Варя Медная, Алена Савченкова
Болото пепла

Посвящается всем, изменившим свою жизнь

Луна озаряет равнину окрест.
За прялками в полночь сидят семь невест.
Смочив своей кровью шерсть черных ягнят,
Поют заклинанья и нитку сучат[1].

© Варя Медная, Алена Савченкова, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Нуждайся упыри в услугах хирургов, он бы тотчас нанялся к ним на службу – чтобы хоть днем получалось высыпаться. С такими мыслями Эшес Блэк, смуглый, как нечищеная труба, и с волосами, похожими на завитки сажи, устало плюхнулся в кресло и вытянул ноги к огню. Миска с овсянкой, которую Роза оставила для него в очаге, с шипением опрокинулась, и по комнате пополз запах горелой каши. Он чертыхнулся, но подниматься не стал. Денек выдался не из легких. Все тело ломило, а в голове крутились сумрачные мысли – под стать погоде за окном: ливень барабанил о ставни, а ветер с воем вгрызался в крышу коттеджа, словно в надежде сорвать ее и унести в грозовую ночь.

Крупная черная тень метнулась к Эшесу через всю комнату и улеглась возле ног, уставив в пламя глаза-бусины. Он привычно запустил пальцы в спутанную шерсть пса, а потом прислушался. Сверху не доносилось ни звука: Роза уже легла. Не без сожаления расставшись с креслом, он наведался в заднюю комнату и обратно вернулся уже с шелковой нитью и прямоугольной бутылью из толстого темно-зеленого стекла. Вынул зубами тугую пробку и опустил нить в сосуд.

Не успел Эшес ее вытащить, как дверь просела под градом настойчивых ударов, заглушающих раскаты грома. Он решил не откликаться, но непрошеные гости не уходили.

– Эй, хозяин дома?

– Проваливайте!

– Ты ведь хирург?

– Прием окончен, приходите утром.

– К утру сдохнет, на твоем пороге.

Выругавшись, Эшес спрятал бутыль, шагнул к двери и отодвинул засов.

На пороге стояли двое: низенький крепыш в потрепанном красном камзоле и с засаленными кружевными манжетами и его длинный, как жердь, спутник в желтом сюртуке, со впалыми щеками и вытянутым, как у маски чумного доктора, носом. Накидок на них не имелось, но волосы непостижимым образом оставались сухими. Незваные гости поддерживали какой-то куль, замотанный в плащ. Вот с него вода текла ручьями.

– Принимай поклажу, – хмыкнул толстяк в камзоле и встряхнул куль.

Тот застонал.

– Заносите, – бросил Эшес, пошире растворяя дверь, – приготовлю пока операционную. Там же находится и приемная.

Направляясь во внутреннюю комнату, он услышал наверху шебуршание и шлепанье босых пяток: Роза проснулась.

Он быстро поправил лежак, очистил рабочее пространство и крикнул в приоткрытую дверь:

– Все, давайте его сюда!

Никто ему не ответил, и Эшес, вздохнув, вернулся в гостиную.

– Так что там с вашим това… – Он замер, так и недоговорив.

Дверь была нараспашку – на порог уже успела натечь лужа, а давешних гостей и след простыл, зато брошенный товарищ лежал посреди гостиной, слабо шевелясь и постанывая. Эшес кинулся к двери и выглянул наружу, но за густой пеленой дождя не виднелось и намека на красный камзол и желтый сюртук. Ворота были по-прежнему закрыты – неизвестные растворились без следа. Услышав позади стон, Эшес с усилием захлопнул дверь – ветер сопротивлялся до последнего – и поспешил к больному. Склонившись над ним, он откинул капюшон и от удивления отступил на шаг. На полу лежала совсем молоденькая девушка: глаза с длинными слипшимися от дождя ресницами закрыты, лиловые губы обметаны, а мокрые черные волосы обмотались вокруг шеи на манер удавки. Она была босой и мелко дрожала. Эшес отвернул плащ: под ним обнаружился огромный живот – девушка была на сносях.

Кто-то наверху всплеснул руками.

– Батюшки мои!

На площадке второго этажа стояла Роза. Чепец поспешно натянут на папильотки, а из-под халата выглядывает сорочка.

– Ну, не стой столбом! Спускайся и помоги.

Служанка засеменила вниз, причитая и бормоча какую-то женскую чепуху, будто ни разу не видывала больного за те два года, что работала у Эшеса.

– Послать за повитухой?

– Нет времени.

Эшес подхватил девушку на руки – весила она совсем как ребенок, несмотря на положение. Роза придержала дверь, и он быстро занес ее в операционную. Хоть он и старался действовать аккуратно, незнакомка беспрестанно морщилась и стонала, будучи в бреду из-за родильной горячки и непрекращающихся схваток.

– Давно грела воду?

– Перед сном. Оставляла вам, в чайнике.

– Неси. И захвати таз и чистые тряпки.

Роза бросилась выполнять распоряжение, а Эшес повернулся к девушке. Та, кажется, пришла в себя. Из-под ресниц блеснули два изумрудных серпа и остановились на нем. С минуту она лежала, беззвучно уставившись на него, а потом сморщилась, и дом наполнился криком.

В следующие полчаса он взмок, как в парильне, а от Розы было больше суеты, чем проку. Еще час спустя все закончилось. Но плач, вызываемый первым вдохом, так и не огласил стены. Даже не узнав об этом, измученная мать снова впала в забытье.

Дождь неожиданно стих, будто в дань памяти, и лишь в отдалении еще слышались отголоски уходящего грома. Эшес завернул младенца в простыню и, не глядя, протянул Розе.

– Отнеси под паперть[2].

Бросив на него непонятный взгляд, та взяла сверток и послушно направилась к двери. У выхода сняла с гвоздя вязаную кофту и сунула босые ноги в башмаки.

– Возьми мой плащ, – крикнул он ей вдогонку.

Когда дверь за Розой захлопнулась, Эшес перевел взгляд на пациентку.

Та лежала неподвижно, только грудь тяжело, прерывисто вздымалась. Ключицы блестели от пота. Теперь, когда бледное личико не дергалось и не кривилось, стало очевидно, насколько она юна – лет шестнадцати. Кольца на пальце не имелось. Тело покрывали синяки и ссадины разной степени давности. Был ли то рукастый любовник или родители, узнавшие о положении дочери и выгнавшие непутевую из дома, – его это не касалось.

Кто были те двое, Эшес даже смутно не представлял. Не исключено, что просто нашли ее на дороге. Это вполне объясняло как их внезапное исчезновение, так и нежелание связываться с последствиями проявленного милосердия.

В общем, дело житейское. Завтра очухается и пойдет своей дорогой.

* * *

Роза торопливо огибала деревню, кутаясь в подбитый мехом плащ и то и дело озираясь по сторонам: мало ли кто из односельчан не спит. А ну как за ней сейчас наблюдают?

От этой мысли лопатки покрывались липкими мурашками, придавая ей резвости. Вот уже четыре года она жила в их Бузинной Пустоши и именно поэтому ни за что бы не хотела столкнуться с кем-то из соседей ненастной ночью на пустынной дороге.

Окончательно поддаться страху мешала злость: надо же, погнал, как собаку, хоронить греховное отродье! Впрочем, одернула она себя, малютка-то ни в чем не виноват. Роза опустила глаза на младенца, и сердце жалостливо съежилось. Разозлиться как следует не получалось, потому что она знала: хирург это не со зла и не от черствости. Просто порой в его чудную голову не приходят простейшие мысли. К примеру, то, что слабая девушка (умение втащить в чулан мешок угля не в счет) никак не в состоянии в одиночку схоронить младенца под церковной папертью, да еще в такую ночь. В отличие от него, Роза прекрасно это понимала, поэтому, даже не взглянув на блеснувший впереди шпиль, свернула к зарослям, за которыми раскинулось болото.

В общем-то это был скорее пруд, но прозвание у местных закрепилось прочно. Лишний раз сюда старались не соваться – болото пользовалось дурной славой. Не то чтобы здесь случалось что-то лихое, но у всякого в этом месте поджилки начинали трястись. А все потому, что болото казалось каким-то неживым. Густая стоячая вода заключалась в небольшой котловине, как в чаше. Ее и прилегающий берег накрывала колпаком звенящая ничем не нарушаемая тишина. Даже не тишина – отсутствие звуков, словно сам воздух проглатывал любое проявление жизни. Оцепенение нарушали лишь блуждающие огоньки, плывшие над водой огромными мерцающими светлячками. Этот завораживающий хоровод напоминал о празднике Начала года, вот только цеплялись сияющие шары за пустоту. Но была в их неприкаянном полете своя мрачная красота…

Роза приблизилась к воде. Лишенная зеленых крапинок ряски, суетливого мельтешения водомерок и даже пузырей, та смотрелась странно голой. От нее не проистекал смрад, в ней не было водорослей, над ней не стелились ядовитые испарения. От нее не исходило ровным счетом ничего. Выглянувшая из-за туч крупная желтая луна светила прямо над болотом, но, вот ведь чудо, не отражалась в нем. Оставаясь гладкой, вода тем не менее постоянно двигалась: вязкая жидкость мягко колыхалась и перекатывалась, подчиняясь одной ей ведомой логике.

Роза застыла, залюбовавшись ее успокаивающим маслянистым покачиванием. А потом спохватилась и осторожно, на вытянутых руках, опустила тельце в воду. Проплыв пару ярдов, оно на мгновение замерло и беззвучно ушло под воду, не оставив на поверхности даже кругов, словно болото приняло жертву.

Как только кончик простыни скрылся из виду, Роза что было мочи припустила обратно. Второпях она не заметила выбоину на дороге и вздрогнула, когда ледяная вода залилась в башмаки. Опустив глаза, она обнаружила, что стоит посреди лужи. Вода морщилась кругами, а вокруг щиколоток плавали звезды, будто она угодила башмаками в небо.

Глава 1. О странном особняке и его еще более странных обитателях

Роза вернулась на удивление быстро, уже с пустыми руками. Эшес как раз закончил все протирать и кидал использованные тряпки в корзину.

– Уже?

Служанка кивнула.

– Иди спать, я сам закончу уборку.

– Вот еще! На ногах ведь еле стоите. Поднимайтесь-ка к себе, я обо всем позабочусь.

Она решительно забрала у него корзину, и Эшес был ей за это благодарен. Но тут ее взгляд упал на бутыль, впопыхах задвинутую в углубление между стеной и очагом. Ее брови немедленно сошлись на переносице, и Роза стала похожа на утку.

– Даже не начинай, – холодно предупредил он.

– Даже не думала.

Она вздернула подбородок и прошествовала к спуску в кухню. А Эшес, и впрямь покачиваясь от усталости, направился к лестнице. Бесконечная ночь.

Он был на середине подъема, когда почувствовал их. От шеи вниз по спине пробежал озноб и перекинулся на грудину. Он оглянулся на окно: ставни ходили ходуном от ветра, из щелей дуло, но это был не тот холод. Этот шел изнутри. Вздохнув, он спустился вниз, вышел на крыльцо и плотно притворил за собой дверь, чтобы не выпускать тепло.

Крыши соседских домов влажно блестели, в окнах царила темнота, а залитая лунным светом дорога была совершенно пустынна. Через минуту на ней показалась светящаяся точка, а следом из-за поворота вынырнула похожая на гигантского кальмара карета. Ее тянула четверка лошадей – две белой и две вороной масти, – расположенных в шахматном порядке. Животные были на редкость уродливыми, а их глаза горели красными углями, отражая пламя бегущего впереди факельщика. На козлах сидел мальчик лет шести и понукал их недетским басом. По бокам кареты колыхались лиловые перья, а сзади в нее вцепились крысиными пальчиками два одинаковых лакея в травянисто-зеленых ливреях и напудренных париках с косицами. Экипаж ехал довольно быстро, но из-за утопавших в хлопьях ночи колес казалось, что он величественно плывет по воздуху.

Наконец он остановился прямо напротив крыльца. Близнецы-лакеи одновременно повернули головы, как механические куклы, и уставились на Эшеса пустыми голубыми глазами. Дверца кареты приглашающе распахнулась, как рот, подножка откинулась. Почти ощутимый мрак выплыл наружу и пропитал пространство вокруг.

Эшес невольно поежился.

– Передайте хозяйке: сегодня не могу.

В ответ на это из глубины кареты выплыло белое костлявое лицо.

– Баронесса ждет, – вкрадчиво сообщил управляющий, Кербер Грин.

Эшес вздохнул.

– Схожу за вещами.

Он быстро вернулся в дом за саквояжем и курткой, попутно предупредив Розу, чтобы не ждала его. Не забыл и про пациентку:

– Эту ночь пусть проведет здесь, а утром, как придет в себя, спровадь. И дай ей чего-нибудь съестного в дорогу.

Роза одарила его хмурым взглядом, явно не одобряя такое расточительство, но перечить не стала. Со страхом обернулась через плечо.

– Не ехали бы, а!

– Глупости. Все в порядке, ложись спать.

Эшес поудобнее перехватил саквояж и вышел к карете. Грин снова откинулся на мягкое сиденье, и он запрыгнул внутрь. Управляющий дважды стукнул тростью с медным набалдашником о крышу, и экипаж тронулся в путь.

– Давно началось?

– С полчаса назад, сразу послали за вами, – ответил всегда любезный Грин.

От его неизменной учтивости продирало больше, чем от площадной брани. Получив требуемую информацию, Эшес замолчал. Поддерживать с управляющим светскую беседу он не собирался. И тот, зная его привычки, не нарушал тишину, так что дорога проходила в обоюдно вежливом молчании.

Время тянулось томительно долго. К тому же в карете было темно, и Эшеса, не спавшего почти двое суток, отчаянно клонило в сон. Пару раз он даже слышал чье-то похрапывание, но всякий раз пробуждался, когда карету подбрасывало на ухабах. Костюм управляющего терялся в тени, зато бледное лицо безошибочно указывало на его местоположение. Полупрозрачная кожа почти светилась в темноте, отчего казалось, что голова парит в воздухе. Всякий раз, поворачиваясь в его сторону, Эшес обнаруживал на тонких губах Грина неизменную учтивую улыбку.

Но вот колеса заскрипели, и их откинуло назад: угрожающе раскачиваясь и кряхтя, карета принялась карабкаться вверх по склону. Снаружи доносились раскатистые «эге-гей!» несуразного возницы, пощелкивание хлыста и взбешенный конский рык. Наконец экипаж дернулся в последний раз, и они выехали на ровную площадку перед тяжелыми чугунными воротами. Ограждение изобиловало остроконечными элементами и щерилось в небо кольями-зубами. Прутья обвивали чугунные орхидеи с шипами, каждый из которых легко проткнул бы человека. При их приближении ажурные створки растворились – удивительно тихо для такой массивной конструкции, – и они очутились на подъездной аллее.

Особняк представлял собой внушительное зрелище: широкая парадная лестница с дорожкой из красного мрамора, стрельчатые окна со свинцовыми наличниками и водостоки, увенчанные горгульями, корчившими рожи редким гостям.

– Экипаж будет подан, как закончите, мастер Блэк, – сказал напоследок Грин, и карета скрылась из виду.

Сбоку от входа висел дверной молоток, но Эшес знал, что он не понадобится. И действительно: стоило ему преодолеть последнюю ступень, как дверь сама отворилась. За ней никого не оказалось, однако он и к этому привык, а потому, не мешкая, шагнул в полумрак холла.

Несмотря на обширность владений и неприличное богатство, баронесса обходилась минимальным штатом прислуги. Вот и сейчас никто не кинулся к нему, чтобы принять куртку и препроводить в хозяйские покои. Эшес сам снял и повесил ее в холле и направился к центральной лестнице.

Баронесса стояла на верхней площадке, одной рукой опираясь о перила из красного дерева, а во второй держа толстую покрытую резьбой свечу. Воск успел оплавиться, и паутина нагара оплела ее пальцы.

– Рада, что ты сразу откликнулся, Эшес.

Он поморщился: она всегда называла его по имени, игнорируя привычное среди пациентов «мастер Блэк». Поначалу он исправлял ее, чем вызывал священный ужас окружающих и легкое пожимание плечами самой баронессы. А в следующий раз все повторялось.

В ее тоне Эшесу почудилась насмешка, но откуда бы она узнала, что он не хотел ехать?

– Он наверху?

– Как обычно.

Пока он поднимался, баронесса все так же неподвижно ждала. Длинные пепельные волосы были распущены, как у уличной девки, но при взгляде на нее никому бы и в голову не пришло это сравнение. Подчеркнуто простое платье мерцало в полумраке лунным молоком. Единственным украшением служила нитка жемчуга и приколотый к корсажу пышный черный цветок с красной сердцевиной, похожий на вывернутый наизнанку мак. Эшес в который раз задался вопросом, сколько баронессе лет: у нее было тело девицы, голос женщины и глаза без возраста. Но несмотря на душераздирающую красоту, она никогда не вызывала у него желания.

Когда он с ней поравнялся, баронесса окинула его долгим взглядом своих странных фиолетовых глаз, чуть улыбнулась и сделала знак следовать за ней. От удушливо-сладкого аромата ее духов в сочетании с запахом горелого воска и пыльной тишины голову вело, а от недосыпа подташнивало. Эшес попытался сосредоточиться на ореоле свечи, которую держала тонкая белая рука. В какой-то момент ему даже почудилось, что пламя растет прямо из ладони. Он тряхнул головой и вскоре оказался перед высокими двустворчатыми дверями.

Если в коридорах царила прохлада, то в этой комнате было жарко, как в аду. Огромный, облицованный черным мрамором камин громко гудел, а вырывающиеся из него языки пламени с треском лопались, едва не облизывая лежащего на высокой постели больного.

– Почему окно закрыто? Ему нужен воздух.

– Разве? – безмятежно отозвалась баронесса. – Я слышала, что сквозняки в его состоянии вредны.

– Чепуха. Меньше слушайте узколобых столичных знатоков. Они считают, что опыт вреден для знаний.

Эшес шагнул к окну и дернул медную ручку, но рама не поддалась. Он нахмурился и обернулся к баронессе.

– Где ключ?

Та раскрыла ладонь и протянула латунный винтик, хотя он мог бы поклясться, что минуту назад там ничего не было. Эшес взял ключ, избегая касаться ее пальцев, и вставил его в скважину. Провернул в замке и снова дернул, но рама и на этот раз не поддалась.

– Кто заварил его смолой?

– Плотник, которого еще днем пригласил по моей просьбе Грин.

Эшес раздраженно вытер руки о штаны. Неужели нельзя было сказать об этом раньше? Порой ему казалось, что баронесса специально дразнит его. Скорее всего, так оно и было.

– Бога ради, позовите кого-нибудь из слуг, пусть приглушат огонь. Или вы мужа на ужин зажариваете?

– Я уже поужинала, – едва приметно улыбнулась баронесса и дернула за витой канат, свисавший в углу золотым питоном.

Где-то в глубине дома эхом отозвался глухой звук, похожий на удар колокола. Эшес отвернулся и подошел к кровати.

Больной лежал на пурпурных атласных подушках, напоминающих внутреннюю обивку гробов. Иссохшие узловатые руки вцепились в бархатное покрывало. Он хрипло дышал, изнывая от жарко натопленного камина. Его лоб, щеки и подбородок были покрыты темно-красными мазками, а одна большая алая капля зависла, дрожа, на кончике носа.

Супруг баронессы страдал гематидрозом – чрезвычайно редким и малоизученным заболеванием. По правде говоря, барон был единственным в практике Эшеса, и лечения для этого недуга пока не придумали. Приступы, как правило, длились от пары минут до нескольких часов, в течение которых несчастный в буквальном смысле слова исходил кровавым потом. Понаблюдав за ним какое-то время и тщательно зафиксировав симптомы и периоды обострений, Эшес пришел к выводу, что ухудшение наступало после сильного эмоционального потрясения. Все это пришлось собирать по крупицам, ввиду объективной неспособности самого барона поведать об ощущениях.

– Сегодня что-то произошло? Что-то взволновало или обеспокоило вашего супруга?

– Нет, – пожала плечами баронесса, – ничего такого не было.

– Но что-то же должно было послужить толчком? – настаивал Эшес. – Помните, что я вам говорил: его нельзя лишний раз волновать.

По правде сказать, задача была не из легких, ибо барон приходил в чрезвычайное возбуждение даже от сущих пустяков. Так, однажды его вывел из душевного равновесия вид грязного оборвыша, просящего милостыню на ярмарке. Супруг баронессы тогда вывернул карманы и высыпал малышу в кубышку всю наличность. А ее с лихвой хватило бы на оплату года службы поденного рабочего. Родители ребенка так перепугались, что потом самолично пришли к Эшесу, умоляя и заклиная его вернуть деньги его светлости.

– Ах, должно быть, все дело в той пьесе!

– Пьесе? – нахмурился Эшес.

– Да, сегодня прибыли ноты, которые я заказала специально для него в городе. С самого утра мой дражайший супруг, – она мягко провела пальчиком по бархатному покрывалу, – просидел за клавесином, не пожелав прерваться даже на обед. У него такая… чувствительная натура. Это моя вина, я не должна была позволять ему так переутомляться.

– Да, не нужно было.

– Но я просто не смогла проявить строгость… – она приподняла уголки губ, – одна композиция особенно поразила его, он исполнил ее не меньше десятка раз.

При этих словах барон дернулся, и Эшес снова глянул на скрюченные пальцы. Теперь ему показалось, что они стали такими от долгой игры.

– Больше не позволяйте ему этого, – сказал Эшес, удобнее подтыкая одеяло.

Все нужное было приготовлено заранее, поэтому он смочил губку в лавандовой воде, присел на стул возле кровати и потянулся к лицу больного. Мутный взгляд страдальца метнулся к нему. Он явно не узнал врача и в ужасе отшатнулся, отчего красная капля сорвалась с кончика носа и упала на нижнюю губу.

– Все в порядке, любовь моя, – баронесса присела на краешек кровати и медленно провела пальцем по рту мужа, стирая каплю (а на деле еще больше размазывая ее). Таким ровным невыразительным голосом люди обычно зачитывают список покупок бакалейщику. – Эшес пришел помочь тебе.

Ее светлость нащупала руку супруга и, несмотря на попытку барона вырвать ее, крепко стиснула своей узкой белой ладонью. Пальцы мужчины мелко подрагивали, но повторить попытку забрать ее он не решился. Только испуганно косился на баронессу, пока Эшес делал все необходимое для облегчения приступа.

Порой он задавался вопросом, что бы барон поведал, будь у него такая возможность. Но ему отрезали язык во время военной кампании. Так, по крайней мере, сказала баронесса в самую первую встречу. Правда ли это, Эшес вряд ли когда-нибудь узнает. Довольно того, что он своими глазами видел давно затянувшийся шрам, когда лечил барону воспаление легких. А склонности к письму барон не имел. Зато у его жены был превосходный почерк: уверенный, размашистый, со множеством завитушек и украшательств, неизменно заканчивающихся каким-нибудь особо смачным росчерком.

Пока он работал, баронесса нежно поглаживала щеку супруга. Успокаивающий жест явно ввергал того во все большее волнение. Заметив это, Эшес сдвинул брови:

– Ваша светлость, барону сейчас ни к чему лишние прикосновения.

Она усмехнулась, но послушалась и руку убрала. Потом встала и отошла к окну. В этот момент в дверь постучали, и в комнату вошла служанка в парике, напоминающем надетую на голову карликовую овцу. Эшес никогда не понимал этой моды. А модники упрямо не понимали его нежелания прикрывать голову куском мочала.

Если бы он не знал Ми, то подумал бы, что это один из лакеев, с которыми он сюда приехал, переоделся в служанку. То же работало и в обратную сторону: надень девушка ливрею и встань на запятки кареты, он бы принял ее за одного из братьев – До или Ре. Тройняшки были неотличимы. Иногда Эшесу хотелось пощупать их спины, чтобы убедиться, что там нет ключиков, – так они походили на огромных заводных кукол.

Баронесса велела ей притушить огонь в камине. Та опустилась на колени и принялась возиться с экраном, переставляя его нужным образом. Казалось, через белую фигурку просвечивает пляшущий огонь. Кожа девушки была как соляная корочка на запеченной картошке. Снятая, она повторяет форму плода, но ткни хрупкую оболочку – и палец провалится в пустоту.

Покончив с камином, служанка поднялась и отряхнула пышную юбку, под которой качнулись кружевные панталоны.

– Принеси нашему гостю выпить, – распорядилась баронесса. – Он как никто заслуживает это, облегчая муки страждущих.

– Не нужно. Я уже заканчиваю.

Эшес быстро снял последние компрессы и принялся отирать лицо и шею больного. Тот заметно успокоился и теперь лежал с закрытыми глазами, ровно дыша, хоть и не спал.

Хозяйка кивнула, и фарфоровая девушка исчезла за дверью.

Через минуту Эшес собрал саквояж и оправил покрывало. Прежде чем выйти из комнаты, баронесса медленно наклонилась и поцеловала супруга во влажный лоб:

– Спи, любовь моя.

При этом она блаженно потянула носом воздух вокруг него, будто только что окунулась в шлейф самых изысканных столичных ароматов. Эшес далеко не впервые наблюдал эту сцену, и всякий раз его почему-то передергивало от омерзения. От барона пахло вполне себе обычно: человеческим телом, дурными зубами, а сейчас еще и кровяной болезнью. Запахи больных трудно назвать приятными. От иных с непривычки и вывернуть может. Но Эшес давно приучился не замечать их и не морщил нос, даже посещая холерного или страдающего желудочным недугом. От барона, конечно, не смердело, как от последних, но и удовольствие было сомнительным.

Едва бледные губы коснулись его лба, мужчина распахнул глаза и, не мигая, уставился на супругу. Ее белое лицо отразилось в его зрачках хрустальными шарами. Когда она поднимала голову, нитка жемчуга зацепилась и опутала шею барона.

– Ваша светлость, прошу вас, ему нужен отдых! – Эшес быстро высвободил пленника, с досадой наблюдая, как его кожа снова начинает приобретать ярко-розовый оттенок от проступающих сквозь поры капель.

Ту ничуть не смутил этот мелкий эпизод. Она неторопливо направилась к выходу, и Эшес последовал за ней. Когда они уже были в дверях, позади раздалось мычание. Оглянувшись, он увидел, что барон приподнялся на локтях. Широко раскрытый рот кривился, в нем искореженным угрем извивался лиловый обрубок. Несчастный выкатывал глаза и силился что-то сказать.

Эшесу стало почти жаль его:

– Простите, ваша светлость, не разберу.

– Красноглазая дьяволица.

– Что?

Эшес с удивлением обернулся к баронессе. Та стояла, склонив голову к плечу, и чему-то улыбалась.

– Пьеса, что он играл весь день, – пояснила она. – Она называется «Красноглазая дьяволица».

– Вы поняли, что барон сказал?

– О, когда двоих связывают такие узы, как нас, понимаешь без слов.

Мужчина, судорожно всхлипнув, откинулся на подушки и закрыл глаза.

Пока они спускались вниз, Эшес думал о том, зачем было этой ослепительно красивой, влиятельной и богатой женщине выходить замуж за такого, как барон. Что мог дать немолодой, страдающий нервическими припадками, да к тому же еще и немой мужчина такой, как она? Это казалось непостижимым. Но еще более непостижимым было выражение ее лица, проявлявшееся порой при взгляде на супруга, – точно как сегодня. Смесь жадного голода и страсти, которую она и не пыталась скрыть.

– Я слышала, ты в последнее время работаешь не покладая рук, прямо-таки днем и ночью.

Эшес вздрогнул, когда безмятежный голос нарушил тишину, а в следующую секунду, когда до него дошел смысл ее слов, скривился.

– Приходится, – буркнул он.

И как она умудряется обо всем узнавать? Порой ему казалось, что все они живут в стеклянных домиках, и баронесса прекрасно видит, что творится в стенах каждого из них, какие думы и страсти одолевают его обитателей. Впрочем, Эшес не удивился бы, окажись это действительно так. После их первого разговора он уже мало чему удивлялся, особенно когда дело касалось ее.

– Ты так жаден? Тебе не хватает того, что имеешь, – поэтому берешь пациентов?

– Вы знаете причину.

– Значит, все же решил нас покинуть? Неужели тебе здесь плохо?

Эшес смотрел на плывущую в полутьме пепельную паутину волос, из-за свечи отливающих медью, и едва не кашлял от нестерпимо сладкого аромата, заползающего в ноздри.

– Был уговор, ваша светлость.

– Мараклея.

– Был уговор, ваша светлость, – с тем же упорством, с каким она продолжала называть его по имени, Эшес избегал обращаться по имени к ней. – И я честно коплю установленную сумму.

– А я и забыла, что срок нашего договора выходит в конце следующего месяца…

– Зато я не забыл.

– Хм, думала, ты за эти два года привык и решил навечно остаться в Бузинной Пустоши…

Он промолчал.

– …но время течет, жизнь не стоит на месте, все меняется. Включая цены…

– Вы собираетесь повысить стоимость? – Эшес скрипнул зубами, но сдержался.

Все эти ночи без сна, бесконечные обходы больных и сверхурочная работа – он принимался за любую, – были ради одной-единственной цели. Лишь мысль о том, что скоро он выплатит долг и сможет наконец уехать, поддерживала его.

Баронесса сделала паузу.

– Повысить стоимость? – переспросила она, будто бы в искреннем удивлении. – О нет, разумеется, нет. Ведь был уговор.

Эшес промолчал. Не ждет же она благодарностей за то, что не меняет ею же установленные правила?

Казалось, лестница удлинилась раза в три с тех пор, как они поднимались по ней в последний раз. Наконец впереди замаячил холл. От него их отделяло всего с полдюжины ступеней, когда по ноге что-то скользнуло. От неожиданности Эшес оступился и едва не полетел в темноту. Особняк баронессы был последним местом, где он хотел бы свернуть себе шею. В последний миг ему все-таки удалось удержать равновесие. Он выругался и глянул вниз на длинный шипящий силуэт. Проскользнувшая мимо него кошка была на удивление уродливой, как и все здешние животные. Вытянутое узкое тело, покрытое собранной в складки кожей, было практически лишено шерсти, а огромные, как у летучей собаки, уши беспрерывно двигались и поворачивались во все стороны, будто прислушиваясь к чужим разговорам. Но хуже всего были глаза. Вместо них сверкали драгоценные камешки – каждый раз баронесса ставила разные. Сегодня кошка злобно зыркнула на Эшеса сапфирами, а на ее тощей шейке сверкнул бриллиантовый ошейник. Похоже, слепота ничуть ей не мешала – животное и так прекрасно ориентировалось.

Пронзительно мяукая и урча, тварь запрыгнула на руки хозяйке, и та принялась ласкать любимицу ухоженными пальцами и даже поцеловала, зарывшись губами в бугристую макушку.

– Ты ей нравишься.

– Сомневаюсь.

Исторгнутое из глотки пронзительное шипение и заметавшийся розовым жалом язычок подтвердили его сомнения.

В холле их поджидала Ми с подносом в руках. На чеканной поверхности помещалось два кубка, обильно утыканных неправильной формы жемчугом. Отказов для баронессы не существовало.

– Всего один. Перед дорогой, – сказала она, перехватив взгляд Эшеса и бережно опуская кошку на пол.

Та, урча, унеслась в темноту, рассеивая синие искры из глаз.

Все, чего ему сейчас хотелось, – это покинуть тошнотворный особняк, вернуться к себе и проспать неделю (ну или до завтрашнего утра, когда снова придется делать обход). Чтобы побыстрее с этим покончить, Эшес схватил кубок, залпом осушил его, не дожидаясь, пока баронесса возьмет свой, и с громким стуком вернул на место.

– На этом все? Я могу идти?

Служанка даже не шевельнулась. Да что там шевельнулась – не моргнула. Так и продолжила стоять, держа медный лист на вытянутых руках и глядя перед собой кукольными голубыми глазами.

– Почти, – баронесса неторопливо пригубила свой напиток и тоже поставила на поднос. – Ми.

Девушка немедленно ожила: тоненькие ручки примостили поднос на стол и потянулись к поясу. Что-то звякнуло, и служанка с поклоном протянула хозяйке черный шелковый мешочек, расшитый лунным камнем и перетянутый кожаным шнурком.

– А теперь принеси мастеру куртку.

Девушка отправилась исполнять поручение, а баронесса тем временем перевернула содержимое кисета на ладонь. Линии на ней отчего-то были не под цвет кожи, как у всех остальных, а бледно-сиреневые, напоминающие карту. Причем, казалось, рисунок каждый раз менялся. Пять монет выскользнули на нее одна за другой.

– Твоя плата, Эшес. За барона.

– Не нужно. Пусть пойдет в счет долга.

Баронесса приподняла брови.

– Не думаешь же ты, что я воспользуюсь своим положением? Любая работа должна оплачиваться. К тому же, – она тихо усмехнулась, – вдруг ты еще передумаешь и не уедешь.

С неприятным чувством Эшес протянул руку, и тяжелые золотые кругляшки так же по очереди упали в его раскрытую ладонь, только в обратном порядке. Ми уже несла куртку, поэтому он быстро спрятал деньги и повернулся спиной, подставляя руки. Сунув их в рукава, потянулся, чтобы застегнуть крючки, но длинные тонкие пальцы опередили его. Проворно вдев загогулины в петельки, они задержались над последней. Неожиданно ладонь скользнула под куртку, и возле самого уха раздалось теплое дыхание. Изумленный, Эшес обернулся. Служанки в холле уже не оказалось, рядом была только баронесса. Она продолжала стоять, не отнимая теперь уже обеих рук от его груди. Опомнившись, он отвел их.

– Не надо.

И тут же осекся. Раньше ему удавалось избегать прикосновений к ней – он и сам не мог объяснить, почему ему так этого не хотелось, – а потому ощущение было полной неожиданностью. Глядя на бледную почти светящуюся баронессу, он всегда воображал, что на ощупь ее кожа холодная, как у лягушки. Но он ошибся. Руки будто обхватили горячий бархат; от запястий с пульсирующими жилками исходил такой жар, что при обычных обстоятельствах он бы диагностировал у нее лихорадку. Внезапно вниз от горла скользнула горячая змея, задержавшись в районе живота. Эшес так и не смог отнять руки.

А она глядела на него своими огромными фиолетовыми глазами, опушенными пепельными ресницами, слегка приоткрыв рот.

– Я не знаю, что делать, Эшес, – сказала она, и в уголках глаз показалась влага. – Мой супруг глубоко страдает, а я всего лишь слабая женщина… – Голос дрожал так, что захотелось немедленно ее утешить, унять блестевшие в глазах слезы. Впервые перед ним была всего лишь женщина. Женщина, от красоты которой делалось почти больно. – Иногда мне кажется, что он висит над пропастью, уцепившись одной рукой за край. – Эшес едва понимал, что она говорит, не отрывая зачарованного взгляда от полураскрытых губ. – Но конец неизбежен… Порой, лежа бессонными ночами в своей холодной постели и слушая его болезненные стенания, я думаю о том, с какой благодарностью и облегчением барон принял бы освобождение… – Эшес потянулся к ее губам, чувствуя одновременно желание и дурноту от плотного сладкого запаха. – И в такие минуты мне хочется, чтобы рядом оказался тот, кто милосердно избавит его от мук, наступит на бессмысленно цепляющиеся за жизнь пальцы…

Эшес резко пришел в себя и, отняв наконец руки, попятился. Жар схлынул, как волны при отливе, и разум вернулся.

– С этим вам не ко мне. Я вправляю пальцы, а не наступаю на них.

Остатки наваждения стряхивались с трудом, как застрявшие осколки полузабытого сна.

Баронесса с легкой досадой поморщилась, приняв прежний вид, а потом на ее тонких губах заиграла привычная милая улыбка.

– Почти, – сказала она и вдруг шумно вдохнула воздух вокруг него, сладко жмурясь, почти как недавно в комнате барона.

Эшес не стал дожидаться, пока подадут экипаж, и отправился в деревню пешком. Его мотало от усталости, дорога под ногами раскачивалась, как подвесной мост, то и дело встряхивая его. Даже мелькнула мысль заночевать прямо на обочине. Поэтому, услышав позади цокот копыт, он безо всякого сопротивления упал в приоткрывшуюся дверцу, едва ли не в объятия Грина.

Глава 2, в которой день заканчивается совсем не так, как рассчитывал Эшес

Проснулся Эшес далеко за полдень, оттого что Дымовенок Тоуп тряс его за плечо.

– Спасите, мастер Блэк! – орал он ему в ухо. – Папаша помирает!

– От пива не помирают… – отозвался Эшес, морщась и не разжимая век.

Язык еле ворочался, и ощущение во рту было такое, будто кто-то туда нагадил, а потом, решив, что недостаточно, вернулся и нагадил еще раз.

– Так маманя туда рвотного камня подмешала, чтоб неповадно было! Вот и крючит, так его разэдак! – Постреленок уже разве что не мутузил его.

Эшес попытался перевернуться на другой бок, но под ним вдруг образовалась пустота. Полет был кратким, а потом кто-то с размаху ударил его доской. С болезненным стоном разлепив наконец веки, он обнаружил, что лежит на полу возле своего кресла. Сверху на него смотрели два блестящих карих глаза на измазанном сажей лице. Эшес пошевелился и попытался встать. Он не помнил, как очутился дома. Видимо, отключился еще в карете. Мысль о том, что внутрь его занес Кербер Грин, была очень неприятна. А потом стало еще неприятнее, потому что Эшес сообразил: управляющий не стал бы мараться, а значит, поручил это До и Ре. Его передернуло, как представил, что лакеи касались его своими крысиными пальчиками.

– Идемте же, мастер Блэк, – юный трубочист тянул его за рукав, уже почти волоча по полу.

Эшес поднялся и отряхнулся. В этот момент в комнату влетела Роза с полотенцем в руках и кинулась к ним.

– Это что ж ты творишь-то, а? – воскликнула она и принялась охаживать мальчишку по ягодицам. – Ты почто мастера разбудил! Пусть бы его спал, уморился ведь, пахавши вот на таких!

– Все в порядке, Роза, – Эшес забрал у нее полотенце. – Я и так заспался.

– Не грех и выспаться хоть раз…

Она нахмурилась и, погрозив Дымовенку пальцем, собралась отправиться по своим делам, но, увидев, что мальчишка показывает ей язык, снова вскинулась:

– Ну, я тебе покажу!

Чтобы положить конец возне, Эшес схватил паренька за шиворот и понес к двери. По пути паскудник сучил в воздухе ножками и показывал Розе срамные жесты, за что заработал затрещину. Пронося его мимо саквояжа, Эшес кивнул:

– Захвати.

Дымовенок послушно подцепил саквояж и прижал к груди.

– Постойте, куда ж вы без завтрака-то, а? – спохватилась Роза.

– Потом, – отмахнулся Эшес.

Он все еще не отошел ото сна. Но та уже бросилась к лестнице, ведущей в кухню. Вернулась она считаные мгновения спустя и за три остававшихся до порога шага успела затолкать Эшесу в рот хлеба с ветчиной и влить разбавленного пива. Разве что челюсти руками не подвигала.

– Может, чего еще? – обеспокоенно спросила она.

Эшес покачал головой – «хпашиба», – и, сняв с гвоздя жилет, распахнул дверь ногой. Снаружи он поставил Дымовенка на землю и подтолкнул к дороге:

– Беги пока к себе.

– А папаше-то чего передать? Сказывал, чтоб без вас не вертался!

– Передай, чтоб без меня не помирал, скоро буду.

Мальчишка кивнул, сплюнул через щербину, в которую могла бы пролететь муха, и припустил по дороге к своему дому, помахивая саквояжем.

– И смотри мне, если недосчитаюсь какого инструмента, гланды удалю! – крикнул ему вдогонку Эшес, а потом обошел крыльцо, натягивая на ходу жилет, и направился к установленному сбоку дома чану.

Из-за прошедшего накануне дождя тот был под завязку, и содержимое перелилось через край – вокруг образовалось грязевое месиво. Периодически поскальзываясь, Эшес подошел к баку, ухватился руками за борта и опустил голову в воду. Холод тут же вцепился в лицо и затылок, прочищая мысли. Хорошо, что Роза сейчас его не видит, иначе загнала бы в дом, спеленала и сунула под ноги грелку.

Сосчитав до десяти, Эшес вытащил голову и помотал ею, отряхиваясь.

– Мастер…

От неожиданности ноги разъехались, и он едва не саданулся головой о чан, но в последний миг успел ухватиться за борта. Оглянувшись, увидел незнакомую девушку. Она сидела прямо на земле, прислонившись спиной к стене его дома. Эшесу понадобилось какое-то время, чтобы узнать в ней вчерашнюю пациентку. При свете дня она смотрелась совсем бледной, под зелеными глазами пролегли тени, делая ее похожей на кошку.

– Чего тебе?

Ему пришло в голову, что она хочет спросить о ребенке.

– Спасибо вам, – тихо сказала она.

Голос у нее был неожиданно низкий и совсем не как у юной девушки.

– Не сиди на земле, тем более сейчас, застудишься.

Она послушно встала, опираясь о стену и не поднимая головы.

– Почему ты еще тут? Роза дала тебе еды в дорогу?

Девушка развернула узел и показала ломоть хлеба, большую луковицу и кусок сыра.

– Она была очень добра.

– Ну, хорошо. – Эшес еще раз встряхнул головой и зашагал обратно к крыльцу.

– Мастер… – Он с удивлением почувствовал, как маленькие пальчики вцепились ему в жилет, и остановился. – Позвольте мне остаться, мастер, – сказала она, все так же глядя в землю.

– Где остаться? – не понял он.

– У вас. Я могла бы помогать в доме, по хозяйству.

– У меня уже есть Роза, а готовить приходит Охра. Да и нет у меня денег, чтоб платить тебе.

– Мне не нужны деньги, – она вскинула глаза. – Я буду за так, просто разрешите остаться.

– Нет, – покачал головой Эшес, отлепляя ее руки, – у меня нет лишнего угла. К тому же я сам скоро покину эти края. И тебе не стоит здесь оставаться, – добавил он, помолчав. – За последние полгода у нас тут трех молодых женщин недосчитались.

– Но куда же мне идти, мастер?

– Возвращайся, откуда пришла.

– Я не могу туда вернуться.

– Тогда ступай дальше, своей дорогой.

– У меня нет своей дороги…

– Ну, здесь ты тоже не можешь остаться.

Она стояла, по-прежнему разглядывая землю, и теребила узел. Тот развязался, и еда вывалилась в грязь. Она не бросилась ее поднимать, так и стояла с тряпкой в руке.

– Мне жаль, – сказал Эшес, отвернулся и зашагал к калитке.

* * *

Старина Тоуп дожидался его, валяясь перед домом: жена, Оса Тоуп, не пустила, чтобы не «изгадил все тама, скотина-хоть-бы-уже-упился-вусмерть». Тем не менее время от времени выглядывала наружу, с беспокойством проверяя, не помер ли. Имя удивительно шло этой женщине: массивный верх крепился к необъятному низу тонкой талией, такой короткой, что иногда казалось – ее нет вовсе, и две округлости просто поставлены одна на другую, как у снеговика. Толкни сильнее – и верхняя часть туловища слетит с крутых бедер.

Эшес велел занести больного в дом, но она решительно воспротивилась. Силы были неравны: однажды он видел, как Оса в одиночку тащила на спине тушу кабана. И сейчас она перегораживала вход грудями – каждая величиной с голову ее мужа. Глядя, как они грозно покачиваются, Эшес пошел на уступки и согласился прежде окатить Старину (а именно так Тоупа обычно называли, похлопывая по плечу за столом трактира) водой. Вскоре он понял, что решение оказалось весьма разумным. В противном случае в крошечной норе Тоупов стало бы просто нечем дышать. Вместе с Осой они ухватили страдальца, поливающего их бранью, и занесли внутрь.

Через полчаса с делом было покончено, и больной оживился настолько, что вкатил пинок крутящемуся рядом сыну, который «прохлаждался, вместо того чтобы копить родителям на старость», и подмигнул Эшесу, при этом любовно оглаживая набитую сеном рубаху, заменяющую ему подушку. Перед уходом Эшес забрал припрятанный там пузырь джина. Допил по дороге к следующему пациенту.

Последними, кого он в этот день навестил, стали Фуксия и Лаванда Крим. Сестры жили одни, и каждая поклялась выйти замуж лишь в том случае, если и для второй сыщется жених. Решение не удивляло: у девушек все было общим, в том числе один на двоих характер (вздорный, Лаванды) и ум (недалекий, Фуксии), поэтому и идти они могли только в комплекте.

К их аккуратному, похожему на сливочное пирожное в ажурной салфетке, домику Эшес пришел уже в сумерках. Их жилище выделялось на фоне других: беленый забор – такой низенький, будто сестры и ведать не ведали о ворах; ухоженный садик с вишневыми, яблоневыми и сливовыми деревьями – ствол каждого любовно укутан чем-то, напоминающим вязаный горшок, а ветви подперты крепкими рогатюлинами, дабы не треснули под весом неприлично больших плодов; но самыми примечательными были цветы: огромные белые рододендроны, махровые сиреневые клематисы и малиновые блюдца пионов обступали домик со всех сторон и даже как будто теснили его. Их словно никто не предупредил, что цветам не положено расти круглогодично, а еще вдвое, а то и втрое превышать размерами собратьев за соседними заборами.

Всякий раз, ступая на розовое лаковое крыльцо девушек, Эшес почему-то представлял, как проваливается сквозь хлипкие доски в миску с заварным кремом.

Лаванда Крим лежала на постели с закрытыми глазами и с видом уже умершей. Ее младшая сестра Фуксия сидела рядом, держа несчастную за руку и глядя на нее расширенными от ужаса (и купленных накануне капель «для придания загадочного блеска») глазами. При его появлении она лишь скорбно возвела очи к потолку и покачала головой, а ее сестра застонала. Глядя на широкое, как блин, лицо Лаванды, утыканное выпуклыми пурпурными пятнами размером с мелкую монету и с жирной точкой в центре каждой, Эшес сжал кулаки в бессильном раздражении.

– Это лечится, мастер Блэк? – осведомилась Фуксия Крим, трагическим шепотом и прикрыв рот с одного боку ладошкой, дабы уберечь сестру от удара в случае плохих вестей.

Впрочем, судя по тому, как дрогнули веки последней, она прекрасно все слышала.

– Нет, – отрезал Эшес.

– Как нет? – Больная аж подскочила на кровати и сдернула со лба компресс, который мокро шлепнулся о стену.

– Как нет? – повторила ее сестра.

– Дурость не лечится, – пояснил Эшес. – Где они?

Лаванда закатила глаза и тут же упала обратно в кровать, а ее сестра захлопала ресницами-щеточками:

– О чем вы, мастер Блэк?

– О пиявках, о чем же еще! – рявкнул Эшес, потом нагнулся и вытащил из-под кровати стеклянную банку, в которой резвилось с десяток черных блестящих ленточек. Они парили и извивались в воде, сокращая и снова вытягивая кольчатые тела.

Лаванда приоткрыла один глаз, но, увидев в его руках улику, снова поспешно прикрыла его. Фуксия покраснела под стать своему имени.

– На лицо-то зачем?

Ответом ему была тишина. Лаванда едва заметным движением пожала руку сестры, и Фуксия, потупившись, пробормотала:

– Для бледности. – И, подумав, добавила: – Аристократической, как у Эмеральды Бэж.

Предприятие не увенчалось успехом: сестры и обычно-то отличались завидным румянцем, а у Лаванды он теперь усугублялся краснотой от жара. Зато после пояснения все встало на свои места: cестры Крим отчаянно стремились слыть утонченными барышнями, для чего во всем копировали вышеозначенную Эмеральду, пользовавшуюся в Бузинной Пустоши репутацией законодательницы мод. Та на улицу и носа не казала без компаньонки и зонтика от солнца (что, учитывая их непреходяще пасмурную погоду, смотрелось и вовсе бестолково). Уже не в первый раз Эшесу приходилось лечить сестер от привитой ею глупости.

– И кто вас на такое средство, – он мотнул головой на леопардовое лицо Лаванды, – надоумил?

– Вот здесь, – Фуксия с благоговейным трепетом протянула ему томик в бархатной обложке, пестревший самыми невообразимыми картинками (и изображение сладострастно присосавшихся к лицу пиявок было еще самым безобидным из них), – подробно все описано. Мы ни на шаг не отступали, – заверила его она.

Эшес поглядел на первую страницу: «Самый полный справочник для научения барышень всяко-разным тонкостям и аристократическим замашкам».

– Зачем было так морочиться? – приподнял брови он. – Сразу бы мышьяку – оно вернее. Такая бледность Эмеральде Бэж и не снилась.

Фуксия мгновенно оживилась и подскочила к комоду за пером и надушенным листочком пергамента, дабы записать точные пропорции заветного эликсира, но, взглянув на его помрачневшее лицо, сообразила, что к чему, и опустилась на место.

– Так что нам делать, мастер? – кротко осведомилась она.

– Ну, в этой вашей книженции, – Эшес постучал по обложке и вернул ей распухший от глупости талмуд, – не сказано, что этот способ ведет к осложнению.

– Осложнению? – Фуксия прижала ладошку ко рту и на всякий случай поводила под носом у сестры флакончиком с ароматическим укусом. Та закашлялась.

– Да, – кивнул он, – весьма распространенной болезни stulte rdinaria[3].

Девушка с суеверным ужасом спихнула книгу с колен, будто могла подцепить заразу прямо от ее страниц.

– Так как же быть? Как мне помочь несчастной Лаванде? – вскричала она. – Я готова на все!

– Тогда ослабь хватку, – поморщилась та, выдергивая посиневшую конечность.

– Слушайте внимательно: для начала – сжечь источник заразы. – Эшес кивнул на томик, и Фуксия осторожно взяла его платочком, зажимая пальцами нос. – Ну а затем пару дней постельного режима и холодные примочки. Если жар не спадет, снова пошлите за мной.

– А что же парша… в смысле, крапинки, – виновато поправилась она, поймав возмущенный взгляд сестры, – скоро пройдут?

Эшес немного оттянул кожу на щеке Лаванды, а потом отпустил. Щека бодро вернулась на место. С упругостью эпидермиса все было в порядке.

– Через месяц, самое большее – несколько месяцев, – сообщил он, – если не будет расчесывать места укусов. До тех пор запаситесь вуалетками.

– Что значит «несколько месяцев»? – Больная возмущенно села в кровати, несмотря на все увещевания сестры поберечь себя. – Вы же хирург, сделайте же что-нибудь! Неужели нет способа как-то ускорить процесс?

– Отчего же нет.

Эшес поставил на стул саквояж и хищно звякнул замками. Не торопясь, извлек оттуда пилу для ампутаций. Повертел ее и так и сяк, чтобы девушки получше разглядели натертый до блеска инструмент. Потом покачал головой, будто бы сомневаясь, и убрал пилу на место, к вящему облегчению сестер. Не успели они вздохнуть, как он уже вытащил оттуда щипцы для удаления миндалин и звонко пощелкал концами, выполненными в виде заостренных когтистых лап.

– Не надо быстрее! – пискнула Лаванда и потеряла сознание, на этот раз по правде.

Последнее обстоятельство было весьма кстати: Эшес без помех смазал пятна средством, снимающим красноту (нарочно выбрал самое пахучее), и покинул домик, от души надеясь, что случившееся хоть чему-то научит сестер.

* * *

Когда дверь за ним закрылась, Фуксия повернулась к Лаванде.

– Не правда ли, у мастера Блэка самая замечательная улыбка? – мечтательно протянула она.

– Но он ведь даже ни разу не улыбнулся, – резонно заметила сестра, осторожно ощупывая кончиками пальцев свое лицо.

– Да, но если бы улыбнулся, она, без сомнения, была бы замечательной.

Лаванда недовольно уставилась на нее:

– С какой стати тебя вообще волнует его улыбка? Как можно быть такой ветреной, Фуксия! Хорошо, что наш бедный Лэммюэль тебя не слышит, это разбило бы ему сердце, если бы оно у него было!

– О нет, я вовсе не это имела в виду! – вскричала в отчаянии Фуксия и бросилась к установленному в углу дубовому трюмо. Эта старинная конструкция была припорошена пылью (никто из сестер не любил убираться), а каждый ящичек снабжен узорчатыми медными уголками и круглой малахитовой ручкой. Здесь сестры хранили самое дорогое.

Зеркало отразило ее взволнованно вздернутые брови и виновато кривящиеся губы. Фуксия выдвинула верхний ящик и достала покоившуюся в нем массивную, но при этом премилую шкатулку-ларь. В ней на синем бархате лежал округлый предмет, напоминавший шар для игры в кегли. Она бережно взяла его в руки и поставила на трюмо.

– Надеюсь, ты не сердишься, любовь моя, – сказала она, – твоя улыбка навсегда останется самой любезной моему сердцу!

С трюмо на нее уставилась невидящими глазами голова молодого мужчины. Его рот был растянут в неестественной улыбке, напоминающей гримасу, будто кто-то насильно раздвинул несчастному челюсти. Фуксия заправила каштановую прядку ему за ухо и поцеловала. А потом вынула из того же ящичка черный бархатный чехол с палочками для полировки и принялась натирать одной из них его зубы, и так напоминающие белоснежные кусочки сахара.

– Как думаешь, – обратилась она через плечо к Лаванде, – может, стоит купить ему головной убор? На прошлой неделе я видела на ярмарке прелестнейший берет с петушиным пером. Он оттенил бы его глаза.

– Что ж, может, и стоит. Но я непременно пойду с тобой – у тебя ужасный вкус. А теперь дай-ка я поцелую нашего Лэммюэля на ночь.

Фуксия послушно взяла голову в руки и поднесла к постели Лаванды. Та с нежностью чмокнула его в губы – от свеженатертых зубов приятно пахло шалфеем.

– Приятных снов, любимый, – сказала она, и Фуксия погасила прикроватную лампадку, а потом на цыпочках вернулась к трюмо, водрузила голову обратно в ларь и спрятала его в ящик.

Закрывая ставни, она бросила задумчивый взгляд на следы, оставленные на дорожке хирургом, и тихонько вздохнула, после чего юркнула под одеяло и, не успев перевернуться на другой бок, заснула самым мирным сном. В своих видениях она всю ночь беседовала с мастером Блэком и, наверное, говорила что-то до крайности умное, потому что он улыбался ей самым чарующим образом и посверкивал идеально отполированными зубами.

* * *

Когда Эшес вернулся к себе, Охра уже ушла, но Роза ждала его и, как могла, сохраняла ужин в теплом виде. Они устроились на кухне, и даже вонь дешевых свечей из свиного сала не могла задушить дивного пряного аромата. Он едва не застонал при виде сочащейся жиром бараньей лопатки, хрустящая кожица которой просто молила о том, чтобы ее поскорее содрали зубами и съели, сладко причмокивая. Молодая картошка и кружка тернового эля довершали картину.

Разом заглотив добрых полпорции, он привычно сунул мясистую косточку под стол, и только когда Роза положила перед ним кусок отличного пирога с ревенем, сообразил, что все еще держит ее в руках. Нагнувшись, пошарил взглядом под столом.

– А где Ланцет? – удивился он.

– Не знаю, – пожала плечами Роза. – Да вы не гоношитесь так, лучше пирога откушайте. Гуляет где-то, скоро сам вернется.

– И давно ты видела его в последний раз?

Роза призадумалась.

– Перед ужином вроде, – неуверенно сказала она, – вернее, после обеда. Да, точно, тогда и видела: все крутился рядом, пока крыльцо скоблила.

Эшес решительно отодвинул стул и поднялся из-за стола.

– Пойду покличу его.

И несмотря на протесты Розы, у которой «чай стыл» и «пирог сох», покинул кухню. Возле дома Ланцета не оказалось. Сперва Эшес позвал его с крыльца, ежесекундно ожидая, что длинная черная тень вот-вот вынырнет из-за угла дома, и пес, привстав на задние лапы, положит передние ему на плечи, виновато заглядывая в глаза. Но Ланцет не отзывался. Он и раньше убегал ввечеру, но всегда успевал вернуться до того, как запирали ворота на ночь, будто под шкурой у него был вшит хронометр.

Однако на этот раз у Эшеса шевельнулось неприятное предчувствие. Он вернулся в дом за фонарем и плащом и отправился на поиски. Сначала прошелся по главной дороге – большинство жителей Пустоши уже легли спать, но кое-где в окнах все еще горели огоньки. Снова начал накрапывать мелкий дождь. Эшес подтянул воротник и повыше поднял фонарь, но видимость стремительно ухудшалась. Все вокруг заволакивало влажной дымкой, словно кто-то распылял в воздухе похлебку. Продолжая кликать пса, он двинулся обратно, попутно заглядывая в соседские дворы. От этого пришлось отказаться, когда из-за очередного забора грянул ружейный выстрел, и голос трактирщика проорал ему проваливать, пока он не отстрелил неизвестному мерзавцу ходилки, а заодно и причиндалы. Ничего на это не ответив, Эшес свернул к проселочной дороге. Продолжать поиски в деревне было бессмысленно: находись пес здесь, он бы уже откликнулся.

Дождь не усиливался, но и не прекращался, и от этих влажных покалываний одежда противно липла к телу. Эшес двинулся в сторону церкви, однако так и не дошел до нее, свернув к лесу, – из зарослей донесся звук, похожий на приглушенное подвывание.

Деревья здесь росли очень тесно: кроны лип, каштанов, буков и вязов плотно переплелись, образовав естественный навес, а их змеевидные корни, казалось, вросли друг в друга, раскинувшись грибницей, в которой уже и не различить, какому дереву они принадлежат. Понизу стелились кусты дикой ежевики, боярышника и жасмина. Похоже, дождь и вовсе не сумел пробиться сквозь лиственную броню: земля здесь была совсем не влажная, но холодная и очень твердая, будто покрытая коркой.

Идти становилось все труднее, и Эшес пожалел, что не прихватил с собой нож, – было бы легче прорубать дорогу. Плащ то и дело цеплялся за колючки, да и фонарь не прибавлял ловкости. Когда он уже было решил, что топчется на одном месте, никуда не двигаясь, снова раздалось поскуливание, на этот раз совсем близко, а через пару шагов ветви внезапно ослабили хватку и расступились сами собой. Сперва он ничего не увидел, а потом различил под одним из кустов чернильный сгусток с двумя светящимися точками-глазами. Пес не выбежал ему навстречу и даже не залаял, а тихонько предупредительно рыкнул. Посветив в ту сторону фонарем, Эшес понял почему.

Ланцет был не один: на нем лежала босоногая фигура, бережно укрытая, как одеялом, хвостом пса. Одна рука обнимала его за шею, а вторая была сжата в кулачок возле самого рта, будто девушка до последнего дышала на озябшие пальцы. Колени были подтянуты к самому подбородку, но щеки розовели. Эшес нагнулся и пощупал ее лоб, однако жара не обнаружил. Заменявший печку Ланцет позаботился о том, чтобы она не подхватила лихорадку.

Почувствовав прикосновение, девушка что-то пробормотала на языке, понятном только во сне, и приоткрыла глаза, но тут же зажмурилась от яркого света. Эшес отодвинул фонарь.

– Не бойся, – сказал он, – я ничего тебе не сделаю. Помнишь меня?

– Да, мастер.

– И давно ты здесь лежишь?

– Мне было негде переночевать.

– Постоялый двор стоит денег, – кивнул Эшес. – Зато его преданность ничего не стоит. – Он укоризненно мотнул головой в сторону пса, но тот лишь фыркнул, пропуская замечание мимо волосатых ушей.

– Не браните его. Если бы не он, я бы уже замерзла, – тихонько попросила она и теснее прижалась к своему спасителю.

При этих словах пес пошевелился, довольный, а потом бросил на хозяина выразительный взгляд.

– Ну, хорошо, – сдался Эшес и пристально взглянул на девушку. – Ты можешь поклясться, что ничего не натворила, никого не убила и не обокрала и что тебя не ищут?

– Я клянусь, что ничего не натворила, никого не убила и не обокрала, – немного подумав, ответила она.

Эшес поднял брови, но она ничего к этому не добавила.

– И на том хорошо, – вздохнул он. – И у тебя точно нет родственников, к которым ты могла бы обратиться за помощью?

– Нет, мастер.

– Тогда поднимайся. Нечего ему кости мять.

Девушка непонимающе захлопала глазами, но поднялась. Эшес тихонько свистнул Ланцету и шагнул к дыре в травяной стене, через которую только что пришел. Проход чернел, окаймленный трепещущими листиками.

Не услышав за спиной никакого движения, он обернулся и обнаружил, что девушка стоит на прежнем месте, недоверчиво глядя на него.

– Ну, ты идешь?

– Вы берете меня к себе? Правда?

– То сама просилась, то хочет, чтобы ее уговаривали, – проворчал он и с досадой глянул на Ланцета, который не отходил от нее ни на шаг. Предатель выглядел ни капли не смущенным.

– Я возьму тебя к себе, но не насовсем, – пояснил Эшес. – Только до конца следующего месяца, пока сам тут буду. За это время решишь, что делать дальше. Угол у меня найдется, да и голодной не останешься, но работу подыскать все же придется, я отнюдь не богат.

Говоря это, он окинул тонкую фигурку взглядом, и сам недоумевая, на какую работу она может сгодиться. Природа ошиблась, послав простолюдинам такое хлипкое дитя.

– Конечно! – воскликнула девушка, сияя глазами. Их цвет отчего-то не терялся даже в темноте, и сейчас они горели ярче, чем у Ланцета. – Я непременно найду, обязательно!

На этот раз повторного приглашения не понадобилось. Пропустив их с Ланцетом вперед, Эшес нырнул следом в разверстый проем. Вспомнив про оставленный на земле фонарь, повернул обратно, но наткнулся на сплошную лиственную стену там, где только что был проход. Ветки, веточки и прутики воспользовались секундной передышкой и прижались друг к дружке, не оставив даже крошечной щели.

Так и не сумев их раздвинуть, Эшес махнул рукой и присоединился к поджидавшим его спутникам. Они вместе выбрались на дорогу.

– Кто были те двое, что принесли тебя вчера?

– Принесли меня? – Изумление в ее широко распахнутых глазах казалось неподдельным. Похоже, эта новость ее напугала. – Я думала, что пришла сама…

– Нет, с тобой были спутники.

– Как они выглядели? – едва слышно спросила она.

Эшес описал вчерашних посетителей, и девушка, заметно успокоившись, покачала головой:

– Я их не знаю.

Эта реакция подтвердила версию про случайных прохожих и вместе с тем укрепила его подозрение, что она от кого-то прячется. Как бы то ни было, Эшес не жалел о принятом решении. Да и Ланцету она явно нравилась, а тот редко испытывал симпатию к незнакомцам. Пес шагал рядом с ней огромной тенью, макушка почти на уровне ее груди.

Заметив, что она ежится, Эшес снял плащ и накинул ей на плечи.

– Надо будет подыскать тебе обувь.

Девушка подняла на него благодарные глаза и стянула края плаща на груди:

– Это вовсе не обязательно… но спасибо, мастер.

– Можешь называть меня «мастер Блэк».

– Хорошо, мастер Блэк.

– Теперь самое время назвать мне свое имя, – подсказал Эшес, когда пауза затянулась.

Еще около минуты они шагали в молчании.

– Не хочешь – не говори. Но как-то же я должен тебя называть.

Когда впереди замаячил крайний дом, она внезапно остановилась и серьезно посмотрела ему в глаза:

– Твила. Меня зовут Твила.

Эшес слегка удивился такой торжественности.

– Ну что ж, будем знакомы, Твила.

Глава 3. О том, как нелегко бывает найти работу

Служанка явно не обрадовалась новой жилице, но сама Твила была слишком счастлива, чтобы придавать этому значение. Роза – так звали девушку, – еще изменит мнение, они подружатся.

Твилу накормили, хотя от усталости она почти не чувствовала голода. Сейчас она готова была заснуть прямо на полу, под дверью. Главное, что сухо и тепло. Она уже давно не ночевала под крышей. А еще здесь она ощущала себя в безопасности, хотя дом мастера Блэка никак нельзя было назвать крепостью. Отступило и тоскливое беспокойство, не позволившее ей этим утром уйти из Бузинной Пустоши.

Кухня располагалась в подвале, а почти весь первый этаж занимала гостиная, с креслом, низким столиком на крепких ножках и очагом – таким большим, что в нем уместился бы барашек. В задней комнате была устроена операционная. Твила содрогнулась, скорее почувствовав, чем узнав это помещение. Рядом была втиснута еще одна комнатушка – кабинет хозяина. Наверное, раньше обе эти комнаты были одним целым, но потом он поставил стену, решив отгородить рабочее пространство. Кабинет был совсем крошечным и включал только стол, стул и книжный стеллаж – все чрезвычайно узкое, иная мебель здесь просто не поместилась бы.

На второй этаж вела широкая деревянная лестница. Здесь располагались еще две комнаты – одна служила спальней мастеру, другая – Розе. А ей самой отвели чердачную каморку со скошенным потолком. В ней было холоднее, чем в других комнатах, но Твила чуть не расплакалась от радости и благодарности. Мастер Блэк перетащил сюда набитый гороховой шелухой тюфяк и один стул из кухни. А потом ей захотелось провалиться сквозь землю, потому что он спросил, не болит ли у нее грудь из-за молока. Твила нашла в себе силы лишь покачать головой: молока у нее не было. Удовлетворившись этим ответом, врач пожелал ей спокойной ночи и ушел.

Хорошо, что он не спросил про то, что у нее действительно очень болело. Лопатка в эти дни тоже зудела больше обычного. Как только мастер Блэк вышел, Твила рухнула на тюфяк, свернулась калачиком, прижимая руки к животу, и беззвучно расплакалась: она так и не решилась спросить про дитя – из робости, а еще потому, что не слышала прошлой ночью детского крика.

– Тебе там лучше, малыш, где бы ты ни был, – прошептала она, ненавидя себя за испытанное облегчение.

Эту мантру она продолжала твердить еще много ночей перед сном.

* * *

Если Охра и удивилась, когда на следующее утро Эшес сообщил ей новости про новую жилицу, то виду не подала. Недомогание Твилы он обрисовал лишь в общих чертах, опустив причину «болезни». Да кухарка и не задавала вопросов. Зато Роза, напротив, всячески выказывала недовольство, и даже миску перед ним не поставила, а шваркнула (правда, сама же и расстроилась, увидев, что от края откололся кусочек). Но Эшес сделал вид, что ничего не заметил. Привыкнет. Перед уходом не забыл предупредить ее, чтобы ни словом не обмолвилась о том, при каких обстоятельствах Твила попала в их дом. Судя по выпяченной губе, предупреждение оказалось нелишним.

Несколько дней девушка отлеживалась. Силы к ней быстро возвращались, и Эшес подозревал, что куриные бульоны Охры сыграли тут едва ли не бо́льшую роль, чем его визиты на чердак дважды в день. Твила ни на что не жаловалась и только благодарила.

Наконец в одно пасмурное (других в Пустоши не бывало) утро она спустилась вниз, бодро заверила, что прекрасно себя чувствует, и настояла на немедленном поиске работы.

Прикинув, с чего бы начать, вернее, где могла бы пригодиться помощница, Эшес понял, что нигде, а потому начать можно было с чего угодно. Все равно придется просто стучаться во все дома.

Охра сбегала к себе (она снимала угол в меблированных комнатах и сюда приходила только стряпать) и принесла Твиле пару башмаков, на вид – мужских. Худые ножки потерялись в них, как перо в чернильнице, и пришлось подвязать бечевкой, чтобы не слетали.

Поиски они начали со шляпной мастерской. Когда они вошли, хозяйка, Эприкот Хэт, прилаживала к одной особо монструозной шляпке индюшиное перо, а рядом на прилавке уже выстроилось с полдюжины готовых изделий, оснащенных элегантными павлиньими собратьями. При ближайшем рассмотрении они тоже оказались индюшиными, только подстриженными и подкрашенными. При виде их низенькая мастерица быстро спрятала коробочку с бронзовым и ядовито-сиреневым колером и поспешила навстречу. Или, вернее сказать, «подкатилась» – так она напоминала абрикос с одной из своих шляпок: такая же кругленькая, с пушком на щеках, крупными квадратными бусами цвета драконьей одышки и в пронзительно-желтом платье. Веки ее едва открывались под тяжестью толстого слоя золотисто-каштановых теней. Особенно жутким эффект получался, когда она прикрывала глаза.

Узнав о цели визита, шляпница долго охала, ахала и впилась в Твилу взглядом с той жадностью, с какой рассматривают уродцев в странствующих паноптикумах, несомненно, стараясь запомнить каждую мелочь, вплоть до веревочек на тощих лодыжках, чтобы после пересказать все соседкам. Она так увлеклась этим процессом, хватая девушку за руки, оттягивая веки, чтобы получше рассмотреть «чудный оттенок глаз», и приглаживая волосы, что Эшесу пришлось напомнить ей, зачем они пришли. Ее лицо тут же сморщилось, став похожим на печеный абрикос, а голос сделался жалобным и надтреснутым.

Она бы и рада помочь несчастной деточке, ибо врожденная сердечная доброта всегда побуждала ее к свершению добрых дел, нередко даже себе во вред. Да-да, не удивляйтесь, было и такое, ибо мягкосердечие, доведенное до абсурда и крайней степени самоотверженности, доставляет множество неприятностей, – тут Эприкот потерла грудь, будто огромное сердце, не помещавшееся внутри, доставляло ей неудобства прямо сейчас, – но, как бы ни было велико ее отчаяние, она, увы, не в силах ничего поделать. Ее прекрасные шляпки и парики, достойные украшать самую что ни на есть благородную голову, да что там благородную (в порыве красноречия Эприкот вскочила на трехногую табуретку, дабы посмотреть Эшесу прямо в глаза, а не в ремень на штанах), монаршью! Но в наши дни люди столь мало ценят прекрасное (осторожно пятясь, слезла с табуретки), что лучики света в этом скорбном мире сохраняются единственно и исключительно стараниями таких энтузиастов, как она. А вообще ситуация настолько критична, что ей самой приходится почти что голодать (незаметно задвинула кулек засахаренных апельсинов в бюро). Шляпки не пользуются заслуженной популярностью среди жителей Бузинной Пустоши.

Вот в последнем Эшес и не подумал усомниться. Вообще говоря, удивляться стоило скорее тому, что лавка до сих пор не закрылась, учитывая, что единственными, кто носил в их деревне шляпки и парики от Эприкот Хэт, были Эмеральда Бэж и сестры Крим вслед за ней. Поэтому мастерская представляла собой скорее жутковатый музей. На уходящих в темноту полках покоились десятки, если не сотни творений круглых пальчиков шляпницы – от самых простеньких, напоминающих обшитую сукном миску, и до самых невообразимых, несомненно, явившихся результатом ее необузданной фантазии (на одной Эшес успел заметить что-то высушенное).

А вдоль широкого подоконника теснились выскобленные кабачки, имитирующие головы, с насаженными на них париками.

– Люди попроще смогут выбрать эконом-варианты из водорослей или пеньки, почти ни в чем не уступающие самым изысканным образчикам из натуральных волос благочестивых монастырских дев, предназначенным для состоятельной публики, – соблазняла Эприкот, уже позабыв, что они вовсе не покупатели. – Но если вы действительно интересуетесь, то есть и куда более занимательные варианты, как, например, этот, изготовленный полностью из страусиных перьев, или вот тот, украшенный ракушками. Он замечательно подойдет к шляпке, подай-ка вот ту, милочка, да-да, ее…

Эшес решительно сдернул с головы Твилы шляпку, стонавшую под совокупной тяжестью фруктов, петушиных перьев, бумажных цветов и двойной вуалетки, и подтолкнул девушку к выходу. Эприкот Хэт сначала хотела обидеться, оттого что они уходили без покупки, но потом передумала, видимо, вспомнив, что причиной их появления послужило отсутствие денег. Когда они уже были в дверях, шляпница не удержалась и снова, с видимой теплотой, погладила Твилу по волосам. Наверное, при этом она дернула слишком сильно, потому что та тихонько вскрикнула.

* * *

Когда они ушли, Эприкот печально вздохнула, но тут же утешилась, взглянув на восхитительные темные волоски, оставшиеся в ладошке. Они были гладкими, как шелк, мягкими, как бархат, и мерцали, как обсидиановая пыль. Какой восторг, какая роскошь! Ничего подобного она еще не видела!

Эприкот посмотрела на только что закрывшуюся дверь: колокольчик, выполненный в форме вороненка, все еще покачивался, издавая металлическое карканье. Грудь мастерицы бурно вздымалась, пальцы тряслись, а глаза лихорадочно горели. Наконец она взяла себя в руки и убрала хитроумные ножницы-кусачки обратно в мешочек, который всегда носила на длинной ленте на поясе, рядом с подушечкой для иголок. А потом выдвинула ящик бюро и сделала пометочку в блокноте.

* * *

Опасения Эшеса подтверждались: везде повторялась та же картина, что и в шляпной мастерской, с небольшими вариациями: на Твилу смотрели как на отличное жаркое, жадно внимали объяснениям, а потом качали головами и сообщали, что ничем не могут помочь. Помощница не требовалась следующим лицам: бакалейщику, молочнику, пекарю, торговке пирогами («прошлая девчонка по-тихому заказы лопала, а как-то раз бывшему кавалеру муху в начинку сунула»), зеленщику, портному. А работавший у мясника мальчишка так крепко стиснул свой тесак, будто опасался, что соперница прямо сейчас вырвет его из рук. Обращаться к каменщику, плотнику или мельнику и вовсе не имело смысла.

Поняв, что это неизбежно, Эшес толкнул дверь заведения, которое оставил напоследок, надеясь, что им не придется туда соваться. Валет, по обыкновению стоявший у входа, подобно экспонату анатомического музея, поздоровался с ним, и отдельно – с Твилой, немало ее этим напугав. К виду сказителя[4] и правда нужно было привыкнуть. Но они пришли сюда не к нему, а к хозяину трактира.

Завидев их, Тучный Плюм сперва замер от удивления, а потом вытер жирные пальцы о грязный фартук и направился в их сторону, щурясь как кот, укравший сливки и сваливший все на пса.

Эшес не знал, почему хозяин «Зубастого угря» так его ненавидел. Но факт оставался фактом: тот его терпеть не мог, и чувство было взаимным. Загадкой оставалось и происхождение прозвища, которое Тучный Плюм совершенно не оправдывал. В отличие от большинства собратьев по ремеслу, он был тощ, как остриженный пудель, а сутулость делала его каким-то вогнутым, похожим на клюку, снабженную носом-клювом. И не сказать, что трактирщик был лишен аппетита, напротив, пару раз Эшес становился свидетелем его трапез, и зрелище, надо сказать, являлось преотвратным: Плюм жадно запихивал куски в рот, один за другим, давясь и едва прожевывая. При этом он чавкал и повизгивал, как дикий кабан, и во все стороны летели мясная подлива и брызги жира, сопровождаемые звучной отрыжкой. Покончив же с трапезой, он имел обыкновение задумчиво выковыривать застрявшие кусочки пищи мелкими костями, что, как он слышал, в столице почиталось признаком утонченности. «Лучше эдак, чем ходить с половиной коровьей туши в зубах», – так он рассуждал. Впрочем, завсегдатаев его заведения, не отличавшихся впечатлительностью, подобные манеры ничуть не смущали и не отвращали от посещения трактира. Причина крылась в неплохой стряпне жены Плюма, Сангрии (на странные предметы в тарелке жаловались всего пару раз), и в дешевизне выпивки.

Куда деваются невероятные объемы пищи, попадающие в Плюма, оставалось загадкой. Эшесу хотелось бы заполучить его к себе на прием, чтоб выяснить это. Но как бы тяжко ни хворал, Плюм еще ни разу не обращался к нему за помощью и отверг две попытки ее предложить. И больше Эшес не предлагал. А теперь вот сам явился с просьбой.

– Чем обязаны такой чести, мастер Блэк? – осведомился Тучный Плюм, широко разевая рот с кривыми зубами и потирая руки.

Несколько посетителей обернулись и тоже уставились на них.

Узнав о цели визита, Тучный Плюм не отказал сразу, что, как ни странно, не порадовало Эшеса. В противном случае он бы тотчас увел Твилу, не решив проблему, но с чувством выполненного долга.

– Так это вам нужна работа, юная леди? – повернулся Плюм к девушке, кривя рот в подобии любезной улыбки, и Эшесу совсем не понравилось, как тот на нее смотрит.

Твила бросила на Эшеса чуть испуганный взгляд и пролепетала:

– Да, если вы будете так добры взять меня…

– Ну что ж, – Плюм потер подбородок, изображая задумчивость, – для начала мне нужно посмотреть, годишься ли ты для этой работы. Рукаэль! – рявкнул он так, что подпрыгнули кружки на соседних столах.

Подавальщица появилась, как джинн из бутылки, еще до того, как эхо его крика успело отгреметь.

Она была на несколько лет старше Твилы, проворная и с крепкими икрами – с другими тут долго не продержишься. На ее поясе красовался передник, такой же заляпанный, что и на хозяине. Сейчас в руках у Рукаэль был поднос, заваленный плошками: полные объедков лежали вперемешку с новыми заказами. Впрочем, из-за того, что ей приходилось много бегать, содержимое первых и вторых нередко мешалось. В результате заказавший жареного осетра мог получить в качестве приятного бонуса свиной пятачок, тушенный в сидре. А возжелавший смородинового крамбля – обнаружить остов селедки, выглядывающий из облака сливок.

– Дай-ка поднос этой барышне, – кивнул Плюм на Твилу и хмыкнул.

– Что, прям со всем, что на нем есть?

Закатившиеся глаза Плюма грозили застрять в таком положении навечно.

– Делай, что велено!

Девушка поспешила сгрузить поднос Твиле. Со стороны казалось, что держать его легко, но та аж просела под тяжестью.

– А теперь пройдись-ка во-о-он до того стола, – велел Плюм, из тона которого улетучилась вся любезность вместе с преувеличенной вежливостью.

Эшес кивнул ей, и Твила двинулась в указанном направлении. Ее руки дрожали от напряжения, посуда угрожающе звенела, сталкиваясь глиняными боками. Кое-как, но она справилась с заданием. Дойдя до стола, девушка с видимым облегчением плюхнула на него поднос и обернулась, радостно улыбаясь.

– Куда?! – заорал Плюм. – Отдай клиенту размазню из пареной репы и отправляйся по другим заказам, пока все мухи в этом заведении не передохли!

С разных сторон раздался одобрительный гул, а Твила вздрогнула и поспешила дальше.

Зрелище собрало немало зрителей. Кое-кто даже посчитал забавным чинить испытуемой препятствия, но Эшес быстро положил этому конец, слегка надавив на затылок весельчака, отчего тот обмяк и обнялся с Морфеем на следующие полчаса.

– Все, хватит, теперь вытри столы, – велел Плюм, когда поднос наполовину опустел. – Рукаэль, дай ей утиралку.

Та послушно протянула Твиле тряпку, которую носила заткнутой за пояс. Работы у Рукаэль и без того хватало, так что самое большее, на что столы могли рассчитывать, – это мимолетное прикосновение тряпкой раз в день. Тем не менее Твила старалась как могла. Покончив с первым столом, она хотела взяться за следующий, но Эшес положил этому конец.

– Довольно, иди сюда. Ты и так уже показала господину Плюму, что можешь справиться с этой работой.

Опасливо покосившись на трактирщика, Твила вернула тряпку Рукаэль – та была разочарована, что остальную работу придется выполнять самой, – и подошла к нему.

– Ну что, берешь ее в подавальщицы? – осведомился Эшес.

Плюм, недовольно хмурившийся, оттого что кто-то посмел отдать распоряжение в его трактире, кинул на него злорадный взгляд и выдержал драматическую паузу.

– Нет, – загоготал он, и сидевшие за столами подхватили его смех, хватаясь за бока и хлопая себя по коленям.

Несколько аж подавились, пытаясь совместить два дела сразу – есть и хохотать. Впрочем, на Эшеса ответ не произвел должного эффекта. Он с самого начала подозревал, что Тучный Плюм не собирается нанимать Твилу.

– Почему?

– У меня на то есть Рукаэль. А девчонка-то небось хочет, чтоб ей платили! Или за так будешь работать, а? Коли за так, оставайся, мне не жалко.

Эшес повернулся к Твиле:

– Идем.

Валет, не смеявшийся вместе с остальными, сочувственно коснулся двумя пальцами своей широкополой шляпы с высокой тульей и посторонился, пропуская их. Эшес кивнул сказителю.

* * *

Спровадив этих двоих, Плюм отправился на задний двор, прихватив с собой лохань с объедками – кормить свиней. При виде его грязно-розовые туши взревели от радости, предчувствуя угощение. Он вывалил перед ними содержимое лохани и, привалившись к забору, стал с умилением наблюдать за их трапезой, сопровождающейся свирепым визгом и отпихиванием соперников.

– Ну-ну, тут всем хватит, – примирительно заметил Плюм и поймал на себе взгляд Хрякуса.

Это случалось уже не в первый раз, и не будь тот просто безмозглой прожорливой скотиной, Плюм назвал бы этот взгляд изучающим. Впрочем, в следующую секунду заросшие шерстью глазки снова сосредоточились на еде.

На три вещи в этой жизни трактирщик мог смотреть вечно: как считают деньги, как Эмеральда Бэж наклоняется за упавшим платком и как эти твари жрут. Последнее зрелище действовало на него особенно успокаивающе. Вот и сейчас подгаженное хирургом настроение выправлялось по мере того, как уменьшалась куча объедков. Плюм ненадолго отвлекся от созерцания, чтобы подпиннуть в загон кусочек, видимо, выпавший из лохани, когда он ее нес. За добавку тут же развернулась борьба аж между тремя претендентами.

– Ну, чего там застрял? – послышался из трактира голос Сангрии. – Или вместе с ними жрешь?

Плюм скрипнул зубами и сжал кулаки. Ну что за баба! Даже такой момент ей надо испортить!

– Уже иду! – проорал он в сторону двери и, повернувшись к свиньям, нежно добавил: – Кушайте, не торопитесь и хорошенько прожевывайте.

Через пару минут с делом было покончено, и Плюм вернулся в трактир с пустой лоханью.

* * *

– Я сделала что-то не так? – тихо спросила Твила, когда они вышли.

– Нет, это не из-за тебя. Ты все сделала правильно.

– Тогда почему он меня не нанял?

– Потому что есть люди, которые не любят, когда другие делают что-то правильно.

– А что с тем, другим? Ну, у дверей…

– А, ты про Валета. Как-нибудь на досуге сама у него и спросишь. В ответ услышишь с десяток историй его жизни и выберешь, какая больше нравится.

Эшес подозревал, что Валет уже и сам не помнит правду. Вернее, искренне верит в истинность каждой из них: столько небылиц ему пришлось рассказать за свою жизнь – хочешь не хочешь, а запутаешься.

– А он родился с таким носом?

– Ты когда-нибудь видела, чтобы люди рождались с золотым носом? Нет, это протез. Валет достаточно старомоден: он хочет, чтобы в положенное время его тело перенесли в древнюю усыпальницу.

– И что, так и сделают?

– Нет, конечно, – усмехнулся Эшес. – Закопают на погосте, как всех, и хорошо, если перед тем никто нос не прихватит. Голодна?

Уже давно перевалило за полдень, и желудок у него крутило.

Твила кивнула, и они направились через дорогу к Старой Пай. Та торговала на углу жареными каштанами. Эшес купил два кулька – один девушке, другой себе. Он уже собирался отойти, когда заметил, какими голодными глазами она смотрит на рисовую лепешку, и взял и ее. После этого в кармане осталась всего пара мелких монет, которые даже не бренчали.

Они с Твилой расположились прямо на улице: девушка уселась на перевернутую кверху дном бочку из-под сельди, а Эшес – на сложенные возле плотницкой доски (стараясь не обращать внимания на прилипшего к окну и изнывающего от любопытства владельца). От теплого кулька пряно пахло орехами, и он принялся разгрызать горячие плоды, размышляя о том, куда пойти дальше. Пару раз поймал на себе взгляд Твилы, но вслух она ничего не спросила и, застигнутая врасплох, отвела глаза. Когда он потянулся в очередной раз к кульку, один из темно-коричневых шариков полетел на землю и резво покатился прочь. За ним тут же бросилась нелепая фигура, ростом не выше Твилы. Заскорузлые пальцы схватили беглеца и закинули в рот.

– А ну выплюнь его, Лубберт! – велела Старая Пай внуку, но ответом ей был смачный хруст.

Мальчишка снова опустился на четвереньки и, вертясь как волчок, убежал за стену соседнего дома. Оттуда раздалось хихиканье с подвываниями.

– И когда же вы сподобитесь камень-то из его головы выковырнуть, а, мастер Блэк?[5] – всплеснула руками торговка.

– Я уже говорил, Пай, – мягко ответил Эшес, – нет у Лубберта никакого камня, просто он такой уродился и таким останется. Тут уж ничего не поделаешь.

– Не был он таким! – в сотый раз повторила та.

Старушка упорно продолжала верить россказням о камне слабоумия и объясняла нежелание Эшеса вскрывать голову ее внуку исключительно вредностью хирурга. При всяком удобном случае она подступалась с этой просьбой, видимо, надеясь его переупрямить.

– Кто это, мастер Блэк?

Эшес проследил, куда указывала Твила, и увидел на противоположной стороне улицы Эмеральду Бэж. Та усердно разглядывала их в позолоченную подзорную трубку. Сообразив, что ее заметили, она сделала то, что положено делать всем леди в компрометирующей ситуации: избавилась от улики, передав трубку компаньонке, поднесла к носу флакончик с нюхательной солью и поспешила прочь. Вскоре обе скрылись в шляпной мастерской.

– Очередная сгорающая от любопытства, – пояснил Эшес, – придется привыкнуть, первое время все так на тебя будут смотреть. Доела? Тогда идем.

Твила с готовностью поднялась. По правде говоря, он еще не придумал, куда идти дальше, но решение буквально само кинулось им под ноги: едва ступив на дорогу, Твила столкнулась с вынырнувшей из-за угла старухой. Годы и тяжелая работа согнули ее спину почти параллельно земле, но Эшес, да и все в деревне знали, что, несмотря на почтенный возраст, вдова Доркас Уош заткнет за пояс любого здоровяка.

Корзина, которую она тащила, выпала из подагрических рук, и белье вывалилось прямо в грязь. Брань огласила улицу, привлекая и без того неусыпное внимание жителей Пустоши.

– Посмотри, что ты наделала, негодная девчонка! – закричала старуха. – Чтоб в аду тебе гвозди в пятки вместо башмаков заколачивали, чтоб волосы твои на мельничные жернова наматывали, чтоб…

– И вам доброго дня, Доркас, – вежливо поздоровался Эшес.

Все уже давно свыклись с привычкой вдовы расцвечивать подобным образом свою речь, но Твила помертвела так, будто щедро сыпавшиеся из разинутого рта проклятия сбывались прямо на ходу, и бросилась подбирать упавшее.

– Не вижу в нем ничего доброго, но и тебя приветствую, хирург, – проворчала вдова, уже менее сварливым тоном. – И что это за разиня рядом с тобой? Прежде не видала ее в нашей деревне. Впрочем, крутится споро, – добавила она, принимая из рук Твилы корзину, в которую девушка уже успела затолкать тряпки.

Старуха сунула нос внутрь, проверяя, все ли на месте, и скривилась при виде вымазанных жирной грязью рубашек.

– Ее зовут Твила, – пояснил Эшес, – она теперь живет у меня.

– Ай да хирург, времени зря не теряешь! – перебила та и разразилась низким каркающим смехом. – И ходить далеко не надо, а?

Эшес пропустил это замечание мимо ушей.

– И сейчас она ищет работу.

Отсмеявшись, старуха пожевала губами и смерила Твилу прищуренным, как для стрельбы в мушкет, глазом:

– Ладно хоть на постирание несла, а не чистое. Покажи ладони! – велела она, и Твила неуверенно протянула ладошки.

Та схватила ее пальцы своими красными шершавыми, повертела так и сяк и брезгливо откинула.

– Как ты такими ложку-то держишь! У воробья и то годнее будут. Ну да мне не до выбору, одной уже тяжко. С завтраго и начнешь. И чтоб до свету была, лентяйки мне не нужны. Полмонеты в день, и ни песчинкой больше. – Старуха отвернулась и больше на Твилу уже не глядела. – Доброго окончания доброго дня, хирург, и постарайся никого сегодня не залечить до смерти.

Посмеиваясь, она зашагала к домишке, где снимала подвал для своих нужд. Эшес смотрел ей вслед, чувствуя подступающую к горлу тошноту. Из задумчивости его вывел тихий голос:

– Что она имела в виду, мастер Блэк?

– Ты нанята, Твила, – пояснил он. – Вдова Уош – прачка, и с завтрашнего дня ты будешь ей помогать. А теперь идем, закажем тебе башмаки.

Твила даже взвизгнула от радости, а вот у Эшеса последние слова старухи звучали в ушах аж до самой лавки башмачника.

Глава 4, в которой бередятся раны

К обеду Твила уже начала было терять надежду, но в итоге все обернулось наилучшим образом. Старуха Уош ей не слишком понравилась, а особенно не понравилось то, как она разговаривала с мастером Блэком. Ну да ничего: главное, теперь она сможет остаться в его доме и не быть обузой. Все, что заработает, будет отдавать ему за стол и чердачную каморку.

В лавке оказался только башмачник. Мальчишка-подмастерье куда-то запропастился, и хозяину пришлось самому снять мерки. Кривился он при этом так, будто ступни Твилы были в чем-то вымазаны. Не особо-то ей и нужны были башмаки: она и раньше их редко носила, а те, что одолжила добрая Охра, уже порядочно натерли ноги. Но когда она попыталась робко сказать об этом мастеру Блэку, тот и слышать не захотел.

Домой они вернулись уже в сумерках. Во дворе их встретил Ланцет. В отличие от других собак, он не стал попусту заливаться лаем. Похожий на огромное чернильное пятно, он скользнул к мастеру – тот потрепал его по загривку, – а потом пристроился рядом с Твилой. Так они и дошагали до крыльца. Прежде чем зайти в дом, Твила сунула псу кусочек рисовой лепешки, которую приберегла на такой случай. Тот слизнул ее одним движением языка и кивнул. Твила со всевозможной серьезностью поклонилась в ответ.

Мастер Блэк только забрал саквояж и отправился на обход. Остаток дня был в ее полном распоряжении.

Роза обнаружилась в гостиной: она подметала золу, покрывшую тонким слоем пол перед очагом. Твила поздоровалась с ней, но та, не поворачиваясь, буркнула в ответ что-то неразборчивое. Рассудив, что девушка опять не в духе (принося ей наверх еду, Роза едва ли сказала больше десятка слов), Твила решила не досаждать ей и спустилась в кухню.

К ее радости, Охра еще не ушла. С ней Твила успела поговорить только однажды, этим утром, когда благодарила за башмаки, но кухарка ей сразу понравилась. Сейчас она сидела на стульчике, откинувшись на высокую спинку, и вязала, время от времени поглядывая на очаг, где готовился ужин. Пальцы скорее по памяти накидывали петли: в кухне было слишком темно для такого занятия – одна масляная лампа да потрескивающий под котелком огонь. К тому же гудевший в дымоходе ветер так и норовил задуть летевшую копоть обратно.

– Сладили дело? – спросила Охра, не поднимая глаз от вязания и таким тоном, будто и не сомневалась в успехе предприятия.

– Да.

Твила тихонько присела на сундук возле стены и завороженно уставилась на легко порхающие пальцы.

– И у кого теперь?

– Буду помогать вдове Доркас Уош со стиркой.

Охра на секунду подняла глаза от вязания, но ничего не сказала. Вместо этого поворошила кочергой угли и снова вернулась к своему занятию.

– Еще тридцать петель, и ужин будет готов, – сообщила она. – Значит, не передумала после сегодняшнего дня в Пустоши оставаться?

Твила покраснела и едва слышно выдавила:

– Нет.

А потом вспомнила хозяина трактира, тощего Валета в чудаковатом старинном костюме и с протезом вместо носа и крикливую вдову. Подумала и добавила увереннее:

– Не передумала.

– Ну, ты девушка славная, справишься.

Охра нравилась ей все больше. По виду, кухарка годилась бы ей в мамы или в бабушки. А еще от нее веяло уютом, и Твиле не хотелось, чтобы она уходила к себе.

– Мне заказали башмаки, – сообщила Твила и потянулась, чтобы снять те, что кухарка одолжила ей утром, но Охра предупредила ее движение:

– Оставь пока себе. Это… моего сына.

– А ему они разве не понадобятся?

Сначала Твила испугалась, что разозлила Охру этим вопросом.

– Конечно понадобятся! – воскликнула та, схватила кочергу и принялась так рьяно помешивать угли, что огненные мухи разлетелись по всей кухне, а одна даже укусила Твилу за лодыжку.

Присмотревшись внимательнее, Твила поняла, что кухарка скорее расстроена, чем рассержена, и сама огорчилась, оттого что обидела чем-то добрую женщину.

– Обязательно понадобятся, – яростно повторила Охра. – Просто… позже. Все, готово.

Она сняла котелок с огня и поставила на толстую дощечку. Потом протерла лицо передником – видать, налетела копоть, бодро оправила его и повернулась к Твиле.

– Мы ведь еще не справили твой приезд. Давай-ка порадуем мастера, устроим сегодня ужин, а то все смурной ходит. Какой пирог состряпать: изюмный или миндальный?

Твила немножко подумала и застенчиво сказала:

– Изюмный, наверное.

Мысль о том, что из-за нее – пусть и частично – будут готовить пирог, почему-то напугала, но вместе с тем и обрадовала.

– Мастер бы тоже его выбрал, – кивнула Охра.

– Мастер бы любой выбрал, – раздалось с лестницы, и в кухню спустилась Роза. – Сготовь ты ему подошву, он бы и ее проглотил, не заметив.

– Ну, тогда ему повезло с честной кухаркой, которая не потчует его подошвами. – Охра подмигнула Твиле и достала огромную плоскую доску – та даже не поместилась на столе, и край немного навис над полом. – А ты-то чего такая кислая, или чай с уксусом перепутала?

– А с чего мне веселиться? Разве ж есть для этого повод? А без него только дураки и веселятся.

– Тогда мне больше по нраву в дураках ходить. Хоть другим настроение портить не буду. Подай-ка скалку, Твила, – бросила Охра, не поворачиваясь, и припылила доску мукой.

Твила соскочила с сундука, подбежала к стене и окинула неуверенным взглядом полки, уставленные хитроумной кухонной утварью. Но тут Роза пришла на помощь.

– Вот эта, – шепнула она, кивая на лежащую особнячком скалку.

Та, на которую она указала, была очень красивой, из темно-синего стекла, а внутри пересыпался какой-то мерцающий порошок, похожий на толченый мел. Твила подивилась тому, какая она нарядная, но, наверное, для праздничного стола и скалка требовалась особая. Она подхватила ее, и по воздуху протянулась, медленно оседая, белая сияющая дуга: с одного боку имелась трещина, от которой паутинкой расходились более мелкие.

Протянув ее Охре, Твила собиралась снова примоститься на сундуке, но кухарка вдруг замерла, уставившись на скалку в своих руках.

– Вот дуреха-то, а! – раздался возмущенный возглас Розы, однако уголки ее губ чуть приподнялись. – Простой просьбы и то исполнить не может! Дай-ка я.

Она попыталась забрать у Охры скалку, но та прижала ее к груди, как самое дорогое.

– Нет, я сама, – тихо произнесла она.

Кухарка бережно вернула ее на место, напоследок погладив стекло, будто это было живое существо, а потом достала простую, деревянную и, не говоря ни слова, принялась раскатывать тесто. На Твилу она даже не посмотрела.

Ужин получился не таким праздничным и веселым, как ей мечталось: Охра грустила и почти все время молчала, вызывая у Твилы чувство вины, да и Роза не слишком охотно с ней говорила. Они так и не дождались мастера Блэка – он сильно задерживался.

– Опять, – вздохнула Охра, поглядев на черный пейзаж за окошком.

Потом они вместе прикрутили ставни на ночь, и кухарка ушла. Когда дверь за ней закрылась, Твиле стало совсем грустно. Роза оставила для мастера миску с ужином, прикрыв сверху другой, и завернула в полотенце кусок пирога. Остальное убрала в буфет.

Твила решила дождаться хозяина дома и, накинув на плечи одеяло, вышла наружу. На улице было холодно и зябко. Усевшись на крыльце, она огляделась по сторонам, а потом быстро сунула под порог полкуска пирога и прошептала в темноту:

– Здесь живут добрые люди, не обижайте их.

Ответом ей был шорох ветра, прогнавшего скрученные листья по двору.

Какое-то время Твила лишь молча смотрела на пустую дорогу и потому вздрогнула, почувствовав мокрое прикосновение, но тут же успокоилась, увидев, что это Ланцет. Сейчас распознать пса можно было только по светящимся глазам – тело растворилось в ночи.

– Ты тоже не спишь? Подождем вместе?

Пес кивнул и положил тяжелую голову ей на колени. Твила запустила пальцы в длинную шерсть, поглаживая его, и снова перевела взгляд на дорогу за воротами.

Проснулась она, оттого что Ланцет лизал ей руку.

– Мастер уже пришел? – сонно спросила она, но тут же поняла, что сидит, привалившись спиной к двери, а на дороге по-прежнему никого. Пес потянул зубами край ее платья. – Ты прав, – пробормотала Твила, – лучше подняться к себе.

От долгого сидения все тело затекло, к тому же она замерзла, несмотря на одеяло. Потягиваясь и зевая, она направилась в дом, оставив Ланцета сторожить возвращение хозяина.

* * *

Эшес плелся домой, едва переставляя ноги, но зато сумел отработать даже первую половину дня, которую провел с Твилой. Если так пойдет и дальше (вернее, если он выдержит), то успеет накопить оставшуюся сумму к середине следующего месяца, а то и раньше.

Заперев ворота, он повернулся и обнаружил, что на крыльце его кто-то поджидает. Сначала он решил, что это Роза или Твила, но, подойдя ближе, понял, что ошибся. Стоящий на земле фонарь освещал тонкую закутанную в изящный плащ фигурку. Неверный свет придавал ей налет сказочности, и Эшес подумал, что уснул, не дойдя до порога, и завтра очнется, лежа на земле и слюнявя ступени. Но тут неизвестная шевельнулась, и он ее узнал.

Зашуршали шелковые юбки с атласной оторочкой, а жемчужины на платье заискрились оранжевым в свете масляной лампы. Гостья откинула капюшон, высвобождая серебристый парик – такой могли бы свить лунные пауки.

– Добрый вечер, Ми, – вздохнул Эшес, приближаясь. – Зачем ты здесь?

Служанка баронессы отвела руку, как для пируэта. Сейчас она как никогда напоминала заводную Коломбину, танцующую по ночам тайком от хозяина-кукловода. О таких мечтают маленькие девочки, глядя в витрины столичных магазинов, а получают баронессы, живущие на холмах с калеками-мужьями.

– Мастер Блэк, – сказала посланница утвердительно и моргнула, совершенно как кукла. – От ее светлости.

Узкая ручка протянула ему крохотный свиток, запечатанный серебристым сургучом.

– В чем дело? – нахмурился он, беря его. – Барону опять худо?

Вместо ответа Ми снова моргнула, будто на сей счет инструкций не было, а собственного мнения у нее не имелось. Но Эшес уже и сам сообразил, что, будь это так, за ним прислали бы экипаж, а значит, дело не срочное, а еще вернее, личное. Последняя мысль ему совсем не понравилась.

– Баронесса велела ждать ответа? – спросил он, разламывая печать.

– Ее светлость сказала, что ответа, скорее всего, не будет.

Эшес помедлил.

– Тогда я прочту его в доме. Я не видел экипажа, ты пришла пешком? Сама доберешься обратно?

Ми снова моргнула.

– Доброй ночи, мастер Блэк.

– И тебе, Ми.

Но уже поднимаясь на крыльцо и проглядывая первые строчки, Эшес понял, что доброй эта ночь не будет. Прежде чем зайти в дом, он обернулся: во дворе снова было темно и пусто.

Из-за угла выскользнула тень. Ланцет, похоже, пережидавший визит гостьи за домом, виновато ткнулся носом в его ладонь. Эшес распахнул дверь и пропустил его вперед:

– Это ничего, дружок, порой и мне куклы кажутся жуткими.

* * *

Он сразу прошел в свой кабинет, зажег свечу и потянулся за щипцами, чтобы снять нагар, но обнаружил, что Роза уже сделала это до него. Эшес откинулся на стул, и глазам предстали знакомые витиеватые буквы, достойные руки придворного каллиграфа:

Добрый вечер, милый Эшес.

Или, вернее, ночь? Скорее второе, ибо жизнь столь несправедлива в распределении благ, что нередко предлагает все лучшее людям порочным и низким и вынуждает достойнейших трудиться в поте лица за объедки с их стола. Впрочем, рано или поздно каждый получает по заслугам. Именно поэтому, должно быть, столь отрадно засыпать еженощно с мыслью, что твоя совесть чиста (в этом месте с кончика пера сорвалась случайная клякса), не правда ли?

Но я слегка отвлеклась. Счастлива сообщить, что барону гораздо лучше, и я, от его имени, шлю скромному врачевателю самую горячую признательность. Не в этом ли величайшая услада и облегчение: знать, что твое призвание помогает избавлять мир от язв, пусть порой для этого приходится вымазать руки по самые локти?..

С наилучшими пожеланиями,

Мараклея

P.S.: Кстати, о достойных деяниях – слышала, под твоей крышей поселилась прелестнейшая пташка. Уверена, вы оба еще скрасите в самом недалеком будущем один из моих скромных ужинов.

Дочитав, Эшес скомкал письмо и кинул его в угол. Потом поднял и поднес к свече, мрачно наблюдая, как пламя, давясь и отплевываясь копотью, пожирает тонкую телячью кожу.

Когда на месте послания осталась только гарь, он достал из саквояжа шелковую нитку, иголку, подхватил свечу и, пошатываясь, вышел в гостиную. Даже не взглянув на оставленный на столе ужин, пошарил в углу возле очага и достал прямоугольную зеленую бутыль. Огонь уже почти потух, и подернутые белесым налетом угольки мерцали, как притаившиеся в темноте глаза. Эшес яростно затоптал их, плюхнулся в кресло и вынул пробку. Резкий запах пополз по комнате. Вдев нитку в ушко, он опустил ее в узкое горлышко. Когда шелк напитался, вынул нить, сделал прокол пониже локтя и протянул под кожей. Накатившее чувство было сродни тому, какое испытываешь в детстве, засыпая после маминой сказки: тебя уносит в счастливое царство спокойствия и безмятежности, и ты веришь, что наутро мир будет на месте: светлый, чистый и полный надежд.

Где-то далеко упала бутылка, пару раз пересчитала ребрами пол и затихла.

Глава 5, в которой Твилу облапошивают

Твила встала еще затемно и спустилась, стараясь не скрипеть половицами. Охра еще не пришла, а Роза не встала, про мастера она ничего не знала, хотя закрытые ворота указывали на то, что он вернулся. Она понятия не имела, до которого часа ей придется быть у вдовы, но, рассудив, что до позднего, наведалась в кухню и завернула остатки вчерашнего ужина с собой в узел.

Уже направляясь к двери, она услышала невнятное бормотание и едва не вскрикнула, обнаружив в кресле перед потухшим очагом мастера. Он спал глубоким сном, приоткрыв рот, и хмурился даже во сне, будто сморило его в самый разгар спора с кем-то. На нем была та же одежда, что и вчера, а рубаха совсем засалилась, и Твила догадалась, что он не поднимался наверх. По всему первому этажу был разлит какой-то резкий незнакомый запах, но выяснять, что это, времени не оставалось. Она подошла к креслу, поправила голову мастера, чтобы та не соскользнула со спинки, и поспешила к двери. Снаружи только что подал голос первый петух.

Уже у ворот Твила сообразила, что не знает, где прачечная вдовы, – забыла вчера спросить. Она в панике бросилась сначала в одну, потом в другую сторону, но остановилась, понимая, что от этого никакого толку, только упустит время. Что делать? Вернуться в дом и разбудить Розу? Пока она решала, прогорланил второй петух, который, казалось, кричал голосом старухи: «Кукареку, ух, распеку!» Твила представила лицо мастера, когда тот узнает, что ее уволили еще до начала работы. А потому возникшая в конце улицы серая фигура показалась ей дурным предзнаменованием (если предзнаменования бывают коренастыми и носят плащи). Но, приблизившись, она оказалась всего лишь Охрой, которая и подсказала ей дорогу.

Горячо поблагодарив кухарку, Твила бросилась в указанном направлении и вовремя отыскала нужный подвальчик. Оконца располагались на уровне земли и были такими крохотными, что вполне могли бы сойти за отверстия для воздуха. Еще на лестнице платье Твилы намокло и прилипло к телу. Внизу было жарко и влажно, как в бане. По стенам струилась испарина. Помещение оказалось тесным и скудно освещалось парой коптящих ламп. Здесь пахло плесенью и всеми мыслимыми субстанциями, которые человек может пролить на себя и из себя.

Когда она вошла, Доркас Уош стояла перед огромным чаном, под которым был разведен огонь, и размешивала белье. Укутанная клубами пара, с длинными седыми волосами, выбившимися из-под чепца, и носом, почти касавшимся воды, она походила на ведьму, готовящую адское варево.

Неотсортированное грязное белье было свалено возле стены. И весь следующий час Твила занималась тем, что разбирала эту кучу на кучки поменьше, в зависимости от вида пятен. И каких здесь только не было: жирные, травяные, винные, сопливые, потные, непонятные. Вскоре ей стало казаться, что жители деревни нарочно выдумывают загрязнения потруднее. Она представила, как несколько мужчин, из тех что вчера чинили ей препятствия в трактире, злобно хохоча и хватаясь за бока, сыплют, втирают, втаптывают и размазывают все, что только можно, по простыням. «А вот это ей каково, а? – приговаривали они в ее воображении. – Пусть-ка попробует это отстирать! Нас так просто не возьмешь!» – выкрикивали они, поливая простыни мясной подливой, смешанной с дегтем и речным илом.

Когда с сортировкой было покончено, самые грязные вещи вдова велела замочить в щелочи – их предстояло потом прокипятить, а для остальных подготовить средства: мел для сведения жира, керосин от засохшей крови, спирт от травы, а последним Твила выжала лимонный сок для отбеливания. Отдельной горсточкой отстояло белье Эмеральды Бэж. Оно благоухало ирисами и состояло сплошь из рюшечек, оборочек, воланчиков и кружавчиков, настолько воздушных, что страшно было касаться.

Когда в середине дня старуха отправила ее к насосу за водой, Твиле показалось, что прошли недели с тех пор, как она в последний раз видела солнце. Щурясь, как крот, и почесывая затекшую спину шелушащимися пальцами, она выбралась наружу.

Возле насоса собралась очередь. Ее появление вызвало шушуканье, переглядывания, удлинение шей и тайные перемигивания (видные всем). Некоторых из стоявших там Твила узнала и поздоровалась – это были те жители, у кого она побывала накануне с мастером. Примостившись в самом конце живой змейки, она принялась рассматривать стены домов, чтобы не встречаться взглядом со стоящими в очереди, но все равно постоянно встречалась, потому что все они глазели на нее. Правда, через какое-то время ажиотаж поутих, и Твила уже не чувствовала себя так неловко.

Ей хотелось, чтобы ожидание тянулось подольше, – лишь бы чуточку позже вернуться в подвал. Но возничий времени, как назло, щелкнул хлыстом, и очередь двигалась до обидного резво: вот Рукаэль наполнила жестяное ведро, и ее место тут же занял помощник мясника, которого потом сменил Лубберт – внук торговки пирогами, – смеющийся, как подавившийся филин, а следом воды попыталась набрать какая-то девушка примерно одного с Твилой возраста, но ее оттеснили.

Тут Твила заметила неподалеку паренька. Он стоял, привалившись к стене одной из лавок, и не отрываясь наблюдал за ней. Если описывать его одним словом, то он был бесцветным: бледные с желтоватым отливом волосы топорщились на голове, и такие же бледные ресницы густо обрамляли карие глаза. Бескровные губы потрескались, и он то и дело проводил по ним языком, быстро, как ящерица. Он даже не моргнул, встретившись с ней взглядом, и Твила поспешно отвернулась.

Она удивилась, снова увидев впереди ту же девушку, – та уже давно должна была набрать воды и уйти. Приглядевшись, Твила поняла, в чем дело: как только ее очередь подходила, следующий человек тут же бесцеремонно оттеснял незнакомку. Когда он, наполнив тару, отходил, посмеиваясь, девушка повторяла попытку, но с тем же результатом, и так каждый раз. Она сносила это безропотно, с какой-то кроткой полусонной улыбкой, будто надеясь смягчить ею очередного притеснителя. Шапка вьющихся льняных волос делала ее похожей на одуванчик. Мягкие прядки тихо мерцали, поэтому казалось, что и на ощупь они теплые, но, подойдя ближе, Твила заметила, что им не помешал бы кусок мыла.

Когда до нее дошла очередь, девушка одарила ее такой же мягкой улыбкой, без тени мольбы. Твила пропустила ее к насосу и услышала позади возмущенный гул – люди лишились развлечения. Набрав воды, девушка кивнула ей и отошла. Подставив ведро, Твила скосила глаза к соседнему дому и заметила, что бледный мальчишка по-прежнему на нее смотрит.

– Даффодил! – раздался чей-то окрик.

Он повторился дважды, с повышающимся градусом раздражения, прежде чем парень встрепенулся и поспешно скрылся за домами.

Ведро тем временем наполнилось, и Твила, покрепче ухватившись за ручку, потащила его в прачечную. Стоило спуститься в подвал, и время снова замедлило бег.

Она работала, не поднимая головы и не зная, сколько прошло времени. Дневной свет в крошечные отверстия под потолком не проникал, а потому было непонятно, темно ли на улице. Единственным ориентиром служила толстая, как пенек, свеча, в половину ее роста, стоявшая в углу. Она сильно оплавилась, что лишь прибавляло сходства со срубленным деревом. Этим утром старуха сделала на ней насечку и предупредила, что рабочий день Твилы закончится, когда она догорит до процарапанной отметки. Под конец Твила начала подозревать, что тут кроется какой-то секрет, или же старуха хитрит и меняет свечу, стоит ей отвернуться.

Вечность и еще немного спустя, стоя на престарелой трехногой табуретке над чаном, в котором варилась последняя порция белья, Твила поняла, что больше не выдержит: сейчас ее спина сломается, и она прямо с мешалкой в руках упадет в чан и умрет. Или заснет.

– Ничего, не помрешь, – раздался голос старухи. – Захочешь жить, захочешь есть – сдюжишь.

Твила перевела на нее мутный взгляд и не сразу поняла, что та имеет в виду под «окончанием рабочего дня».

– Хватит с тебя на сегодня. Дуй домой и остаток дня делай, что хошь, – милостиво разрешила вдова и выцепила мешалку из ее рук – сама Твила была не в состоянии ее выпустить: пальцы еле сгибались и отказывались слушаться.

* * *

Говоря, что на сегодня она свободна, вдова Уош имела в виду свободна, после того как отнесет все выстиранное белье заказчикам.

Подхватив корзину, Твила поплелась к выходу. Несколько раз по пути наверх пришлось останавливаться и пережидать, пока ступени перестанут кружиться и играть в «поменяемся местами». Оказавшись на улице, она несколько раз вдохнула воздух так глубоко, что заболела грудь. Придя наконец в себя, она заметила, что солнце почти село. А ей-то казалось, что это произошло давным-давно!

Заказы Твила отнесла быстро, а могла бы еще быстрее, если бы не ошиблась пару раз. Так, компаньонка Эмеральды Бэж едва не лишилась чувств, обнаружив вместо воротничка («из редчайшего брабантского кружева, которое ткут девушки с неогрубевшими пальцами в полусырых подвалах, дабы сохранять тонкость и эластичность нити») суровые мужские портки. Твила извинилась и сходила к мельнику за воротничком.

Последними в ее корзине значились скатерти для трактира «Зубастый угорь». Вчера, протирая столы, она не заметила, чтобы они были покрыты чем-то, кроме жира и пролившегося мимо глоток пива. Но вдова пояснила, что Тучный Плюм держит в дальнем углу парочку столов для высокородных и, соответственно, более взыскательных господ (в передаче вдовы: «дурней, готовых отвалить три золотых за тряпку на столе и занавеску, чтоб остальные не пялились, пока его благородство жрет»).

Твила так сосредоточилась на том, чтобы побыстрее отдать Тучному Плюму скатерти и, взяв плату, убежать, что едва не выронила корзину, когда над ухом раздался чуть хриплый, но не без мелодичности голос:

– Мадемуазель вернулась? И на сей раз одна?

Твила обернулась и с трудом подавила вскрик: за дверью стоял Валет, тот самый, с золотым протезом вместо носа. Он был высок, худ, а зубы, когда он улыбнулся, выглядели так, будто он только что поел грязи. Явно довольный произведенным эффектом, он сдернул с головы шляпу и отвесил ей поклон.

– Валет, – представился он, а потом вкрадчиво добавил: – Не имел намерения вас напугать.

И нарочно улыбнулся еще шире.

Лицо у него было костлявым и вытянутым, словно кто-то сплюснул его с боков кулаками, а черные сальные волосы тщательно разделялись на пробор и свисали до плеч. Если не обращать внимания на нос и зубы, то можно было заметить, что он еще довольно молод и, пожалуй, не лишен привлекательности. Но не обращать внимания было невозможно, поэтому никто этого не замечал. К тому же подобной внимательности мешал и его костюм, который был куда более занимательным. Он позвякивал, постукивал, бренькал и дребезжал при каждом движении. А все потому, что камзол был практически погребен под всевозможными аксессуарами. Изящная блохоловка, ложечка с черепаховой ручкой, амулет в виде засушенной лапки кролика, серебряный флакон из-под духов, ружейный курок, шпора и минимум три цепочки от хронометров, выбегавшие из карманов (наверняка самих хронометров там не было, и все ограничивалось цепочками) – вот лишь небольшая доля того, что успела разглядеть Твила. Все это богатство было пришито, приделано, вдето или крепилось еще десятком способов к его наряду.

– Твила, – пискнула она в ответ.

– Позвольте облегчить вашу ношу, мадемуазель Твила, – промурлыкал он, забирая у нее скатерти. – Я передам их хозяину сего заведения при первой же возможности и с наилучшими пожеланиями от вас.

– Спасибо, – пробормотала она, – но только он должен заплатить за стирку четыре монеты, чтобы я могла передать их вдове Уош.

– Ах, деньги! Вечно этот пустяк вылетает у меня из головы, – воскликнул Валет и сделал пренебрежительный жест.

Настолько пренебрежительный, что Твила сразу поняла: деньги за скатерти он собирался забрать себе.

– Вы не подскажете, где хозяин?

– Тут, там, всюду, – пожал плечами Валет. – А посему лучше подождите его здесь.

Твила не стала спорить: искать Тучного Плюма в задних комнатах или подниматься с этой же целью наверх ей вовсе не хотелось. Тем более что мутноглазые посетители уже начали коситься в ее сторону, а двое или трое даже пригласили за свой стол. От их взглядов Твила тотчас почувствовала себя вымазанной маслом.

– Тогда я постою тут и подожду, если вы не возражаете, – сказала она и забрала у Валета скатерти.

– Возражаю? Ничуть! – оживился тот. – Я, если позволите, с превеликим удовольствием составлю вам компанию. А пока мы ждем, что вы предпочитаете в качестве развлечения: старинную балладу, загадку, серенаду, частушку, поговорку или, может быть, – он заговорщически ей подмигнул, – скабрезный анекдот?

– Я… я не знаю, – растерялась Твила, – на ваш выбор.

– Ну, тогда баллада! – торжественно провозгласил он, удовлетворенно потер руки и приступил к декламации.

Твила слушала его краем четверти уха. Неуютный трактир заставлял ее нервничать, а не то она бы обязательно оценила его старания. Голос у Валета, в противоположность наружности, оказался очень приятным, можно даже сказать, бархатным и завлекающим, лишь с самой легкой ноткой гнусавости. В особо эмоциональных местах он подбавлял в него хрипотцы (гневной, умоляющей или презрительной – в зависимости от обстоятельств). К тому же сей господин ей не подмигивал, не манил пальцем, не облизывался на нее и не предлагал «раздавить чарочку терновой». Наоборот, он так погрузился в свою балладу, что даже прикрыл глаза и как раз с чувством выводил:

И только сошел он под своды, как вдруг
Все ветры небес загудели вокруг,
Все двери раскрылись, гремя и звеня,
И в вихре явился Владыка Огня![6]

когда откуда-то из кухни вынырнул, сопровождаемый грохотом кастрюль, Тучный Плюм и направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

– Спасибо, – перебила рассказчика Твила. – Это было очень-очень красиво. Мне правда понравилось. А сейчас мне пора.

Она поправила скатерти и бросилась было догонять Плюма, но тут Валет крепко ухватил ее за локоть.

– Куда же вы, мадемуазель? – оскорбился он. – А как же три монеты?

– Какие три монеты? – не поняла Твила.

– Ну, как же: не думали же вы, что прославленный сказитель, менестрель, жонглер, певец, зубоскал и рифмоплет – в общем, я – будет тратить свой гений впустую? Бросать на ветер, так сказать? Нет, сразу видно, что вы не могли так подумать! Вы слишком хорошо воспитаны, мадемуазель, чтобы допустить подобную нелепость.

– Так вы хотите три монеты за балладу? – догадалась Твила и похолодела.

– Естественно, – кивнул он, – сам бы я, возможно, выбрал что-то попроще и, соответственно, подешевле. Но мадемуазель предпочла балладу, что, впрочем, лишь выдает ее хороший вкус.

– Но вы сами предложили балладу…

– Значит, это выдает мой хороший вкус, – начал раздражаться Валет. – Неважно. С вас две монеты. Или вы вздумали меня обобрать?

Последняя реплика подкрепилась сдвинувшимися бровями и угрожающим тоном.

– Что вы, и в мыслях не было! – пролепетала Твила. – Но у меня нет таких денег… Пока нет.

На глаза едва не навернулись слезы при мысли о том, как ловко он ее провел: придется отдать за балладу недельный заработок! И теперь Твила не знала, злиться ей на себя за то, что так глупо попалась, или за то, что не удосужилась выслушать самую дорогую в жизни балладу.

– Я принесу долг в конце недели, – поспешно заверила она.

– И не вздумайте меня надуть, – с нажимом предупредил ловкач.

В этот момент от крайнего стола кто-то противно прохрюкал:

– Эгей, новую подружку себе завел, а, Валет?

– Что, не удалось расшевелить леди Мадленку? – подхватил другой.

– Все так же холодна?

Стены трактира дрогнули от дружного гогота, аж пыль поднялась столбом. Валет тут же выпустил ее локоть. Его лицо потемнело от гнева.

– Да как ты смеешь, мерзавец! – взревел он и бросился на сидевшего ближе всех остряка, выставив вперед золотой нос, как клюв.

Тут же завязалась потасовка, и Твила, не оборачиваясь, поспешила к Тучному Плюму.

– Посуду не бить, столы не ломать! – рявкнул тот с площадки второго этажа.

Трактирщик был слишком занят тем, чтобы уберечь свое имущество, а потому не глядя (но все же внимательно) отсчитал ей четыре монеты. Обрадованная, что ему сейчас не до нее, Твила крепко зажала их в руке и поспешила к выходу, старательно огибая дерущихся.

Уже в дверях она напоследок обернулась. Валет лежал на полу и орал: «Получи, негодяй!», пока сидевший на нем коротышка дубасил его по лицу.

Искренне понадеявшись, что скулы сказителя крепче кулаков коротышки, Твила выскочила наружу.

Глава 6, в которой болото пахнет печеньем

На крыльце ей тут же преградил дорогу какой-то толстяк. Он двинулся на нее, широко расставив руки и бессмысленно почмокивая губами. Судя по виду, он уже не в первый и даже не во второй раз за вечер возвращался сюда за кружкой. Увернувшись от его объятий, Твила соскочила с крыльца и запетляла между домами. Она бежала наугад, не оглядываясь, чтобы проверить, не преследует ли ее кто-нибудь, и остановилась отдышаться, только когда заметила, что последний дом давно остался позади, со всех сторон ее окружают поля и заросли, а сама она стоит на проселочной дороге. Повертев головой, Твила сообразила, что окольными путями выбралась из деревни.

На пустынной дороге не было ни души, но впервые за день ей стало спокойно. Она знала, что если пойти дальше и свернуть направо, то она окажется в том самом лесу, где ее нашел мастер, а если идти, не сворачивая, то набредет на церковь – ее шпиль поблескивал впереди, как маяк. Как хорошо, что теперь у нее есть дом, куда она может вернуться!

Твила повернула в обратный путь, но не успела сделать и пары шагов, как что-то ее остановило. Этим чем-то был запах, вернее, аромат – такой никак не ожидаешь учуять на проселочной дороге. Пахло сдобным печеньем и молоком. Да так сладко, что она почти представила нежную сливочную пеночку на его поверхности! Дивное благоухание струилось из зарослей на обочине. Немного помедлив, Твила сошла с дороги и свернула к кустам. По мере того как она пробиралась, аромат становился все сильнее и слаще, и ей вдруг представилось, что она сейчас выйдет к молочному озеру, берега которого выложены печеньем…

На деле она вышла к прудику или даже болотцу. Аромат внезапно ускользнул, но его отголоски продолжали витать где-то поблизости. Источника не было видно, и Твила подумала, что ошиблась, спутав запах сдобы с каким-то другим, не менее приятным. Может, есть растения, которые так пахнут? Одно не вызывало сомнений: это обособленное местечко ей нравилось. Здесь было уютно и даже тепло. Если на дороге она ежилась, то здесь ветра не было.

Болотце располагалось в круглой низинке, в оправе из камышей и дрока. Его гладкую, как черное зеркало, поверхность не беспокоила даже малейшая рябь. На другой стороне что-то поблескивало.

Твила огляделась и, убедившись, что, кроме нее, здесь никого нет, спустилась к воде. Та красиво мерцала и была какого-то удивительного оттенка, своего собственного, ничуть не зависевшего от цвета неба. С горизонта еще не уползла жирная сиреневая полоска, отчеркивавшая конец дня, но болоту до этого не было дела: в его гагатовой глади угадывались фиолетовые и зеленые переливы, сквозь которые проступали серебристые нити изнанки… Но при всем при этом вода оставалась густо-черной. И Твиле вдруг ужасно захотелось пощупать ее, чтобы убедиться, что перед ней действительно влага, а не расстеленный на земле мокрый бархат, и не сшитая из рыбьей чешуи кольчуга, и не другой неведомый ей материал.

Она сделала шажок и остановилась у самой кромки. В этот момент мерцание на противоположном берегу усилилось, и что-то сверкнуло. По воздуху в ее сторону поплыли, медленно разбредаясь над водой, сияющие шары. То, что она прежде приняла за отблески, оказалось огоньками размером с крольчат и такими же пушистыми. Они слегка отличались друг от друга величиной и окрасом: каждый вобрал в себя оттенки болота, но с преобладанием того или иного цвета. Твиле и прежде приходилось видеть болотные огоньки, но такие крупные и красивые – никогда.

Тут один светлячок, поменьше других, отделился от собратьев и направился прямо к ней. За ним по воде золотистым хвостиком тянулось отражение. Твила безотчетно протянула руку ему навстречу. Аромат молока и печенья усилился. Из-за туч обеспокоенным глазом выглянула луна. Ни она сама, ни тучи, за которыми она пряталась, в воде не отражались, но Твила этого не заметила. Она стояла на самой кромке круглого и черного, как зрачок вороны, болота на лезвии сумерек и протягивала руку навстречу плывущему к ней зеленовато-золотистому свету. Внутри комочка мягко кружились и расправлялись, как шелк в воде, изумрудные и лимонные нити. Казалось, время и все вокруг остановилось. Даже другие огоньки неподвижно зависли над черной водой. Твила затаила дыхание в ожидании момента, когда пальцы коснутся мягкого света. Еще миг – и сияние лизнет их кончики. Но тут в кустах позади нее раздался шорох. Огонек дрогнул, замер, а потом отступил, покачиваясь. Твила вытянулась и даже встала на цыпочки, но шар завис над водой, в паре футов[7] от берега. Он был так близко, что она занесла ногу…

– Не стоит этого делать, – раздалось прямо за ее спиной.

При звуках чужого голоса светлячок качнулся, будто набирая разбег, и поплыл обратно. Мир возобновил свое движение. Твила разочарованно выдохнула и обернулась.

Перед ней стояла та самая девушка, которую она пропустила к насосу. Ее волосы колыхались серебристым одуванчиком, а на лице светилось прежнее кроткое и отрешенное выражение. В руках она держала корзину.

– Почему? – спросила Твила резче, чем хотела.

Девушка пожала плечами, подошла и села на берег возле нее. Корзину она поставила рядом.

– Говорят, тогда произойдет что-то плохое. Поэтому никто не дотрагивается до воды. И вообще деревенские считают это место жутким.

– А вот мне оно нравится, – возразила Твила.

– Мне тоже, – мягко согласилась незнакомка, – но все же лучше не касаться воды… и их.

Твила оглянулась на огоньки: они уже снова сбились в рой и двинулись в обратный путь. Она вздохнула и села рядом.

– Я в жизни не видела ничего красивее, – призналась она.

– Да, – девушка кинула рассеянный взгляд на другой берег, – я тоже люблю на них смотреть. Правда, обычно они так близко не подходят.

– Ты шла сюда за мной?

– Нет, я просто часто прихожу в это место, почти каждый день.

Взгляд Твилы скользнул по ее корзинке, и она удивилась, обнаружив, что та набита камнями.

– Зачем они нужны?

– Они не нужны, – пояснила девушка, – поэтому я их собираю.

– Где собираешь?

– В соседских дворах. Убираю из огородов жителей камни, палки, сор, гоняю оттуда птиц. А за это они меня кормят, а некоторые даже дают медную монету, а потом говорят: «Уходи, Дитя, пока мы тебя не поколотили».

– И что ты делаешь?

– Ухожу, пока они меня не поколотили.

– А сколько тебе лет?

– Наверное, пятнадцать или около того. А тебе?

Твила задумалась.

– Наверное, столько же или чуть больше. Тогда почему они называют тебя дитя?

– Потому что меня так зовут.

– Это настоящее имя? – удивилась Твила.

– Не совсем. Но ты можешь называть меня просто Дитя, как остальные.

– Впервые такое слышу…

– Я здесь такая одна, поэтому только меня так зовут.

– А я Твила, – сказала Твила, помолчав.

– Твой отец жив, Твила?

– Не знаю… может быть.

Они замолчали и какое-то время любовались танцующими огоньками, от которых их теперь отделяло целое болото. Отсюда они напоминали искорки, которые вспыхивают перед глазами, если крепко их зажмурить, а потом снова открыть. Дитя потянулась почесать ногу, и Твила заметила вокруг ее лодыжки полосы, напоминающие следы от браслета, только очень тяжелого и натирающего. Но вряд ли это был браслет, а спрашивать новую знакомую показалось неудобным.

– Хочешь быть моим другом, Твила? – нарушила тишину Дитя.

– Да, наверное… то есть, конечно, хочу! Прости… просто раньше меня никто об этом не спрашивал.

– У тебя раньше не было друзей?

– Может, и были, но они никогда не задавали этот вопрос так прямо.

– А у меня не было. Ты мой первый друг, Твила.

– Я рада, что я твой друг, и мне жаль, что первый. А почему тебя сегодня не пускали к насосу?

– Они всегда так делают. Наверное, считают это забавным…

– Я вовсе не нахожу это забавным.

– …или хотят, чтобы я набрала воду после наступления сумерек, чтобы проверить, правда ли это.

– Правда ли что?

Дитя посмотрела на нее, и на безмятежном лице отразилось почти удивление от такого невежества.

– Что после наступления темноты вода в насосе превращается в кровь.

– А она превращается?

– Возможно. Никто не знает: все боятся проверять.

Твила поежилась и сменила тему:

– Я теперь живу у мастера.

– Да, я слышала.

Твила рассказала ей про Охру и вчерашний случай со скалкой. Все это время Дитя безучастно смотрела перед собой, водя прутиком по земле, и, казалось, не слушала, но когда Твила закончила, сказала:

– Это из-за ее сына, он моряк. Когда они уходят в плавание, то оставляют ждущим на берегу скалки[8], их нужно беречь до их возвращения. А еще можно наполнить их чаем или солью.

– Скалка Охры треснула, – вспомнила Твила. – Из нее сыплется соль. Это плохо?

– Плохо, – подтвердила Дитя.

– А давно он ушел в плавание?

– Давно. Но не это самое плохое: перед самым его отплытием они поссорились, потому что Охра не хотела его отпускать. Сказала, что, если он уплывет, у нее больше нет сына. Но он все равно уплыл.

– Это ужасно.

– Да, ужасно.

Твила посмотрела на небо – оно было цвета опрокинутой чернильницы – и опомнилась.

– Мне пора, – сказала она, вскакивая и отряхивая платье.

– Подожди.

Дитя порылась в своей корзинке, перебирая камешки. Покрутила несколько штук, отбросила и наконец нашла нужный: плоский, со сколотым острым краем. Она оттянула одну из своих прядок и отрезала ее у самого корня.

– Это тебе, раз мы теперь друзья, – произнесла она, протягивая ее Твиле.

Твила быстро завернула ее в чистую тряпку и спрятала.

– Я вышью ею платок, – пообещала она, а потом проделала то же самое со своей прядкой и отдала ее новой подруге.

– Я не умею вышивать, поэтому просто буду носить как амулет, – кивнула Дитя.

– Ты идешь со мной?

– Ступай, а я еще немного посижу тут.

Твила подобрала подол и побежала наверх. Через минуту она уже летела по дороге в деревню. Она так спешила, что заляпала грязью весь подол, но это не такая большая беда, когда ты прачка.

Глава 7. О важности свечных огарков и розах с шипами

Мастер ждал ее на крыльце с фонарем в руках. Нахмуренное лицо немного разгладилось.

– Я уже собирался идти тебя искать, – сурово заметил он, и Ланцет гавкнул в подтверждение. – Вдова Уош еще пару часов назад прошла к себе и сказала, что отпустила тебя.

– Извините, мастер Блэк, я относила белье, а потом заблудилась.

– Заходи в дом, – смягчился он и распахнул перед ней дверь.

Твила замялась на пороге, вспомнив про Валета.

– Мастер, моя плата, полмонеты в день… – Она не знала, как сказать, что не сможет отдать ему заработок, потому что вместо еды и ночлега купила балладу.

– Оплатишь ею свою обувь, – нетерпеливо отмахнулся он. – Башмачник согласился поработать в долг. А теперь заходи, если не хочешь, чтобы ветер разметал золу по всему дому.

Твила радостно кивнула и поспешила внутрь. Снизу доносился шум и громыхание чего-то железного обо что-то глиняное, стоящее на чем-то деревянном. Она обернулась и подождала, пока мастер запрет ворота и тоже зайдет.

– Охра еще не ушла?

– Она хотела дождаться твоего возвращения. Разве я не говорил, что у нас тут уже несколько женщин пропало? Так что сходи и сообщи ей, что тебя не растерзали дикие звери, не зарезали бандиты с большой дороги и не сварила вдова Уош, спрятав тело в корзине с бельем.

Твила пристыженно кивнула и поспешила вниз. В первую секунду ей показалось, что она вернулась в подвал прачечной: в кухне была такая же парильня, как и там, и даже пахло так же – кипятящимся бельем. Юбка Охры мелькала так быстро, что можно было подумать, кухарка всюду одновременно, а из клубов пара то и дело высовывались ее руки, чтобы что-то достать, размешать или нарезать.

Охра, видимо, услышала ее шаги, потому что неожиданно вынырнула ей навстречу прямо из клубящегося марева, совершенно целая.

– Пришла!

– Да, – подтвердила Твила, – со мной все хорошо.

Она не стала передавать слова мастера, поскольку смысл был тот же.

– Это вряд ли, – заметила Охра и вернулась к своему занятию. В котелке, завернутый в салфетку, варился рисовый пудинг – он-то и был источником запаха. Под тонкой тканью просвечивали мясистые изюмины. – Уморилась небось?

– Устала, – призналась Твила, усаживаясь на сундук.

Ей нравилось наблюдать за тем, как работа спорилась в ловких руках кухарки.

– Ничего, перетерпишь немного, пообвыкнешься и станет легче, – успокоила та.

Твила от души понадеялась, что так и будет.

Они еще немного поболтали о том о сем, пока Охра заканчивала с ужином. Твила помогала, вовремя подавая приправы и нужные ингредиенты. Для этого ей приходилось вставать на табуретку и доставать их в буквальном смысле с потолка: над их головами протянулась паутина бечевок, с которых свисали пучки ароматных трав, сушеных ягод, красные языки перцев, нанизанные грибы и луковичные косы. В общем, там было все то, что Охра называла «жизненно важными ингредиентами, могущими понадобиться в любую секундочку».

Ужин вышел до неприличия обильным: ожидая ее возвращения, кухарка старалась отогнать беспокойные мысли, а ее излюбленным средством изгнания тревожного беса была стряпня. В итоге до горячих булочек со свиной грудинкой дело так и не дошло.

После ужина Твила потихоньку выскользнула наружу и оставила под крыльцом свою обычную дань.

– Надеюсь, вы пьете херес, – прошептала она в темноту, – молоко закончилось.

И быстро вернулась в дом.

Мастер сидел в кресле перед очагом и бегло просматривал письма, записки и заметки, наскоро нацарапанные на клочках. Одни бумаги он откладывал в стопку слева от себя, а другие, ненужные, отдавал сидевшей подле него Розе. Она свивала из них жгутики для зажигания свечей.

– Можно и я помогу?

– Вроде люди не без рук, – буркнула Роза, не поднимая головы. – Раньше как-то сами справлялись.

Мастер на секунду оторвался от своего занятия и рассеянно взглянул на Твилу.

– Спасибо, Твила, но уже поздно, – заметил он. – Тебе лучше подняться к себе.

– Хорошо, доброй ночи, мастер Блэк, и тебе доброй ночи, Роза.

– Да-да, – задумчиво отозвался мастер и снова уткнулся в бумаги.

Роза ничего не ответила, и Твила, постояв, ушла. Но прежде чем подняться к себе, юркнула в кабинет мастера. Там она пробыла меньше минуты, и когда уходила, по воздуху расплывался восхитительный пряный аромат от оставленного на столе апельсина: внутрь выскобленного плода она поместила зажженный свечной огарок, а шкурку утыкала гвоздикой. Самодельная лампа дивно благоухала.

Это должно хоть немного разгладить лоб хозяина дома и прогнать мрачные думы. Улыбаясь этой мысли, она поднялась к себе.

Вскоре внизу послышался шум, а потом раздались шаги на лестнице. Значит, мастер и Роза покончили с делами и теперь поднимаются к себе. Хлопнула дверь, а затем ступени снова просели под башмаками. Они прошествовали прямо к ее каморке. Не успела Твила подумать, кому и зачем она могла понадобиться, как дверь резко без стука распахнулась. На пороге стояла Роза, и по ее лицу стало ясно, что пришла она вовсе не благодарить. Твила приподнялась на локте, но встать с тюфяка так и не успела.

– Что это ты удумала, мерзавка! – прошипела Роза и, размахнувшись, кинула в нее чем-то горячим.

Висок тут же обожгло. Отскочив, предмет упал в темноту. Что это было, Твила догадалась по запаху.

– И не вздумай больше такого выкидывать, – выплюнула служанка. – Гляньте-ка: сыскалась богачка, свечи за так жжет! И дела ей нет, что люди каждый Божий день надрываются, всякий медяк считают. Видать, госпожой прежде жила.

– Прости, Роза, я не хотела…

– Ты и не должна хотеть, – перебила та. – Не имеешь права хотеть. Ты здесь никто, приблудная дворняга. А знаешь, что делают с дворняжками? Пинком отправляют туда, где им и место, – на улицу. – Сказав это, Роза вышла, оставив дверь нараспашку.

Дождавшись, пока она спустится к себе, Твила встала и тихонько притворила дверь. А потом вернулась к тюфяку и трясущимися пальцами нашарила в темноте злополучную апельсиновую корку.

– Я хотела как лучше, – сказала она комочку, запачканному свечным салом, – правда, просто хотела как лучше…

В глаза будто кто-то закапал кипящую ртуть, а потом дал хороший подзатыльник, и теперь она медленно стекала по щекам.

* * *

Розу всю просто трясло от негодования. Маленькая дрянь: не успела поселиться в их доме, а уже вовсю хозяйку из себя корчит, имуществом распоряжается. А как попала-то сюда, как попала, прости Господи! Кабы знал кто из соседей, не спешили бы перед девчонкой так расшаркиваться. А сейчас только и разговору в деревне, что о ней, эка невидаль! Не видели они, что в подоле-то принесла, маленькая бродяжка. И личико какое невинное строит. Мастера легко обмануть, да и Охра, видать, дуреет на старости лет, но Розу так просто не проведешь! Нет, будьте уверены: она видит, как та мышиными глазками-то по сторонам постреливает, и ничуть не удивится, если девчонка из какой-нибудь шайки окажется. Втирается в доверие к простакам, высматривает, где бы что стащить, а потом зовет подельников, и добрые люди с перерезанным горлом на том свете просыпаются.

И почему только она все видит как есть! Вот кабы и другие знали… но она дала слово мастеру. Тут Роза задумалась: а коли не от нее, а от кого другого узнают… так, скажем, совершенно случайно? С нее-то какой тогда спрос? Она за других не в ответе…

С этой мыслью Роза повернулась на другой бок и сладко проспала до самого утра. Проснулась она в той же позе, что и заснула.

* * *

А тем временем этажом выше Твила ворочалась, скидывала одеяло, снова им накрывалась, клала ногу поверх, убирала, натягивала его до самой макушки, а потом повторяла все заново.

Во сне она шла к насосу на площади, а по бокам струился туман. Вокруг была безлунная ночь, окна в домах не горели, но туман подсвечивал узенькую тропинку, поэтому она не сбивалась с пути. Мутная жемчужная дымка стелилась по низу, колыхалась в проулках между домами и плыла рядом, а позади, стоило пройти, с треском и стоном смыкались дремучие многовековые деревья, отрезая обратный путь. Хоть вокруг не было ни души, Твила постоянно с кем-то говорила и даже спорила. Собеседник – судя по голосу, мужчина – в чем-то ее убеждал.

Наконец она пришла на площадь и взялась за ручку насоса, но тут вдруг заметила, что вместо ведра принесла корзину. Она похолодела – ведь вернуться за ведром она уже не могла, за ней теперь простиралась дремучая чаща. В этот миг мужской голос снова заговорил, и Твила покрылась липким потом, сообразив, что доносится он из принесенной ею корзины. Там на простыне лежал какой-то темный округлый предмет.

Она испугалась, безумно, до судорог, и что было сил надавила на ручку насоса – ей хотелось, чтобы он замолчал. Из носика прямо в корзину брызнула темно-вишневая струя. Твила нажимала на ручку до тех пор, пока голос не затих. А поток меж тем начал прерываться и выбрасываться толчками, с чавканьем, как будто внутри что-то застряло. Она нажала в последний раз, посильнее, подставила руки… и все вокруг закрыла тьма.

Глава 8. Об утонченных манерах, купидончиках и пропавших женщинах

Плюм спешил через дорогу. Его разрывало от противоречивого желания: с одной стороны, ему хотелось, чтоб как можно больше народу увидели его костюм (так чертовски он был сегодня хорош!), с другой – было бы лучше, чтоб как можно меньше народа видели, куда он идет. Вернее, даже никто. Ибо в данный момент он торопился, с зажатой под мышкой банкой варенья из потрошков, к жилищу Эмеральды Бэж.

Тут мысли Плюма обратились к ней, и он блаженно зажмурился, из-за чего едва не вляпался в лошадиную кучу посреди улицы. Выругавшись так, как не снилось ни одному извозчику (по правде говоря, изобретение ругательств было его излюбленным досугом, и извозчики хорошо ему платили за то, чтобы выдумал для них тройку-другую новых – щегольнуть перед товарищами), он продолжил путь и снова мысленно вернулся к этой прелестнице. Ох, ну что за плутовка! Чертовка, так ее разэдак!

Сердце екало всякий раз при виде этой финтюльки, выходящей на улицу: такая вся беленькая, чистенькая, в панталончиках (Плюм как-то раз нарочно выплеснул перед ней ведро помоев, чтоб на них поглядеть, – она тогда подобрала юбку). И подол-то юбочки (с тех пор) пришпиленный, чтоб не извазюкать, не то что его Сангрия – эта баба и по свиной куче пройдет, не поморщившись. В общем, чего сравнивать: Эмеральда – настоящая леди.

Вообще-то Плюм уже давно хотел нанести ей визит, а тут и случай удобный подвернулся (у Сангрии руки какой-то бородавчатой дрянью покрылись, так что она носу из трактирной кухни не казала, только стряпала). Ну а если кто из этих мозгляков, что навстречу идут, вздумает проболтаться, уж он-то их! Плюм от злости даже схватил за грудки какого-то пробегавшего мимо мальчишку. Дал затрещину и отпустил.

Наконец, оказавшись перед дверью аккуратного двухэтажного домика Эмеральды, Плюм пригладил волосы (полчаса назад он натер их по моде салом, а потому рука осталась чуть липкой), поудобнее перехватил банку и постучал. Дверь ему открыла компаньонка, она же камеристка и служанка. Девчонка уже давно была им подкуплена. От нее-то он и узнал, что дуры-сестры Крим таскают Эмеральде варенье. Проведав про эту ее слабость, он чрезвычайно обрадовался: девицу-сладкоежку ничего не стоит соблазнить, и опыт у него уже имелся (правда, Сангрия когда-то пала в его объятия всего-то после двух апельсинов и одного лакричного бисквита, но один черт!). Плюм сунул девчонке монету и велел сообщить хозяйке о его прибытии.

Та гнула из себя высокородную девицу, раз прислуживала такой госпоже, и отправилась наверх с выводящей из терпения неспешностью. Века спустя на втором этаже хлопнула дверь. Плюм не вытерпел и, не дожидаясь приглашения, взлетел по лестнице. Из гостиной как раз послышался небесный голосок:

– Что?! Этот ужасный человек? Скажи ему, что меня нет. Нет, постой, что я переехала в другой город! Нет, лучше…

– Это я, сударыня, – громогласно возвестил он, врываясь в комнату. Служанку он при этом очень ловко отпихнул, одновременно заткнув ей рот. – Вот, вышел я, значит, из лавки портного, глядь, а у меня с собой банка варенья! Ну, думаю, раз уж так все одно к одному, чтоб и костюм, и варенье, надобно тогда нанести визит первой леди Бузинной Пустоши, уж она-то оценит.

Он покрутился, чтобы Эмеральда могла хорошенько рассмотреть его наряд: атласный жилет в сиренево-белую, как у карамельки, полосочку, фиолетовый пиджак, щегольские лиловые панталоны и огромные часы-луковица, выпирающие из нагрудного кармана (он нарочно поместил их в левый, над сердцем, чтоб намекнуть, так сказать). Его особой гордостью был шейный платок, заколотый гранатовой булавкой.

– Я оценила, господин Плюм, – быстро отозвалась та. – И у меня просто нет слов, чтобы выразить мое впечатление…

Плюм едва слушал – такая она сейчас была раскрасотка: глазища сверкают, платочек прижат к груди, а губы кривятся, как для поцелуя… Увидев последнее обстоятельство, Плюм аж замер… неужели?

– …но сейчас не самое удобное время для нанесения визитов. Время приемов не подошло. К тому же я сегодня и не собиралась никого принимать. Мне, видите ли, нездоровится.

И тут она ему подмигнула, ей-богу подмигнула! Когда до Плюма дошло, он мысленно дал себе оплеуху: вот ведь старый олух, она ж ему прозрачно намекает! Он подмигнул ей в ответ, мол, понял, щас все устрою в лучшем виде.

– Чего стоишь? – рявкнул он прилипшей к стене служанке. – Не слышала, что госпожу мутит? Да на ней же лица нет, бледнехонькая вся. Голодом ты ее моришь, что ли? Принеси-ка нам сюда чего-нибудь пож… вкусить то есть, да побыстрее!

Он повернулся к хозяйке и подмигнул ей, мол, ну, не ловко ли я вывернул, а? Та повернулась к девчонке и натянуто кивнула:

– Габриэлла, будь любезна, сходи на кухню и принеси нам с господином Плюмом легких закусок, таких, какие подают на званых ужинах, – с нажимом подчеркнула она.

Плюму это очень понравилось: не абы что велела подать, а как на званных ужинах, вон ведь оно как!

Когда девчонка вышла, Эмеральда указала на чайный столик:

– Не угодно ли вам будет присесть и извинить меня на пару минут? Ваш визит стал, гм…

– Приятной неожиданностью? – подсказал он.

– Полной неожиданностью. Поэтому мне необходимо привести себя в порядок.

Плюм, крайне довольный, прошествовал к означенному столику и плюхнулся на стул с высокой спинкой, обитой бархатом. Там он закинул ногу на ногу как можно непринужденнее и принялся ждать.

Эмеральда, у которой от произошедшего начался нервный тик, зашла за стоящую тут же ширму, размышляя над наиболее приличествующим для леди способом избавиться от такого отталкивающего, нет, омерзительного типа, как этот Плюм. Даже передник не снял! А вульгарная булавка на шейном платке напоминает напившегося кровью клеща.

Когда он так непрошено ворвался в ее жилище, презрев все правила хорошего тона, предписывающие наносить визиты сугубо в отведенные для этого часы – с двенадцати до трех пополудни, – они с Габриэллой как раз разыгрывали партию в криббедж[9] (на самом деле компаньонку звали Гадя, но леди не подобает пользоваться услугами девушек с подобными именами, поэтому первое, что Эмеральда сделала, наняв ее, – это переименовала). Все дальнейшее произошло так быстро, что она даже не успела сменить карточную скатерть. При мысли о том, что ей придется обедать на зеленом сукне с субъектом, от которого несет мокрой псиной и подгоревшим жиром, Эмеральда стиснула зубы. Но затем, как и подобает истинной леди, взяла себя в руки, сменила домашний воротничок и чепец на предназначенные для приема гостей, нацепила любезную улыбку (но холодную, как забытый на леднике угорь) и выпорхнула из-за ширмы.

Мысленно она поздравила себя с тем, что велела приберечь для собак остатки вчерашнего званого ужина.

– Надеюсь, я не заставила вас ждать, господин Плюм, – сказала она тоном, исключающим положительный ответ.

Плюм помотал головой: ширма Эмеральды стояла у окна, как раз против света, так что он отнюдь не скучал, глядя, как она охорашивается.

– Ничуть, сударыня, – честно признался он.

Последнее слово он произнес с ловкостью, особенно похвальной, учитывая, что он не знал, где в нем ставить ударение. Но само его звучание, казалось, возносило его на вершины аристократического Олимпа. Прежде чем прийти сюда, Плюм даже потренировался перед начищенной до блеска медной кастрюлей, то произнося «сударыня» с небрежной усмешкой светского льва и целуя воображаемую ручку прелестницы (во время репетиции ее заменила ручка кастрюли), то отчеканивая каждый слог и почтительно вытягиваясь, то равнодушно отводя взор долу.

Эмеральда проплыла к чайному столику и заняла место напротив. О чем говорить с таким, как этот Плюм? Вернее всего, его мозг и развивается как-то по-другому. Ломать голову не пришлось, потому что трактирщик первым завязал беседу.

– Отчего вы в последнее время не захаживаете в «Зубастого угря», сударыня? – осведомился он.

– Я никогда и не захаживала в «Зубастого угря», сударь.

– Так не настал ли момент это исправить?

– Куда же запропастилась Габриэлла? – забеспокоилась Эмеральда. – Не удивлюсь, если она провозится внизу еще с добрых полчаса. Ах, господин Плюм, в наше время так непросто найти служанку, которую прежде не пришлось бы отучивать от лени.

Плюм в который раз подивился поразительно тонкой способности леди делать намеки. Вот Сангрия в их вторую встречу так прямо и сказала, что ей помощь на сеновале требуется. Ей бы поучиться у Эмеральды – вон как ловко дала понять, что у него в запасе еще целых полчаса до возвращения служанки. Ободренный таким решительным поощрением с ее стороны, Плюм вскочил и бросился перед ней на колени:

– Любезная Эмеральда! – воскликнул он, пытаясь нащупать в бесконечных складках и рюшечках платья ее руку (из-за растреклятых кружавчиков ему это никак не удавалось, пришлось схватить ее за локоть). – Позвольте теперь называть вас так!

Эмеральда едва удержалась от крика, когда это чудовище оказалось в такой непосредственной близости от нее.

– Нет! – взвизгнула она. – Этого я решительно не могу вам позволить!

– Правильно: «милая» куда лучше, – с жаром согласился Плюм, – и язык так корежить не придется!

Каким-то чудом Эмеральда ухитрилась дотянуться до сонетки и резко дернула ее. В гостиную тут же ввалилась Габриэлла с подносом, накрытым колпаком. Ее брови взлетели вверх при виде ползающего на коленях Плюма.

Эмеральда пришла на выручку.

– Ах, сколько раз я тебе говорила, Габриэлла, чтобы ты следила за ковром: вечно на нем образуется эта складка! Господин Плюм, надеюсь, вы не ушиблись?

Раздосадованный, Плюм, кряхтя и отдуваясь, поднялся и вернулся на свое место. Он был совершенно сбит с толку. Все-таки у всех женщин, будь они бабы или леди, есть одна общая черта: хрен поймешь, что у них на уме. То Эмеральда его так откровенно, прямо скажем – даже настойчиво – поощряет, то столь внезапное охлаждение. Плюм крепко задумался, наблюдая, как девчонка расставляет перед ними все положенные ножички, ложечки, щипчики и вилочки разной степени зубастости. Внезапно ему в голову пришло единственное здравое объяснение. Это было прям как озарение: сегодня он повстречался с новым для себя явлением – женским кокетством. Эта мысль вернула ему хорошее расположение духа.

Что ж, сударыня, будем играть по вашим правилам!

Когда Габриэла, налив чаю, удалилась (Эмеральда громко и четко велела ей далеко не уходить), они принялись за трапезу. Вернее, Плюм принялся за трапезу, а Эмеральда только успела взять в руки крохотный бисквит – не со званого ужина, – и начала наносить на него элегантным тонюсеньким слоем масло, как к горлу подступила тошнота: трактирщик расправлялся с блюдом, которое она вчера не без гордости подала одному небезызвестному высокопоставленному лицу. При этом он чавкал, брызжа слюной и орошая все вокруг подливой. Глядя на то, как вымоченные в коньяке макарончики исчезают в зловонной пасти с жалобным шмяканьем, она содрогнулась.

– А ничего, можно куснуть, – одобрил Плюм, рыгая и тыча в тарелку пальцем. – Может, и в «Угре» такие заведу. Как называются?

– Купидончики, – процедила Эмеральда.

– Хороши, засранцы!

В этот момент Эмеральда пожалела, что макароны не снабжены крохотными арбалетами, которые могли бы застрять у него в глотке.

– Прошу меня извинить, – сказала она и, покачиваясь, вышла в коридор, где ее почти стошнило в платочек (к счастью, не из брабантского, а из обычного кружева). Она протянула его компаньонке, наказав отнести в прачечную, и вернулась в комнату, чтобы мужественно выдержать пытку до самого конца.

От Эмеральды Плюм вышел, порхая сущим мотыльком. Без сомнения, поход выдался удачным и продвинул его на мили вперед.

Когда он ушел, Эмеральда обернула салфеткой принесенную им банку варенья с потрошками и велела Габриэлле избавиться от нее. Как именно это произойдет, она не желала знать. Главное, чтобы этой гадости в ее доме не было. Эмеральде хватало сестер Крим, которые усердно снабжали ее аналогичными подношениями, не в силах уразуметь, что истинной леди подобает растягивать миниатюрную баночку на целый год. Но перед их врожденным пороком плебейства она была бессильна: сколько ни делай переливания чернил, как практиковали сестры, голубей от этого кровь не станет.

Когда Габриэлла вернулась, Эмеральда попросила ее почитать вслух газету. Разумеется, речь шла не о газете – просто так меж ними было принято обозначать, что хозяйка готова выслушать местные сплетни.

– Ох, ну что произошло, скажу я вам! – начала Габриэлла страшным шепотом.

– Ну, не тяни же! – воскликнула Эмеральда. – Неужели опять?

– Да! Еще одна девушка пропала!

Эмеральда подавила возбужденный возглас.

– Как это было? На сей раз ну хоть что-то нашли? – с жадным любопытством накинулась она.

Габриэлла сделала торжественную паузу и выпалила:

– Ничегошеньки! Как и прежде: ни единого клочка, ни пятнышка крови, ни мизинчика. – И с особым смаком добавила: – Как в воду канула!

Слушая компаньонку с самым горячим любопытством, Эмеральда даже не подозревала, что в этот самый момент безжалостная рука судьбы уже сомкнулась на горле первой леди Бузинной Пустоши.

Глава 9, в которой сестра оказывается права

Мастера Блэка Фуксия увидела в окошко кухни – она как раз обвязывала банки с вареньем из лепестков розы (варенье из шиповника, ирисов, наперстянки, первоцвета и самшита она уже успела отнести в погреб). Каждая из них, во избежание образования плесени, прежде накрывалась смоченной бренди бумагой, а посему, перейдя к третьему десятку, Фуксия почувствовала тяжесть в области головы и легкость в районе девичьей скромности. Пригласить мастера в дом внезапно показалось ей блестящей идеей. Она воровато обернулась, как если бы ее мысли мог кто-то подслушать, но нет, она знала, что Лаванда сейчас трудится в саду на заднем дворе.

Последнее обстоятельство было немаловажным ввиду некоторых щекотливых и сбивающих с толку обстоятельств. Дело в том, что Фуксия точно знала: сестра бы этого не одобрила. Такое с ними случилось впервые – прежде их вкусы всегда совпадали, и ей еще ни разу не приходилось действовать наперекор Лаванде. Тем не менее все это не заставило ее отказаться от первоначального намерения.

Счет шел на секунды (хирург всегда ходил очень быстро), а потому Фуксия без колебаний метнулась к двери. В этот момент, готовясь тайком протянуть ладошку к налитому плоду, она чувствовала себя немножко преступницей, немножко шалуньей, а еще (после стольких-то банок варенья) озорницей, дерзкой плутовкой, отчаянной сорвиголовой и вообще femme fatale[10].

Итак, отринув сомнения, она поспешно распахнула дверь.

– Мастер! – громко позвала она, но тут же, опомнившись, оглянулась на дом и понизила голос. – Мастер Блэк!

Тот остановился:

– Что такое?

– Идите сюда, – поманила она, распахивая дверь шире и улыбаясь зазывно и в то же время прелестно (легкое икание лишь добавляло ей шарма).

– Что-то случилось? Вам плохо?

– Нет…

– Тогда зачем я вам?

Фуксия растерялась: ей не приходило в голову, что для приглашения потребуется причина, и потому не успела ее придумать.

– Лаванда, мастер Блэк, – наконец нашлась она, – я так за нее волнуюсь!

– Ей хуже? – коротко осведомился тот.

– Не то чтобы…

Фуксия сделала неопределенный жест, который можно было трактовать как угодно, и приняла таинственный вид, предоставив хирургу самому выдумывать причину. В отличие от нее, ему это, видимо, удалось, потому что мастер Блэк огляделся по сторонам, коротко вздохнул и направился к дому.

– Итак, где…

Фуксия быстро приложила пальчик к губам и потянула его в кухню, следом протиснулась сама, ненароком задев грудью («Ах, у нас такой узкий проем, ик!»), плотно прикрыла дверь и усадила его за стол.

– Так что с вашей сестрой? Где она? – Он повертел головой, будто ожидал, что Лаванда сейчас выпрыгнет из-под стола.

Представив эту картину, Фуксия захихикала, но, заметив его недоуменный взгляд, тут же придала лицу серьезное и слегка озабоченное (но при этом игривое) выражение.

– Лаванда? Она в саду, а почему вы спрашиваете?

Его брови поползли вверх и на полпути сломались угольным домиком.

– Разве не о ней вы хотели поговорить?

– Да-да, разумеется, – кивнула Фуксия.

– Так, может, пригласите ее сюда или мне самому сходить?

Он поднялся было из-за стола, но Фуксия поспешно накрыла его руку своей, удерживая.

– Мне бы хотелось поговорить с вами с глазу на глаз, так сказать, наедине, тет-а-тет, сугубо между…

– Я уловил идею, переходите к сути.

Хирург сел обратно и кинул на нее вопросительный взгляд.

– Да-да, конечно. Просто я хотела, чтобы этот разговор остался только между нами двумя… Видите ли, Лаванда, она так… мм… чутко воспринимает свое нынешнее положение, переживает… ну, вы понимаете, последствия недавнего потрясения, усугубленного, как же это вы сказали, «стулья ординариа». А ведь моя сестра совсем не привыкла быть стулом, и тем более ординария! В общем, вообразите, каково девушке ее тонкого душевного склада… ну, вы понимаете, что я имею в виду…

– Пока нет.

– Я хочу сказать, все это переносилось бы ею куда легче, не будь она леди с приличествующей в таких случаях нервической впечатлительностью…

В этот самый момент на заднем дворе Лаванда обнаружила жирного, нет, даже не червяка – настоящего питона, кольчатого змия, прокравшегося в их с Фуксией райский сад и злобно ухмыляющегося ей из самой сердцевины нежнейшего пятилистного анемона. Аккуратно, чтобы не повредить лепестков, Лаванда вынула его и швырнула через забор, послав вслед смачное ругательство.

– …да, еще эта необходимость ношения вуалетки… кстати, благодаря вашей чудодейственной мази, – тут Фуксия как бы невзначай доверительно пожала мастеру руку, – она уже сменила тройную вуалетку на двойную…

– То есть, – оборвал ее мастер, – вы позвали меня, чтобы сообщить, что физически с вашей сестрой все в порядке?

– Да, но в плане душевных терзаний…

– С душевными терзаниями вам не ко мне.

Фуксия пропустила это мимо ушей.

– Я бы не стала вас беспокоить, но все эти ужасы навалились разом, просто комом… я чувствую себя такой потерянной и отчаянно нуждающейся в помощи человека знающего, крепкого плеча, так сказать. – Она постаралась принять вид как можно более трогательный и беззащитный. – Вот я и подумала, что вы могли бы меня консультировать. К примеру, каждый день, примерно в это же время. Кстати, какой чай вы предпочитаете? Ах, ну что же это я, разумеется, «пекоу»[11], и никаких «конгу», не говоря уже об этих ужасных зеленых сортах, вызывающих мигрени, несварения и даже, – тут она подалась вперед и понизила голос до интимного шепота, – помутнения.

Мастер вдруг повел носом. Догадавшись, что он уловил тончайшее благоухание фиалковой воды, которую они с Лавандой ежедневно распыляли в доме, Фуксия обрадовалась и вместе с тем поразилась: какая чуткость! Тем более ценная, что так редко встречается у мужчин.

– Протяните руку, – внезапно попросил он.

Не без кокетства, она подчинилась и бросила взгляд из-под полуопущенных ресниц на тонкую трубочку, которую он достал из саквояжа.

– Что это? – игриво поинтересовалась она, глядя на прозрачный желобок.

– Катетер, – пояснил мастер и поставил на стол какую-то склянку с мутной жидкостью, похожей на жидкий хлопок, и хитроумный приборчик. – Задержите дыхание.

– Вот так? – хихикнула Фуксия и набрала полную грудь воздуха, при этом прикрыв глаза и обратив лицо кверху…

В следующую секунду что-то укусило ее пониже локтя. Дернувшись от неожиданности, она распахнула глаза и уставилась на тот самый катетер, один конец которого теперь болтался в воздухе, а второй был воткнут в ее руку. Пузырек со слюнообразным содержимым стоял пустой.

Она раскрыла рот, чтобы взвизгнуть, но вместо этого, к собственному ужасу, издала бульканье. И в воздухе разлился отчетливый запах бренди.

– Это солевой раствор, – пояснил хирург, ловко выдергивая трубку и закрывая ранку. – Он все прочистит, скоро вам станет лучше.

Трубка и пузырек исчезли со стола, щелкнули замки саквояжа, и мерзавец поднялся.

– И на будущее: закрывайте варенье партиями – не больше дюжины банок за раз.

Он вышел, а Фуксия еще с четверть часа не в силах была подняться со стула, плача, сморкаясь и отплевываясь бренди.

Выплакав последние капли, она судорожно сжала платочек и в ярости уставилась на захлопнувшуюся за негодяем дверь. Лаванда была совершенно права! Как же она ошибалась, не слушая ее! Монстр, чудовище, гадкий, мерзкий человек, худший из мужчин, заслуживающий всяческих кар!

Глава 10, в которой Твиле предлагают исполнить любое желание

Твила надеялась, что на следующий день станет легче, – так ведь обычно происходит привыкание. Однако легче не стало. Наоборот, у нее, кажется, происходило отвыкание. Похоже, вчера вдова Уош еще щадила новую работницу, но сегодня продыху не было ни минутки. Твила чувствовала себя обмылком, размазываемым по слишком большой простыне: тело под платьем постоянно прело, глаза и ноздри разъедало испарениями, а кожа слезала с пальцев вместе с моющим средством. Во рту стояла горечь.

Решив забежать и к башмачнику, когда пойдет за водой, она, не без трепета, попросила у вдовы задаток за сегодняшний и еще за завтрашний день. Подвал Твила покинула с перекатывающимися в переднике монетами, но не раньше, чем зарубила себе на носу, что всеми уважаемой вдове Доркас Уош прекрасно известно, где она живет, и что за воровство полагается смертная казнь через повешение, невероятно мучительная и ужасная.

В лавке никого не оказалось. Твила пошаркала у порога, покашляла и несколько раз извинилась. Наконец, когда и это не помогло, робко приблизилась к прилавку и нажала латунную пипочку звонка. За стеной послышался вздох, бряцанье чего-то откладываемого, хрип отодвигаемого стула, шарканье шагов, и из задней комнаты высунулось недовольное лицо башмачника. Из-за ворота у него торчала салфетка.

– Здравствуйте, я пришла за…

Голова тут же исчезла, и громогласный призыв огласил стены:

– Даффодил!

Густой сочный бас прокатился по всему первому этажу, звонко подпрыгнул на ступеньках и, видимо, настиг кого-то наверху, потому что на лестнице тут же застучали деревянные башмаки. Вылетевший Твиле навстречу парнишка едва не сбил ее с ног. Они удивленно уставились друг на друга. Это был тот самый бесцветный и постоянно облизывающийся незнакомец, который таращился на нее вчера все то время, пока она стояла в очереди к колонке.

– Обслужи, – буркнули из-за стены, и невидимая рука захлопнула невидимую дверь, после чего раздались все те же самые звуки, что и вначале, только в обратном порядке.

Подмастерье спохватился первым:

– Ты за заказом?

– Да, за тем, что полторы монеты…

– Сейчас принесу. – И, видя, что она осталась стоять на месте, добавил: – Присядь пока.

Кивнув на лавку возле стены, он исчез в подсобке. Твила присела на самый краешек.

– Сегодня три пары забирают, – раздался глухой голос откуда-то снизу, как из норы. – Твои с пряжками?

– Нет, без ничего, – отозвалась Твила.

– Значит, эти.

Он вышел, помахивая тяжелыми и неудобными даже на вид башмаками. Твила протянула руки, но вместо того чтобы отдать их ей, парень внезапно опустился на колени и принялся ловко стягивать ее ботинки.

– Я могу сама…

– Ты что, никогда раньше обувь не покупала? Мне же надо проверить, как сидят.

– Хорошо.

Она поглядела на склоненный затылок. Привычка вытягивать шею делала парня похожим на черепаху или выглядывающего из норки хорька. Чувствовала Твила себя непривычно и неловко, но тот, похоже, знал свое дело: жилистые пальцы орудовали ловко. Снимая старую пару, подарок Охры, он как бы невзначай погладил ее лодыжку.

– Подметки сношены к середине, значит, будет тебе удача.

– Они не мои, – пояснила Твила, – и, кажется, тот, кому они принадлежали, не был удачлив.

– Ну, значит, зря их снял. А ты давно заходила? – спросил парень, облизнув губы. – Что-то я тебя у нас не видел.

– Два дня назад, но тогда твой хозяин был тут один.

– Мм, теперь понятно, почему вечером так орал. Готово, – объявил он и крепко стукнул по пятке. – Ну, как сидят?

– Как надетые на ноги лодки. Так и должно быть?

– За полторы монеты? Ага.

– Тогда все в порядке.

– Погоди, – порывшись в кармане, он достал оттуда и сунул себе в рот веер деревянных колышков из сирени, из тех, какими крепят подошвы. – Здесь жмет? – спросил он, не разжимая губ, одним углом рта.

– Да, немножко, – поспешно ответила Твила, испугавшись, что он сейчас проглотит колышки, но все обошлось.

Она не раз видела, как женщины проделывали подобное, занимаясь рукоделием. И всякий раз чувствовала озноб, наблюдая беззаботную беседу с булавками во рту.

Он что-то быстро вынул из подошвы, потом что-то вкрутил, постучал сбоку каблуком старого башмака, и стало много удобнее.

– А так?

– Гораздо лучше, спасибо.

– Отлично.

Он вскочил на ноги и помог ей подняться. Из-за его сутулости их лица оказались почти на одном уровне, а, разговаривая, он придвигался вплотную и немного нависал.

– А, да, – Твила порылась в переднике и протянула ему монеты, – держи.

– Ага.

Он сунул их куда-то за ухо, как фокусник, не отрывая от нее немигающего взгляда, от которого Твиле было немножко не по себе.

– Заберешь? – кивнул он на стоптанную пару.

– Да, думаю, их лучше отдать хозяйке.

– Тогда на. – Он нагнулся, подхватил башмаки Охры и протянул ей.

Твила прижала их к груди.

– Спасибо. Ну, мне пора.

Он и не подумал подвинуться, поэтому она сама протиснулась мимо него к выходу.

– Как зовут-то хоть? – крикнул он ей вслед.

– Твила, – ответила она, уже выбегая на улицу.

– А я Даффодил. Еще увидимся, Твила!

Бледный язык снова пробежал по губам.

* * *

Сегодня вдова отпустила ее гораздо позже – видимо, чтобы Твила не забыла про ее великодушие в виде задатка.

На пороге трактира она поколебалась – ей ужасно не хотелось попадаться Валету на глаза. Хоть она и обещала заплатить ему в конце недели, но что если он из тех, кто отводит за угол со словами «сейчас я скажу тебе кое-что важное» и чиркает ножиком по горлу, прежде чем ты успеваешь обернуться и спросить, что именно; или же вдруг любит, поглаживая по щеке, говорить «у тебя и без денег есть что мне предложить, милая».

Но не отнести заказ она не могла, поэтому, поудобнее перехватив скатерти, тихонько скользнула внутрь. Возможно, ей удастся прошмыгнуть незамеченной, или же сегодня его здесь не окажется. Но Валет сегодня здесь оказался и сразу ее заметил. Он стоял в своем обычном углу возле двери, правда, был непривычно сумрачен и молчалив и не спешил завязывать беседу ни с ней, ни с кем бы то ни было еще. Под глазом у него цвел необъятный синяк, а нос он все время прикрывал ладонью.

Мелочи у Плюма с собой не нашлось, и, дожидаясь его возвращения, Твила нет-нет да и поглядывала украдкой в страшный угол. Наконец Валет это заметил и мрачно вперил в нее не подбитый глаз.

– Хватит задавать глупые вопросы, – прогундосил он.

– Я молчала, – пискнула Твила.

– Чтобы задавать вопросы, необязательно говорить вслух.

В этот момент Плюм вернулся и молча сунул ей деньги. Он уже повернулся, чтобы уйти, но остановился, удивленный ее медлительностью.

– Ночевать, что ли, остаешься? – гаркнул он.

От неожиданности Твила выронила деньги, которые тут же закатились под дальний стол. Трактирщик бросил взгляд на Валета.

– Или влюбилась в него, а?

Довольно захохотав, он пошел прочь, а Твила проворно, пока никто из завсегдатаев не успел ее опередить, нырнула за монетами под стол и быстро подобрала все, кроме одной, – та закатилась в самый угол. Выуживая ее, она заметила в щели между половицами что-то блестящее. Она выковырнула находку, нащупала последнюю монету и вылезла наружу. С удивлением повертев найденный предмет, повернулась к двери.

– Валет, а это случайно не ваш нос?

Тот, по-прежнему прикрываясь, повернул к ней недовольное лицо, которое в следующий миг озарилось счастливой улыбкой.

– Он самый! Вы нашли его! – возопил он, широко распахнув объятие одной руки, подхватил ее и закружил в воздухе.

– Просите у меня все, что пожелаете! – пропел он.

– Тогда отпустите меня, пожалуйста.

– Вот глупышка! – хохотнул Валет, но послушался и поставил ее на ноги. – Таким, как вы, нельзя доверять лампу с джинном или хитрющих золотых рыбок.

Он погрозил ей пальцем, а потом быстро отвернулся и, прикрываясь ладонью, приладил нос на место. Когда он снова повернулся, беглец уже был водворен на законный пост между ртом и глазами и сверкал ярче прежнего.

– Я уж было решил, что навсегда лишился его в ходе вчерашней драки, когда так знатно отделал того наглеца-колесника. Вы ведь это видели, да?

Твила вспомнила коротышку с кулаками-гирьками, из-под которого Валет кричал, и задумалась, не он ли и есть колесник.

– Уже не застала, – пробормотала она.

– Оно и к лучшему – подобное зрелище не для взора юных барышень, – согласился Валет.

– Кого это ты там отделал? – послышался угрожающий рык из соседнего зала, и доски загремели под чьими-то шагами, как заколачиваемые сваи.

Казалось, прямо сейчас на них несется карликовый бык.

Валет кинул обеспокоенный взгляд через плечо, подхватил ее под локоток и препроводил наружу.

– Идемте, мадмуазель Твила. Сие заведение – не самое подходящее место для юных дев.

Они обошли трактир и примостились сбоку.

– Итак, – сказал Валет, подхватывая ее под мышки и усаживая на сложенную сотами поленницу, – как человек, наделенный отменным воображением и развитым чувством слова, не терплю повторений, и тем не менее повторюсь: вы сегодня, ни много ни мало, спасли меня! Вырвали из лап отчаяния, так сказать, вернули голос (его ужасная гнусавость действительно пропала с возвращением носа), вкус к жизни и прежнюю красоту! Я от своих обещаний не отказываюсь и, в отличие от вышеупомянутых чешуйчатых обманщиц и пройдох, предпочитающих прозябать в жестянке с узким горлышком, готов забыть высказанную вами ранее глупость и выполнить любую вашу просьбу …

Тут Твила вспомнила про деньги за балладу и открыла рот.

– …естественно, в пределах разумного. Наверняка самая очевидная уже пришла вам в голову. – Он бросил на нее строгий взгляд.

Твила разочарованно закрыла рот – похоже, он тоже про них вспомнил.

– А посему считаю своим долгом предупредить… – Валет сделал торжественную паузу: – Мое сердце отдано другой, и я не могу на вас жениться.

Твила встрепенулась.

– Да мне бы такое и в голову не пришло! – радостно воскликнула она, но, заметив возмущенный взгляд, поспешно добавила: – Ведь было бы просто нечестно просить вас о таком.

Валет церемонно кивнул и пригладил жирную черную прядь:

– Увы, тут я не властен. Но все остальные просьбы мира к вашим услугам…

– Тогда я хотела бы…

– …кроме, – он вскинул длинный шишковатый палец, – разумеется, денег. Их у меня попросту нет.

– О… – Твила расстроенно сникла.

– Неужели вы хотели попросить денег? – удивился Валет. – Я предлагал вам все желания мира, а вы выбрали это? Признаться, я разочарован, так буднично, так приземленно…

– Да, – печально подтвердила Твила, – я хотела попросить, чтобы вы простили мне долг за балладу.

– Балладу? – нахмурился он, а потом его лицо разгладилось, и он расхохотался. – Ах, балладу! Нет, я сделаю лучше, мадмуазель Твила, много лучше! Отныне все мои баллады, сказки, байки, песни, в общем, весь мой годами отточенный гений к вашим услугам, и, внимание, совершенно бесплатно! Еще никто не получал от меня столь щедрого предложения!

Он кинул на нее довольный взгляд, ожидая благодарностей, и Твила не преминула его ими осыпать, от чистого сердца. А переведя дух, накинула еще горсточку-другую.

– Да, – вспомнила она, – я хотела попросить еще об одном.

– Не кажется ли вам, что для одного вечера и так вполне достаточно? – недовольно осведомился Валет.

– Вы обещали все просьбы мира, – напомнила Твила.

– Ну, хорошо.

– Перестань называть меня мадемуазель. И «выкать».

Судя по всему, Валет был неприятно поражен.

– Постараюсь, но ничего не обещаю, – скупо сообщил он и сжал губы в полоску, будто решил навеки их запечатать, дабы избежать подобного осквернения.

После недолгих тренировок, в ходе которых его лицо страдальчески корежилось, а на лбу выступил пот, у него начало получаться.

Глава 11. О разного рода несправедливостях, откровенных разговорах и трудностях мышиного бытия

Усвоив вчерашний урок, Твила не стала задерживаться и лишь ненадолго забежала на болотце. Дитя она там не застала: то ли та уже ушла, то ли еще не приходила.

Твила и сама не могла объяснить, почему ее так неодолимо тянуло сюда. Однажды она видела очень дорогую игрушку. Это была не ее игрушка: в хрустальном, сияющем, как новорожденная луна, шаре царила ночь, и шел снег. Хлопья тихо падали искристыми миниатюрными облачками на сказочный домик и его необычных обитателей. Кому-то они могли бы показаться мрачными и даже жутковатыми: одни были покрыты шерстью, у других из лопаток росли костяные крылья, из носа у третьих торчали клыки. Но имело ли это значение для жителей отгороженного мирка? Так ли уж важно, что у соседа из спины растет костяное кружево, если время в твоей вселенной споткнулось на отметке «вечность»? Твиле тогда отчаянно захотелось забраться внутрь этого шара и поселиться в домике, укутанном тихим снегом, лунной ночью и тишиной.

Болотце будило в ней схожее ощущение. Оно казалось комнатой, в которую порой хочется спрятаться каждому из нас, зная, что она только твоя и никто тебя тут не потревожит. К тому же здесь так уютно пахло! Полюбовавшись издалека на огоньки (вчерашний знакомец подмигнул ей зеленым свечением), она повернула обратно.

Взбежав по ступенькам крыльца, Твила протянула руку, чтобы толкнуть дверь, но та распахнулась сама. На пороге стояла Роза, уперев руки в бока. Чепец, озаренный светом очага за ее спиной, казался пылающей короной, а глаза проваливались черными дырками с блестящими булавочными головками зрачков.

– Явилась наконец! Воровка! – провозгласила она, указывая на Твилу пальцем.

Твила непроизвольно опустила взгляд на грудь, будто палец Розы прожег там клеймо. Внутри все похолодело.

– Я не… я ничего не…

– Как же! Кто же тебе теперь поверит!

Твила внезапно поняла, что вовсе не обязательно что-то красть, чтобы стать воровкой. Для этого достаточно, чтобы Роза тебя не любила.

– Ну, хватит этих глупостей, – послышался из-за спины усталый голос мастера, а следом он сам появился на пороге, отодвинул Розу и махнул Твиле, – заходи.

Он шагнул в дом, и Твила, вжав голову в плечи, последовала за ним, протиснувшись мимо стоящей в дверях и сверлящей ее взглядом-гвоздем Розы. Наконец та тоже зашла и с треском захлопнула дверь.

Очутившись в гостиной, Твила первым делом увидела Охру. Это почему-то особенно ее напугало: кухарка так редко поднималась из своей вотчины, что сразу стало ясно – дело серьезное. К тому же добрая женщина то и дело прижимала к глазам краешек передника, но обвинения в ее лице не читалось.

– А я ведь говорила, – заметила Роза, встав прямо за спиной Твилы и дыша в затылок, – неспроста она сюда заявилась. Да еще если вспомнить, при каких…

– Хватит, – перебил мастер, – о том мы говорить не будем.

Он с мрачным видом уселся в кресло. Пламя очага сыграло злую шутку, зачернив его скулы и залив оранжевым светом глазницы, отчего казалось, что в них трепещет жидкий огонь.

– Я сам виноват, уже давно надо было навесить на дверь кабинета замок.

– Да кому бы еще понадобилось, – гнула свое Роза. – Столько времени живем и бед не знаем, а тут появляется эта маленькая мерзавка и…

Мастер сдвинул брови, и Роза поперхнулась.

– Да деточка ведь ни сном ни духом! – подала из своего уголка голос Охра. – Вы хоть объясните ей толком, что случилось.

– Чего объяснять, пусть сама и расскажет, как все провернула и куда добро спрятала. Нашлась тут, золоторунная овечка.

Мастер вздохнул и повернулся к Твиле. Вид у него был не злой, а измученный и печальный.

– Подойди, Твила, не бойся.

Она подошла и встала перед ним.

– Сегодня, пока меня не было, кто-то пробрался в дом…

– Ага, скорее «по дому».

– …в дом, – с нажимом повторил мастер, – и забрал сумму, приличную сумму, которую я откладывал на одно важное дело. Скажи прямо, ты ничего об этом не знаешь?

Твила сделала глубокий вдох и помотала головой. Она побоялась отвечать вслух, опасаясь, что голос ее подведет.

И уже тогда была уверена: он ей не поверит, он поверит Розе. И ее выгонят отсюда сегодня же, прямо сейчас. И у нее снова не будет своего угла. И потянутся бесконечные жилы дорог, и ей придется опять бежать, оглядываясь через плечо, и спать в лесу, и просыпаться от малейшего шороха, страшась услышать позади стук копыт и знакомый голос, от которого по спине бегут мурашки.

– Я тебе верю, – сказал мастер и откинулся на спинку.

– Что? – дернулась Роза. – Вот так просто?

– Если бы это сделала Твила, то не вернулась бы сегодня в дом. Наверняка воришка забрался, пока я был на обходе, а вы с Охрой занимались своими делами. По возвращении я слышал какой-то шум, но подумал, что показалось, а тот в это время небось и выбрался наружу. – Мастер горько покачал головой.

– Ну почему вы ей верите на слово?! – задохнулась Роза и обернулась к Охре: – А ты-то чего молчишь?

– Потому что согласна с мастером, – спокойно ответила та, – и тоже считаю, что Твила здесь ни при чем.

– Согласная она, и откуда только мнение собственное берется! И опять я выгляжу хуже всех, в то время как просто хочу уберечь этот дом от всяких…

– Твила теперь тоже часть этого дома, – заметил мастер, поднимаясь. – И все на этом, я устал, пойду к себе.

– А завтра что? Проснемся без сапог и крыши над головой?

– Ладно, – отрезал мастер и повернулся к Твиле. – Пойдем, покажешь свою комнату. Ты ведь ничего не прячешь, и опасаться тебе нечего?

– Нет, – прошептала Твила, а по сердцу пробежала липкая дрожь.

Сейчас мастер возьмет свечу и поднимется, скрипя ступенями, наверх, на самый чердак, и остальные последуют за ним. Он распахнет дверь в ее комнатушку со скошенным потолком, почти упирающимся в нос, когда она спит. Из обстановки там только стул и тюфяк. Роза направится прямиком к тюфяку и хорошенько его встряхнет, и там, конечно, что-то зазвенит – совсем не так, как положено звенеть гороховой шелухе.

«А я что говорила! – воскликнет Роза, и торжество зальет ее лицо, как синька белый фартук, а потом поднесет губы к самому ее уху и добавит тихо, так, чтобы никто, кроме Твилы, не слышал: – А я ведь предупреждала, что случается с приблудными дворняжками…»

Но самое страшное не это. Самым страшным будут неверие и разочарование в лице мастера, которые тут же сменятся презрением и гадливостью, когда он убедится, какой черной неблагодарностью она отплатила за его великодушие.

– Нет нужды, – раздался неохотный голос Розы, как из тумана, и Твила поняла, что все еще стоит в гостиной, правда, стены вокруг кажутся выпуклыми, как внутри тыквы, и расплываются. – Я уже проверила, там ничего.

Мастер, который действительно взял в руки свечу и направился к лестнице, замер на первой ступеньке.

– Но могла ведь и спрятать где-то! – поспешно добавила Роза. – Или отдала деньги подельникам, а сама пока осталась – чтоб глаза отвести.

– Больше об этом ни звука, – сказал мастер, зашел в свой кабинет и резко захлопнул дверь.

К ужину он тоже не вышел. Ели молча, каждый в своем уголке. Твила не решалась посмотреть на Розу. Если та не спрятала нарочно деньги у нее, значит, в дом действительно пробрался вор? Похоже, так оно и есть.

* * *

Из-за всех этих событий Охре было не до готовки, поэтому под крыльцо Твила положила полбанки мясного фарша, вдавив туда крепкие бусины отварного зеленого горошка и миндальную конфету.

Угощение привлекло любопытного в лице Ланцета, который нес добровольную вахту вокруг дома. Иногда он ночевал внутри, а иногда, как сегодня, предпочитал оставаться снаружи, по своему выбору, мастер никогда не принуждал его. Пес сунул морду в зазор между досками и землей, проверяя, что она спрятала.

– Это не для тебя, – тихонько рассмеялась Твила, оттаскивая его. – Свое ты уже получил у Охры.

– А для кого?

Твила растерянно вскинула глаза. Она и не слышала, как открылась дверь. Мастер подошел бесшумно, как просочившийся сквозь щели дым.

– Что там? – Он перегнулся и заглянул под порог. – Знаешь, в моих краях люди, если не голодны, убирают остатки еды в буфет, а на следующий день достают и доедают, – заметил он, разгибаясь.

– Я голодна… то есть уже нет, но… пожалуйста, пусть там останется. Я не брала лишнее, это от моего ужина.

– Я вижу.

Мастер сел рядышком на крыльцо и неожиданно спросил:

– Значит, это для них?

И кивнул куда-то в сторону чернеющего аспидной полоской леса, незримых обочин дорог, зарослей у водоемов, звезд и всего остального мироздания.

Твила пораженно уставилась на него.

– Откуда вы знаете?

Он улыбнулся и покачал головой, как будто стряхивал застрявшие в волосах листья:

– Мальчишкой я тоже оставлял им угощения.

– А потом перестали?

– Перестал.

– Но почему?

– Не знаю… вырос. А когда люди вырастают, им нужно перестать делать то, что они делали в детстве, и верить в то, во что они верили. Чтобы всем, и в первую очередь им самим стало ясно, что они теперь взрослые. Иначе как понять разницу?

– А я всегда с ними делилась и буду, даже когда состарюсь! – убежденно сказала Твила.

– Прежде чем состариться, надо вырасти, – заметил мастер.

– Совсем необязательно. Можно родиться старым.

Он с удивлением посмотрел на нее и внезапно спросил:

– А они твои гостинцы забирают?

– Всегда.

Он помолчал и произнес:

– Знаешь, тогда мы лучше ничего не скажем об этом Розе и особенно Охре. Она лелеет надежду округлить твои щеки и расстроится не на шутку, узнав, что кормит крыльцо. А кто тебя этому научил? Мама?

Твила опустила глаза, помотала головой и начала отдирать щепки от щелки, чтобы превратить ее в полноценную щель.

– Сестра, бабушка, няня?

Твила снова покачала головой.

– Была одна Ранняя женщина…

– Ранняя?

– Да, она говорила, что родилась не давно, а рано, до того, как появилось давно.

Едва это сказав, Твила снова ощутила тот самый запах – жженых трав и горького меда, и оказалась в тесной сухой пещере посреди леса. Снаружи тяжелыми хлопьями валил снег, но здесь было тепло. Укрытая пятнистой шкурой, она из своего уголка наблюдала за склонившейся над котелком женщиной. Та была высохшей как кость, с разметавшимися бурой пряжей волосами. Женщина покачивалась, что-то бормоча и растирая между шершавыми, как точильный камень, ладонями сухие травы, которые она собрала в молодую луну. Потом она бросала их в огонь, и ее грудь выгибалась от нарастающего внутри гула и дребезжания. Эти звуки наполняли ее тело, проходили сквозь него, выливались, и вскоре уже казалось, что вся она целиком состоит только из них, натянутый пучок первобытных голосов. Эта была песнь всех языков мира: зверей и птиц, камней и пустошей, ветра, живых людей, мертвых и тех, кто никогда не родится, тварей, бродящих по земле и под ней, проникающих в людские умы и населяющих их сны, отравляющих совесть. Все они слышали ее зов, и их кровь или то, что у них было вместо крови, откликалось на него.

А потом она поворачивалась и манила Твилу к себе. Завороженная, с колотящимся сердцем она приближалась к Ранней женщине, и та всыпала в ее раскрытую ладонь горсть мелких цветков, и крепко сжимала ее пальцы в кулак, один за одним.

– Нашепчи свои беды огню, и он заберет их с собой, – говорила Ранняя женщина всеми голосами разбуженных ею тварей, и из ее глаз на Твилу смотрели сонмы других очей, заглядывать в которые было все равно что смотреть в звездное небо: чем дольше глядишь, тем больше новых звезд видишь.

И Твила шептала, а потом резко вскидывала ладонь, и травы летели в оранжевые языки пламени, гудящие в унисон с ветром и снегом снаружи. И огонь выжигал воспоминания о бедах из ее сердца и уносил пепел в никуда…

– Это она тебя воспитала? – ворвался в воспоминания голос мастера.

– Нет, но я ее навещала… редко. Отец не разрешал, называл ее сбрендившей старухой. Но она такой не была.

– Уверен, что не была.

– Где он… или она? – неожиданно для себя самой спросила Твила.

– Где кто? – Мастер Блэк повернул к ней озадаченное лицо.

Губы Твилы сложились в слово, но произнести его вслух она не смогла. Однако он и так понял.

– Разве Роза тебе не сказала?

– Я… я боялась спросить. Младенец, той ночью… он ведь не кричал?

– Нет. Мне жаль. Он… она теперь спит под папертью, – мягко добавил он.

– Значит, это была она?

Слезы душили. Бывают слезы, которые, сколько ни плачь, остаются внутри.

– Да.

Мастер помедлил, подбирая слова:

– Твила… тот, кто это с тобой сделал… он… тебя обидели?

Твила отковырнула от крыльца прогнившее пятнышко и, не поднимая глаз, тихонько помотала головой:

– Нет.

– Тогда от кого ты прячешься?

– Ни от кого, – испуганно прошептала она.

– Как скажешь.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что не спрашиваете. И… за то, что вы хороший.

Лицо мастера исказилось так, будто она только что сунула палец в его открытую рану.

– Люди не делятся на плохих и хороших, Твила, – вздохнул он. – Лишь на тех, кто совершил больше или меньше ошибок, только и всего.

– А вы совершили много?

– Одну главную. Остальные не важны.

– А нельзя о ней забыть? Перешагнуть и пойти дальше, не оглядываясь?

– Тебе когда-нибудь снилось, что ты идешь по хорошо знакомой улице и точно знаешь, что будет за поворотом, но вот огибаешь угол и снова оказываешься на той же улице и никак не можешь перейти на следующую?

– Да…

– Так вот с тех пор я на этой улице. Дурак, думал еще чуть-чуть и сойду с нее, – горько усмехнулся мастер.

– Это как-то связано с сегодняшней пропажей? Вы сильно из-за нее расстроились?

– Не из-за самих денег, – пояснил он. – А потому что теперь не успею в срок. Я должен был отдать одному человеку долг.

– А этот человек не может еще немножко подождать? Срок нельзя перенести?

– Думаю, тут все одно к одному.

Заметив ее вопросительный взгляд, он уточнил:

– Думаю, кто-то просто не хотел, чтобы я успел.

А потом мастер поднялся.

– Ну, идешь в дом? Холодно сидеть, да и ночь на дворе. К тому же вряд ли они покажутся, пока ты здесь. – Он чуть улыбнулся и кивнул на крыльцо.

– Да-да, иду.

Мастер уже взялся за ручку двери, когда Твила снова его окликнула:

– Они перестали их забирать?

– Что? – Он удивленно обернулся.

– Угощения – поэтому вы их больше не оставляете? Потому что они перестали к ним прикасаться…

Он помедлил и кивнул.

– Это потому что в них нужно верить. Зачем еда тому, кого нет?

– Ну, будем надеяться, твои все с благодарностью стрескают и вместо козней станут беречь тебя от бед.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В. Скотт. Замок семи щитов. Пер. М. Донского. – Здесь и далее прим. авт.

Вернуться

2

Незаконнорожденных младенцев хоронили под церковной папертью.

Вернуться

3

«Дура обыкновенная» (лат.).

Вернуться

4

Рассказчик народных сказок, былин.

Вернуться

5

В прежние времена люди верили, что причина глупости, слабоумия и безумия – застрявший в голове камень.

Вернуться

6

В. Скотт. Владыка огня. Пер. В. Бетаки.

Вернуться

7

1 фут равен 30,48 см.

Вернуться

8

Моряки дарили оставшимся их ждать скалки из цветного стекла, которыми нельзя было раскатывать тесто. Если скалка трескалась, это сообщало о кораблекрушении.

Вернуться

9

Карточная игра для двух игроков.

Вернуться

10

Роковая женщина (фр.).

Вернуться

11

Аристократический сорт черного чая.

Вернуться