближаясь, но и не отставая. Я же с трудом сдерживаюсь, чтобы не побежать, захлебываясь от счастья. Этот лес, он совсем-совсем другой.

Волшебный.

Как в сказке.

Деревья до самых небес. И кружевные кроны пропускают солнечный свет, который наполняет лес, как шкатулку. Доверху. И даже больше. И запах, хвои, ягод, грибов и смолы древесной. Цветов и трав, которых здесь великое множество.

Собрать бы.

Но…

Я останавливаюсь у поляны.

Дуб?

Надо же… нынешний кажется отражением того, с которым я уже знакома. И даже появляется мысль, что этот дуб – тот самый и есть. Что просто… просто почему бы волшебному дереву не существовать сразу в нескольких местах одновременно? Не самое странное, что может быть.

Но нет. Этот дуб – другой.

У него листва медная с золотой каймой. И форма листьев иная, край не закругленный, а острый. И узоры на коре, словно на стали вьются, только красно-золотые, в цвет листвы.

Корни же поднимают дуб над землей.

– Здравствуй, – говорю ему, кланяясь, ибо, может, древо и иное, но все одно не из простых. – Я пришла… правда, не знаю, зачем.

Шаг.

Здесь нет ковра из листьев. Напротив, поляна поросла травами. Вот и мелкий мятлик. Овсяница над ним поднимается купинами. И темные красные головки клевера покачиваются под собственной тяжестью.

Трава мягка, что шелк.

И под ногами пружинит.

– Я тут обожду, – Лют остановился на краю поляны. – Извини.

Ничего.

Я понимаю. Странно, но действительно понимаю. Это чужой дом, и если во двор можно заглянуть незваным гостем, то уж дальше ломиться – последнее дело.

Кора теплая.

И под нею чуется сила. Такая… не такая, как там.

Я прижалась к этой коре щекой и застыла. Надолго? Кто его знает. Сила потянулась ко мне, сила обняла меня, теплая, как старое пуховое одеяло. Ласковая.

Странно так…

Лесной народ? Но я человек. Во мне нет ничего иного, отличного… ладно я, я к собственному отражению в зеркале давно привыкла. Но ведь другие-то почувствовали бы? В детском доме. В университете? В конце концов, как-то оно бы проявилось.

Кроме того, что мне в лесу спокойно.

– Семя этого древа мой прапрадед привез с собой, – этот голос вывел меня из задумчивости. И заставил открыть глаза, правда, получилось с трудом.

Я заснула?

Или почти?

– Он взял его с разрешения королевы, которой было проще отпустить его, нежели начинать новую войну, когда эхо старой еще тревожило молодые сердца.

Женщина.

Такая… такая обыкновенная, что я даже разочарование чувствую. Невысокая. Полноватая. Далеко не юная, да и прекрасной её не назовешь. Скорее уж со следами былой красоты.

А про фэйри говорят…

Она усмехнулась и провела ладонью перед лицом, стирая маску.

Говорят.

Пожалуй… правду говорят.

Теперь она стала моложе… или нет? Сложно сказать. Такое вот идеальное лицо, которое пугает этой вот идеальностью. Фарфоровая кожа. Легкий румянец. Четкая линия губ, только цвет их слишком ярок.

– Так лучше?

– Нет, – честно ответила я. – Это ведь тоже маска?

Она пожала плечами. И вернула прежний облик. А вот он как раз настоящий… пожалуй?

– Мой прапрадед принадлежал к королевскому роду и имел право примерить корону из чертополоха. Но он понял, что новая война погубит весь народ. А потому предпочел отступить. Он взял с собой семя дуба. А еще чашу, меч и фиал с кровью той, которая дала начало роду Дану. И отправился за море. А с ним – все те, кто не желал признавать власть Неблагой Королевы.

Ничего не понимаю.

Но слушаю внимательно. Потом разберусь.

– Здесь он заключил договор, обменяв силу и умение свои на эти земли. И они были отданы ему в вечное владение. Тогда-то он и полил землю кровью той, которая дала начало роду Дану, а еще своей. И принес жертву богам, дабы не гневались они на чужаков. А затем вырыл яму, положил в нее семя и врага своего.

Добрые были времена.

Специфические.

– И дар был принят. Три дня прошло, и поднялся священный дуб. А еще через трижды три мой прапрадед снял с него первые листья, чтобы сделать корону. Она до сих пор венчает чело моего сына.

– Я… очень за него рада.

Спросить про имя? Или подождать, пока дама представится? Или вовсе извиниться и уйти? Или не уходить, но поинтересоваться, не знает ли она совершенно случайно моих родственников?

– Ты на него не похожа.

– На кого?

– На моего сына.

– А должна быть? – что-то она мне не нравится. Не внешне, нет, скорее вот ощущение такое, что она меня разглядывает, как…

– Но ты нашла дорогу, и это что-то да значит. Идем, – и развернулась, нисколько не сомневаясь, что я последую за ней.

Я поглядела на дуб.

На красные листья, на кору, по которой пробегали искорки. На Люта.

– Прошу прощения, уважаемая дана, – произнес он и протянул мне руку. А я подошла и взяла, потому что… что-то не хотелось мне идти за этой вот уважаемой даной в неизведаные дали и одной. – Боюсь, я не могу позволить вам…

– Я твоего позволения не спрашиваю, – обернуться она не соизволила. – Оно мне и не нужно.

– Ошибаетесь, – Лют потянул меня. И встал так, что очутился на самой границе круга, а я – за его спиной. – Яна находится под покровительством моей семьи. И я отвечаю за её безопасность.

– Она сама пришла.

– Ей было интересно и только.

– Тропа открылась. Священный дуб признал её.

– И вновь же, это ничего не значит.

Что-то мне чем дальше, тем меньше нравится все это вот.

– Это значит, что в ней кровь моего внука.

– Возможно, – Лют не выпустил моей руки. А я сама вцепилась в его пальцы. – Но вы о том и прежде знали. Однако как-то не спешили сохранить эту кровь.

Молчание.

– Дитя не было признано вашим народом, – спокойно и даже равнодушно продолжил княжич. – А потому сейчас Яна свободна в своем выборе. И если ваш сын желает встретиться с ней, то пусть придет.

– Многое себе позволяешь.

– Не больше, чем вы.

Что-то чем дальше, тем больше мне не нравилось ни происходящее, ни эта вот женщина.

Она сделала шаг.

Прищурилась.

– Не стоит, – сказал Лют. – Вы знаете, что я прав.

Загудели деревья, смыкая ветви, словно желая запереть нас здесь, на поляне. Потянуло силой, живой, но не доброй.

– Уходи, – она смотрела в глаза княжича. – Уходи и я отпущу тебя, памятуя о договоре… я скажу, что ты исполнил свой долг, если тебя это волнует.

– Не это, – Лют выдержал её взгляд. И руку мою не отпустил. – Договор и прочее… это вы с дедом разговаривайте. Яна, тебе тут больше ничего не надо?

Ничего.

Пожалуй.

Я посмотрела на дуб, который стоял, равнодушен к тому, что происходит вокруг, и развернулась. Было опасение, что ударят в спину, что…

Шаг.

И ничего.

Сила вокруг гуляет, пусть чужая, но… не опасная.

– Постой, – этот окрик заставил меня замереть. – Ты ведь пришла. Зачем?

– Сама не знаю, – честно ответила я, обернувшись. – Но не стоит переживать. Я не претендую на вашу корону.

– Корона и не примет того, в ком есть проклятая кровь.

Она, эта женщина, снова была иной. Не человеком, но и не той подавляющей красавицей. Нечто среднее. Нечеловеческое совершенно, но и не настолько чуждое, чтобы это пугало.

– Почему проклятая? – спросила я.

– Тебя только это интересует?

– Не только. Но вы ведь все равно не скажете?

– Разговор?

А глаза у нее разные. Как-то я сразу и не заметила. Разные глаза. Один желтый, что цветы ястребинки, другой – синий, как вода в роднике.

– А я, кажется, вас знаю… – я шагнула к ней. – Только… вы выглядели иначе.

Она чуть склонила голову.

И в движениях её есть нечто донельзя знакомое.

– Поговорим? – спросила она.

Мягко-мягко. Даже с горечью.

И я кивнула.

– Поговорим.

Глава 6

Её звали Мёдб.

И в жилах её текла кровь великой Морриган, королевы Воронов и повелительницы Мечей. Она была не так стара, чтобы помнить прежние времена, но она наизусть заучила все три тысячи семьдесят восемь строф Памяти.

А еще она была хорошей дочерью, почитавшей волю родителей.

И когда вступила в возраст девы, то взошла на ложе мужчины, которого выбрали для нее, ибо он был славен, силен и родовит.

Странно было слушать такое…

Она родила сына.

И села подле ног его, когда сын стал достаточно взрослым, чтобы примерить корону из дубовых листьев и чертополоха. Она была примером для всех.

Живой памятью.

И хранительницей традиций. Ибо традиции – все, что у них осталось.

Традиции.

И кровь, чистота которой была священна.

Вот только…

– Я воспитывала сына так, как воспитывали меня, – Мёдб чувствовала себя виноватой, эта женщина, которая присела на ветвь березы. И дерево с радостью приняло тяжесть её. – Мне казалось, что это – единственно верный путь. Сохранить себя. Народ. Память.

– Я бы поспорил…

Лют так и не оставил нас. И я была ему благодарна, потому что… кошка кошкой, память памятью, а вот как-то не хотелось сгинуть вдруг в глубинах местного леса, если Мёдб решит оставить меня погостить.

На годик-другой.

Или не на годик. В легендах про их умение со временем управляться многое сказано.

– Когда мой сын придет в твой дом спрашивать за свою кровь, тогда и поспоришь, – с легкостью согласилась Мёдб.

А волосы у нее на самом деле не золотые, скорее рыжие, но не яркие, как у оборотней, скорее такого вот приглушенного ржавого цвета, какой случается, когда листья дуба начинают утрачивать исконную зелень.

– Поспорю, – буркнул Лют.

Он держался позади.

– Во многом в том, что случилось, есть моя вина… здесь тихое место. Обжитое давным-давно. Сын мой правит, я же… оказалось, что мне совершенно нечем заняться. Тогда еще и интернета не было.

– А сейчас есть? – удивилась я.

– Конечно. Мы же не совсем дикари. Хотя, конечно, сын был не слишком рад. Сперва. Но оказалось, что с интернетом очень удобно дела вести. Заявки составлять и все такое. Потом он и сам втянулся, пусть даже и ворчит, но я-то знаю, где он вечерами просиживает.

Что-то у меня уши покраснели.

Нет.

Это все-таки коронованная особа, да и дед…

– Воевать ему нравится, хоть и виртуально… клан какой-то собрал… – Мёдб махнула рукой. – Мужские глупости…

– Это не глупости, – Лют почему-то тоже смутился.

И он в он-лайн игрушки режется?

– Я вот переводами занялась. Есть один… человек, который эпосом интересуется. Но многое понимает неверно. Мы с ним переписываемся. Весьма занятно… но это теперь. А раньше… раньше я стала гулять. Сперва по своим землям, потом дальше и дальше. Скучно ведь.

Она словно оправдывалась.

И пальцами разбирала косу.

– Её я встретила в лесу… мы людей не слишком любим, уж извините. Вас много. А нас с каждым годом все меньше становится. Да и память… память у тех, кто с младенчества слышит истории великих войн, крепка.

Вздох.

– Но когда я увидела человеческого детеныша, заблудившегося на болоте, я не смогла уйти. Я вывела её к людям. И потом как-то заглянула проверить. Раз. Другой.

– Кошкой?

– И кошкой в том числе.

– Это как…

– Нет, – сказал Лют. – Оборотни имеют одно обличье. А дети Леса могут принимать любое. Зверя. птицы…

– Далеко не все, но те, в чьей крови жива песня праматери Дану. Сейчас нас таких можно сосчитать по пальцам руки… но да, мне нравилось быть кошкой.

Она потянулась.

И плавно сменила обличье.

Кошка. Та самая. Крупная, пожалуй. Теперь я понимаю, что таких больших кошек не бывает. Трехцветная. И с разноцветными глазами. Рука сама потянулась потрогать.

– Я приглядывала за ней. Смотрела, как она росла… она была сиротой, но с даром. И старая ведьма взяла её в ученицы. Девочка старалась. А мне стало интересно. Я… была еще так молода, когда родился сын. И не королевское это дело, младенца нянчить. А когда он подрос, то с сыном занимался муж, ибо мужчина научит мальчика мужским делам. Других детей у меня не появилось. Не подумай, что я считала девочку своей дочерью. Отнюдь. Она была человеком, а я – из детей Дану. Но я тоже могла её кое-чему научить. Я принесла ей кое-каких трав. Потом показала, как ходить по лесу. Она была умной, и догадалась, кто я.

Это ведь не о моей маме речь?

Нет, конечно. Скорее уж о той, кому принадлежал тот дом.

Барвиниха?

Зато понятно, как она сумела договариваться с этими… лесными людьми.

– Мы стали разговаривать. Она приносила мне книги. У нас были свои. Да и не только. В моем доме неплохая библиотека, но больше классика… а она приносила разные. По анатомии. Фармацевтике. И еще журналы, где писали…

Чего только в журналах не пишут. Я кивала.

– Наверное, нас можно было назвать подругами. Она приходила даже тогда, когда люди вновь изменились. Люди часто меняются. Но это не так и важно. Нам казалось. Она жаловалась на жреца, что тот сделался нетерпим и гневлив, что смущает он прочих речами. Я слушала и тоже жаловалась. На сына, который также сделался нетерпим и гневлив без меры…

Две женщины, пусть одна и королевского рода. А разговоры до боли обыкновенные.

– Что слушать не желает моих советов… хотя, быть может, я чересчур уж настойчиво давала их. Не знаю… знаю, что мне нравились эти наши разговоры. И чай из большого серебряного сосуда. Самовара, – она повторила это слово медленно. – И варенье. Я приносила наши сладости. И мы вместе разбирали травы. А еще я смотрела, как она старится, и понимала, что людям отмерян куда меньший срок. Я даже почти решилась привести её сюда, но опасалась, что сын разгневается. А потом произошло то, что произошло.

Вздох.

И мне заранее неудобно, что я вижу тень этой слабости.

– Когда-то мой сын выбрал себе деву не из числа знатных или сильных, нет, он пошел против слова моего и слова мужа, предпочтя услышать голос сердца, но не разума. Но выбор его, как ни странно, был удачен. Дева дома его подобна ивовой лозе, что склоняется пред ветром, чтобы распрямиться, когда ветер этот стихнет. И плющу, обвивающему нерушимые скалы, укрывающему их от холода и снега. И спустя годы глаза его горят, когда он смотрит на нее… о том знали все. Да и сам он не раз и не два говорил о любви. И внук мой, для которого слово отца было истиной, решил, что поступит также.

– Вот только выбрал он женщину из рода людей? – это Лют сказал почти шепотом.

– Именно, – Мёдб вытащила из волос бледный цветок. – Люди всегда его влекли. А может дело не в них, но в том, что разум ищет познания. А что познавать в доме, где изучен каждый угол? Он и повадился ходить за мной. Я сперва и сама не замечала, потом-то… только просила не показываться в истинном обличье. Он стал соколом.

Финист, чтоб его, ясный…

И дальше понятно.

Встретил матушку. Проникся… хотя вот гляжу на Мёдб, которая в годы свои сохранила красоту, и думаю, что иные-то из племени Дану не хуже. И чем могла привлечь наследного принца простая… кто? Селянка? Дочь священника?

– В её душе горело пламя, – Мёдб глядела на меня снисходительно. – Люди… разные. Но мы видим не лица, нет. Мы видим то, что тут…

Она положила ладонь на грудь.

– И порой видим уродливое, порой – странное… но та дева и вправду была хороша. Она часто заглядывала к моей подруге. Пряталась, как я понимаю. Там-то внук и увидел…

А ведь она мне даже не бабушка.

Прабабушка.

Вот же… столько родни у меня, оказывается. А радости от обретения семьи не чувствую. Совершенно. Наоборот, бежать от них всех хочется.

– Я сперва я не увидела в том дурного. Мне и в голову не могло прийти, что он решиться связать с ней судьбу. Я думала, что это просто игра. Молодость – это молодость. Кровь кипит. И кровь взывает к жизни. Я знала, что они соединили тела, но чтобы он повел её к дубу… чтобы смешал свою кровь с её кровью… и кровь эта оказалась…

– Проклятой? – подсказала я.

А что? Все только о том и твердят.

– Именно.

– Так что с ней не так-то?! – я не выдержала.

– Все так, девочка. Только… кровь твоей матери несла в себе силу иного бога.

– Да, она была дочерью священника…

Мёдб фыркнула совершенно по-кошачьи.

– У вас много жрецов, но далеко не все они отмечены тем, кому служат, – сказала она. – Да и твоя мать, она не приносила клятв, не преклоняла голову пред знаком Его, доброю волей принимая служение.

– Её крестили.

– Над новорожденными произносят много слов, но далеко не все они имеют силу, особенно, когда дитя вырастает и выходит из-под власти родичей. Это сложно. Но поверь, кровь твоей матери она… это как в нашей крови течет сок Прадрева. Ты стояла под сенью дуба, что несет в себе память об этом Прадереве. И наша кровь тоже. Она дает нам силу. Она делает нас тем, кем мы являемся. Так и в ней было то… – Мёдб задумалась. – Наверное, это похоже на то, что вы называете святостью.

Моя мама святая?

Нет, не то.

Я, кажется, понимаю, что она хочет сказать. Но и у меня нет правильных слов, чтобы описать. Не святость. Скорее сила, которая таится в тиши старых намоленных храмов, в глазах праведниках или невзыскательной скромности вещей, родом оттуда, из прошлого, когда боги были близки людям.

И если так…

Нет, совпадение?

Или…

Совпадение.

– Тот, от кого получила она дар, он даже не враг праматери Дану… это как… смешать воду и масло? – Мёдб до сих пор недоумевала, как подобное случилось.

– И это от того, что сила была? – уточнил Лютобор.

– Была. Но иная. Не та, что у моей подруги. Не та, что у тех дочерей рода человеческого, которые называют себя ведьмами.

У мамы не было дара.

Ни крупицы.

Или…

– Сила разная, дитя, – мягко произнесла Мёдб, и в голосе её прозвучали знакомые мурлычущие ноты. – Одна направлена вовне. Она позволяет подчинить травы или вот…

Ладонь раскрылась и на нее села бабочка. Обычная березовая пяденица. Но…

– Тварей больших и малых. Она дает власть.

– А та? Которая… у мамы?

– Свет, – Мёдб поднесла бабочку к губам и резко вдохнула. Губы её сомкнулись, а щеки дернулись.

Это было… странно.

– Свет, горящий в ночи, – она улыбнулась, а я сумела не вздрогнуть. – Вот чем она была. И пусть свет этот незрим был глазами, но его чуяли… и мой внук в том числе. К этому свету стремились, как путники спешат к огню, дабы защитил он их от тех, кто таится во тьме, согрел, сберег.

– Но…

Если стремились, то почему мама осталась одна? И как…

Мёдб поднесла палец к губам.

– Не спеши, дитя… мой сын, узнав о том, что сотворила кровь от крови его, разгневался. И был его гнев столь силен, что отрек он свое дитя от имени, и отсек ветвь его рода, и велел уходить, не оглядываясь, и не возвращаться.

Странно как.

Мне почему-то другой разговор вспоминается. Люди, нелюди… не так уж мы и различны.

– Внук мой тоже оказался горд. И сказал, что если так, то не нужны ему ни отец, ни род, ни само священное древо. И ушел, не взяв с собой ничего.

Дети.

Повзрослевшие телом, но не разумом. Или это я такая, слишком вдруг уж взрослая, понимающая, что в мире большом одной любви, чтобы выжить, не хватит?

– Они были детьми, – повторила Мёдб. – Я пыталась сказать это сыну, но, боюсь, сделала лишь хуже. Он обвинил во всем меня. Сказал, что это я в своем неуемном любопытстве открыла мальчику путь к людям. Будто он когда-то был заперт или запрещен.

Это уже прозвучало раздраженно.

И я почти увидела, как нервно дернулся кошачий хвост.

– Тогда и я, оскорбившись, ушла, решив, что время и тишина остудят гнев моего сына, а в сердце его проснется любовь. Да и… его жена не оставила бы свое дитя без помощи. Но нужно было время.

А времени не было?

– Они остались у моей подруги.

Странно, что Мёдб избегает называть имя этой женщины.

– Она приняла детей в доме своем. И не потребовала платы. И сказала, что так правильно, а я… я тогда не слишком поняла. Я и теперь многого не понимаю в том, что делают люди. Но рада была. Еще она сказала, что мир вовне велик и сложен, и что они не готовы ко встрече с этим миром. Тогда мне показалось, что все… если не наладилось, то почти.

На кончики пальцев её опустилась еще одна бабочка, на сей раз огромная, с черно-желтым узором на крыльях. Бабочка шевелила ногами, тонкими усиками и переползала с пальца на палец. Мёдб следила за ней, застыв.

– Его убили? – нарушила я тишину. – Моего отца?

А ведь все равно, кто-то бы да должен был заметить во мне иную кровь.

– Да, – Мёдб вздрогнула, и бабочка, сорвавшись с пальцев, улетела. Она затрясла крыльями, роняя хлопья чешуек, а потом вовсе сгинула в высоких травах. – Это случилось осенью, поздней, вскоре после ночи больших костров…

Она прикрыла глаза.

– Они жили. Хорошо. Я заглядывала… порой. Когда внук уходил… он слышал лес. И приносил травы. Моя подруга помогала продавать их. Оказалось, что этого довольно, чтобы жить. Они купили животных. Корову… молоко сладкое, – разноцветные глаза чуть прищурились. – Мне нравилось. Мы подружились с той девочкой. Она угощала меня молоком, и я даже подумывала показаться. Теперь мне кажется, что она знала, кто я… какой крови… но молчала. Внук мой был упрям. Как и его отец. Он даже свою мать в дом не пустил, что уж обо мне говорить. Но я помогала, как умела. Я запретила крысам и мышам тревожить этот дом. Я отвела пути хорьков и лис, когда они привезли кур. Я даже сумела сделать так, чтобы странные эти птицы не болели.

Наверное, это было много.

Но…

– И я почуяла, когда свет её души словно бы погас. Тогда и поняла, что случилось-таки невозможное. Масло и кровь смешались.

В одном ребенке?

Во мне?

Я подняла руку. Обыкновенная. Левая, впрочем, тоже. Кожа вон обветрилась и даже жесткая местами. Мелкие царапинки. И ногти пора бы постричь, не говоря уже о маникюре.

– Скажу честно, я не думала, что сие возможно.

– А о чем думали? О том, что избранница вашего внука состарится, умрет, а он вернется к корням священного древа? – раздраженно произнес Лют.

– Людям отмерян малый срок, – Мёдб нисколько не смутилась. – И да, я и сыну так сказала. Зачем убивать первую любовь, если можно просто подождать, когда она умрет сама?

Жутко звучало.

Честно.

И теперь уже я понимала, что все-таки мы разные. Или… нет?

– Но дитя… дитя, в котором соединились несоединимые силы…

Получилось на диво обыкновенным.

Даже обидно.

– Он тоже понял. И обрадовался, мой мальчик.

А она? Мёдб?

Хотя… чего это я. С чего бы ей радоваться, если мое появление однозначно рушило такой замечательный план? Или… не рушило? В конце концов, мама действительно умерла бы раньше отца. А я… меня можно было бы оставить жить среди людей.

– Но свет её становился глуше. День ото дня. Ты забирала его.

– Полегче, – произнес Лют.

– Я не желаю обидеть, тот, чье место в ночи, – Мёдб отвернулась. – Я лишь говорю, что есть. Две силы сошлись в одном теле. И усмирили друг друга. Свет души её матери погасил кипящую кровь Дану. Но и сам был почти истрачен. Только для них это не имело значения. Глупые счастливые дети…

– Как его убили? – задаю я вопрос, правда, не уверена, что так уж желаю знать ответ.

Глава 7

– Вороны рассказали… вороны – мудрые птицы. Но характер у них скверный. Не хотят служить. Приходится договариваться, обещать… но тогда меня нашли вороны. И сказали, что он лежит у старого дуба. Я и сама ощутила, что оборвалась нить, что кто-то ушел. Нас мало. И все мы – дети Дану, слышим друг друга… и тогда горе мое было велико.

Я представляю.

Или… нет, не представляю.

Боюсь даже представить. И не хочу. Потому что… потому что плакать здесь – не время. Не место.

– Но первыми его нашли люди. Они и принесли тело в дом моей подруги. А она позвала того человека, который служит хозяину всех земель людских и носит знак его.

Участкового, надо полагать.

– Он сказал, что моего внука застрелили охотники. В лесу… здесь много охотников было.

Белые пальцы сжимаются в кулак.

И раскрываются.

– В его груди зияли раны. Такие бывают от вашего оружия. Если стрелять в упор…

– Вы не обращались в… – начал было Лют.

Но Мёдб взмахнула когтистой рукой, обрывая слова.

– Это не вернуло бы нам сына. Заяви мы протест, началось бы дознание. Император вынужден был бы прислать сюда своих людей. Они бы стали задавать вопросы… зачем? Мы и так знали, кто это сделал.

В её глазах сгустилась ненависть.

– Тот человек, в крови которого горела та же сила, что и у твоей матери. Тот человек, который приходил к дому нашей подруги и проклинал её. И не только её. Тот человек, чья ненависть была сильнее разума. Он как-то сумел дотянуться до моего внука. Я много думала о том. Мой мальчик был силен и ловок. И никто из людей не одолел бы его в равном бою. Нет… его позвали. Куда-то… зачем-то… а он отправился на встречу. Ему пообещали мир? Пожалуй. И прощение. И признание родом его жены. Нам сложно жить одним. Это вы, люди, можете спрятаться от других и не тяготиться одиночеством.

А вполне себе версия.

И вправду.

Если мой дед сыграл кающегося старика… он, наверное, был не совсем в своем уме, если решился на подобное. Но… он ведь утратил власть. И мечту его разрушили, о поселении староверов, которым бы он мудро управлял. Сперва дочь ускользнула из-под власти, связавшись с тем, кого старик полагал тварями, лишь смерти заслуживавшими. Потом и сын, надежда рода, сбежал.

Жена…

Она давно была сломлена и не тяготилась тем. Младший сын? Ему он наверняка тоже не верил. И искал виноватых. А кого винить, если не нелюдь?

Вот и…

Придумал, что хочет помириться с дочкой. Позвал на разговор, а там…

– Вы ведь сильнее человека. И быстрее, – Лют не спрашивал, утверждал. И Мёдб согласилась:

– Верно. А потому это был подлый удар. Он использовал нечто… нечто такое, что досталось ему в наследство вместе с силой. Нечто, вобравшее в себя его ярость. Нечто, что принадлежало вашему, человеческому Богу. И потому было опасно для моего мальчика.

Мы с Лютобором переглянулись.

Ответ?

Или новый вопрос. Надо… надо обдумать будет. Потом. Позже.

– А когда тот упал, сраженный, его и застрелили.

Мёдб провела пальцами по лицу.

– Я забрала его тело. И унесла к корням Священного древа, там ему место. Я позволила этой девочке идти рядом, ибо её печаль была подобна свету умирающей звезды. И никто-то, даже мой сын, не посмел сказать, что не имеет она права ступить под сень дуба. Она подарила свои слезы. И ушла бы следом, как велит обычай, но…

Ей не позволили.

К счастью.

Наверное.

Мысли путаные. Бестолковые мысли.

– Она носила дитя, – сказала Мёдб. – А потому мой сын велел ей возвращаться. Она же не посмела ослушаться, хотя… после все же ослушалась, приходила к Священному древу.

– Как?

– Вот и сын, когда узнал, был удивлен, ведь тропа откроется не каждому. А раз так, то не в его власти и праве запрещать. Она и тебя приносила. Не помнишь?

– Нет, – отвечаю честно. И хмурюсь, но и вправду не помню, хотя такое забыть бы сложно.

– Вы мстили? – Люта интересовало совсем другое.

– Сперва мой сын желал мести. Он готов был взять жизнь того, кого полагал виноватым. И многие иные жизни. И я не стала бы противиться. Более того, я первой позвала бы ветра, чтобы принесли они летний жар и зимнюю стужу к дверям ваших домов. Но в лес пришел человек из числа чужаков. Он был стар, но крепок телом и силен духом. А еще смел, если решился ступить на наши земли. Человек этот поклонился и сказал, что признает вину. Но не только. Он знал старый Закон. И просил взять его жизнь платой за жизнь моего внука. Кровь за кровь. Вина за вину.

И это не был мой дед.

– Как его звали?

– Звали? Да… Никифор. Он был старшим над чужими людьми. И был в ответе за людей. А потому мой сын не имел права отказать. Это была хорошая цена.

Все-таки я поспешила, решив, что мы похожи. В чем-то – несомненно. Но вот… взять жизнь человека, по сути ко всему этому непричастного?

– Остальные ушли. Пускай.

– А пчелы? – уточнил Лют. – Скот там. Земля, которая перестала урожай давать?

– Мы не вредили людям, – в глазах Мёдб блеснуло зеленое пламя. – Но это не значит, что мы должны были им помогать. Люди… вы живете быстро. И память у вас, как ваша жизнь. Вы привыкаете к переменам легко, сперва противясь, затем принимая как должное. Иногда это хорошо… в моем сердце еще живут песни Туманного берега. И боль сильна. И у моего сына. И у прочих, кто однажды оставил ту землю, но не память о ней.

Она прижала руки к груди. И я поняла, что она не лжет.

– А вы… когда-то мы пытались измениться. Стать добрыми соседями. Показать, что от детей Дану может быть польза. Мы давали силу земле. Земля давала хлеб. А люди делились им с нами. Сначала они помнили, что до нашего появления земли эти были пусты. И благодарность жила в сердцах их.

– Но не долго, – завершил Лют.

– Именно. Мы просто забрали свое. В конце концов, сейчас есть службы доставки, которые привезут и хлеб, и молоко… и как вы там говорите? Черта лысого.

– Это да…

– А вороны? – не удержалась я, зацепившись вдруг за малость. – Моя… та женщина, которая мать моей матери…

Вот не поворачивается язык назвать её бабушкой.

– Она воронов видела. И до сих пор их видит.

– Иногда мы прилетали. Посмотреть, как они живут.

И вряд ли ограничивались только наблюдением. О нет, они не делали ничего такого, что нарушало бы закон. Но… в законе не сказано, что птицам запрещено пугать людей.

А напугать они старались.

И старуха сошла с ума.

А её муж? Мой дед? С ним тоже что-то стало, не то, недоброе? Хотя что может стать недоброго с таким человеком… в смысле, он сам по себе был далек от понятия добра.

– Почему вы её бросили? – задаю вопрос в сущности глупый. – Мою маму?

Потому что мама была чужой им.

Человек.

И косвенно виновный в смерти моего отца. А значит, спрашивать надо не о том.

– И меня? Почему вы бросили меня?

Мёдб чуть склонила голову.

– Ей было не место среди детей Дану. Моего внука любили. И многие девы готовы были бы сразиться за право взойти на его ложе.

А тут какая-то…

Человек.

Обычная. Не слишком красивая с их точки зрения. Не родовитая. И с кровью проклятой.

– Смерть его наполнила болью и гневом их сердца.

– И оставаться среди них было бы небезопасно, – завершил Лют. – Кто-то точно не удержался бы.

– Именно, – согласилась Мёдб. – Да и она сама не пожелала остаться. Она была довольно разумна. И моя подруга сказала, что готова принять её.

И приняла.

Та, неизвестная мне ведьма, которая ушла то ли до моего рождения, то ли вскоре после, потому что я в упор не помню её.

– Когда ты родилась, твоя мать отнесла тебя к дубу и положила у корней его. И мой сын пришел взглянуть на дитя. И увидел, что кровь Дану погасла, погасив и ту, другую.

Вот что значит, проклятое.

Никаких истинных проклятий, скорее просто происхождение. Я могла бы быть принцессой рода Дану… или кто там у них есть. Или же скромной девицей в забытой богами деревне. Жила бы, как живут все, пасла бы гусей, коров и не надеялась на большее.

А вместо этого…

Ничего.

– Ты родилась человеком. Обыкновенным.

– И потому не представляла интереса для детей Дану.

– Именно.

– Но ты… ты же приходила, – я все-таки не понимаю. Пытаюсь вот. Честно пытаюсь, но все равно не понимаю. – И что стало с той женщиной, которая… Барвиниха?

– Да, люди называли мою подругу этим смешным именем. Она ушла. Она прожила долгую жизнь и устала. Но вам, овеянным силой, тяжело уходить. Твоя мать не могла бы принять эту силу, ибо кровь её отвергала подобное. А ты – иное дело. Ты была пуста и чиста, как прибрежный песок. И она написала на нем слово.

А я получила силу.

С нею и шанс.

– Так зачем ты приходила? – я смотрю в разноцветные глаза Мёдб, понимая, что именно хочу услышать. Что она полюбила меня. Что видела во мне память о внуке. Что хотела защитить, уберечь… что не могла поступить иначе. Скажем, сын её запретил вмешиваться.

– Не знаю, – Мёдб тоже понимала, но не стала лгать.

Не захотела?

Не сочла нужным?

– Сперва по привычке. Потом… ты видела меня даже когда иные люди были слепы. И ты слышала голос леса. Тебе было два, когда ты пошла на него. А я следом… я тебя вернула, непослушное дитя. Потом мы уходили уже вдвоем. Твоя мать молчала.

Потому что не могла запретить?

Кому?

Ребенку, который ничего не понимает?

Или той, что некогда держала в руках народ Дану и не привыкла к запретам? Наверное, ей нелегко приходилось, моей матери.

– Ты могла бы помочь.

Это прозвучало обвинением, правда, донельзя жалким.

– Я помню, как мы жили… она работала…

– Здесь. Недалеко. За краем леса. Один человек разводил овец. Он был чужаком и ничего не знал ни о моем сыне, ни о других. Пришел уже после. И взял её на работу. Он взял бы её и в дом, я говорила ей, что глупо идти дорогой мертвеца, но она не услышала. Вы, люди, порой странные.

– Она любила моего отца.

– И что? – вполне искренне удивилась Мёдб. – А мой внук любил её. И это было глупостью, но молодости глупость простительна. Однако он ушел. Она осталась. Или думаешь, мой внук, видя все, был бы рад её горю и одиночеству?

Не знаю.

Ответов у меня нет. Я, кажется, лишь сильнее запуталась во всем. Потому сижу, покачиваюсь, взад и вперед.

– Мы бедно жили… она собирала травы. И я тоже, – память, наконец, оживает, разворачиваясь единым полотном.

Травы.

И старый велосипед, к багажнику которого прикручена корзина. Корзина плетеная и с крышкой. Её надо подвязывать веревкой, чтобы не свалилась. Но все равно удобно складывать травы. Я сажусь на раму. Там жестко, несмотря на подушечку, и мы едем. Я готова терпеть неудобства, держаться обеими руками за ручки велосипеда, потому что мы едем в соседнее село.

Там заготовительный пункт.

И травы примут.

И денег дадут. А потом мы обязательно пойдем в магазин и купим мороженое.

– Лес тебя слышал, – Мёдб кивает.

А еще она, кошка трехцветная с разными глазами, знала, куда меня вести. И на полянках тех я неизменно находила что-то, за что готовы были платить.

Пусть и немного. Немного – это больше, чем ничего.

Только… они все равно… хотя… я им чужая. А мама тем более.

– А потом она заболела.

– Она давно заболела, девочка, – вот теперь Мёдб смотрит на меня с жалостью. – Еще тогда, когда дала тебе жизнь. А может, когда узнала, что мой внук погиб. Я видела в ней болезнь. Она грызла её изнутри, исподволь. И тут ни травы, ни заговоры не способны были остановить её.

Наверное, потому что мама считала себя виноватой? В смерти отца. В… в том, что все так получилось? И в деревне её наверняка не любили. И поддерживали эту вот уверенность, что она действительно виновата во всем и сразу. Это же легко, когда есть человек, которого можно назначить виновным.

Земля перестала родить.

Передохли пчелы.

Свиньи и козы, и кто там еще был… скисло молоко, а мух расплодилось немеряно.

Правильно. Виновата.

– Я могла удерживать болезнь, но многое и мне не под силу. Но я забрала её боль.

Вот… а я думала, что это у меня получилось.

– А я… – я закусила губу. – Почему…

– Потому что ты была человеком, – Мёдб смотрела в глаза, и взгляд её был тяжел до того, что я с трудом выдержала его. – А людям не место среди детей Дану.

– И что изменилось? – Лют снова задал вопрос, заставив меня сдержать рвавшиеся обвинения.

Человеком?

Да, я была человеком. И оставалось. И… и все равно они могли… не верю, что не было способов. Что я первый человек, в котором есть капля их крови.

Нет.

– Изменилось? – она чуть сморщила носик.

Прабабушка… вот интересно, если я назову её так, Мёдб обидится? Скорее всего… вечно прекрасная, неувядающая, пусть и бывшая, но королева детей Дану не может быть прабабушкой.

– Ты потребовала от Яны пойти за тобой. Ты собиралась забрать её. Что изменилось?

– Все просто, – Мёдб оскалилась, а я только обратила внимание, что зубы у нее совсем даже нечеловеческие. Заостренные и с длинными клыками. – Она перестала быть человеком. Кровь проснулась.

Не хватало мне…

– Дану?

– Не знаю. Но Священное древо слышало тебя. Хотя выглядишь ты все равно слишком по-человечески. Но мой сын, возможно, сумел бы исправить это.

– Не стоит, – я покачала головой и встала. – Лют прав. Вам не было дела до меня столько лет, пусть так все и остается. Но я помню тебя. И если у тебя возникнет желание поговорить со мной, то… сотовая связь у вас, как понимаю, тоже имеется?

– Конечно, – Мёдб не стала спорить, но вот улыбка её сделалась шире. – Я обязательно позвоню тебе. Или приеду в гости… ты же не будешь против?

Не знаю.

Не уверена…

– Где её похоронили?

– Кого?

– Твою подругу. Ту, которая…

Единственная осталась рядом с мамой, приняла её в дом свой, а потом и подарила этот дом. Она отдала мне силу, а с ней – и ту жизнь, которую я имею.

И если так, то этой женщине я обязана больше, чем всей новоявленной родне.

– Понятия не имею, – Мёдб потянулась, и фигура её рассыпалась золотой пылью. – Какое мне дело до того, что происходит с мертвыми людьми?

Глава 8

Когда мы все же вышли к деревне, солнце перевалило через высшую точку и тени на земле стали длиннее.

– Не обижайся на нее, – Лют снова первым нарушил затянувшееся молчание. – Дети Дану далеки от людей. И не столько по внешности и способностям, сколько по восприятию мира.

– Я и не обижаюсь, – я пожала плечами, поняв, что все-таки лгу. Обижаюсь. И еще как… хотя, если подумать здраво, то да, они действительно другие.

Совсем.

– Подозреваю, она сказала далеко не все. Но тут спросить больше не у кого, разве что потревожить твоего деда…

– Нет! – вот эта мысль мне совершенно точно не понравилась.

– И верно. Мёдб сама расскажет о тебе… или не расскажет. Зависит от того, насколько ей выгодно. Они вечно интригуют. Это даже не столько ради выгоды, сколько уж особенность такая… голос крови.

– Тогда стоит порадоваться, что во мне эта кровь помалкивает.

К чему-чему, а к интригам я никогда не имела способностей.

– А вот к дяде твоему заглянуть стоит.

– Зачем?

Говоря по правде, я склонялась к тому, чтобы просто уехать. Тихонько.

– Спросить, где похоронена та женщина. Даже если на церковном кладбище для нее не нашлось места, а скорее всего так и есть, он может знать.

И он знал.

Он уже облачился в рясу, которая сидела на нем, как ни странно… правильно? Так, как должно? Не знаю. Но что-то изменилось в фигуре Дмитрия, в нем самом.

Он не стал выше.

Серьезнее.

И лицо его, разделенное на две половины – интересно, смогла бы Цисковская исправить это разделение – словно светом наполнилось.

Чушь какая.

Просто солнце глаза слепит, вот и мерещится всякое.

– Да, знаю, – он кивнул и оперся на трость. – В Савлюково она. В райцентре. Это недалеко.

И снова вид виноватым сделался.

– Там гражданское кладбище, которое не в церковном ведении. Отец бы в жизни не позволил бы ведьме нераскаявшейся тут лежать, – Дмитрий кивнул на кладбище за церковью. – И сестру там же, в Савлюково, хоронили. Если подождете…

– Нет, – я покачала головой. – Извини, но…

– Понимаю, – он не обиделся.

А я?

Вот если бы он был как та старуха, склочным и злым, полубезумным, можно было бы просто откреститься от такой родни. Как с лесными людьми.

Я им не была нужна? И они мне теперь не особо. Встретились, поглядели друг на друга и разошлись к обоюдному удовольствию, чтобы снова не встречаться, но уже до конца жизни.

А он…

Он не будет настаивать на встречах. И семейные посиделки – это не про нас, даже если сбросить со счетов мою свихнувшуюся бабку. Но и уходить вот так, просто, неправильно. А обещать, что вернусь, нечестно.

И стоим мы.

Смотрим друг на друга. А в голове месиво… каша…

– Есть еще кое-что, – Дмитрий опирался на трость, и та была крепка, сделана из темного дерева, гладкого, лоснящегося. И на черном лаке его пальцы казались сероватыми. – От отца остались кое-какие заметки. Даже не столько от него. Наш предок, самый первый, летопись вел. Пытался во всяком случае. Потом после него тоже. Отец вон тоже, и дед. Правда, порядка в этом нет, записи лежали, что в подвале, что под крышей. Большею частью ерунда всякая, вроде примет или набросков проповедей. Старое и вовсе почти все сгорело или сгнило в тайнике. А позже уже и мыши помогали, и плесень. Я сам на это добро случайно наткнулся. Попросили для школьного музея глянуть, ну и вот… разбирать сел. И разбираю.

Лютобор протянул визитку.

– Если нужна будет помощь.

А я подумала, что, наверное, стоило бы свой номер телефона оставить. Просто… просто потому, что он все же родственник. И не такой уж плохой. И наверное, это очень даже полезно, иметь родственника, особенно если награжденного орденом Андрея Первозванного.

Но…

– Я наберу, – сказал Дмитрий, взяв визитку. – Если… будет что-то и вправду важное.

– Спасибо.

И я не знаю, что еще сказать.

– Действительно, спасибо, – отступаю. И кажется, что еще немного и просто трусливо сбегу. Но Дмитрий кивает и говорит:

– Легкой дороги.

Ехать недалеко.

Я была уже здесь как-то, и на похоронах, и позже уже, но почему-то в памяти ничего толком не сохранилось. Наверное, потому что это кладбище было насквозь обыкновенным, муниципальным, из тех, что не находились под юрисдикцией церкви. Оно расположилось за городком, мало отличавшимся от деревни. Правда, за последние годы он разросся и обзавелся целым выводком почти одинаковых двухэтажных домиков из красного кирпича. Они отделялись друг от друга и дороги кружевными оградами и смотрелись донельзя мирно.

– Надо же, – не удержалась я. – Коттеджный поселок? Здесь?

– Почему нет? От Москвы, конечно, далековато, но вот пара крупных городов рядом имеется. А так место чистое, тихое. Леса вон, впридачу. Экология…

Ну да, леса здесь имелись.

Такие вот…

Слегка жутковатые.

– А кладбище?

Пусть оно и находилось через дорогу, отделенное и от коттеджей, и от самой этой дороги вереницей ровных туй, что высились зелеными колоннами, но все же сама близость должна была бы смущать.

– Думаю, его планировали… – Лют сделал движение рукой. – Реструктурировать.

– Перенести?

– Да.

Я поежилась.

Это еще хуже, чем через дорогу. Дома на костях… или нет, дома здесь вряд ли бы рискнули ставить. И не из уважения к умершим, скорее уж потому, что слух о кладбище всенепременно просочился бы. И стоимость таких домов упала бы. Кому охота жить над бывшим кладбищем?

А вот какой-нибудь торговый центр.

Или сквер.

Или что-то еще, общественно-значимое, но куда как более приятное, нежели кладбище.

– На самом деле, как оказалось, перенос кладбищ – не такое уж редкое явление, особенно в растущих городах… правда, обычно стараются решить вопрос до начала строительство собственно домов.

– А здесь, стало быть, не получилось?

– Около трех лет тому были пересмотрены кое-какие нормы… отчасти из-за таких переносов. Случилось пара довольно неприятных инцидентов.

Мертвых нельзя тревожить.

Ни ради сквера, ни ради торгового центра… в принципе не стоит. Это знает любая ведьма. И знание данное идет… оттуда и идет, откуда и сила.

– Скорее всего тут была достигнута предварительная договоренность…

И кто-то влетел на деньги.

Серьезные, как понимаю.

Зато забор у кладбища новый, этакая изящная кованая ограда. А перед ней – молоденькие туи стражей вытянулись, между ними прополз пузыреплодник с алою листвой. Даже красиво. Только высаживали эту красоту спешно и силой делились щедро, подстегивая рост. Вот и приболел, что пузыреплодник, что туи.

Я покачала головой и коснулась алого листа.

Все не так и плохо, надо только чуть скорректировать.

– Теперь разрешения о переносе кладбищ визируются нашей службой, – Лют не торопил. Машину он оставил на новенькой стоянке. – Поэтому желающих… обойти разрешение немного.

Стоянка пуста.

А вот сторож в сторожке имеется. На нас глядит искоса, неодобрительно.

– Свободных мест нет, – буркнул он. – Кладбище закрыто.

– Не для посещений, – Лют коснулся ворот и хмыкнул. – Металл хороший, а вот на рунной вязи сэкономили, литьем делали, а не резьбой. Впрочем, тут и так сойдет.

Он втянул воздух.

Прикрыл глаза.

И я повторила.

– Комиссия, что ли? – сторож-таки выполз. Он был стар, трезв и, подозреваю, по этому поводу мрачен. – Ездят и ездят… никак не успокоятся…

– Пять лет должно пройти с момента последнего захоронения, после чего, собственно, и можно ставить вопрос о признании кладбища недействующим, – прокомментировал Лют. – И подавать прошение на вывод его из списка активных. Ну и дальше там…

– У меня тут мама, – говорю зачем-то.

И сторож как-то сразу успокаивается.

– Проводить? – спрашивает он. – В какой сектор?

А мне стыдно, потому что да, нужно провожать, сектор я помню, а вот номер… и дорогу тоже.

– Третий год уж как закрыли. Тоже комиссии ездили-ездили, – он не упрекает меня, этот человек, за то, что редко бываю. За то, что не приезжаю хотя бы пару раз в год, навести порядок. – То одни, то другие… там и наш градоначальник явился, собственною персоной. Мол, реорганизация… ага… хрен ему собачий, а не реорганизация. От батюшки-императора бумага пришла. Неможно кладбище трогать! И верно… придумали… мертвым покою никак…

Место я узнала.

А памятник новый, из белого камня. Мрамор? Натуральный? Искусственный? Мамино фото вот… только старое. На нем она такая… такая… наверное, меня моложе. И не узнать.

Или…

Я на нее похожа.

Но памятник новый. И еще оградка, тоже кованая, как та, что вокруг кладбища. А перед могилкой – лавочка. Рядом – розовый куст. Огромный такой, выше меня. Его тоже в прошлый раз не было.

Я толкнула калитку.

И…

И что сказать? Здравствуй, мама? Я пришла тебя навестить? Извини, что давно не заглядывала? И не знаю, кто все сделал тут… или знаю? Не лесные люди, нет. Им мертвые не интересны. А вот дядя Дмитрий, который Ласточкин, это… он?

Я коснулась куста.

Так и есть, маг-модифицированный. И сорт удачный. Только силой подпитать стоит, потому как ту, что была в удобрении, он почти вычерпал. Если уж иного ничего делать не надо, то ему помогу.

Я обернулась.

Лют о чем-то беседовал со сторожем, и тот явно проникся важностью разговора, вон, спину распрямил, плечи расправил и кивает так, серьезно. А еще руками разводит в стороны…

– Я буду заезжать. Наверное. Постараюсь. Извини, совсем не хочу… я почти ничего не помнила, а теперь вспоминать стала, но все больше ерунду какую-то.

Что еще?

Ничего.

И уходить вот так быстро неудобно. Это на побег похоже, но правда в том, что мне и хочется бежать, причем не возвращаться, но… я отступаю медленно.

И вернусь.

Обязательно.

Потому что… понятия не имею, почему, но знаю – так надо. Так правильно. А пока… пока мне нужно отыскать могилу еще одного человека, которого я совершенно не помню, но если бы не она, жизнь моя сложилась бы иначе.

И меня нисколько не удивляет, что могила эта столь же ухожена. И памятник, пусть без фото, но из того же белого камня, то ли мрамора, то ли имитации его, главное, добротный. Здесь тоже розовый куст растет, с которым я делюсь силой.

Все?

– Наверное, надо оставить сторожу денег, – я обнимаю себя. – Чтобы приглядывал.

– Уже. Ему платят.

Кто?

Хотя… кто еще.

– Дядя?

Лют кивает и предлагает:

– Едем? Ты ведь еще хотела в больницу.

Да. И заглядываю. Правда, того самого врача, который маму лечил, нет, да и больница давно уже переменилась, преобразилась. Стала чище вот, светлее, только запах остался прежним, больничным и горестным. И тут, наверное, я совсем бы потерялась, если бы не Лют.

Он как-то сразу нашел с кем говорить.

О чем говорить.

Я так… просто стояла. Смотрела. Пыталась вспомнить что-то помимо этих вот длинных коридоров. Тоже странно все. Ремонт ведь. И краска новая. И плитка тоже новая. Картины на стенах. И даже огромный аквариум имеется, с рыбками. А все равно проступает сквозь это вот, новое, серая тоскливая пустота. Когда-то коридор казался мне бесконечным…

– В общем, нам предоставят список того, что нужно, – Лют снова вывел меня из этих вот унылых размышлений, – а ты посмотришь, выберешь чего. Можно, конечно, и деньгами. У них есть благотворительный счет. Отчетность здесь довольно строгая, растащить не должны. Сама решай.

Не могу.

Не хочу ничего решать. Я просто… просто хочу уже уехать. Я устала от этого прошлого, которое полезла копать, сама не понимаю, зачем.

Из-за смутной надежды… на что?

На то, что в своем прошлом найду подсказку на то, что мне делать в настоящем?

– Ясно, – Лют все понял по моему взгляду, а потому быстро распрощался с женщиной, его сопровождавшей, и подтолкнул в спину. – Идем. Найдем, где поесть, а там уже и поговорим.

– И чай? – вопрос мой прозвучал жалко, и вряд ли он понял, что я хотела пошутить.

Пыталась.

– Куда без чая? С чаем все станет легче… если тебе сложно, я могу заняться этим вопросом.

– Нет.

Потому что есть вещи, которые я должна сделать сама. Да, если попрошу, Лют переведет деньги на счет больницы. Или разберется с этим вот списком, прикупив что-то донельзя нужное. Или оплатит ремонт там… не знаю, что можно еще оплатить. Но это будет он.

А я…

Я ведь взрослая. И самостоятельная. Во всяком случае, хотелось бы думать, что взрослая и самостоятельная. И справиться способна с такой вот малостью.

Надо будет все-таки дяде позвонить.

Спасибо сказать, что он за могилами приглядывает… и нет, желания общаться тесно у меня не возникло. Ни с ним, ни с Мёдб, хотя, подозреваю, что она как раз-то на мое желание плевать хотела. Ну да ничего, буду надеяться, что я все-таки больше человек, а потому не особо её заинтересую.

Пусть себе другую игрушку найдет.

Я потерла лоб.

И окончательно очнулась.

Глава 9

Мы сидели в ресторанчике. Небольшой, но уютный, он расположился на первом этаже жилого дома. Витрина во всю стену из темного стекла пропускала солнечный свет, но делала его приглушенным, неярким. И то, что оставалось на улице, было каким-то… далеким?

Сказочным?

Внутри играла музыка. Горели ароматические свечи. И пахло свежей выпечкой. К слову, выпечка была чудесной. Мы ели. Молча.

Лют из вежливости не мешал думать.

Я же… я просто не хотела говорить. Мне нужна была эта тишина, и мне её дали, пусть и ненадолго. Звякнул колокольчик над дверью, и дверь открылась, впустив даму неопределенно-элегантного возраста. И тут же раздалось притворно-удивленное:

– Лют!? А я и не поверила, когда мне сказали, что ты появился в нашем захолустье… Привет дорогой…

Её окутывало облако духов, столь же изысканных, как и сама она.

– Но решила проверить, а и вправду…

– Привет, Тео. Рад тебя видеть, – произнес княжич ну очень вежливым тоном, который, правда, не оставлял сомнений, что видеть её он не совсем и рад. Точнее даже наоборот. – А ты тут какими судьбами? Знакомься, Яна, это Теодора.

– Тео, можно просто Тео… не возражаете? Эй, мне кофе… не могу без кофе совершенно! И выпечки какой-нибудь, хотя, конечно, вредно…

– Тебе?

– Ах, дорого, брось… – Тео провела ладонями по талии. – Женщинам в этом мире куда сложнее приходится. Во всем себя ограничиваешь, а чего ради?

– Чего?

Мне тоже было интересно. И меня заметили, удостоили взгляда, такого, донельзя насмешливого.

– Ради того, чтобы какой-то паразит после десяти лет брака решил, что в праве бросить…

Так это…

– Это лучшая подруга моей жены, – произнес Лют мрачно.

А Теодора улыбнулась. Вернее оскалилась. И у меня прямо зачесалось оскалиться в ответ. Были бы у меня клыки, как у Мёдб, посмотрели бы, чьи больше.

Хотя… детство какое-то, клыками мериться! Тем более, когда их у тебя все-таки нет. Я языком потрогала, убеждаясь, что за прошедшие пару часов сугубо в физическом плане я не изменилось. Проснулась там кровь или не проснулась, но клыки не отросли, красоты тоже, кажется, не прибавилось.

– Ах, она так страдала, так страдала…

– По-моему, утешили её довольно-таки быстро.

– И что? Душевные раны так быстро не зарастают. А ты, такой негодник, еще и сына отнял!

– Вот уж неправда, – возмутился Лют. – Никто ей не запрещал видеться с Гором. Если бы захотела…

Теодора рассмеялась, как-то неуместно и хрипло.

– Ты все такой же доверчивый… слышала, жениться собрался? Старик настаивает? Наследников мало?

– Тебе какое дело?

– Может, и никакого… а может… – она чуть прищурилась. – Может, у меня тоже планы.

– На меня? – Лют, кажется, не обрадовался.

Совершенно точно не обрадовался.

– А что… я из хорошей семьи. Пусть не молода, как эти дурочки, которые в свадебных платьях бегают, но положа руку на сердце, наследник у тебя уже есть, да и в целом ваш род довольно велик. Так что продолжать его, надрываясь, нужды нет. Знаем мы друг друга давно…

– Именно поэтому в жизни не поверю, что я тебе нужен.

– Как сказать… как сказать… – Теодора понюхала кофе и скривилась. – Дрянь… вот почему ни в одном приличном с виду кафе не способны сварить мало-мальски хороший кофе?

– Просто у них иные представления о хорошем. Так что, дорогая, давай начистоту. Что тебе нужно?

– Свадьбы? Там… белое платье, фата, цветы… и чтобы все поздравляли, умилялись и желали разных благоглупостей…

– Скажи об этом Константину. Он, думается, будет совершенно не против.

Теодора фыркнула, а я… я как-то даже обрадовалась. Иррационально. И вправду, почему бы не порадоваться, что у человека в личной жизни все хорошо? Даже вот какой-то Константин имеется, который готов устроить свадьбу.

– А может, я тебя всегда любила? – темные ресницы дрогнули. – Безответно, тихо…

– Тихо ты не умеешь. Безответно тоже.

– Тогда не хочу, чтобы ты в чужие руки попал? Лялечка расстроится. Все-таки не чужие люди…

– Вряд ли.

– Ну… – она надула губки и покосилась на меня. – Это… личный разговор… очень-очень личный.

Голос её стал хриплым и таким, что у меня по спине мурашки побежали.

– О кладбище? – предположил Лют и поглядел на меня. – Видишь ли, Яна, у Теодоры строительная фирма. Она и вправду из хорошей семьи, которая уже не одну сотню лет в строительном бизнесе. Большей частью на господрядах. Нет, строят они очень хорошо. Отлично даже. И опыт сказывается, и специалисты у них великолепные.

– Я папеньке передам. Он любит, когда его хвалят.

– Это не похвала. Но вот Тео решила от семьи отделиться. Сперва у нее была компания, которая занималась отделкой, затем просто выполнять чужие проекты стало скучно и Тео обратила внимание на дизайн. Сама выучилась, да и пару дизайнеров толковых в штат приняла. Только и это надоело? Полагаю, Тео решила, что пора замахнуться на нечто большее, верно?

– Скучно, когда ты из себя умника строишь, – Теодора все-таки поднесла чашечку к губам.

– Рядом с Москвой строить рискованно. И сложно. Земли поделены. Интересы тоже. Новым игрокам никто не рад, а папенька нашей Теодоры вмешиваться не будет принципиально…

Она лишь фыркнула.

– И вот ей поступило интересное предложение…

– И вправду интересное. Земля. Недорого. И место такое… экологически чистое. И от Москвы всего пару часов. Сам городок миленький. При хороших пиарщиках раскрутить его – дело плевое.

– А наличие кладбища тебя не смутило?

– Его обещали перенести! – заявила Теодора, и в голосе её слышалось искренняя обида. – Эта лысая сволочь клялся и божился, что все согласовано…

– А твои юристы не проверили.

– Проверили, – она чуть поморщилась. – Предупредили, что устные договоренности крайне ненадежны.

Тео щелкнула пальцами.

– Но ты опять решила, что умнее прочих.

– Я не решила, но этот толстый потный засранец…

– Тео?!

– В твоем-то присутствии я могу сказать, что думаю, – фыркнула Тео. – Он был и есть толстый потный засранец, но тогда он изъявил желание поучаствовать в проекте. Финансово. А сам понимаешь, ничто не заявляет о серьезности намерений так, как желание человека вложиться деньгами. Поэтому я подумала, что вопрос действительно решен.

– И начала стройку. Однако вопрос не решился, кладбище осталось, а вид на кладбище – это не то, что поднимает стоимость недвижимости.

– Именно.

– И при чем здесь я?

– Возможно, и не при чем… но ты что-то на кладбище делал.

Вот интересно, откуда она узнала? И главное, как? На том кладбище никого-то кроме меня, Люта и сторожа не было. Он донес? Или кто-то, кого мы не видели?

– Ты по нашей заявке прибыл? Да признайся же!

– Нет, – Лют покачал головой. – Извини, но в данном случае ничем помочь не могу. Кладбище перенести не так и просто.

– Боги… – она воздела очи к потолку, а потом мизинчиком подхватила ресницу. – Ты такой зануда иногда, что просто сил нет… ну кому оно нужно? Старое давно не работающее кладбище! Да мы построили новенький крематорий. И колумбарий при нем. Между прочим, с дизайнерским оформлением, а люди все равно на кладбище стремяться… подавай, открывай…

– Я тут при чем? – вопрос прозвучал куда как жестче. А я стянула с тарелки последнюю слойку, кажется, с вишней.

Точно.

– Между прочим, в вашем возрасте и при вашем типе фигуре стоит поменьше налегать на мучное. Что? И нечего на меня пялиться, я правду говорю! Или это твоя новая… да нет, быть того не может! Ни рожи, ни…

– Зато я молчать умею, – пробубнила я с набитым ртом. – Когда не спрашивают.

– Вот и молчи! Твоего мнения действительно никто не спрашивает, – огрызнулась Теодора как-то… резко. Слишком уж.

А я что.

Молчу.

Смотрю на нее, жую слойку и молчу себе… а что она ерзает, так это, наверное, из-за переживаний. Финансовые переживания, по себе знаю, очень пагубно на нервах сказываются.

И мелкие проклятья тоже.

Вот не знаю, кто на нее навесил, но вижу, такое вот, тоненькое, бледной дымкой, которую не сразу-то и разглядишь, но хорошее, крепкое. Из тех, что здоровью не вредят, но жизнь способны изрядно попортить.

Я прищурилась.

Раньше я проклятий не видела. И вообще не видела волшбы. А тут вдруг… прозрела? Случайность? Я перевела взгляд на Люта. Ничего нового. Княжич как княжич.

Обыкновенный.

В смысле, такой, как был.

– Тео, ты или говори прямо, что надо, или мы тебя не держим, – княжич спину выпрямил и вид у него был такой, что…

– Извини, – Тео поняла и откинулась на спинку стула. – Проклятье… не знаю, что со мной в последнее время творится. Вроде бы понимаю все, что порой стоит помолчать, а иногда… папенькиной новой подружке тоже вот высказалась. И папеньке… а теперь он на меня обижается. И говорит, что раз так, то пора проблемы самой решать. И с Костей постоянно ругаемся. На пустом вот месте! И ты извини… ты ничего так. Для человека. Не модель, конечно, но у этого вот на моделей идиосинкразия. Я Лельке так и говорила, а она…

Тео махнула рукой.

– Опять… – и потерла висок. – Проблема не в том, что кладбище есть. Это ладно, тут я сама виновата, попала. Но кое-как в ноль вывести получится. Подпишемся на пару государственных программ. Жилье там в рассрочку и прочее. Для малоимущих или многодетных. Или специалистов… короче, варианты есть. Проблема в том, что кладбище хотят перевести в действующее!

Проклятье то вспыхивало, то почти гасло.

Меня это даже завораживало.

Настолько, что прямо руки зачесались потрогать. Но тут я удержалась. В конце концов, мы с этой Теодорой не настолько близко знакомы, чтобы трогать чужие проклятия.

Красивое.

По-своему.

Гадюки ведь тоже красивы. И это той же породы. Вон, узор сложный, и все же знакомый, сродни тем, которые я в доме видела, правда, этот вязан уже не на стенах, а на… на чем, к слову?

– Чего она на меня так смотрит-то?

– Не нравишься, – ответил за меня Лют и покосился, пытаясь понять, чего это я и вправду уставилась. Я поерзала.

Проклятье обвивало шею, и нити его уходили под одежду. К телу привязали? На волосы? На кровь? На кровь такую пакость делать чересчур, а вот на нечто, что к телу прилегает и… и вокруг шеи.

Точно.

Вон оно, колечко темное, посверкивает даже сквозь атлас жакета.

Я отвернулась, удовлетворив свое любопытство.

– Кладбище еще до начала стройки закрыли. Вывели из общего пользования. Вроде как должны были сделать новое, на западе. Мне предложили построить колумбарий. Кстати, неплохой проект вышел… выгодный, в отличие от… вероятно, в серию запустим, типовым проектом, – тонкая ладонь взлетела и опала. – А потом оказалось, что если кладбище переноситься не будет, то и оснований открывать новое нет. Что, мол, дешевле выделить дополнительно землю и старое снова перевести в действующие. И ходатайства идут. Пока возят хоронить на церковные, но это же ж не может продолжаться вечно! На меня давят. Я давлю… от этого спать перестала!

– Так а я-то тут причем?!

– У тебя есть связи, – Тео наклонилась и ресницами взмахнула. – И не делай вид, что не понимаешь, о чем я… поспособствуй. Сугубо по-дружески… нет, нет, не отказывай… просто… подумай, я ведь тоже пригожусь. Вдруг тебе понадобится…

– Дизайнерский колумбарий?

– Хотя бы… – Тео пожала плечами.

А я не утерпела.

– А что у вас на шее?

– Что? – пальчики коснулись этой шеи.

– Украшение какое-то?

Золотое сердечко. Простенькое такое с виду, хотя… жемчужина в самом его центре отнюдь недешева. Розовая, округлая и будто золотой пыльцой подернута.

– Костик подарил… странная штучка, но мне нравится, – Тео щелкнула мизинцем по жемчужине. – Есть что-то донельзя милое в этом примитивизме…

– Не носите, – посоветовала я.

Тео чуть нахмурилась.

Перевела взгляд с меня на украшение… а жемчужина-то в пыльце, но с одной стороны та будто стерлась.

– Нам бы домой до ночи… – сказала я. А Лют, тоже жемчужину разглядывавший, кивнул. И молча поднялся. Тео будто и не заметила. Она сидела за столиком, держала золотую цепочку и глядела, как медленно вращается в сердце жемчужина, посыпанная золотой пылью.

Глава 10

В машине я обняла себя и закрыла глаза. Притвориться бы спящей, да притворяться не умею. И обида эта внутри совершенно не понятна.

На что обижаться?

На кого?

В том и дело, что не на кого. И все равно, почему плакать хочется.

– Кто такой Константин? – сидеть с закрытыми глазами надоело быстро. Тем более солнце светило слева и щеку грело, и нос щекотало, отчего хранить невозмутимость было совсем уж невозможно.

– Давний ухажер Теодоры. Она была помолвлена, не с ним, с одним весьма достойным человеком из хорошей семьи.

– Но замуж не вышла?

– Нет. Помолвку разорвала, ничего не объяснив. Ушла из дома. Сбежала даже. И поступила в школу искусств. Отец её пригрозил, что оставит без гроша, так и сделал. Но вмешалась прабабка… она своеобразная дама весьма. В общем, школу искусств Тео закончила, как и академию, да не здесь… она по сути неплохая. Своеобразная весьма.

– И подруга твоей бывшей жены.

– Именно.

– И что она теперь…

– Расскажет о встрече. Сочинит что-нибудь о том, чего на самом деле не было. Исключительно из любви к искусству. И даже сама поверит, что все именно так, как рассказывала. А что не так с украшением?

– Проклято оно, – сказала я, глядя в окно. Пейзаж за ним стремительно менялся. Дорога улетала вдаль. Мимо проносились серые столбы электропередач, справа виднелся лес, но далекий. – Или не проклято, а заговорено? Причем интересно… мелкое, но гадкое.

– Ясно…

– Я не обязана была ничего говорить.

– Не обязана, конечно, – Лют кивнул.

Тогда почему меня совесть мучит? Она ведь не оценит. Примет, как должное. В лучшем случае. В худшем только фыркнет. Такие, как Теодора, всегда смотрели на меня сверху вниз. А я… я предупредила же.

Просто предупредила.

– Но спасибо, что сказала.

– Ничего толком и не сказала-то.

На самом деле мне бы эту жемчужину в руках подержать. Тогда, глядишь, я и больше поняла бы. И может даже снять сумела бы. Точнее скорее всего сумела бы снять. Несложное же, но…

– Ей хватит. Тео на самом деле не дура. И бизнес свой она начала на деньги прабабки, но было тех немного. Однако ей хватило. Её знают. Даже так… скажем, её очень хорошо знают. И заказывать дизайн где-то кроме считается… признаком не совсем разумного поведения, – Лют по-прежнему подбирал слова.

Я вздохнула.

И призналась себе, что веду себя, как капризный ребенок. А я ведь не ребенок. Совсем. И вообще… что мне до этой Теодоры.

– И кто ей такое подарил?

– Думаю, матушка Константина. Тео давно с ним встречается. Начала, пожалуй, до нашего с ней знакомства… тогда Костик был. Сейчас Константин Ефремович, уважаемый человек, известный. С положением. Он ей не раз и не два предложение делал. А она отшучивалась только. Она к нему и привязана, и в то же время все одно не решится.

– Почему?

– Он человек. Причем совершенно обычный. Без дара. Да ладно, дар. Без титула и рода. Из тех, про которых говорят, что сами себя сделали.

А Теодора – из старой семьи, где свои правила и чужака не примут.

– Его матушка, сколь знаю, Теодору недолюбливает.

Я думаю.

Я бы тоже на её месте недолюбливала подобную девицу, которая и не отпускает, и не подпускает.

– Она мечтала, что у сына будет нормальная семья. Дом, дети… что он будет счастлив.

А в результате ни дома, ни детей, но лишь великосветская упырица, которая в любой момент может просто взять и уйти.

Хотя, конечно, печать в паспорте никому не мешала уходить.

– Думаешь, она?

– Больше некому… Тео язвительна. И порой не щадит знакомых, говорит, что думает. Но это мелочи.

– А с кладбищем ей поможешь?

– Не знаю, – честно ответил Лют. – В свое время она поддержала меня. И жену мою уговорила согласиться, иначе разводили бы нас куда дольше, если бы вообще… так что во многом благодаря ей развод произошел относительно легко. С ней сложно, но я ей обязан.

Лес приблизился. Раскрыл зеленые объятья, пропуская сквозь себя серую струну дороги. И тень его накрыла машину.

– Я посмотрю, что там на самом деле. Хотя вряд ли что-то смогу… есть уложения. При райцентре обязано быть муниципальное кладбище широкого профиля. Работающее. И если одно закрывается, второе должно открываться. А открыть новое кладбище не так и просто. Сперва нужно вывести земли из пользования, сменить тип назначения их. Оборудовать, включая магическую защиту. И многое, многое иное. Это затратно. Старое кладбище расширить проще. Однако…

Однако хуже кладбища за окном может быть только действующее кладбище, где постоянно кого-то да хоронят.

– Мне нужно понять, кто производил оценку. Там ведь есть ограничения… ни одно кладбище нельзя использовать бесконечно. Чем больше людей захоронено, тем больше накопление остаточной энергии. А чем больше накопление… в общем, с определенного уровня возможен взрывной рост. И снова крайне неприятные последствия. Причем тут важно учитывать и количество захоронений, и давность их, и то, кто похоронен… разные люди уходят. И разные люди к ним приходят. Так что… надо смотреть. Если фон и вправду высокий, то кладбище надо закрывать. Не переносить, а именно закрывать.

– Тогда да…

Что тут еще скажешь?

Ничего.

– Ты… предупреди её, – мне вдруг становится стыдно за то, что все-таки не сказала про проклятье. Пусть даже эта вот Теодора мне категорически не понравилась, но это же еще не повод вот так?

– Предупрежу, – княжич улыбнулся.

А потом сказал.

– Ты поспи, если хочешь…

Не хочу.

Наверное, не хочу. Я вообще сейчас не знаю, чего именно хочу. А потому смотрю на дорогу, которая выбралась из леса и снова в поля. Она лентою ложится на холм, чтобы потом, на той его стороне, спуститься и снова лентой. Машин встречных немного, и эта пустота, простор там, снаружи, успокаивает.

– Знаешь, мне кажется, я становлюсь параноиком…

– С чего бы?

– Просто… совпадение? То, что Мёдб сказала. Сила и все такое… мой предок… получается, пришел откуда-то… издалека… и поселился. Жил. Взял жену. Дети появились… то есть, это нормально, конечно, – как сложно порой бывает выразить мысль, тем более когда сама не очень понимаешь, что именно хочешь выразить. – Не было бы детей, и не было бы меня. Но я о другом. Она сказала, что его кровь отмечена… в смысле, кровь моего отца. Силой. И значит, он имел отношение какое-то к артефакту? Святыне христианской?

– И ты думаешь, что речь идет о той самой святыне, которая заперла ведьму?

– Возможно. Просто… тут бы понять… может, это другая святыня. Мало ли их?

– На самом деле мало. Очень, – Лют поглядел на меня. – Таких, которые истинные, которые могли бы изменить человека, рядом с ними оказавшегося. Единицы. И да, если бы знать временной промежуток, можно было бы сказать точнее. С другой стороны, с летоисчислением порой такой бардак творится, что тебе не рассказать. Вон, каждый год статья появляется о том, что какая-то находка была неправильно датирована. Что на самом деле она старше или моложе, чем заявлялось, и все такое. Поэтому да, было бы неплохо, но я думаю, что ты права… тут еще кое-что.

– Что?

Я не хочу быть правой.

Я… я жила себе. Росла. Привыкала к мысли, что я сирота и ею останусь. А тут вдруг… сперва этот дар ведьмин, а с ним – чужой долг, который не понятно, чем обернется, но вряд ли чем-то хорошим. Теперь еще и это… и другой долг.

– Дело в самом мире. Слышала о концепции разумной биосферы? Она, конечно, весьма спорная, поэтому в научном мире и считают её этакой… выдумкой.

– Слышала, – буркнула я. В конце концов, я тоже училась.

– Хорошо. Так вот, сама, концепция, скажем так, излишне смелая. И выводы Сепаринский делает явно поспешные, но кое-что в самой теории есть. В частности, что касается определенных мест и явлений. Не вся земля… одинакова. Особенно с точки зрения однородности энергетического покрова.

– Про хозяйку места мне рассказывали. Ты. Или не ты… извини, не помню.

– Хорошо, – он кивнул. – Тогда все просто. Подобные места стремятся сохранить себя. Они пребывают в исходно равновесном состоянии, которое и важно. Этакая самостабилизация. Но поскольку место все равно взаимодействует с внешним миром, часто равновесие нарушено. Вот такие места и притягивают людей, которые способны исправить ошибки. Своего рода посредники. Так что место в свою очередь влияет на окружающий мир, меняет его, но чужими руками.

Я посмотрела на свои руки.

Обычные.

Хотя это так, дурю. Но да, пожалуй, соглашусь. Тогда многое становится понятно. Я не сама такая умная, я просто инструмент, места, источника, богини, чье имя я и в мыслях произносить не хочу, иных древних сил, которые были еще до того, как возникли боги и уж тем более люди.

Но это не я сама.

Нахожу пары.

Возвращаю ушедших.

Восстанавливаю равновесие. Да… так и легче.

– С этой точки зрения закономерно, что место притягивает всех тех, кем равновесие было нарушено, – продолжил Лют.

– То есть я потомок… чей? Священника из Византии? Того, который взял и замуровал ведьму? Используя некий… некую святыню?

Все-таки артефактом подобные вещи называть неправильно. Неуважительно.

– Но при том сам изменился и передал… изменение потомкам?

– Вероятнее всего.

– А… – я прикусила губу. – А полозова кровь? Как с нею? И она говорила, что вернуться должно их дитя… то есть ведьмы и князя… но это не я. Это те, которые были до меня…

Наина.

И её дочь.

И остальные, что жили здесь сотни лет. Они почему дверь не отворили?

– Во-первых, Змеедева могла всего не знать, – Лют вел машину аккуратно, но на меня поглядывал. – И скорее всего не знала. Может, предположила что-то, может, выдумала. Не со зла. Просто к слову пришлось. Или решила себе, что так все и было.

– Как твоя Теодора?

– Не моя. Но в целом верно.

Я задумалась.

А и вправду. Она ведь появлялась редко, полудева-полузмея, та, которая где-то в ином мире обретается, меж золотых рек и озер из живого пламени.

– Во-вторых… кем была та, кого священник взял в жены? И какая кровь была в её жилах? Уж прости, но в те времена многие известные рода не чурались заключать браки с иными. Или не браки… тут раз на раз не выходило. Главное, что знали, мешаная кровь может одарить немалой силой. Так что тут все сложно и зыбко, но в теории у нашей княжны… а думаю, что речь именно о ней, могла быть и полозова кровь, и лесных людей, и оборотней, и кого-нибудь еще…

– Думаешь, княжна?

– Коль строить воздушные замки, так от души, – Лют широко улыбнулся. – Давай представим, как оно было…

Я прикрыла глаза.

А и вправду, почему бы и нет?

Вот лес.

И дуб, который сотни лет мало чем отличался от нынешнего. Надо будет и с ним поговорить. Князь. Ведьма. Любовь, что до конца времен и все преодолеет. Ключи, которые свиваются ведьминым словом, и разливается озеро, которого прежде не было. А на берегу его становится город.

Сперва маленький, неказистый.

Но время идет.

Реки ведьминым словом текут ровно, ведут рыбу и корабли. Растет торговля. Растет и город. И вот уже раскинулся он, обнял полукругом озеро. Дома… в моем представлении почему-то нарядные, как игрушечные. С резными ставенками да петушками на крышах. На самом деле все иначе, думаю, было победнее, погрязнее, но я же просто представляю.

Так пусть город пропавший красивым будет.

Чтоб как в сказке.

И церковь в городе становится. Многие наверняка недовольны. Чужая вера. Чужой бог. Чужие правила. Но разве будет кто с князем спорить? Особенно, когда силен.

Когда за плечами его и дружина, и торговцы из дальних краев, и ведьма тоже.

– Он привез княжну…

На ладье, такой, которая широкобокая и с алым парусом. Люд встречает княжескую невесту. Всем охота поглядеть. А с ладьи на берег по сходням сгоняют коров да овец, несут сундуки с приданым, а следом важно ступает дружина.

И княжна молодая.

Гремит по-над церковью голос колокола. Праздник… праздник великий. Только ведьма обижена крепко. И расходятся они с князем, понимая, что одной любви недостаточно.

Воображение…

А вот и другие гости. Эти наверняка прибывают в город без помпы, на каком-нибудь корабле торговом или таком, что торговым притворяется. На них простые одежды, да и выглядят они обыкновенно, для византийских купцов, и только в доме княжеском меняются.

Благословляют.

Сколько их было? Трое?

Да, кажется, Лют говорил о троих… нет, надо бы документы найти, раз уж ему встречалось. Но мы же пока играем в теории.

Так что трое.

Двое при князе, а один – при княжне юной. Почему бы и нет? Она ведь не просто так себе княжна, но еще и мать будущего правителя. И следовательно, весьма важно воспитать её, а с нею и этого самого будущего, сугубо в теории, правителя правильным образом.

Да…

И вот двое ушли с князем ведьму одолевать. Ушли и не вернулись. Понял ли тогда третий, что бежать надобно? А может, еще до того их отослали? Почему бы и нет? Святыня святыней, но ведьмы – существа опасные, могла бы и проклясть, или еще чего учинить. И разумно было бы взять княжну и отправить в гости, скажем, к родичам, чтоб там пожила, пока проблемы не улягутся.

А с нею и наставник духовный.

Потом же… не стало ни города, ни князя, ни святыни.

– Вернуться в Византию он не мог, – сказала я. – Тот, третий, который уцелел…

Я кратко изложила Люту свои фантазии. Смеяться он не стал, но сказал:

– Тут ты права. Утрату подобной святыни ему бы не простили. И никто не стал бы слушать оправданий. В лучшем случае сослали бы в какой монастырь подальше, грехи отмаливать. В худшем… скорее всего просто убили бы. Так что да, ему было бы разумнее остаться.

– А княжна? Почему она… не вернулась?

– Не захотела? Да и не знаем мы, было ли ей куда возвращаться. Про её братьев, отца ни слова не сказано. А они должны были прийти на помощь. Там же война ожидалась… и вот представь, привели они свои дружины, а в итоге и потонули с ними.

Я поежилась.

Тогда ведь людей бессчетно погибло.

– Вот и выходило… вернуться домой? Кем? Наследницей? Или беглянкой, которая чудом спаслась, когда другие погибли? Её мигом бы проклятою окрестили. Добавь, что веру опять же сменила. А к христианству в те времена относились… не всегда с пониманием. Вполне могло статься, что её бы потребовали.

– Кто?

– Жрецы. Или жрицы. Есть свидетельства, что порой старым богам приносили человеческие жертвы. И далеко не всегда это были рабы или пленники. Её могли бы отправить следом за родичами, чтобы унять их гнев. Или еще по какой причине. Причину найти не сложно.

Я поежилась.

– Тогда… двое беглецов?

– Ну, полагаю, уезжали они не с пустыми руками… впрочем, главное, что уехали. Поселились. Жили себе. Крепили веру. Храм отстроили. Думаю, вполне себе неплохо. Она рожала детей. Он – воспитывал. Ну и дальше…

Пока не появилась на свет моя матушка, у которой произошла любовь…

Твою же ж… просто слов нет.

Еще немного, и я окончательно уверюсь в собственной избранности.

– Главное, – Лют чуть замедлился. В надвигающихся сумерках Упыревка казалась такой нарядной, почти как тот, выдуманный мною город, – помнить, что все могло быть совершенно иначе.

– Надо, – я вздохнула. – Надо напрашиваться в гости? К дяде? И архивы семейные… искать?

– Надо, – согласился он. И сказал. – Я завтра ему позвоню, если хочешь.

А я взяла и ответила:

– Хочу.

Глава 11

У моего забора появилась лавочка. Такая вот беленькая, с гнутою кованой спинкой и деревянными планочками, которые спускались узорчатой волной. Спинка была неудобная, потому как изображала виноград, а железные листья его не то, на что хотелось бы опереться.

Впрочем, Свята и не опиралась.

Сидела, закинув ногу за ногу, и о чем-то говорила с Ульяной Цисковской. Причем услышав рокот мотора, она замолчала, обернулась и, узнав машину, вскочила.

– Ну вот, тебя и встречают, – Лют глядел на Святу.

Цисковская-младшая сидела тихо и выглядела какой-то несчастной.

– Встречают. Ты… зайдешь?

– Пожалуй, оставлю вас. Свята все равно выгонит.

– Даже так?

– Ей надо куда-то энергию девать.

Договорить он не успел, потому как энергии в Святе и вправду хватало. Дверца распахнулась и мне сказали:

– Привет! А мы тут тебя ждем!

– Давно?

Я устала с дороги и, честно, сейчас совершенно не была расположена принимать гостей.

– Неа. Я знала, что вы не скоро. Просто заглянула вот… дед послал.

– Зачем?

– Еды принести. Сказал, что у тебя наверняка пусто, а Анри опять разошелся. Нам столько не сожрать. В смысле, он сказал по-другому, но зря, конечно. Мор, когда полнолуние близко, вообще как не в себя ест. Я иногда опасаться начинаю, что он и меня… ну и Гор тоже. Но он не от полнолуния, а если задумается. Он и задумывается. Но Анри и вправду разошелся.

Лют вытащил мой рюкзак, который вручил мне.

– До завтра? Завтра ужин…

– Вот-вот… Анри тоже сказал, что он не может вот так, сходу, ужин торжественный. Ему настроиться надо… в общем, я еду принесла, а тут она сидит. В печали. И я решила, что тоже посижу.

– В печали? – уточнил Лют. И прежде, чем Свята сообразила с ответом, добавил. – Тебя забрать?

– Да нет, я сама… потом. Тут… тут такое… а к вам гости!

– Доброго вечера, – Ульяна поднялась и обняла себя. – Я, наверное, зря пришла… я еще вчера… просто… документы вот принесла. А тут так тихо, спокойно… думать хорошо.

А глаза у нее покрасневшие, это даже в сумерках видно.

– Ужин, – сказала я искренне. – Пойдем, посмотрим, что там ваш Анри послал.

Свята хихикнула и Ульяну подхватила под локоть, потянула к воротом, что-то на ухо говоря и настойчиво так. А я… я выдохнула.

Значит, все в порядке.

То есть, горе никуда не делось. И боль осталась, там, внутри. Но если так, то Свята с ней справляется. И живет. Может, не совсем, как раньше, но почти.

– Может, все-таки и я останусь? – Лют не спешил уходить. – Опять какие-то… знакомые… важные… или еще кто… я не хочу.

– Надо, – сказала я наставительно. – Но если надоедать станут, то… окно закрывать не буду.

– Спасибо.

– Кстати, а почему ты прошлый раз через окно полез-то? Если можешь просто войти?

Не самый своевременный вопрос, но давно хотела уточнить, да все забывала как-то.

– Сам не знаю, – сказал он. – Растерялся, наверное.

– Наверное.

И уходить бы пора, потому что в доме зажегся свет. И девчонки наверняка добрались до кухни. Мне еще их выслушивать, выяснять, что за беда приключилась, а потом отдохнуть бы. И узнать, что там с конкурсом, раз уж я в нем все еще участвую. А я стою и смотрю на княжича.

Он на меня.

Дурные мысли, Ласточкина.

Очень.

У тебя вон древний князь неоткопанный лежит где-то. Святыня, от которой надо спасти древний источник. Не говоря уже о проклятии, что то ли есть, то ли не очень. Но рисковать чужой жизнью надо ли?

– Спокойной ночи, – говорю и поспешно поворачиваюсь спиной.

Все-таки я сегодня откуда-то да сбежала.

– Спокойной… – донеслось вслед. – Помни, ты обещала окно не закрывать…

Кажется, это слышала вся улица.

И девчонки.

– Целовались? – деловито уточнила Свята, выставляя из корзины тарелки и тарелочки. Причем не одноразовые, а вполне себе фарфоровые.

– Нет.

– И зря.

– Сволочи они… – шмыгнула носом Ульяна и часто-часто заморгала.

– Кто?

– Все… мужики все…

– Он её бросил, – сказала Свята мне так, будто это что-то да объясняло.

– Кто и кого? – я плюхнулась на место. Пахло… одуряюще. Нет, в той корзине, которую княжич с собой прихватил, тоже было много всякого, вкусного, дорогу скрасившего. Но тут…

– Белая рыба в сливочном соусе с кедровыми орешками и лемонграссом, – Свята поставила одну тарелку передо мной, вторую – перед Ульяной. – Есть еще оленина по-охотничьи в травах, рулетики с черносливом. Он проси оценить.

– Кто?

– Анри. Повар дедушкин. Он просит, чтобы ты все попробовала и оценила…

– Все в меня не влезет, – я окинула взглядом стол. – И зачем оценивать?

– Для праздничного меню.

– Ненавижу рыбу, – Ульяна отправила кусок в рот и зажмурилась, впрочем, упрямо повторила. – Все равно ненавижу… а еще есть?

– Так кто кого бросил?

– Никто не бросал… статья вышла, – Ульяна шмыгнула носом и вонзила вилку в оленину. Или эти шарики из утиной грудки, вываренной в меду с маслом? Свята их тоже упомянула. – Моего… научного руководителя… помнишь, я тебе о нем рассказывала? Он в соавторы Медведкову взял!

– Сволочь, – согласилась Свята, подсовывая мне нечто на шпажке и соусницу. – Сперва макни.

– А меня не указал! Даже… даже третьей не указал! Это из-за нее…

– Медведковой?

– Да! – Ульяна решительно подвинула себе блюдце с белесой пирамидой, по бокам которой стекали тонкие струйки темно-вишневого соуса. – Это что?

– Пудинг из печени, грецкого ореха и чернослива…

– А почему белый?

– Понятия не имею. Это личный рецепт. Травы, наверное. Или сливки… действительно, – Свята уставилась на пудинг. – Белый. Почему? Спрошу.

– Так, – я оценила полупрозрачные листики мяса, в которое обернули начинку. – Давайте к делу… значит, ты статью писала, но в соавторы тебя не взяли?

– Не писала. Он писал. Там данные мои и Медведковой. Её взял, а мои вычеркнул! И меня вычеркнул! А Сашка, это секретарь кафедры, говорит, что он Медведковой предложение сделал! – это Ульяна произнесла уже с завыванием. Правда, пудинг выть несколько мешал. Поэтому слезы не полились. – Хотя, если так, то понятно… небось, и руководителя попросит сменить. Меня попросит. Ну, то есть, чтобы я руководителя сменила. Другого выбрала. Из-за этой дуры! А она ведь дура. Все знают! Но у нее папенька в министерстве здравоохранения пост имеет…

– А у тебя бабушка…

– При князе местечковом состоит, ага, но толку-то… – Ульяна потыкала вилкой в полупрозрачный кубик на шпажке.

– Заливное из судака и речной форели с начинкой… не знаю, из чего.

– Ненавижу рыбу, – с чувством глубокого удовлетворения произнесла Ульяна, отправляя кубик в рот. – В общем… тут… бабушка еще когда от двора отошла. Думала, что за князя замуж выйдет, а потом вообще привыкла. Мама моя в лечебнице. Она хороший целитель. Но хороших целителей много. А дочь у замминистра одна. И красивая… он на нее давно смотрел. Шеф мой. И теперь все. Конец…

– Погоди, – тарелочек на столе меньше не становилось. – Он был твоим… близким…

Вот про любовника вслух говорить неудобно как-то.

– Нет, конечно! – возмутилась Ульяна. – Просто… просто он такой… такой весь из себя… умный… интеллигентный. И знает столько! Он отличный специалист! Других таких нет… и мне казалось, что мы понимаем друг друга с полуслова. Что… что, возможно… когда я доучусь, то мы сможем… что-то сможем…

Она покраснела.

– А смогла не ты, – Свята была куда как более прямолинейна. И Цисковская запыхтела от возмущения.

– Это не этично! Отношения с аспиранткой своей! Но она ему проходу не давала! Медведкова! А еще она меня терпеть не может! Вечно гадости шепчет. Теперь, если замуж пойдет… и место при кафедре одно. Я думала, что моим будет. А теперь вот… Медведкова точно меня попрет.

– А если попробовать открыть второе?

– Ага. Через её папеньку? Нет уж… надо искать что-то. Но обидно же! Просто обидно! Он ведь так на меня смотрел, что я думала… думала… мы же без слов друг друга понимали…

Только каждый по-своему.

– Во-первых, – сказала я. – Не факт, что предложение было. И свадьба тоже состоится. Может, ваша Сашка все выдумала.

– Неа. Она, конечно, сплетни любит, но не выдумывает. Если сказала, то так и есть. Она мне и раньше намекала, что с Медведковой дружить надо, но я вот…

Ульяна переставила к себе тарелку с крохотными корзиночками с зеленым кремом.

– Это мясное суфле с фисташковым облаком. Там еще базилик и другие травы. Пока не разобралась, какие именно… – уточнила Свята.

– Во-вторых, он ведь тебе ничего не обещал, так? Клятв там. И вовсе…

– Но я же думала, что нравлюсь… но таки да, – Ульяна вздохнула. – Не обещал. Мы даже не целовались…

– Вот видишь.

– Но все равно обидно!

– Жизнь несправедлива, – заметила я туманно. – Главное, чтобы доучиться дали. И защититься. А то по-всякому бывает.

Ульяна задумалась, сжав в руке полупрозрачную шпажку. Кажется, подобные мысли ей в голову не приходили. Вот она нахмурилась. И сильнее…

А потом сказала.

– Нет уж! Я не позволю…

Что именно она не позволит, Ульяна говорить не стала. Только выдохнула резко и огляделась.

– Спасибо.

– Не за что. На самом деле все может быть не так и плохо…

– Мне Вишняков давно предлагал перейти, но у него тема смежная, а мне вот… – она облизала шпажку и икнула. – Мне моя интересна. И он ведь обещал… обещал, что мы на грант выйдем. Известными станем. Что, если удастся выявить механизм возникновения, это вообще сенсация будет… ну, то есть, вряд ли, конечно, полностью, но хотя бы что-то… перспективы…

Она зажмурилась и выражение лица сделалось донельзя мечтательным. Правда, ненадолго. Вспомнив, что перспективы откроются явно не для нее, Ульяна опять нахмурилась.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.