Юлия Кулакова
Дочь доброго человека

У двери своего кабинета он, еще не старый и крепкий человек, вдруг остановился от непонятного чувства. Над словом «интуиция» он привык посмеиваться, но сейчас именно какое-то новое чувство подсказало: в его кабинете кто-то есть.  Никогда и никто не заходил в его кабинет без разрешения, а сейчас кто-то зашел. И происходит там что-то небезопасное.

Но он почему-то не вызвал полицию.

Он открыл дверь и вошел.

В полумраке кабинета он разглядел детскую фигурку. Маленькая девочка в пышном клетчатом платье с оборками стояла у стола. Обычно закрытая на ключ полка была открыта. В руках у малышки был огромный острый изогнутый нож, девочка задумчиво смотрела на него.

– Кира, – осторожно позвал он.

Девочка вскинула голову, заулыбалась и шагнула к нему.

– Стой-стой, внучка, не двигайся!

Он мысленно выругал себя за «немужское» поведение – и это несмотря на то, что в жизни было столько опасных ситуаций, в которых он всегда вел себя правильно и мог защитить себя и остальных! – и быстро направился к внучке. Подавил в себе порыв скорее забрать нож – это могло   напугать малышку, – и аккуратно взял ее руки в свои – так, чтобы теперь она точно не могла себе повредить.

– Милая, как ты вошла?

– Открыла дверь и вошла, – удивленно захлопала глазенками Кира.

– Она была открыта?

– Да, конечно, дедушка! Я ее толкнула, и она открылась.

– А полочка? Тоже открыта?

– Да… Сначала она не открывалась, но я рассердилась и стала ей говорить: откройся, откройся! И она открылась.

– А что ты искала, милая?

– Я хотела посмотреть еще раз твою старую трубку, которую ты мне показывал. В красивом зеленом футлярчике. А почему ты не хочешь показать мне, как пускать из нее дым колечками? Я в сказке видела, как старый дедушка сидит у домика и пускает дым колечками.

– Кира, любимая, я ж говорил: пообещал бабушке, что больше не буду этого делать. Курить – для здоровья вредно, – нежно ворковал он, аккуратно разжимая маленькие, но цепкие детские пальчики и забирая нож.

Кира сделала испуганные глаза:

– Дедушке в сказке тоже вредно? Он что – умрет?

– Дедушка в сказке сказочный, ему можно, – улыбнулся он Кире. – А зачем ты взяла нож?

 Лицо Киры стало хитрым-хитрым:

– А зачем ты прячешь такой красивый ножик? Почему его нельзя поставить на подставочку в гостиной? Я подставочку тоже нашла. Я же знаю, что он был раньше в гостиной! И такие красивые, с узором из ниточек …как они называются, дедушка?

– Ножны, радость моя. Кто тебе сказал, где он был?

– Дядя Джеймс приходил в гости и спросил бабушку, почему мы убрали ножик, который он подарил. Он назвал его  ку..кух…

– Кхукри, родная?

– Да! Бабушка сказала дяде, что она бы до сих пор  не хотела, чтобы такие предметы были на глазах у мамы. Я всё слышала! А почему? Мама не боится ножиков, я точно знаю.

– Любимая, понимаешь…

Перед его глазами встало бледное лицо дочери. Исплаканное и при этом бледное. Ее нетвердая походка. Как она каждый день обходила гостиную, будто привидение, бесцельно и неузнаваемо плыла вдоль безделушек, развешенных и расставленных для украшения, и вдруг однажды задержалась напротив этого ножа – привезенного из далекой горной страны подарка от друга семьи.

Холод охватил его, и уже к вечеру чудесного ножа в искусно сшитых ножнах в гостиной не было. Заметила дочь или не заметила – никто не мог понять, ведь она молчала, молчала днями, неделями, месяцами…

– Понимаешь, котенок, когда-то твоя мама болела. Она была очень слабенькой…

«Вот как сказать дальше?»

– Я поняла! – подпрыгнула Кира.  – Мама была слабенькой и могла нечаянно порезаться тяжелым ножиком! Но теперь она снова сильная, и ножик можно поставить на самое-самое лучшее место!

– Да, родная, – дедушка подхватил внучку на руки и поцеловал в щечку. Внучка расшалилась и нажала пальчиком на кончик его носа:

– Вы смешные с бабушкой! От мамы что-то прячете, как будто она ребенок. От меня так Джули конфеты прячет. А я все равно знаю, где они. Разве мама маленькая?

– Нет, конечно, – обнял Киру дедушка. – Мама большая. Но она наша любимая дочка, и мы о ней волнуемся. Понимаешь?

***

«Никто не ожидал» – почему всегда говорят эти слова? Как можно ожидать беды? Разве можно приготовиться к тому, что разорвется в груди всё живое, – то, что дышало и было таким теплым?

Она не верила. Не верила до последнего. Не верила на пути с кладбища, не верила, приехав домой. А потом вдруг будто поверила – и будто все горе за последние дни впилось в ее худенькое тело, в одночасье выпило здоровье и свет глаз. «Глазки-звездочки», – называли ее родители. «Глазки-звездочки, хочешь кушать?» Глазки-Звездочки выросла писаной красавицей, по любви вышла замуж, родила чудесную дочку. Все трое словно бы сошли с иллюстрации к нежной красивой сказке: вот они, обнявшись, на руках с пухленьким резвым ребеночком. Дочка плакала в детстве, когда кто-то порвал страницу большой и красочной книги. Сейчас чудный образ – он и она, глаз друг от друга не отводят, и их радостный малыш – порвала смерть, и уже не заклеишь. Машина? Какая еще машина?

– Кажется, серая, – неуверенно сказала служанка.

– Это лицо у тебя серое, – нахмурилась хозяйка.  – Что толком случилось, рассказывай?

И прежде чем служанка смогла выговорить хоть слово («Как не вовремя звонок, – Лили, помогите ей, ей плохо! Алло?»), из трубки уже слышался чужой голос. Обладатель голоса, наверное, не хотел, чтобы через него сегодня говорила беда. Но она говорила.

Их дочь так и не поняла, ни в этот день, ни в следующий, как это – он не придет домой. Как не обнимет ее, не снимет обувь, не приласкает малышку. Так не бывает.

А потом – поняла.

В те дни, один человек за другим, увольнялась из дома прислуга. Они не выдерживали мертвенного лица хозяйской дочери, ее бесшумных шагов вдоль стен, где, словно слепая, она бесцельно передвигалась час за часом, забыв про малютку Киру, которую взяла на свое попечение бабушка.

Последнее увольнение произошло громко. Ладненькая коренастая смуглая девушка, не проработав и неделю, заявила, что боится находиться в одном доме с «больной». Хозяйка не сдержала слез, а только что пришедший хозяин, сдерживая желание броситься на бесчувственную девицу, молча указал ей на дверь. На ходу пересчитывая деньги, служанка вместо прощания заявила:

– Я вам не Утешительница Джейн!

Дверь захлопнулась.

 Хозяйка что-то хотела сказать своему супругу, но вдруг ахнула – «Кира!» – и заспешила вверх по лестнице. Где-то в доме что-то упало, возможно – юная вдова нечаянно уронила одну из небольших картин или фотографий, развешанных в доме по стенам, такое уже бывало. Дедушка Киры сделал шаг в сторону лестницы – но потом решительно развернулся и вышел из дома.

Он дошел до соседских ворот, охранник радостно впустил его, приветствуя одному ему понятным салютом. Соседи открыли дверь смущенно и со словами соболезнования. Их лица оживились и вытянулись одновременно, когда гость попросил их:

– Пожалуйста… могу я поговорить с вашей прислугой?

В доме в этот момент была только горничная, совсем девочка, и кухарка, крепкая женщина лет сорока пяти. Женщина недавно приехала из другой страны и не знала никого вокруг. Зато девочка оказалась из местных и очень обрадовалась вопросам:

– Конечно же, я знаю Утешительницу Джейн! Кто же ее не знает!

Уже через полчаса седой господин в дорогом костюме шагал в сопровождении девочки, даже не снявшей фартук, по одному из дальних районов города. Какие-то дома здесь выглядели добротно и отличались от своих собратьев с более чистой улицы только отсутствием кованого забора вокруг. Какие-то были дощатыми и полуразваленными, опасений не внушал разве что массивный фундамент, а рядом стояли сараи, вмещавшие велосипед, собаку и пару общипанных кур с не менее общипанным петухом. Машину пришлось оставить у дома, больше похожего на навес, под которым жили люди и там же строгали, пилили, покрывали лаком: это был дом плотника и его многочисленной семьи.

– Вам очень повезло, очень-очень, – повторяла девочка.  – Тетя Джейн сейчас как раз закончила работать в одном доме и может согласиться пойти к вам! Я точно знаю!

Сейчас мужчина и девочка шли по узкой дорожке куда-то в овраг, оставив слева мангровые заросли, овраг и почти пересохший пруд. Дорожка скоро вновь увела к домам, и взгляду пришедших предстала бедная желтая постройка с парой вытянутых окон и крашеной в синий дверью. Вокруг постройки был небольшой сад с плодовыми деревьями.

Девочка постучалась. Кто-то открыл ей, и они заговорили на гортанном наречии своего края. Сквозь открытую дверь спутник девочки увидел то, что привело его в удивление: бедная хибарка изнутри оказалась похожей на дорогую шкатулку или кукольный домик. По стенам висели картины, виднелась старая, но очень красивая мебель, и он пожалел, что не может рассмотреть дом получше.

Вскоре к нему вышла хозяйка жилища – полная, статная и моложавая темнокожая женщина лет, пожалуй, пятидесяти. Она легко кивнула головой, на которой красовался высокий традиционный тюрбан, что-то смахнула большой рукой с цветастой юбки и поприветствовала гостя. Она говорила чисто, без акцента, что редко удавалось людям ее народа. На приглашение работать она ответила ничего не выражающим взглядом, но как только речь зашла об овдовевшей дочери и грудной внучке – энергично закивала и дала понять, что готова ехать прямо сейчас.

В доме она сразу попросила дать ей возможность поработать в одной из комнат, и пока хозяин объяснял супруге, что происходит, скрылась в помещении. Родители стояли за дверью, ловили каждый звук: вот что-то спокойно и тихо сказала Джейн, вот она негромко запела сильным, природным, будто данным ей кем-то еще до рождения мира голосом. Вот, после долгих минут, полились, захлебываясь, слова их дочери («Говорит! Говорит!» – шептала жена, уткнувшись мужу в плечо). Еще через полчаса их дочь заплакала. Еще через какое-то время она закричала, и крик этот был не похож ни на что человеческое, – отец с трудом удержал мать, не давая ворваться в комнату. Потом крики стихли, и долго-долго они не могли расслышать ни звука. Проведя замерев и замолчав не менее часа, родители все же решились заглянуть. В приоткрытую дверь они увидели, как обе женщины сидят на полу, и Джейн расчесывает длинные волосы их дочери и что-то шепчет ей на ухо. Та кивала и – показалось матери- даже легонько улыбнулась уголком рта.  А потом начала клониться, как от ветра,  легла на плечо Джейн и закрыла глаза. Джейн легко, будто ребенка, подхватила молодую женщину на руки, встала с ней, отнесла на диван, аккуратно укрыла пледом.  А потом, как ни в чем не бывало, взяла тряпку и тихо-тихо принялась вытирать с предметов пыль, переставляя их совершенно беззвучно…

На следующий день Джейн попросила показать ей Киру. Обычно пугавшаяся чужих людей, Кира сначала взглянула настороженно на странную гостью, но потом потянулась ручонкой и ухватила Джейн за нос. Джейн рассмеялась и громко чмокнула девочку в маленькую ручку, рассмеялась и Кира.

– Ух, коготки острые! Идем к маме, тигренок, – весело сказала Джейн и направилась с младенцем в спальню к своей подопечной, проспавшей около суток.

Через некоторое время они вышли из спальни все вместе: сияющая Джейн и сосредоточенная молодая мать с Кирой на руках.

– Мама, Кира голодная, где у нас бутылочка?– осведомилась женщина у застывших от изумления родителей.

– Ох, Хелен… да-да, сейчас! – и бабушка помчалась по лестнице на кухню за совсем позабытой бутылочкой.

Хелен прижалась к плечу Джейн щекой.

Кира озадаченно сосала пальчик.

***

Джейн проработала у них еще три месяца и стала настоящим другом семьи.  Мистическая «Утешительница» оказалась человеком веселым и добрым, любящим готовить разные вкусные вещи, простым и общительным. Вскоре работать в их доме – одна кухаркой, другая горничной – перебрались две молодые смешливые соседки Джейн, они во всем слушались ее, и в доме впервые за долгое время все встало на свои места, и жизнь потекла размеренно и спокойно. Она была бабушкой многих пухленьких кудрявых внуков, которые в выходные дни – которые теперь, при помощниках, вновь появились у Джейн – не вылезали от бабушки, причем вместе с кошками, каждый со своей. Но рядом с Джейн все как-то быстро упорядочивалось, ни внуки, ни кошки совсем не хотели ругаться и драться, зато о веселых проделках и тех, и других Джейн любила рассказать хозяевам, когда у них было неважное настроение – и настроение менялось.

Джейн заходила к ним даже в свой выходной, в воскресенье, рано-рано утром:  обнимала Хелен, целовала Киру, быстро помогала со всем, с чем именно в эту минуту особенно нужно было помочь, потом отвешивала легкий поклон: «До свиданья, хозяева, иду молиться!» Вся семья уже знала, что по воскресеньям Джейн, намотав на голову блестящий тюрбан выше обычного и надев расшитую золотыми нитями юбку, куда-то пойдет молиться, никто никогда не спрашивал, куда и, главное, кому: все были уверены, что Джейн-то уж точно знает, как правильно, и именно так и нужно.

Они даже рассказали Джейн историю рождения Киры. Эта чудесная история, скорее похожая на сказку, была чем-то вроде семейной тайны, которую рассказывали только самым близким людям.  У Хелен и ее супруга, так друг друга горячо любящих, около двух лет не было детей. Врачи уверяли, что это еще не срок, супруг не унывал, но Хелен начинала бояться. И даже когда муж просто предложил поехать отдохнуть на морское побережье, где заодно надеялся уладить пару дел, бедняжка Хелен расплакалась: она решила, что это очередная рекомендация врачей, которая может не помочь.

На отдых, однако, они поехали. Дом, который они сняли, принадлежал двум женщинам, матери и дочери, родом с совсем других морских далеких берегов. Женщины приняли молодых радушно и сразу пригласили к себе в гости: они жили по соседству.

Хелен сразу привлекли фотографии, висевшие в гостиной хозяек. Подписей на родном языке женщин она разобрать не могла, но на одной фотографии, вставленной в раму, было прекрасное здание храма, – в такой она никогда в жизни не заходила. А вторая… Со второй на Хелен глядела изображенная кем-то древним прекрасная, совсем юная женщина с младенцем на руках. Изображение было скорее строгим и темным, но от него шло такое тепло, что Хелен надолго замерла около него. Вечером Хелен, идя с прогулки, остановилась у кованой калитки хозяек и какое-то время всматривалась в окно: там, у изображения прекрасной женщины, горел масляный светильник, и нежные лица матери и ребенка, озаренные этим живым светом, казались  загадочными и одновременно родными.

Поведение гостьи не осталось незамеченным, и на следующий день дочь хозяйки уже стучалась в дверь к молодым. В ее руках была точная копия этой фотографии, только чуть меньше. Хелен радостно разместила ее в гостиной. Муж, которому приходилось часть дня отсутствовать, был доволен, что жена отвлеклась от тяжких мыслей и улыбается, а Хелен… А Хелен, оставаясь в одиночестве, начинала разговаривать с дивной незнакомкой на фотографии. Она рассказывала ей о себе, о своих чувствах и страхах, а главное – о том, как она хочет вот так же, как эта прекрасная женщина, держать на руках своего ребенка. Сначала она плакала во время своих странных «бесед», но вскоре слезы больше не душили ее. Она продолжала повторять, как мечтает о малыше, но в этих словах больше не было страха и беспокойства: напротив, в ней появилась какая-то добротная уверенность, что малыш обязательно придет в их жизнь.

Однажды утром она почувствовала себя необыкновенно оживленно. Птицы пели радостнее, чем всегда, за ее окном, ярче светило солнце. Она надела вместо домашних брюк длинную розовую тунику, причесала волосы, полюбовалась цветами, что росли под самым окном. И вдруг поняла, что хочет…кольцо. Любой, кто знал Хелен, несказанно бы удивился: в молодости она носила только особые, вычурные украшения, позже и вовсе перестала их носить. Отец с удовольствием одарил бы любимую дочь любыми драгоценностями, но она этого не хотела. А в то утро ей захотелось, чтобы на ее пальце блестело колечко. Тонкое золотое колечко с маленьким камушком. Она сказала об этом мужу, муж кивнул и умчался на встречу, радуясь, что хоть как-то сможет компенсировать жене свое отсутствие в такой погожий день, а Хелен вдруг поняла: это не ее желание. Это желание, которое она приняла с такой нежностью и умилением, принадлежит совсем другому человеку. Маленькому и уже любимому. Она обхватила себя руками, будто пытаясь обхватить того, с кем она теперь составляла одно целое, и жизнь ей показалась огромной-огромной, солнечной-солнечной, как этот день и эта равнина от самых морских волн до невысоких гор на горизонте.

Через неделю можно было уже точно утверждать: Хелен была беременна. Молодой супруг чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Даже прежде чем сообщить родителям Хелен радостную новость – родители мужа, увы, покинули этот мир еще до их свадьбы – молодые направились к хозяйкам, как раз ждавшим их к чаю. Хелен рассказала без утайки о своих разговорах с незнакомкой и о том, какое это чудо – долгожданный младенец. К их удивлению, женщины переглянулись, а потом со слезами бросились обнимать друг друга, обнимать и целовать Хелен. Среди их радостных возгласов на родном языке будущая мать различила только созвучие «Кира».  Хелен, слышавшая где-то такое имя, решила было, что так зовут незнакомку с фотографии. Позже она узнала, что Кира –   произносили это слово женщины немного иначе, чем имя, с протяжным «а» – означает «Госпожа», именно так хозяйки между собой называли прекрасную женщину, и Хелен укрепилась в решении дать дочери – а она почему-то была уже уверена, что родится дочь, – имя «Кира». Второе изображение добрые женщины подарили молодой семье, оно долго висело в зале дома, где молодые жили вместе с родителями, но было по ошибке убрано и спрятано куда-то в день скорбной вести вместе с другими фотографиями.

Джейн, услышав об этом, обеспокоилась и попросила разрешения найти и вернуть «картину». Вместе с бабушкой Киры они вытащили коробки, развесили фотографии по местам, а то самое изображение Джейн аккуратно обтерла чистой тряпицей и положила отдельно, на столик. Когда в гостиную вошла Хелен, мать испугалась: ей казалось, что дочь вспомнит день горя и вновь впадет в свое странное и страшное состояние. Но Хелен только улыбнулась – и еще больше разулыбалась, когда Джейн вложила в ее руки фотографию женщины с младенцем на руках. Фото было решено повесить над кроваткой Киры – так, чтоб девочка всегда могла его видеть.

Когда Джейн сообщила, что ей придется уехать, Хелен восприняла эту новость на удивление спокойно. Взяв обещание писать письма и не забывать друг друга, женщины расцеловались, как родные, обнялась с Джейн и мать Хелен. Киру Джейн расцеловала в пухленькие щечки, и было видно, что расставаться ей очень нелегко. Дом, где столько лет собирались ее  внуки и кошки,  переходил отныне старшей замужней дочери, такой же полной и крепкой, как мать: она встретила их, когда мать и отец Хелен привезли Джейн домой на автомобиле.

– Ну всё, мадам Лилиан, господин Оскар…пусть у вас все будет хорошо, – поклонилась им Джейн.  – Доброго здоровья, и поцелуйте от меня еще раз Хелен и тигренка Киру!

– Джейн… – Лилиан пыталась не выглядеть расстроенной.  – А скажите: что у вас считается в доме приносящим счастье?

– Как и у вас: кошка! – расплылась в белозубой улыбке Джейн.  – Хотя на самом деле никакого счастья не будет, если не любить друг друга. А вы уже любите, поэтому у вас – будет!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.