Эдуард Дроссель
Время перерождения

Disclaimer:

Данная книга предназначена только для развлечения и не преследует никаких других целей. Автор осуждает употребление наркотиков и асоциальный образ жизни. Также он не ставит перед собой задачи оскорбить чьи-то чувства или как-то задеть читателя. Если вы поняли авторский замысел иначе, вы поняли его неправильно. Книга ничего не утверждает, не пропагандирует и ни к чему не призывает. Все описанные в ней лица, ситуации и явления вымышлены и могут не соответствовать действительности. Любые совпадения случайны и произошли не по вине автора. Персонажи книги – живые люди со своими взглядами, убеждениями и предубеждениями, которые не обязательно должны совпадать с мнением автора. Герои излагают исключительно свои собственные мысли, а не авторскую точку зрения. Продолжив читать, вы автоматически принимаете условия и соглашаетесь с предупреждением. Возрастной рейтинг 18+.

а) Пролог. Страстная неделя

Обычно в беллетристике главный герой произведения что-нибудь превозмогает, испытывает некий личностный рост, у него может серьёзно пошатнуться мировоззрение, он меняет взгляд на своё место и роль в мироздании, переосмысляет многие привычки и убеждения. Испытания заставляют его усомниться во всём, что он знал прежде. Действительность с пугающей наглядностью демонстрирует ему, как сильно он заблуждался всю свою жизнь. Он учится на собственных ошибках, учится не повторять их, когда неумолимое течение сюжета вовлекает его в череду головокружительных передряг. Каждый раз кажется, что все его усилия вот-вот пойдут прахом, однако же нет. На свой страх и риск он выкидывает какой-нибудь фокус и выходит сухим из воды – чтобы и дальше радовать читателя своими приключениями и чтобы книга не закончилась слишком быстро.

В моём случае всё, пожалуй, не так. Моя история – это, если угодно, антибеллетристика. Нельзя сказать, что за семь прошедших дней я пережил какой-то личностный рост и что-то превозмог. У меня ничего не пошатнулось, я ничего не переосмыслил и ни в чём не усомнился. Пока что я в целом такой же, каким был всегда. Изменилось лишь одно – у меня теперь есть девушка и у нас с ней вроде всё серьёзно…

Несколько дней подряд я водил Братка и Куратора за нос, но верно говорят – сколь верёвочке ни виться, а конец всё равно наступит. Вот он и наступил. Не то, чтобы мы не были к нему готовы, просто всё завертелось слишком неожиданно, быстрее, чем мы предполагали, и не совсем по нашему сценарию.

В итоге, вот что мы имеем. Сейчас воскресенье, раннее утро, часов шесть или около того. Усталый и разморенный жарой город ещё спит, по пути мы не встретили ни единой живой души, особенно пустынна и безлюдна в этот день и час промзона. Проектируемые проезды с незапоминающимися номерами будто вымерли. Если здесь вдруг исчезнет толпа народу, об этом никто и никогда не узнает.

Два ПАЗика заполнены вооружёнными людьми – очередной по счёту группой захвата. Половина из них – рослые мужики во всём чёрном, как бойцы росгвардии на разгоне несанкционированного митинга. Несмотря на летний зной, каждый упакован в бронежилет, голова защищена шлемом без лицевого щитка. Этих привёл Куратор, наверняка какой-то комитетский спецназ… Другая половина – столь же рослые и плечистые ребята в майках и спортивных штанах. У каждого наличествует бычья шея, а на ней болтается толстая золотая цепь. Эти не прячутся за бронежилетами и не защищают бритые черепушки. Как и Браток, они давно занесены в федеральную базу организованной преступности, а им хоть бы что.

Браток и Куратор – не те люди, с кем можно безнаказанно играть в кошки-мышки. И вот закономерный итог – нас с Сисириной плотно взяли в оборот. Вооружённым головорезам импонирует наше спокойствие. Они воспринимают его как свидетельство простоты и надёжности. Пока мы под рукой, подвоха можно не ждать. Мы вроде как страховка.

На самом деле подвох есть, да ещё какой! Никто из группы захвата не переживёт нынешнего утра. Нам-то с Сисириной ничего не грозит, мы для вампирской стаи практически свои, чего не скажешь об остальных. Ребятам Братка и Куратора под землёй хана. Стая не даст уйти никому…

Я украдкой посматриваю на здоровяков, жить которым осталось считанные минуты. Те деловито проверяют оружие, связь и экипировку. Братки вооружены старыми советскими калашами, у комитетчиков новенькие АК-12. Ни то, ни другое не поможет им в Катакомбах, не защитит от кровожадных неубиваемых тварей.

Сисирина выглядит так, словно не сомневается в успехе нашего замысла, а вот мои мысли скачут чехардой, хотя должно быть наоборот – это ведь я эталон пофигизма. Но в этот раз мне сложно держать в узде содержимое черепной коробки. Получится ли у нас осуществить задуманное и разом избавиться от главной проблемы в лице Батка и Куратора? Или Мета-игра в последний момент подкинет какой-нибудь сюрпризец? Зная, на что она способна, я не могу не волноваться…

В десяти шагах от нас возвышается бетонная стена с натянутой поверху колючей проволокой. Несколько лет назад какому-то идиоту пришла идея выкрасить её в бледно-лимонный цвет. К настоящему времени краска потемнела от осадков и выхлопных газов, частично облупилась, в некоторых местах сквозь неё проросла плесень.

За стеной расположена шарага – секретный производственно-исследовательский объект, цель Братка и Куратора. Прямо перед нами, почти впритык к стене, растут густые заросли ивняка и акации, среди которых удачно притаился люк в сточный коллектор. Это один из немногих путей, какими можно незаконно проникнуть в шарагу в обход проходной.

Чтобы приглушить и обмануть обострённую интуицию Братка и Куратора, мы сделали вид, будто данный путь безопасен. И теперь нам приходится изображать из себя проводников, чтобы в наших словах никто не усомнился. Тем не менее, группа захвата не теряет бдительности. Где-то под нашими ногами городской сточный коллектор смыкается с Катакомбами – разветвлённым и запутанным лабиринтом подземелий шараги. Туда мы и ведём головорезов, ведём на верную смерть, о чём бедолаги ещё не знают. Не исключено, что кому-то из них мероприятие кажется увеселительной прогулкой. В самом деле, что может быть сложного в захвате некоего объекта в выходной, когда объект пуст и безлюден, а из персонала внутри разве что сторож на проходной (и то при условии, что Копалыч нашёл замену почившему дяде Мише)? Разве мало у них за плечами подобных захватов? Что может случиться, что может пойти не так?

Очень скоро вооружённые до зубов типы это узнают и тогда изменят своё мнение, но будет поздно. Их участь предрешена, как и участь всех их предшественников, пошедших тем же путём и сгинувших без следа. Те тоже были обвешаны оружием и специально обучены убивать и выживать. Однако ж не выжили… Чтобы это как-то объяснить, мы скормили Братку и Куратору байку про некие «ловушки». И не отказались побыть проводниками, потому что нам позарез необходимо избавиться от этих людей. Сами они нас в покое не оставят. Браток и Куратор крепко держат нас за горло и потому Катакомбы – наш единственный шанс вырваться из смертельной хватки.

Они наверняка что-то чувствуют, что-то подозревают, стараются держаться к нам поближе. На вершину их статуса не вскарабкаешься без развитого чутья на опасность, которое подаёт им сигналы, если дельце с душком. Браток и Куратор не спускают с нас глаз… Ну и пусть. В Катакомбах их глаза и чуйка ничего не значат. Там правят балом создания, к встрече с которыми эти типы совершенно не готовы – ни физически, ни психологически. Под землёй они встретят саму смерть и та будет воистину ужасной.

А что делать дальше, я пока затрудняюсь сказать. Просто не знаю. Как вообще можно знать что-то наперёд в Мета-игре, чей сюжет пишется на ходу? Но что бы нас ни ожидало, мы с Сисириной встретим грядущее вместе. В одном я точно уверен: на идиллию рассчитывать не стоит. Возможна лишь временная передышка, в связи с переходом на следующий уровень после победы над здешними боссами – Братком и Куратором. Да и то не факт. Вся моя жизнь и весь мой опыт призывают готовиться к худшему. Не важно, как ловко ты преодолел жизненное дерьмо, у Мета-игры всегда найдётся для тебя свежая порция, хлеще прежней.

Сисирине простителен оптимизм и некоторые иллюзии относительно будущего. Я же понимаю, что кроличья нора намного глубже, чем кажется. И чем дольше мы в неё падаем, тем она мрачнее. Пока что мы на самом начальном уровне, а когда увязнем в конкретном супердерьме – лишь вопрос времени. Сталкер Мета-игры не тешит себя радужными мечтами. Скорее, наоборот.

А ведь ещё неделю назад можно было предвидеть, что всё кончится чем-то подобным…

ПОНЕДЕЛЬНИК

б) Жизненное дерьмо

С некоторых пор я страдаю регулярными провалами памяти, которые раз от разу охватывают всё более и более продолжительные отрезки времени. Поначалу из моей жизни выпадали минуты и часы, теперь месяцы и годы. Не стоит удивляться такому прогрессу – когда неумеренно потребляешь седативные препараты, можно даже своё имя забыть. Причём то, что однажды забыто, как правило, уже не вспоминается. Совсем плохо мне бывает по утрам, каждое пробуждение – это мучительная борьба за самоидентификацию. Сделать над собой усилие и насовсем отказаться от таблеток я не могу, они дарят ощущение лёгкости, покоя и безмятежности, но в то же время от них я стремительно тупею. Каждое утро я открываю глаза и долго пытаюсь сообразить, кто я такой и где нахожусь. С каждым разом это даётся всё труднее и труднее, особенно, если просыпаешься в нестандартной обстановке. Вот как сегодня.

Я открываю глаза и обнаруживаю себя в ванне. Голое тело скрючилось в позе эмбриона, словно вчера я собрался помыться и вместо этого уснул. Характерный запах из промежности свидетельствует о том, что перед сном у меня был секс, а я ничего об этом не помню. Если мою память представить образно, это будет голая бескрайняя степь, по которой ветры гоняют перекати-поле.

Рука машинально тянется к смесителю. Ванна наполняется водой. Раз я уже здесь, нужно всё-таки помыться. Вот только здесь – это где? Спал я при свете, что даёт мне возможность осмотреться. На первый взгляд ванная как ванная – плитка, полотенцесушитель, зеркало, стиральная машина… Ничто не воспринимается как родное или чужое, я совсем ничего не узнаю. Дома ли я, в гостях ли, вообще без понятия. Я женат? На пальце нет обручального кольца, да и жена, наверно, не позволила бы мне ночевать в ванне. Может я у подруги? У нас было свидание прошлым вечером? Я захотел освежиться после секса и уснул, а подруга не заметила, потому что была пьяна… Я вообще натурал или гей? На всякий случай ощупываю задний проход и не нахожу признаков недавнего проникновения.

Ветер гоняет по степи перекати-поле и все мои вопросы остаются без ответа. И вот так каждое утро. Не стану врать, будто меня это не беспокоит. Ещё как беспокоит. Даже пугает. Таблетки разрушают мозг быстрее, чем хотелось бы. Так я рискую однажды стать овощем – моё «я» просто потухнет и я исчезну как личность без возможности бэкапа.

На опасность я реагирую подобно страусу – прячу голову в песок и верю, что всё обойдётся, хоть и понимаю, что не обойдётся. Моя проблема заключается в отсутствии соответствующего настроя, воли и твёрдой решимости. Под таблетками я пассивен и не способен собрать волю в кулак. Сам себя разрушаю и мне как будто всё равно…

Понежившись какое-то время в воде, я моюсь под душем, лью на голову чей-то шампунь, намыливаюсь чьим-то мылом и вытираюсь чьим-то полотенцем. За дверью меня встречает аналогичная неопределённость. Я топаю по коридору и нахожу в прихожей разбросанную одежду. Это мои вещи – паспорт в кармане шорт служит тому подтверждением. С фотографии на меня смотрит моё лицо. Зовут меня, оказывается, Семёном Леонидовичем Косачевским… Да-да, припоминаю, папа с мамой постарались, выбрали одно из самых дурацких имён. Захотелось им, видите ли, сыночка Сеню. Только вот Сеней меня отродясь никто не звал, тут предки здорово просчитались. Поначалу я для всех был Сёмой, а потом Сэмом, на американский лад.

Здесь же, в прихожей, валяется мой рюкзак. Почему-то я знаю, что он мой. Внутри нахожу сложенный вчетверо договор о найме жилья, согласно которому я снимаю однушку у некоей Надежды Павловны Кукушкиной. Отстёгиваю сороковник в месяц плюс по счётчикам плачу за воду и свет.

Укладываю эти сведения в голове и второпях одеваюсь. Чтобы ненароком не потерять где-нибудь паспорт и не остаться на всю жизнь ноунеймом, прячу его в рюкзак, во внутренний кармашек на молнии. Из наружного кармашка извлекаю плоскую жестяную коробочку из-под леденцов, доверху наполненную таблетками разных форм и размеров. Внезапно меня захлёстывает приступ панической атаки, когда я пытаюсь вспомнить (и не могу), где беру таблетки, у кого покупаю.

Справиться с паникой можно лишь одним способом – я судорожно хватаю таблетку и кидаю в рот, даже не задумываясь, что именно я принял. Крошечные шайбочки и капсулы меня не пугают, напротив, мы с ними друзья. Они делают меня спокойным, невозмутимым и уравновешенным, а ещё дарят особый эстетический кайф. У каждого препарата в медицинской номенклатуре имеется парное обозначение, помимо зарегистрированного торгового названия. Можно записать его структуру в виде химической формулы, а можно то же самое словами. И тогда эти слова зазвучат как волшебное заклинание или как дивная, пленительная музыка. Химическая музыка, которая меня очаровывает и завораживает. От которой душа хочет петь. (N-(3,4,5-триметоксибензоил-)-тетрагидро-1,4-оксазин; гидрохлорид-7-хлор-2-метиламино-5-фенил-3Н-1,4-бензодиазенин-4-оксид; диэтил-сульфонат-3,4,5-триметоксибензоат-2-хлор-10-оксиэтил; 4’-фтор-4-{1-[4-окси-4(4’-хлор)-фенилпепиридин]}-бутирофенол; дигидрохлорид-2-хлор-10{3-(β-оксиэтил)пиперанизил-1]-пропил}; 5-(2-фторфенил)-1,3-дигидро-1-метил-7-нитро-2Н-1,4-бензодиазепин; 3,6-дигидрокси-N-метил-4,5-эпоксиморфин-7… Разве не восхитительно? Ничто так не улучшает мне настроения, оно быстро становится благодушным и все проблемы отступают на задний план.

Я тихонько мурлычу себе под нос и захожу в комнату. Мелодия тотчас застревает у меня в глотке, потому что комната выглядит так, словно там безумствовала дикая оргия, в которую была вовлечена уйма народу – два человека не могли оставить столько пустых бутылок, окурков, недонюханных кокаиновых дорожек, мусора, битой посуды, объедков и использованных презервативов.

Посреди ковра красуется засохшая лужа рвоты, ещё один рвотный мазок, почему-то сиреневого цвета, покрывает дверцы серванта. По полу разбросана женская одежда и бельё, в том числе кожаное, из арсенала садо-мазо. Туфли-лодочки попирают собрания сочинений Жорж Санд и Мопассана на книжной полке. На подоконнике и трюмо выставлены частоколом потухшие ароматические свечи. На диване разложен целый набор секс-игрушек – хлыст, наручники, резиновый член, ошейник, кляп, флакон с лубрикантом, несколько вибраторов. В воздухе витает тяжёлая смесь пота, благовоний и феромонных духов.

Но хуже всего не это. Под окном, широко раскинув крепкие стройные ноги, сидит абсолютно голая женщина, пристёгнутая наручниками к батарее. Вокруг неё натекла здоровенная лужа крови. Сорванная тюлевая занавеска обмотана вокруг головы наподобие чалмы. Под левой грудью торчит рукоять кухонного ножа. Несколько глубоких колотых ран зияют на шее и на животе. От них по всему телу змеятся багровые потёки. В полуоткрытый рот вложена компьютерная флэшка.

Я молча таращусь на женщину и вдруг узнаю её. Это Марчелла, молдавская гастарбайтерша, работает в управляющей компании уборщицей, моет подъезды в нашем и соседних домах. А её муж, Богдан, работает там же сантехником. Говорят, он у Марчеллы страшно ревнивый, агрессивный, чуть что, сразу лезет выяснять отношения. Как мужчина, я его хорошо понимаю – у Марчеллы такая фигура, что я бы на месте Богдана тоже извёлся от ревности.

Если он узнает о случившемся… Как ни убеждай, он не поверит, будто между нами с Марчеллой ничего не было. А как оно могло быть? Не то, чтобы я не хотел – такую женщину не захотеть невозможно, – просто на фоне Богдана я щуплый задрот, Марчелла с таким не ляжет в постель даже за очень большие деньги. Денег, если что, у меня нет, а если и есть, я ничего об этом не помню.

Несмотря на спорную причастность, сложно отрицать очевидное. Я изо всех сил пытаюсь вспомнить, что здесь вчера было и как моё свидание переросло в убийство Марчеллы, однако, ветер гоняет по степи перекати-поле и ответов я не нахожу. Дерьмо будто нарочно выбрало человека, который не может ничего вспомнить… Поэтому мне остаётся только рассуждать, опираясь на логику. Если Марчеллу зарезал Богдан, поймав на измене, он бы тогда и меня прикончил. Значит это не Богдан. Тогда кто? Я? Неконфликтный ссыкливый чмошник? Да я за всю жизнь мухи не обидел, а если и обидел, то ничего об этом не помню. Это определённо какая-то подстава. Я бы ни за что не навредил фигуристой красотке, а Марчелла ни за что не согласилась бы со мной перепихнуться, не говоря уже про нетрадиционные ролевые игры. Может она с кем-то вчера и резвилась, но точно не со мной. И я вчера трахался точно не с ней.

Я наконец нахожу рациональное объяснение случившемуся и это приносит некоторое облегчение. Наверняка Марчелла просто воспользовалась моей хатой, чтобы с кем-то погулять за спиной у ревнивого Богдана. А в качестве платы привела с собой некрасивую подругу, чтобы и мне не было скучно… Вот с ней-то я и развлекался!

Несмотря на исключительность ситуации, я совсем не напуган – под таблеткой пугаться невозможно, – только чувствую некоторую досаду. Самое начало нового дня, самое начало недели, а Мета-игра уже преподнесла свежую порцию отборного дерьмища, да какого! Я уже привык регулярно отхватывать на свою задницу и другие части тела, но сегодня Мета-игра явно превзошла себя. В такую клоаку меня ещё не окунали.

Какое-то время я стою и тупо глазею на голую Марчеллу, на её коричневые соски идеально круглой формы. Опомнившись, беру изо рта флэшку и вставляю в ноутбук, примостившийся на столе, среди бутылок и объедков. Почему-то я знаю, что это мой ноутбук. Даже пароль помню – «zh1znenn0e@derm0». Логика подсказывает, что убийца оставил на теле флэшку не просто так. Действительно, в ней хранится видеофайл, около пяти минут съёмок на телефон – кадр то и дело дёргается, картинка в целом мутная, объектив заляпан жирными пальцами. Я вижу эту самую комнату и этот диван. Горит люстра, за окном ночь, занавески не задёрнуты. Музыкальный центр играет «Gas» Горана Бреговича. На диване стоит на четвереньках голый парень, очень похожий на меня. Его рот заткнут красным шариком кляпа, на опухших сосочках и лиловой мошонке болтаются грозди бельевых прищепок, шея стянута кожаным ошейником, поводок зажат в руке у Марчеллы. В другой руке молдаванка держит хлыст и периодически охаживает парня вдоль спины, а когда надоедает, бросает кожаное орудие и отвешивает ладонью звонкие шлепки по бледной заднице. Пьяная и накокаиненая Марчелла трясёт плечами и голым бюстом в такт задорной мелодии и яростно страпонит парня резиновым елдаком, блестящим от лубриканта. Упругие налитые груди скачут туда-сюда в разные стороны; волосатый лобок ритмичными шлепками бьётся в плоскую мужскую задницу. Парень блаженно мычит сквозь кляп и рожа у него довольная-предовольная. Больше никого в комнате нет, за исключением того, кто снял всё это непотребство на телефон.

Кто-нибудь на моём месте точно охренел бы от увиденной сцены, но под таблеткой я спокоен и невозмутим, как гранитное надгробие. Поставив видео на паузу, я подхожу к дивану и разглядываю резиновый елдак. Таким размерчиком мне бы точно порвали очко, значит зрение меня обмануло и на записи всё-таки не я. На всякий случай лезу в трусы и ещё раз ощупываю зад. Сфинктер целёхонек, ничего не порвано, не болит, не кровоточит. Марчелла страпонила не меня, это факт.

В иной ситуации запись можно было бы расценить как простое домашнее порно, но не сейчас, когда Марчелла кем-то хладнокровно убита. В данных обстоятельствах запись смахивает на недвусмысленное послание, оставленное мне. Но кем? И для чего?.. Я едва успеваю подумать об этом, как звонит телефон. Я точно знаю, что это мой телефон – он активируется отпечатком моего пальца.

– Чё-как, чувачила! Узнал? Понравилось кино, в натуре? Обещал же, если будет нужно, мы тебя найдём, типа… Ну вот и нашли, ме-хе-хе-хе!

Противный блеющий смех и характерные быдло-гопнические интонации почему-то кажутся мне знакомыми. Где-то я их уже слышал… В голове щёлкает невидимый триггер и часть степи с перекати-полем преобразуется в осмысленную картину, где разворачивается событие, произошедшее со мной некоторое время назад. Я действительно уже имел дело с этим типом, что не стало для меня неожиданностью и совсем не удивило. Щедро одаривая меня жизненным дерьмом, Мета-игра обычно действует шаблонно.

Чтобы не быть голословным и чтобы вы понимали, о чём речь, приведу несколько примеров. Если я хочу доехать куда-то на метро, это же самое время для поездки выбирает ватага только что приехавших «гостей» с далёкого юга, грязных, вонючих, одетых в цветастые тряпки и громко балакающих по-своему, или возбуждённая и одновременно пьяная толпа футбольных фанатов, готовая затеять драку с первым встречным, или орава оглушительно галдящих детей. Из всех вагонов они выбирают тот, в котором еду я. Всегда. В ста случаях из ста. Если в вагон не набилось ни приезжих, ни фанатов, ни детей, тогда появляется бомж. Именно возле меня освобождается место, куда спешит усесться бездомный распространитель зловония.

На эскалаторе все обычно стоят справа, чтобы слева могли проходить. Но когда на эскалатор вступаю я, то обязательно какой-нибудь урод устраивается рядом и мешает проходу. Из-за него люди протискиваются между нами, пихаются, толкаются и обтирают о мою одежду грязные сумки и рюкзаки. Заодно там, где я должен держаться за поручень, всегда оказывается прилеплена жевачка.

Ровно в тот момент, когда я стою на платформе и тороплюсь на работу или куда-то по делам (не в какое-то конкретное время, а вообще в любое время), прибывающий состав непременно следует в депо. Из него вываливается толпа народу – в дополнение к той толпе, что уже скопилась на платформе.

Пассажиры общественного транспорта – это отдельная статья. Например, они до сих пор (в двадцать первом веке) не знают о существовании наушников и прочих телефонных гарнитур. Не какой-то один пассажир – все! Если трындят с кем-то по телефону, то по громкой связи, на весь вагон, чтобы всем было слышно. Если смотрят тупорылые видосики, клипы, тик-токовые кривляния или сериалы, то через внешний динамик, чтобы не давать окружающим покоя.

Транспортные напряги – лишь один из элементов повседневной окружающей действительности, но не единственный. Так, например, осадки начинаются ровно в тот момент, когда я выхожу из дома. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Если синоптики обещают день без осадков – прогноз сбывается, когда я остаюсь дома, но стоит мне выйти и небеса разверзаются вопреки прогнозу. Проверено и перепроверено тысячу раз. Сперва я выхожу на балкон и озираюсь. Небо чистое, ни облачка. Трачу максимум пять минут, чтобы собраться и спуститься на лифте вниз, выхожу из подъезда и словно попадаю в другую вселенную – небо затянуто чёрными тучами и хлещет проливной дождь. Как будто двери моего подъезда – это портал в параллельный мир.

Стоит мне увидеть, что на улице тепло и легко одеться, как погода резко портится, солнце прячется за тучами, налетает холодный ветер и я покрываюсь мурашками, зябну, могу даже простудиться. И наоборот, если я вижу, что на улице прохладно, и утепляюсь, тотчас же резко включается жара и я начинаю обливаться потом. В любом случае, пребывание вне дома постоянно сопряжено с дискомфортом. Всегда, в ста случаях из ста. Вся моя жизнь – сплошной дискомфорт.

Если я иду по улице в чистых брюках, мне обязательно повстречается какой-нибудь собаковод, чья псина непременно ткнётся в меня носом, оставив на штанинах влажное пятно и клочок шерсти. Всегда. Если же псина бездомная, она обязательно меня облает или попытается укусить. Из-за этого я ненавижу собак. Будь моя воля, я бы легализовал догхантеров и расширил их полномочия на некоторые другие виды животных – на крыс, переносчиков всякой заразы, на помойных голубей, загадивших помётом весь город, на орущих под окнами бездомных кошек и на проклятое вороньё, устраивающее ежедневные концерты в пять утра…

Летом мне на лицо норовят усесться мухи, осы, жучки и другие букашки. Почему-то все насекомые летают строго на уровне моего лица. Если вы ниже или выше меня ростом, вы в безопасности, мне же приходится постоянно отмахиваться от чего-то жужжащего. Вместе с насекомыми на уровне моего лица летают липкие обрывки паутины. Чисто эстетически – это мерзко, ведь паутина выходит из паучьей задницы и затем оказывается у меня на лице. Со стороны я всегда похож на сумасшедшего, который непрерывно проводит рукой по лицу, как будто на ходу умывается воображаемой водой…

По этой же причине на улице лучше не зевать, иначе в рот залетит жучок или мошка. Поверьте, проверено на собственном опыте и не единожды.

Когда я заболеваю и температура подскакивает до тридцати девяти с лишним градусов, лучше всего вызвать врача на дом. Так хотя бы есть шанс на выздоровление. Если же собраться с силами и прийти на приём в поликлинику, врач всучит градусник и потребует при нём измерить температуру. А в моём случае казённые градусники никогда не показывают температуру выше тридцати семи. То есть я, типа, здоров. И раз я утверждаю, будто болен и требую больничный, значит я симулянт. В моей поликлинике все врачи воспринимают меня, как симулянта. Я возвращаюсь от них домой, повторно меряю температуру – тридцать девять, как и было изначально…

Если навстречу мне движется человек с тяжёлой поклажей, он обязательно врежет мне по коленке. Всегда, в ста случаях из ста. Особую опасность для моих коленных чашечек представляют ящики под инструмент, с которыми часто ходят шабашники и рабочие из ЖЭКа.

В том месте, где тротуар сужается, мне навстречу непременно выходит огромная бегемотообразная туша, не приученная никому уступать дорогу. Туша прёт как танк и запросто может сбить с ног, если я не сманеврирую и не сойду с тротуара в грязь.

Прохожие вообще ведут себя так, словно я человек-невидимка. Обычно, когда кто-то идёт нам навстречу, мы немного смещаемся в сторону и человек делает то же самое, чтобы мы могли разойтись, не задев друг друга. К сожалению, со мной это правило не работает. Люди воспринимают меня как пустое место. Мета-игра как будто стирает меня из их восприятия, нарочно. Забавно всякий раз видеть изумлённое выражение лица того, с кем я сталкиваюсь нос к носу – я вырастаю перед ним словно из ниоткуда, хотя, на самом деле, мы шли навстречу друг другу изрядное расстояние и мою долговязую фигуру не заметил бы только слепой…

Когда какие-нибудь сектанты, шулеры или аферисты охотятся на улице за доверчивыми прохожими, я привлекаю их внимание в первую очередь. Всегда, в ста случаях из ста.

В супермаркете закрываются все кассы, кроме одной, и к ней выстраивается километровая очередь ровно тогда, когда я решаю что-нибудь купить. И в этой очереди прямо передо мной оказывается тормоз, который полчаса пробивает покупки, что-то постоянно спрашивает у кассирши, советуется с ней, то и дело убегает, чтобы что-то поменять или докупить…

Когда я иду по улице, откуда-то со стороны всегда выруливает человек и устремляется в том же направлении. Темп его ходьбы мгновенно синхронизируется с моим и дальше мы идём рядом, как старые знакомые, повстречавшиеся после долгой разлуки. Нам обоим, естественно, это не нравится и мы недовольно косимся друг на друга: ты чего, эй, хватит за мной идти! Убедиться в ненатуральности данного явления просто – достаточно остановиться и позволить синхронному пешеходу уйти вперёд. Он отойдёт всего на несколько шагов, а затем у него развяжется шнурок, или зазвонит телефон, или он захочет на что-то поглазеть, или начнёт копошиться в сумке, а в некоторых случаях просто застывает посреди улицы. Но лишь только я возобновляю движение и догоняю его, он снова идёт рядом со мной. Подобное можно повторять сколько угодно, результат всегда будет одинаков. Всегда, в ста случаях из ста. Нередко такими прохожими оказываются фриковатые типы, из-за чего и на меня за компанию все смотрят, как на фрика. Мета-игре мало меня достать, она старается ещё и унизить. Подчеркнуть моё ничтожество.

Бывают и другие искусственные ситуации, чаще всего в метро, в переходах с ветки на ветку. Если впереди идёт разрозненная группа из нескольких человек и я прибавляю ходу, чтобы их обогнать, то эти люди, никак не связанные друг с другом, внезапно и слаженно выстраиваются в поперечную шеренгу, которую не обойти ни справа, ни слева, и синхронно сбиваются на черепаший шаг. Этот шаблон Мета-игра включает, если я куда-нибудь тороплюсь или опаздываю.

Бывает, что идёшь позади какого-нибудь человека и он вдруг без всякой причины застывает на месте – вроде как «не знает», куда ему дальше идти. А мы в переходе метро, где идти можно лишь в одном направлении, независимо от цели.

Вынужденное пользование общественным транспортом предоставляет Мета-игре безграничный набор возможностей испортить мне настроение и жизнь. Однажды я сдуру поехал на трамвае с ВДНХ на Первомайскую и Мета-игра устроила такие пробки, что ползли мы в итоге часа два. За это же время электричка с Курского вокзала доезжает до Серпухова.

Когда я перехожу проезжую часть у светофора, мне под ноги обязательно влезает какая-нибудь пожилая заторможенная особа, которая изо всех сил мешает уложиться в отведённые тридцать или сорок секунд, из-за чего я постоянно рискую попасть под машину.

Когда я хочу что-то скачать из интернета, нужный мне сайт ровно в этот момент начинает глючить. Не раньше и не позже, а строго одновременно с моим действием. Или же провайдер некстати затевает «профилактические работы». Тогда интернета вообще нет.

Где бы я ни жил, водопроводные краны никогда не настраиваются на комфортную температуру. Вода всегда либо слишком холодная, либо слишком горячая. Приходится постоянно подкручивать кран туда-сюда. Вот и сегодня я мылся одной рукой, а другой непрерывно регулировал воду.

Сколько бы ни было в многоэтажке балконов, только на моём осы свивают гнездо. Только ко мне через вентиляцию заползают из подвала тараканы, только у меня в шкафу или на антресолях заводятся мелкие домашние муравьи, моль или вонючие короеды. А однажды откуда-то возникла мышь. Как она попала в запертую квартиру?..

Куда бы я ни шёл, ветер всегда дует в лицо. Всегда, в ста случаях из ста. Не сосчитать, сколько раз я из любопытства ставил эксперимент: резко разворачивался и шёл в обратном направлении. В этом случае ветер несколько секунд продолжает по инерции дуть в спину, а затем ловко перестраивается и снова дует в лицо. Особенно смешно слушать прогноз погоды – тебе говорят, что ветер южный, а ты идёшь на север и ураганные порывы встречного ветра буквально сбивают тебя с ног. Хуже только во время осадков – проливного дождя или густой метели.

Среди всех прохожих на улице у одного меня ветром раздувает полы лёгкой куртки наподобие плаща Бэтмена. Хоть сто человек может идти в аналогичных куртках – те даже не шелохнутся. Ветер воздействует точечно и избирательно – на меня.

Если над большим скоплением народа пролетает птица и гадит, угадайте с одного раза, на чей рюкзак или одежду приземлится её дрисня? Считается, что это хорошая примета – к богатству. На самом деле нет. К богатству – это когда птица гадит вам на голову, а на рюкзак и на одежду не считается. Во всяком случае я до сих пор не разбогател, раз живу в съёмной хате.

Если кто-то где-то что-то натворил и его ищут, а я случайно прохожу мимо, то все решают, что я и есть виновный. Именно так я повстречался с обладателем было-гопнического голоса.

У фантаста Роберта Шекли есть рассказ «Человекоминимум». Главный герой – точная моя копия, даже врачи поставили ему диагноз: «Подвержен несчастным случаям». Разница лишь в том, что он в конце концов нашёл своё место в жизни, а я всё ещё в поиске и ничего подходящего впереди пока не забрезжило.

Разумеется, это лишь малая часть того, с чем я сталкиваюсь каждый день. Кто-то может сказать: подумаешь, ничего особенного, лёгкие неудобства. Я не согласен с такой формулировкой. Когда с этим сталкиваешься ежедневно, изо дня в день, на протяжении четверти века, «неудобства» перестают быть просто неудобствами и уж тем более не воспринимаются как «лёгкие». Это уже конкретный напряг.

Всю мою жизнь разнообразное дерьмо изливается на меня таким потоком, словно Мета-игра в кои-то веки нашла себе забаву по душе и на радостях отрывается на всю катушку.

Однажды остроумный американский инженер Эдвард Мёрфи сформулировал знаменитый закон: если что-то может быть сделано неправильно, оно обязательно будет сделано неправильно. Перефразируя его, я вывел собственный «Закон Сэма»: если что-то может пойти хреново, оно обязательно пойдёт хреново. Вся моя жизнь – наглядное воплощение этого закона. Если прохожий может врезать чемоданом по коленке, то обязательно врежет. Если машина может окатить грязной водой из лужи, то обязательно окатит. Если птица может серануть на голову, то обязательно серанёт.

Когда что-то подобное случается, мы говорим: по закону подлости. Для большинства людей «закон подлости» – это нечто незначительное, что происходит от случая к случаю. В моей жизни закон подлости – это и есть сама жизнь. Закон Сэма – это закон подлости. Чьей подлости? Мета-игры, конечно.

Я сказал «жизнь»? Нет, это не жизнь, это скорее изнанка жизни, или антижизнь, пребывание в которой неизбежно выработало у меня философский взгляд на вещи. Четверть века я демонстрирую изрядное терпение, смирение и стойкость, как будто я не простой обыватель, а послушник Шаолиньского монастыря. Я избегаю приближаться к машинам, отгоняю от лица мух и ос, уворачиваюсь от бегемотов и собак, ношу наколенники, вытираю влажной салфеткой птичью дрисню, стараюсь не пользоваться общественным транспортом, если можно доехать на велосипеде…

А поскольку я всего лишь человек и нервишки у меня не железные, то антижизнь натурально грозит мне нервным истощением. Год от года всё тяжелее и тяжелее чувствовать себя марионеткой Мета-игры. Я бы давно уже дошёл до ручки и сломался, если б не таблетки. Только они не дают мне сойти с ума. Что бы вокруг меня ни творилось, я спокоен, расслаблен и равнодушен.

Так что я не жалкий опустившийся наркоша, не избалованный представитель «золотой молодёжи», пресытившийся роскошной жизнью и жаждущий новых ощущений. Я сижу на таблетках по необходимости. И я прекрасно понимаю, что они разрушают мой рассудок. Но у меня нет выбора. Без таблеток мой рассудок повредился бы намного раньше – по милости Мета-игры, в которой все мы имеем несчастье пребывать. Я бы с радостью согласился на роль обычного статиста, но Мета-игре в кайф нагнетать вокруг меня жизненное дерьмо. Из всех персонажей, задействованных в сюжете, она почему-то остановила свой выбор именно на мне. Привычная повседневность – всего лишь игровой процесс, только для вас он ничем не примечателен, а для меня… Мне скучать не приходится, Мета-игра не оставляет меня в покое ни днём, ни ночью. С детства и до настоящего времени я не встречал никого, с кем происходило бы то же самое.

Когда я пытаюсь обсуждать с кем-нибудь эту тему, меня неизбежно считают фантазёром или параноиком. Но давайте задумаемся. Если со мной регулярно происходят неприятности, разве это выдумка, разве паранойя? Мне же не мерещится, все вокруг это тоже видят и украдкой потешаются надо мной – вот ведь лох!

Не подумайте, будто я жалуюсь или терзаюсь уязвлёнными чувствами. Мета-игре плевать на мои печали. Я не жду, что вы меня поймёте, просто рассказываю обо всём как есть. Зачем мне врать и сочинять небылицы, что я с этого поимею? На теле-шоу меня не пригласят и знаменитостью я не стану. Лишний рубль в кармане не возникнет. К чему тогда – ради самолюбования? Да перестаньте, я не настолько тщеславен.

Кто-то, опять же, может заявить, что это, мол, случайные совпадения, которые я раздул до вселенских масштабов. Но позвольте, совпадение – это когда что-то случается единожды. А то, что повторяется изо дня в день год за годом на протяжении четверти века, это уже не совпадение, это пока не выясненная закономерность. Нечто сродни закону природы. Только вот законы природы действуют одинаково на всех. Не бывает такого, что одного гравитация прижимает к земле, а остальные порхают в воздухе и смотрят на него, как на лоха. В реальном мире законы природы – это действительно законы природы. Но мы-то живём внутри Мета-игры, и здесь любой закон – это кодовая строка, которую Мета-игра сама себе пишет и переписывает, как ей заблагорассудится. Поэтому то, что происходит со мной, происходит только со мной и не затрагивает никого другого. Будь мы в объективной реальности, мы не смогли бы найти разумных объяснений данному феномену.

У пребывания в Мета-игре есть и положительные стороны. Для поиска ответов на интересующие меня вопросы не требуется научная степень. Достаточно развить в себе философский склад ума – он помогает продуктивно размышлять, а таблетки помогают абстрагироваться. Пока это всё, что мне нужно, так что я постоянно размышляю о себе и о Мета-игре. Когда что-то делаю, куда-то иду или просто валяюсь на диване, голова всегда занята, из-за чего я многим кажусь тормозом. Зато я с пользой расходую время и серое вещество. Вы даже не представляете, о скольком можно передумать во время так называемого безделья или однообразной рутины…

в) Внезапный челлендж

В тот день я пребывал в своём обычном состоянии глубокой задумчивости и не спеша двигался по Кузнецкому Мосту. В голове, подобно белью в стиральной машине, крутилась и всесторонне анализировалась моя теория матрицы реальности как Мета-игры, непротиворечиво описывающая действительность.

Это было совсем недавно, в конце весны. Я машинально переставлял ноги, полностью уйдя в себя, и был принудительно вырван из этого состояния чьим-то хлопком по плечу. Обычно в таких ситуациях непроизвольно вздрагиваешь, но под таблетками ничего подобного не бывает. Медленно, точно сомнамбула, я обернулся и узрел крепкого широкоплечего детину в майке и трениках, с лицом красавчика-спортсмена a-la «Спасатели Малибу». Впечатление портила черепушка, выбритая так гладко, что блестела на солнце. Ещё ярче блестела золотая цепь на шее.

– Ты чё, в натуре! – возмущённо заблеял детина дебильным быдло-гопническим фальцетом, который совершенно не вязался с фигурой красавчика. – Типа не видел, как я тебе делал знаки?

Какие ещё знаки? Естественно не видел. Когда я о чём-то думаю, я вообще не смотрю по сторонам, а если и смотрю, то не на знаки быдловатых качков. Гораздо важнее вовремя заметить несущуюся на тебя машину или собачью какашку на асфальте. Ничего подобного я качку, разумеется, не выдал. Свои мысли проще держать при себе, ни с кем не спорить и во всём соглашаться.

– Извини, – сказал я детине. – Задумался. Ничего не заметил.

У туповатых обезьян, опрометчиво причисленных к числу людей, есть один плюс. Можно легко понять, что они из себя представляют, потому что их нехитрое содержимое исключительно примитивно и начертано на их глупых рожах аршинными письменами. Ничего не спрячешь, всё на виду.

– Ну ничё, типа, бывает, – смягчился детина. – Ты сам-то с какого района, чувачила? В этих краях давно был, в натуре?

Я назвал ему свой район, а вот с прошлым моим пребыванием на Кузнецком Мосту возникла затыка – я о нём не помнил. Пришлось врать, будто не был здесь года два или три.

Тогда детина наконец снизошёл до объяснения, чего ему от меня надо. Оказывается, один ушлый молодой человек увёл солидные деньги у весьма серьёзных и влиятельных людей, вот его повсюду и ищут, а по закону Сэма, я, естественно, похож на воришку как две капли воды.

– Прикинь! – Детину рассмешил этот курьёз. – Бывает же такое, в натуре!

Я вежливо посмеялся вместе с ним, но не над курьёзом, а над тем, что никакой это не курьёз, это самая настоящая обыденность Семёна Косачевского. Смех сквозь слёзы.

– Ну, ясен пень, ты не тот крендель. Сечёшь? Ща обосную. Ты себя правильно повёл, чувачила, не дёргался, не очковал, базарил по делу. Типа, ты чист, вопросов нет. А того кренделя мы найдём, зуб даю, в натуре. Ты сам-то по жизни кто, конкретно?

– Независимый литератор, – уклончиво ответил я, не вдаваясь в подробности. – Хочу написать книгу, остросюжетный триллер. Чтобы сразу проскочил в бестселлеры. Как раз сейчас продумываю сюжет.

– Ну, это ты, типа, мощно задвинул. – Детина уважительно покрутил головой. – Верняк. А звать-то тебя как, в натуре?

– Семёном. Но все зовут меня Сэм.

Качок недовольно поморщился.

– Чё за погоняло, в натуре? Ты не патриот что ли, чувачила? Типа, под пиндоса косишь?

Уже второй вопрос этого субъекта меня буквально вымораживает. Серьёзно? Парни с криминальным менталитетом позиционируют себя патриотами? Я что-то пропустил? Мета-игра пропатчила саму себя? Как патриотизм стыкуется с организованной преступностью?

Разумеется, вслух я этого не сказал.

– С детства так прозвали, потом привык.

Я пожал плечами в надежде, что детина наконец отвалит, но он вдруг задал каверзный вопрос.

– А ты случаем в компьютерах не шаришь, программы писать умеешь, типа, как хакер и всё такое? Работаешь-то где?

Ловушка едва не захлопнулась. Я ведь действительно хакер. Это я почему-то помнил и вовремя сообразил, что качку лучше не знать правды. Наверняка мой двойник тоже был хакером; так он серьёзных людей и обчистил. А бычара, похоже, вообще был не в теме, раз полагал, будто хакером может оказаться первый встречный.

– С трудоустройством у меня пока не очень, – загрузил я качка в отместку за попытку меня подловить. – Кстати, «хакер» слишком банальное, затасканное и во многом девальвированное понятие, которому давно пора отправиться на свалку. Оно не отражает в полной мере всех особенностей этой профессии и менталитета задействованных в ней лиц. А в последнее время оно и вовсе превратилось в глупый обывательский штамп, незаслуженно распиаренный посредственными и продажными масс-медиа. Правильнее говорить не «хакер», а «киберсталкер». Сталкер – не в том смысле, какой в него сейчас вкладывают, а в том, какой в него вкладывал, например, Кастанеда. Это звучит намного круче и отдаёт должное тем, кто этого заслуживает. Не все парни с компьютерами мелкие хулиганы, пишущие вредоносный софт, потому что мозгов не хватает на большее. Есть и достойные люди, охотники и следопыты во всемирной паутине. Быть теми, кто они есть, и такими, какие они есть, это их жизненное кредо и настоящее призвание.

Судя по сложному лицу, качок не врубился и, чтобы не выглядеть идиотом, перевёл разговор на привычную тему.

– Короче, целыми днями сидишь и строчишь нетленку? – В его голосе прозвучала жалость и неподдельное участие. – Типа высиживаешь геморрой? Лучше бы в спортзал пошёл, подкачался, в натуре. А то выглядишь, как доходяга…

Семантика нашего языка подчас оказывает людям медвежью услугу и способствует некогерентному мышлению. И в этом смысле понятие «здоровый» – самый подходящий пример. Оно имеет двоякое значение: «не-больной» и «большой, огромный». В слаборазвитых мозгах оба значения отождествляются. Человек начинает всерьёз верить, будто увеличение телесных габаритов способствует здоровью. А это, к сожалению, не так, скорее даже наоборот. Кто-нибудь может сходу назвать качка-долгожителя? Не может, потому что их нет. Каждая крупногабаритная особь – это кандидат в группу риска. Организм у таких людей всегда работает на перегрузке. Большую массу нужно носить, кормить, снабжать кислородом. А между тем, за всё отвечает единственная мышца, которую невозможно накачать, хоть ты тресни. Жеребцы с широкой шеей и маленькой головой думают, что речь о члене, но нет, речь о сердце. Оно формируется одновременно и параллельно с остальным организмом и заточено под первоначальное телосложение. Если же вы нарастили в качалке ещё сорок кило, то вашему сердцу приходится снабжать кровью, кислородом и питательными веществами дополнительную массу, а ведь сердце-то осталось прежним, его-то вы не накачали. Подобная перегрузка чревата последствиями, о которых никто не задумывается, потому что считает себя «здоровым». Итог обычно печален. Допустим, Шварценеггеру удалось вовремя подлатать моторчик, а вот Турчинскому не удалось. И таких, как он, большинство.

Можно ещё прикинуть, какие преимущества в современном цивилизованном мире даёт лишнее мясо. Оно делает богаче, способствует карьере, обеспечивает привилегированное положение? Разве генсек ООН получил свою должность благодаря мускулистой фигуре? Разве Билл Гейтс, Рокфеллер, Илон Маск или крошечный китаец, владеющий AliExpress, разбогатели, когда накачали бицуху? Разве Пол Маккартни получил титул сэра, когда продемонстрировал королеве кубики пресса? Президенты на выборах выходят к избирателям в стрингах и играючи тягают гири, завоёвывая голоса?

Каков вообще вклад качков в цивилизацию? Может они изобретают высокотехнологичные устройства, строят космические корабли, создают лекарство от рака, сочиняют шедевральные симфонии, пишут интересные книги, снимают зрелищные фильмы, строят мосты или комфортные дома? Может они отметились какими-то достижениями в экономике, разработали полезный законопроект, удачно провели необходимые реформы, достигли успехов в сельском хозяйстве?

Увы, цивилизация всегда и везде создавалась и поддерживалась не мускулами, а мозгами. И тут есть одно правило, которого никто пока не отменял: много мускулов – мало мозгов, много мозгов – мало мускулов. Дело в том, что запас калорий у человека не безграничен и потому может быть направлен лишь в одном направлении – либо в мозги, либо в мускулы. Того и другого одновременно не бывает. Это печальный факт, так устроена наша физиология. Поэтому для цивилизации качки совершенно бесполезны. Когда-то, в доисторические времена, когда требовалось бегать с дубиной за мамонтом, мышечная масса давала человеку преимущество. Но сейчас-то не каменный век, за мамонтами никто не бегает. В высокотехнологичном цивилизованном обществе главную роль играют мозги, их и нужно прокачивать в первую очередь. Избыточные мышцы – это по сути обезьяний атавизм, абсолютно бесполезный и даже вредный, потому что мешает развиваться мозгам.

Иногда качки позиционируют себя как спортсмены. Тогда почему они не выигрывают золотые медали на олимпиадах? Реальные спортсмены поджарые, жилистые, среди них не найдёшь ни одной мясной туши. Даже штангисты ни капли не похожи на бодибилдеров, при этом толкают такой вес, к которому не подступится ни один качок.

Кто-нибудь посмышлёнее приводит в пример Древнюю Грецию – дескать, там атлетизм был возведён в культ, а значит качалки вполне совместимы с цивилизацией. Замечательно! Вот только Древняя Греция была повержена в прах больше двух тысяч лет назад, то есть в длительной перспективе цивилизация атлетов оказалась нежизнеспособной. Самое смешное, что нагнули-то греков римляне, у которых не было никакого культа атлетизма, зато были в почёте многодневные оргии, пиршества и прочие формы нездорового образа жизни. А ещё у них были мозги, получавшие на пиршествах достаточно калорий, чтобы придумать гениальную военную науку и сделать из греческих атлетов послушных сучек.

Чем занимались атлеты в Греции, кроме соревнований друг с другом и позирования скульпторам? Каких знаменитостей в итоге сохранила история? Архимеда, Сократа, Плутарха, Геродота, Пифагора, Фалеса, Платона, Аристотеля, Птолемея, Диогена, Эзопа, Аристофана, Ксенофонта, Фукидида, Страбона… Кто из перечисленных был качком? Никто. Возможно, атлетами были Фемистокл и Перикл, наверняка был Ликург, но единичные исключения, как известно, подтверждают общее правило. Может в Греции и был культ атлетизма, однако вклад атлетов в греческую цивилизацию, как и в любую другую, был близок к нулю.

Сказанное справедливо не только для нашей страны, но и для всего мира в целом. В современной цивилизации крепкотелые ребята в основном поставляют контингент различным силовым ведомствам и криминальным структурам. Не университетам, не научным лабораториям, не высокотехнологичным предприятиям. Тип передо мною был наглядным тому примером.

Ну и наконец самое главное. Чем больше на тебе мяса, тем больший углеродный след ты оставляешь в окружающей среде, ухудшая экологию.

Разумеется, это был мой внутренний монолог, которым я не собирался делиться с качком, я же не идиот. Ещё обидится и захочет врезать, а с такими кулачищами – ненароком убьёт.

До качка наконец дошло, что диалог исчерпан. Он бросил взгляд на часы – дорогущие и совсем не патриотичные «Патек Филип», – и пожал мне руку.

– Тогда бывай, чувачила. Понадобишься, мы тебя найдём, в натуре. А если ещё где возникнут проблемы с братвой, сошлись на меня и скажи, что мы, типа, всё разрулили. Сечёшь?

Я кивнул, хотя на самом деле не понял, на кого ссылаться. Качок так и не представился или же я просто не запомнил. Когда я под таблетками, то могу выпадать из контекста. А переспросить я постеснялся…

Особого значения той встрече я не придал и практически о ней забыл. А теперь качок настойчиво сопит в трубку, ожидая моего ответа. Не зная его имени, я решаю звать его Братком. Я не нарочно придумываю людям прозвища, это получается само собой, так устроена моя голова. В неё словно вмонтирован генератор прозвищ, срабатывающий случайным образом, независимо от моей воли.

– Алё, слышь меня, в натуре?

– Слышу, – говорю я, пытаясь сосредоточиться на диалоге. – Позволь, угадаю. По сценарию я озабоченный сексуальный маньяк. Заманил приезжую тёлку домой, вовлёк в оргию, а потом грохнул. На ноже найдут мои отпечатки, на Марчелле – мою ДНК, соседи подтвердят, что слышали звуки борьбы и предсмертные крики.

– Ага, типа того! – радостно соглашается Браток. – А ты сечёшь, в натуре!

Мне приходится охладить его пыл.

– На самом деле не секу. Мне вот интересно, как вы это состряпали? Я ж на самом деле никого не убивал, да и оргии не было, верно?

– Верняк, чувачила! – ржёт Браток. – Ты, в натуре, дятел. Ща, типа, в лёгкую можно какие угодно спецэффекты сварганить. Сечёшь? «Звёздные войны» рисуют, «Аватар», «Хоббита», в натуре. Двадцать первый век на дворе, чувачила!

Тут он прав, компьютерная графика совершенствуется семимильными шагами. Вряд ли Браток её освоил, скорее всего нанял кого-то… В то же время его слова совершенно не объясняют моего пробуждения в ванне с остаточными следами секса. Если честно, я уже даже не хочу знать всех подробностей. Меньше знаешь, крепче спишь – иногда это действительно так.

– А как же экспертиза? – спрашиваю я. – Она ведь сразу покажет, что запись сфабрикована.

Браток чуть не лопается со смеху.

– Да ты реально лошара, в натуре! Ща, типа, сколько платишь, такая и экспертиза. Сечёшь?

– Зачем вообще понадобилось меня подставлять? – интересуюсь я.

Браток сразу переходит на деловой тон.

– А затем, в натуре, чтоб ты не соскочил. Извиняй, чувачила, ничего личного, но на кону слишком большие ставки. Сечёшь? Ты плакал, что у тебя работы нет, вот мы тебе и подыскали непыльную работёнку.

На самом деле, я и в тот раз не помнил и сейчас не помню, есть ли у меня работа. Я же просто так ляпнул, чтоб поскорей закрыть тему. Но если вдуматься, раз я плачу за хату, значит я при деньгах, а раз при деньгах, значит я их где-то зарабатываю. Больше я ни в чём не уверен, ветры всё ещё гоняют по степи перекати-поле. Раз я хакер, то, может, просто ворую…

– Выручишь нас, – продолжает Браток, – мы и хату твою приберём, и с соседями перетрём, чтобы мусорам не стучали, и баблишка подкинем. Будет у тебя всё тип-топ. А нет, придётся тебе петушарой зону топтать. Расклад такой, в натуре. Ты покумекай.

Я понимаю, что взывать к совести или к жалости Братка бесполезно. Такие, как он, живут не по совести, а по понятиям, и с жалостью у них не очень. Допустим, я откажусь, Браток перейдёт к угрозам – что от этого изменится? Это ведь только кажется, что подобные ему индивиды остались в девяностых. На самом деле они остепенились (некоторые даже патриотами заделались), ещё глубже срослись с государством и остались такими же всесильными и безнаказанными. Что я могу противопоставить Братку? Ну обращусь я в полицию, ну приедет наряд. Очевидно же, что в первую очередь ментов заинтересует убитая Марчелла, а не угрозы в мой адрес.

– Что за работа? – спрашиваю я.

Братку нравится моя прямолинейность и скорый подход к делу.

– Всё-таки правильный ты крендель, чувачила! – воодушевляется он. – Короче, есть одна шарага, НПО «Сигнал», которую мы хотим отжать. Сечёшь? Но там всё время какие-то непонятки возникают, в натуре. Директор вроде лошара полный, без крыши, без связей, а к нему, типа, хрен подберёшься. Борзый, сучара. Братва забивает с ним стрелку и конкретно исчезает. Сечёшь? Ни слуху, ни духу, в натуре. Жмуриков нет, по понятиям предъяву не кинешь, верняк. Директор отмажется, скажет, типа, я не при делах и всё такое. И не прижмёшь его, в натуре, все тёрки не в нашу пользу. Мы за ниточки подёргали, подняли связи среди больших шишек в госструктурах. Сечёшь? Но и у тех пошли сплошь косяки, в натуре. Натравили они на шарагу всякие комиссии, проверки, инспекции – те внутрь заходят, типа, а назад возвращаются как контуженные, лыка не вяжут. Короче, хрен пойми, что в шараге творится. Сечёшь?

– Я-то чем могу помочь? – удивляюсь я. – Если даже у шишек ничего не вышло…

– Погоди, чувачила, не кипишись, – не даёт мне договорить Браток. – Мы нахрапом лезли, в натуре, да видать у директора своя сила есть. Вот сила на силу и напоролась. Сечёшь? Тут, типа, другой подход нужен, мягкий. Ты же дрищь дохлый, тебя никто не заподозрит, верняк. Мы тебе, типа, подсобили и освободили вакансию айтишника. Сечёшь? Дельце-то, в натуре, непыльное – просочись в шарагу и разнюхай, чё там и как. Ты ж, типа, про сталкеров мне втирал, вот и сталкери.

Я тяжело вздыхаю.

– Я ж не себя имел в виду. Где я вам чего разнюхивать буду?

Упрямый Браток ничего не хочет слышать. Моя кандидатура уже рассмотрена и участь решена. Отступить мне никто не даст.

– Да не очкуй ты, в натуре, – говорит он. – Пошарься там и, типа, как-нибудь сориентируйся. Не бзди, чувачила, поверь в себя!

– Легко тебе говорить. Я же никогда айтишником не работал… – На самом деле, может и работал, просто ничего об этом не помню. – Нихрена в этом не разбираюсь. Поглядят на меня, поглядят, да и вытурят. Долго не продержусь.

– А долго, типа, и не надо. Уметь тоже ничего не надо, верняк. Сечёшь? По-быстрому разнюхай чё-как и пока тебя вытурят, всё уже будет кончено, в натуре. Шарага достанется нам, а мы тебя не обделим. Не ссы в компот, чувачила!

Я не разделяю невежественного оптимизма Братка, но и мотать срок петухом мне неохота, так что я соглашаюсь. Выбора у меня нет.

– Когда приступать?

– Прям ща, в натуре! – орёт в трубку Браток. – Короче, не суши вафли. В почтовом ящике найдёшь адрес шараги. Двигай туда, а мы пока в хате приберёмся. И это, слышь, звонить не забывай. Сечёшь? И кинуть нас не вздумай.

– Да понял я, – говорю я со всей искренностью. – Ты за кого меня держишь? Думаешь, мне охота быть зарытым в лесу?

Браток противно ржёт и перед тем, как попрощаться, добавляет последнее напутствие:

– Ни с кем о нашем деле не базарь. Сечёшь?

– Ага.

– Ну бывай, чувачила, бывай. Жду звонка с хорошими новостями, в натуре…

Обдумывая порученный мне квест, я иду на кухню. Химическая музыка способствует пофигизму и помогает просто плыть по течению и смотреть, что будет. В животе урчит, я так и не позавтракал. Вид мёртвой Марчеллы у кого угодно отбил бы аппетит, но только не у меня, когда я под таблеткой.

На кухне хоть шаром покати. В холодильнике нахожу засохшую горбушку хлеба и ломоть варёной колбасы. Завариваю чай и завтракаю. Времени на часах почти полдень. Сегодня я долго дрых.

Под таблетками моя голова думает не обо всём вообще, а только об одной выборочной теме за раз. В данном случае это тема предстоящего устройства в какое-то НПО «Сигнал». Убийство Марчеллы смещается куда-то на периферию сознания. Я рассуждаю просто: Браток пообещал меня найти и нашёл; теперь он пообещал прибраться, значит приберётся. Так чего метаться и психовать? А вот о том, как себя вести и что говорить на предстоящем собеседовании, стоит поразмыслить.

Я рассеянно кручу в руках связку ключей и обращаю внимание на один – обычно такими отпирают велосипедный трос. Конечно, у меня есть велосипед… Погода на улице хорошая, поеду своим ходом, чтобы не увеличивать углеродный след.

В вестибюле открываю почтовый ящик и вижу два конверта. Один большой и пухлый, другой поменьше. В толстом конверте нахожу две пачки пятитысячных купюр (миллион рублей, между прочим!) и бумажку с адресом, написанным от руки. Почерк корявый, хуже, чем у меня. В конверте поменьше лежит пачка фотографий, сделанных на «Полароид».

Когда ты избран Мета-игрой для сомнительных забав, нельзя расслаблять булки и ожидать, что раз ты уже получил порцию дерьма, то новой в ближайшее время не будет. Ещё как будет!

На фотографиях зарёванная девочка, которой на вид не меньше девяти и не больше двенадцати лет. Девочка стоит в том самом лифте, на каком я сейчас спустился. На ней нарядное платьице, волосы стянуты в два хвостика и украшены большими бантами. По сморщенной мордашке ручьём текут слёзы. Каждая последующая фотография демонстрирует тот же лифт и ту же девочку, только на ней на один предмет одежды меньше. Наконец девочка оказывается в чём мать родила, со связанными за спиной руками. А вот и снова парень, похожий на меня – держит малышку и вытворяет с ней всякие непристойности, за которые на зоне точно отпетушат…

Теперь-то я тёртый калач и знаю, что в двадцать первом веке монтировать спецэффекты проще простого. Догадываюсь я и о причинах очередной подставы. Остаётся вопрос, кто осмелился конкурировать с Братком.

Звонит телефон, я отвечаю.

– Семён Леонидович? – вопрошает официальный голос.

– Да, – говорю я и ловко действую на опережение. – Как раз сейчас изучаю своё портфолио. Получилось весьма эффектно. Фотографии, разумеется, подлинные, это признает любая экспертиза. Так?

– Очевидно, учитывая, что производить экспертизу будут наши люди…

– А суд под давлением неопровержимых улик будет вынужден назначить мне психиатрическое обследование, в ходе которого врачи поймут, что имеют дело с озабоченным педофилом, растлителем малолетних. Мне диагностируют полный распад личности и запрут в психушке, где санитары будут по ночам анально растлевать меня самого. Широкая общественность возмутится надругательством над ребёнком и потребует от государства распять меня и посадить на кол. Но если я соглашусь выполнить непыльную работёнку, этих фотографий никто не увидит. Верно? Я всё понимаю, сейчас «Звёздные войны» рисуют, «Аватар» и «Хоббита», но всё же, если не секрет, какой вы софт использовали – фотошоп или что-то другое?

Строгий официальный голос, не ожидавший от меня подобной тирады, издаёт отрывистый смешок.

– Приятно иметь дело с умным человеком. Сразу берёте быка за рога? Одобряю. Что ж, значит можно опустить прелюдию. Нам, Семён Леонидович, нужна от вас небольшая услуга…

– «Мы», «нам», «наши» – слишком неопределённые и расплывчатые местоимения. Вы вообще кто? Или мне знать не положено?

– Нет, почему же… Скажем так, мы представляем Контору. Понимаете, о чём речь?

Он многозначительно молчит, ожидая моей реакции. Но когда я под таблеткой, у меня нет реакций.

– Тогда я буду звать вас Куратором, – говорю я. Не спрашиваю и не предлагаю, просто констатирую факт.

Обескураженный моим хладнокровием собеседник делает ещё одну паузу.

– Э-э… Хорошо… Так вот, нам всё известно. Вы приняли предложение от представителя криминальной группировки…

– Я зову его Братком, – говорю я, не вдаваясь в детали относительно генератора прозвищ.

– Вы должны и дальше делать вид, будто работаете на него, – требует Куратор, – а на самом деле все добытые вами сведения будете передавать мне.

– Приятно вести диалог, когда обе стороны понимают друг друга с полуслова, – передразниваю я его. – Шарага должна достаться правильным людям, верно? В смысле, государству.

– Совершенно верно! – хвалит меня Куратор. – Мыслите правильно. Я бы даже сказал, патриотично. Но есть один нюанс, который вам нужно иметь в виду и о котором Браток вряд ли вас предупредил. С директором НПО «Сигнал» вообще очень странная история. С середины девяностых никто ни разу не видел его лично. С ним можно поговорить по телефону, но не лицом к лицу. Также нет никаких сведений о его семейном положении, о его близких, друзьях или родственниках. Когда кто-то из чиновников рангом повыше приезжает к нему в шарагу (сам он никуда не ездит и, судя по всему, вообще не покидает пределов предприятия), то впоследствии не может вспомнить никаких подробностей своего визита. По нашей версии, никакого директора на самом деле нет, это целиком фиктивная личность, за которой скрывается кто-то ещё. Попытки силового проникновения на объект не удались. Взвод комитетского спецназа просто испарился, как корова языком слизала. В другой ситуации мы бы просто объявили персонал шараги террористической группировкой и обрушили на него всю мощь государственной машины, но мы… мы… в общем…

Куратор мнётся, не может сразу подобрать правильные слова и я ему помогаю.

– Хотите обтяпать всё по-тихому? Иначе придётся делиться добычей с кем-то, с кем совершенно не хочется?

– Браво, Семён Леонидович! – В голосе Куратора звучит уважение. – Не ожидал, что вы настолько догадливы.

– Благодарите Братка. Это он отобрал мою кандидатуру.

Куратор смеётся.

– Раз мы всё обговорили, я, пожалуй, пойду?

– Идите, – разрешает он. – Жду от вас ежевечерних докладов.

Ни он, ни я не упоминаем о мёртвой Марчелле в моей хате и меня такой вариант устраивает. Надеюсь, Браток не подведёт…

г) Мета-игра

Мне не хочется никуда ехать, не хочется никуда устраиваться. Я мог бы хакнуть компьютерную сеть шараги из любого места с бесплатным вай-фаем и всё узнать, но тогда Браток догадается, что я его обманул. И раз он, или кто-то из его корешей, за просто так прикончил Марчеллу, не хочу даже думать, что сделают со мной. Поэтому я выхожу из подъезда с твёрдым намерением устроиться в чёртово НПО «Сигнал», чего бы мне это ни стоило. Выхожу и вижу единственный электробайк, пристёгнутый тросиком к железным перилам. Ключ точно подходит к замочку, значит это мой электробайк.

Погода странным образом не портится. На языке знаков Мета-игры это означает, что она готовит мне какую-то особенную пакость. Иногда Мета-игра придерживает мелкие напряги ради чего-то грандиозного. Однажды я познакомился в чате с девушкой из Челябинска и собрался съездить к ней на свидание – тогда же на Челябинск упал знаменитый метеорит… Мне бы побеспокоиться, однако, под таблетками я никогда не беспокоюсь.

Навигатор показывает, что до нужного мне адреса всего несколько минут езды – на автобусе или своим ходом. Я выбираю экологичный электробайк, потому что меня реально беспокоит тема углеродного следа. Если что, я за экологию.

Под таблетками я не думаю ни о чём лишнем и, стало быть, легко абстрагируюсь. А в таком режиме сознание постоянно генерирует какие-то мысли и идеи, которые требуют анализа и осмысления для последующего соотнесения выводов с действительностью. Этим я и занимаюсь, пока еду на байке – размышляю.

Я уже выяснил: всё, что со мной происходит, это закономерность, хоть и по большей части невыясненная. Будем считать это доказанным фактом и подумаем, какие силы нашего мироздания могли вызвать данный феномен. В природе любые закономерности являются природообразующими факторами и всегда приводят к каким-то явлениям, которые могут быть восприняты – либо непосредственно, либо с помощью специальных приборов. На сей раз нам необходимо разобраться, какой контекстуальный континуум порождает жизненное дерьмо. Оно ведь неспроста меня преследует. Приятно, конечно, думать, будто Мета-игра так развлекается (и я иногда себе это позволяю), но не является ли такая интерпретация чересчур примитивной? Не принижает ли она и не преуменьшает ли роли мироздания в нашей жизни? Не представляет ли Мета-игрока каким-то неразумным ребёнком, что резко противоречит структурной сложности окружающего бытия, ничего по существу не объясняя? А нам как раз важно понять, почему именно я привлекаю повышенное внимание Мета-игры.

Ещё один фрагмент степи с перекати-полем преобразуется в складную картинку и я вспоминаю, что встреча с Братком на Кузнецком Мосту произошла, когда я возвращался из книжного магазина. Книжные магазины и сетевые библиотеки я посещаю регулярно и отнюдь не просто так. Уже несколько лет я штудирую самую разную литературу в поисках ответов на интересующие меня вопросы. Считается, что в книгах содержатся все ответы на любые вопросы. В принципе это действительно так, просто нужно перелопатить целую гору книг, прежде чем среди плевел отыщешь золотое зерно. Среди плюсов – книги расширяют кругозор и эрудицию, что здорово облегчает и ускоряет мышление. За всю недолгую жизнь я прочитал, наверно, около тысячи книг и лишь недавно у Макса Тегмарка обнаружил идеи, укрепившие меня в собственных догадках по поводу реального устройства мироздания.

Пока электробайк везёт меня к цели, я привычно шевелю извилинами. Доказано: за однообразным занятием, не требующим интеллектуальных усилий, думается лучше всего.

Первая догадка забрезжила у меня ещё в детстве, когда мне подарили первый компьютер. Моя жизнь с её потоками жизненного дерьма подозрительно напоминала компьютерную игру. Что обычно происходит с игровым персонажем? Он передвигается по неким локациям, зачастую одним и тем же, и с ним постоянно что-то происходит, какие-то неприятности, которые он должен преодолевать, в обстоятельствах, совершенно не зависящих от его воли. Отличие лишь в том, что игровым персонажем управляет геймер, а я вроде как свободный индивидуум и живу сам по себе, не повинуясь ничьим командам… Или нет? Предположим, что все игровые персонажи стали разумными. Сумели бы они осознать и почувствовать, что где-то сидит чувак с джойстиком и контролирует каждое их движение? Очень хороший вопрос!

Ни один напряг не настигает игрового персонажа где попало. Если всю игру топтаться на одном месте, то ничего не произойдёт (правда, и поиграть тогда не получится). События закручиваются лишь после того, как игровой персонаж в ходе блужданий по локации достигает триггерной точки. Пока он не прошёл триггерную точку, вокруг тишь да благодать, никаких напрягов.

Тогда я осознал, что границы моей квартиры – эта та безопасная начальная зона, где игровой персонаж (то есть я) может спокойно находиться сколько угодно времени и с ним ничего не случится. Нынешнее утро стало исключением, потому что квартира не моя, я её снимаю – сделав это, я, очевидно, запустил игровой челлендж, в процессе прохождения которого в данный момент и нахожусь.

Вся локация за пределами безопасной зоны усеяна триггерными точками, причём в отличие от игры, эти точки – блуждающие, они не привязаны к каким-то конкретным координатам. Можно сколько угодно раз загружать игру с одного и того же сейва, двигать персонажа в одном и том же направлении и на него в одном и том же месте раз за разом будут набрасываться одни и те же враги. Потому что триггерная точка намертво привязана к этим координатам и запускает строго один и тот же скрипт. В Мета-игре не так. Если сегодня я прошёл триггерную точку на углу улицы Вавилова и Орджоникидзе и поливальная машина окатила меня водой, то завтра на этом же месте ничего подобного не повторится. То же самое касается других точек и других напрягов. Нет каких-то координат, где в меня раз за разом врезался бы курьер на велосипеде или жалила оса. Та же шеренга в метро может возникнуть в переходе на Таганке, а может на Пушкинской или на Киевской. Сегодня мне могут отбить коленку, а через неделю на этом же месте уронят на ногу мороженое. Мета-игра сделала триггерные точки блуждающими и самообновляющимися, что отнюдь не характеризует её как неразумного ребёнка.

В компьютерной игре можно сколько угодно раз начинать уровень заново. Если твоего персонажа убили – просто перезагрузись. Спустя энное количество прохождений одного и того же уровня ты запомнишь всех врагов и все ловушки, будешь точно знать, в каком месте и что именно нужно делать. Потому что компьютерная игра – это упрощённая копия реальности, в ней всё детерминировано. А в Мета-игре – нет. Здесь я не геймер, здесь я сам являюсь игровым персонажем и потому ничего не помню о предыдущих прохождениях, не помню даже были ли они. Так что не только в таблетках дело. Сам сюжет недетерминирован и я не вижу никакого способа узнать, где именно прячется очередная триггерная точка и какое именно жизненное дерьмо она включает.

С некоторых пор попытки угадать ближайшую триггерную точку и скрывающийся за ней напряг стали моим повседневным хобби. Иногда получается, иногда нет, и дело тут вовсе не в везении. Мета-игра, несмотря на свои полноту и многообразие, почему-то предпочитает действовать по однотипным шаблонам. Сегодняшнее утро – редкостное исключение. Мета-игра генерирует напряг в непосредственной близости от меня, а затем привлекает его ко мне (или меня к нему), ибо всегда, в каждое мгновение времени располагает моими пространственными координатами и имеет представление о моих планах и намерениях, что позволяет ей действовать на опережение.

Невольные ассоциации с игровым персонажем задают ещё одну загадку. Если каждым игровым персонажем управляет некий геймер – субъект более высокого порядка, пребывающий вне игры и не зависящий от её правил, – то кто тогда управляет мной?

Помимо книг подсказка, бывает, приходит с совершенно неожиданной стороны. Из кинофантастики, например, киберпанка. Фильм «Матрица» подсказал весьма интересную идею о том, что мир только кажется нам реальным, ибо подобное восприятие прописано в наших настройках. В действительности же мы заперты внутри грандиозной виртуальной реальности, цифровой симуляции, которой управляет искусственный интеллект.

Во франшизе Вачовски цифровой симулякр создан продвинутыми машинами. Разумеется, такая трактовка упрощает и оглупляет действительность. Чтобы машины управляли настолько сложной, запутанной, многообразной и масштабной структурой, их вычислительные мощности должны быть размером со вселенную. Компьютерные игры обходятся относительно малыми мощностями, потому что машина обсчитывает не всю локацию, а лишь малую её часть, находящуюся в поле зрения игрока на данный момент (на экране монитора). Для симулякра машинам пришлось бы непрерывно обсчитывать графику всей вселенной со всеми её случайными, хаотичными и нелинейными процессами, потому что людей-то внутри симулякра навалом и в каждый момент времени они смотрят в бесчисленных направлениях, где происходит уйма недетерминированных событий, а значит для них непрерывно должно отображаться всё мироздание во всей его полноте. Да всех запасов барионной материи во вселенной едва хватило бы на создание вычислительных машин для такой колоссальной работы и все запасы вселенской энергии ушли бы на их питание. Но тогда во вселенной ничего не осталось бы, кроме этих машин, и их существование потеряло бы всякий смысл. Трудно представить себе разумные машины, которые существуют лишь для того, чтобы поддерживать внутри себя искусственную симуляцию реальности, которую они собой заместили. Им что, заняться больше нечем?

Поэтому с недавних пор я избегаю употреблять понятие «Матрица», как не соответствующее действительности. Гораздо более адекватным я считаю понятие «Мета-игра».

В фильме «Матрица» машины используют симулякр, чтобы сделать людей живыми батарейками. Идея зрелищная, но глупая. Каков КПД человека-батарейки? Сколько энергии машинам приходится тратить на поддержание нескольких миллиардов саркофагов и на производство питательного раствора для них? В реале люди занимаются сексом и рожают детей – как люди воспроизводятся в саркофагах? Клонируются? А на клонирование энергия не нужна?.. И это лишь малая часть вопросов к фильму.

В мире полно доступных энергий, менее затратных в получении и с большим КПД. Почему, например, машины не используют солнечную энергию? Хорошо, перед войной люди нарочно испортили атмосферу, сделали её непрозрачной, но что помешало машинам вывести за пределы атмосферы орбитальные станции с солнечными батареями? Энергию ведь можно накапливать, квантовать и передавать на поверхность Земли в виде излучения. Подыщи волновой диапазон, для которого непрозрачная атмосфера окажется проницаемой, вот и всё. А всю землю покрой сетью приёмников и трансформаторов. Кроме того, есть ещё ядерная энергия, геотермальная и множество других. За сохранность экологии машинам бояться не нужно, любую разновидность энергии они могут добывать и использовать в каких угодно объёмах. Совершенно не обязательно при этом оставлять в живых двуногих макак, раз уж вы их так невзлюбили. Но почему-то из всех вариантов «разумные» машины выбрали самый идиотский, сложный, затратный и невыгодный. Кино получилось зрелищным, но никакой разумности в действиях машин не видно.

Нет, если наш симулякр чем-то и является, то уж никак не мега-компьютером с искусственным интеллектом. Я склоняюсь к мысли, что Мета-игру скорее всего вообще никто не создавал, ибо такое никому не под силу. А как же тогда симулякр возник? Полагаю, сама наша вселенная и есть мета-вычислительное устройство, Мета-игра и Мета-игрок в одном лице. Она возникла путём самосборки, достигла некоторой степени сложности в ходе естественной космологической эволюции, а затем произошёл диалектический переход количества в качество и вселенная осознала себя. Она сама прописывает себе задачи и параметры, сама придумывает сюжет и выбирает игровых персонажей. Сто миллионов лет назад игровыми персонажами были динозавры. Десять миллионов лет назад мамонты и саблезубые тигры. Теперь – мы…

Я еду по изнывающим от летнего зноя улицам в сторону промзоны и продолжаю мысленно философствовать, продолжаю выводить логические следствия из принятых предпосылок. Допустим, я прав и мир – это игровой симулякр. В традиционных играх главный персонаж выполняет поставленные перед ним задачи, развивает сюжет и переходит с уровня на уровень (если не погибает). На каждом последующем уровне его возможности возрастают, но и задачи усложняются. А что, если и в жизни так? На прохождение игры уходят часы, на прохождение жизни годы, а в остальном-то ведь то же самое. Каков же тогда мой нынешний уровень? Подозреваю, что нулевой, ведь я ещё ничего не совершил, ничего не предпринял для его повышения, да и никаких заданий мне пока никто не давал. Утренние звонки Братка и Куратора по сути можно считать первой ласточкой. Уже по одной этой причине моя поездка в шарагу ничего хорошего не сулит, там-то самое плохое и начнётся.

В неизбежность подобного развития событий я верил с давних пор и, насколько мог, постарался подстелить соломки. Стал хакером, научился писать программы и взламывать коды. Когда бывает лень честно играть или хочется поскорее завалить босса, я позволяю себе читерить. Моя мечта – проделать то же самое с Мета-игрой, взломать её код и стать читером по жизни. Недаром я втирал Братку про киберсталкеров – себя я считаю сталкером Мета-игры.

Как нетрудно догадаться, на этой ниве у меня ещё меньше успехов, чем в угадывании триггерных точек, однако я не огорчаюсь, таблетки не дают мне огорчаться. Когда-то умение летать тоже считалось читерством, а сегодня полёт на авиалайнере всё равно что поездка на автобусе – купил билет и добрался до места назначения. Я убеждён, что и Мета-игру можно взломать, нужно только понять, как.

А пока я практикуюсь в хакерских делишках, о которых не хочу распространяться, чтобы мной не заинтересовались «компетентные органы»… Ого! Вот и ещё один фрагмент степи с перекати-полем обрёл чёткие очертания. Стало быть, я нигде не работаю, а на жизнь промышляю кое-чем незаконным… Ну да, коли уж я хакер, стало быть неформал, представитель так называемого «протестного сообщества». Работать на корпорации или на государство мне в принципе западло. Похоже, сегодня я в первый раз еду устраиваться на легальную работу…

Иногда в компьютерной игре недостаточно завалить босса, чтобы перейти на следующий уровень, нужно ещё набрать определённое количество очков или навыков. Я пока не в курсе, есть ли нечто подобное в Мета-игре и если да, то как эти очки начисляются, за что и, главное, как их можно увидеть.

Иногда, в самом начале игры персонажу (и игроку) озвучивают задание не на текущий уровень, а сразу на всю игру. И тогда уже более-менее понятно, что предстоит делать. В Мета-игре, похоже, никакие подсказки не предусмотрены. В лучшем случае есть что-то, что можно воспринимать как косвенные намёки.

Раз имеем игру, значет должен быть какой-то сюжет. Что за сюжет предлагает мне Мета-игра? Что мне тут делать – просто бродить по бесконечным локациям и огребать напряги? Извините, но это не сюжет. Я всё надеялся, что передо мной однажды забрезжит указание на какой-нибудь челлендж, и вот, похоже, наконец-то забрезжило.

Спроста ли все религии рассказывают про рай и ад? Что есть низвержение в ад после смерти? Возврат в начальную точку с необходимостью проходить сюжет повторно, снова и снова. А что есть вознесение в рай? Переход на следующий, более крутой и желанный уровень… Или возьмём сказки – со знакомства с ними начинается жизнь каждого из нас. Герои сказок добиваются поставленных целей и даже обретают сверхспособности, когда начинают придерживаться определённой системы ценностей и определённых нравственных установок (кстати, в религиях то же самое). Что это за ценности, что за установки? Первыми приходят на ум библейские заповеди. Добывай хлеб свой в поте лица, и так далее.

Занимался ли я в своей жизни чем-то подобным? Если да, то я этого не помню. Может потому у меня до сих пор нулевые статы, что хакерские забавы не считаются добыванием хлеба в поте лица? Тогда, получается, сегодня я делаю первые шаги в правильном направлении (или не первые – просто не помню о прошлых попытках). Я еду устраиваться на работу, чтобы добывать хлеб насущный и одновременно выполнять непыльную работёнку для Братка и Куратора. Всё сходится!

Чем ближе я к промзоне, тем меньше мне попадается прохожих. Людских скоплений я не люблю. Они как ветер – всегда прут навстречу. И вообще, их поведение зачастую выглядит необъяснимо, но лишь в том случае, если считать их мыслящими самосознающими субъектами. С некоторых пор я их таковыми не считаю. Это не социопатия, ведь сам-то я человек, надеюсь, а себя я очень даже люблю, просто люди больше похожи на NPC, неигровых персонажей. Я зову их «нэпсами». У геймеров принято называть NPC «неписью», но мне это слово не нравится, оно звучит похоже на «пипиську». Моя логика проста: если нэпсы не люди, а всего лишь неигровые персонажи, то почему я должен воспринимать их как людей, относиться к ним как к людям и испытывать к ним человеческие чувства? Повторяю, это не мизантропия, это закономерная реакция на действительность. Предоставьте мне иную действительность и я стану другим – адаптируюсь, как я адаптировался к Мета-игре.

Получается, что поиск работы был всё это время необходимым для развития моего сюжета условием. То-то сюжет столько лет никуда не двигался (а если и двигался, я этого не помню)…

Не успеваю я об этом подумать, как наконец-то въезжаю в промзону. Меня со всех сторон обступают бетонные заборы в три человеческих роста. Проезжая часть становится невероятно грязной, как будто сюда вообще не заезжают поливалки, а тротуары практически исчезают, вместо них я наблюдаю обычный глинозём, поросший чахлой травой и сорняками.

У меня возникает стойкая ассоциация с кладбищем динозавров. Как таковая промзона больше не функционирует, некоторые предприятия ещё стоят – голые остовы бывших цехов, которые ещё не снесли. А где снесли, там теперь складские ангары, сдаваемые в аренду. Но даже эти чудом сохранившиеся реликты долго не простоят, потому что в планах городского руководства предусмотрена полная ликвидация промзоны и возведение на её месте современных многоэтажных человейников. С противоположного края промзоны, где возвышаются строительные краны, уже приступили к реализации этого проекта. Зачем Братку и Куратору понадобилось что-то отжимать в таком месте, ума не приложу. Неужели только ради земли?

Двигаясь по «Проектируемым проездам» с незапоминающимися номерами, невольно задаюсь вопросом: неужели на этом кладбище динозавров ещё где-то теплится жизнь? Неужели какой-то промышленный монстр ещё «коптит небо»? Оказывается, да! На очередном Проектируемом проезде с четырёхзначным номером обнаруживается чудом уцелевший динозавр, который мне и нужен. Он один ещё дышит, а вокруг него сплошные трупы, изъеденные лужковско-собянинскими падальщиками…

Я подъезжаю к проходной, пристёгиваю байк к чахлому тополю, потому что больше не к чему, и читаю вывеску возле входа: «Научно-Производственное Объединение «Сигнал»». Кроме моего байка возле проходной припарковано несколько машин. Чуть поодаль расположена автобусная остановка (по требованию).

д) Собеседование в шараге

Войдя в железную дверь тёмно-бордового цвета, я оказываюсь в не слишком просторном вестибюле, перегороженном посередине допотопным карусельным турникетом – так называемой «вертушкой» – и будкой с охранником. Дедок в будке тихонько дремлет, свесив подбородок на грудь. Справа от меня простая деревянная дверь, из-за неё доносится шум воды и запах туалета. Слева точно такая же дверь с табличкой «Отдел кадров». Я стучусь и захожу. В крошечной прихожей сидит за обычным офисным столом белокурая девушка лет двадцати и что-то печатает на компьютере. Понятно, секретутка. У неё приятное лицо с остреньким носиком и выразительными глазами. Когда она, не ожидавшая никаких посетителей, поднимает на меня удивлённый взгляд, то становится похожа на галчонка, который в мультфильме про Простоквашино кричал «Кто там?».

– Вы по какому вопросу? – спрашивает секретутка удивительно нежным и мелодичным голосом, какой я мог бы слушать бесконечно.

Мне становится немного обидно. Везде берут секретаршами либо ушлых, но уродливых мымр, либо смазливеньких куколок-дурочек. Похоже шарага не исключение… Этот поспешный вывод, к счастью, окажется весьма далёк от истины, но пока я этого не знаю и растягиваю губы в дежурной улыбке.

– Здрасьте. Говорят, у вас освободилась вакансия айтишника? Мне товарищ дал ссылку, нашёл где-то в интернете…

При необходимости я умею врать и не краснеть. Хорошо подвешенный язык – обязательный атрибут сталкера Мета-игры. Необходимый защитный механизм в условиях, когда само мироздание против тебя. Я ещё в детстве заметил: когда говоришь правду, рожа сама собой расплывается в довольной ухмылке от осознания собственной честности, но все почему-то воспринимают твои слова как ложь, и наоборот, когда врёшь с непроницаемым покер-фейсом, ожидая от взрослых неминуемой нахлобучки, все почему-то тебе верят.

В ответ на мою улыбку галчонок тоже улыбается и от этого её миловидное личико делается по-настоящему красивым.

– Конечно, – щебечет галчонок ангельским голоском, – сейчас сообщу Виктор Палычу.

Она снимает трубку и набирает внутренний номер, а у меня внутри срабатывает генератор прозвищ. Виктор Палыч… Палыч… Палыч-Копалыч.

Галчонок показывает, что я могу пройти в кабинет. Я вхожу и вижу ещё один стол, посолиднее, и шкафы вдоль стен, заставленные толстыми папками. За столом восседает мужчина, похожий на Тиграна Кеосаяна. В волосах седые пряди, на крючковатом носу очки.

– Проходите, – приглашает он меня и указывает на стул перед собой. – Значит вы соискатель? Хотите айтишником работать?

Я киваю.

– Раньше где работали? Опыт есть? Трудовая книжка? Военный билет?

Я мысленно чертыхаюсь в адрес Братка и Куратора. Вакансию мне обеспечили, а про самое главное забыли. И ладно Браток – подобные ему сроду нигде официально не работают, – но Куратор-то мог бы сообразить! Я же знать не знаю, есть ли у меня трудовая книжка и военный билет. Просто не помню. Но поскольку я сталкер, то без труда выкручиваюсь.

– Раньше я работал в основном в мелких фирмочках, по паспорту, внештатным сотрудником, – говорю я. – Трудовой книжки пока не имею. А военный билет не взял, в следующий раз принесу.

– Это ничего, – утешает меня Копалыч. – И то верно, в другой раз принесёте. Только, пожалуйста, не забудьте, у нас с этим строго. А трудовую книжку мы вам новую выпишем, делов-то!

Я продолжаю:

– Навыками обладаю самыми разносторонними. Программирую на нескольких языках и вообще с любой офисной техникой на «ты».

Когда что-то идёт не по плану, люди волнуются, организм выбрасывает в кровь дополнительные дозы адреналина, отчего учащается сердцебиение, руки мелко дрожат и мысли путаются. Но я под таблеткой, я не волнуюсь, у меня ничего не дрожит и не путается. Я должен получить эту проклятую работу, чтобы Браток позаботился о Марчелле, а Куратор забыл про педофильские фото.

Интуиция сталкера подсказывает, что от меня хотят услышать другие люди, и это позволяет находить и произносить нужные слова. Если Мета-игра действительно похожа на компьютерную игру, наличие интуиции может означать, что я уже проходил этот уровень и облажался, после чего где-то в подсознании сохранились остаточные воспоминания о прошлых прохождениях. Я просто повторяю фразы, которые уже неоднократно произносил.

Несколько минут я выпендриваюсь, строю из себя крутого и бывалого парня, заваливаю Копалыча специальными терминами и хакерским слэнгом. Кадровик ухмыляется и кивает, как будто ему всё понятно.

– Сможешь наладить? – показывает он на пожелтевший от времени системный блок, сиротливо примостившийся в углу, рядом с цветочным горшком, в котором растёт нечто, похожее на большой лопух с продолговатыми листьями.

Ага, проверка на профпригодность! Вдвоём с Копалычем мы ставим блок на стол и подключаем к кинескопному монитору, пылящемуся в другом углу. Не будь я под таблеткой, у меня отвисла бы челюсть – на компе стоит давно забытая девяносто восьмая Винда.

– Привыкай, – говорит Копалыч, резко переходя на «ты». – У нас полно такой техники. Почти весь софт, используемый в производстве, совместим лишь со старой Виндой. Обновлений не существует в принципе, даже на семёрке ничего работать не будет, не говоря уже про десятку.

– Наймите программиста, – предлагаю я, – пусть пропатчит.

Копалыч таращится на меня сквозь очки.

– Знаешь, сколько это стоит? У нас таких денег нет.

Синий экран смерти намекает на неполадки в железе. Я снимаю крышку с системного блока и сразу нахожу неисправность – оперативка неплотно закреплена в слоте. Закрепляю, перезагружаюсь, всё работает. Если с такого рода «неисправностями» мне придётся иметь дело, работёнка действительно непыльная.

– А как вам такая идея? – говорю я. – Закупите современные мощные компьютеры и поставьте на каждый виртуальную машину, а уже на неё старую Винду и весь ваш олдскульный софт. Неужели прошлый айтишник вам не подсказал? Шагайте в ногу со временем и избавьтесь от допотопного хлама.

Копалыч внимательно смотрит на меня и достаёт из стола чистый лист бумаги.

– Пиши заявление. Берём тебя на двухмесячный испытательный срок.

Стало быть, проверка пройдена. Пока я пишу, Копалыч звонит куда-то и докладывает обо мне.

– Образование у тебя какое?

Будто я знаю…

– Высшее. – Снова приходится врать. – Плюс регулярные курсы повышения квалификации. У меня сейчас с собой ничего нет, я на съёмной хате живу, все документы остались у родителей.

– Ничего, – говорит Копалыч, – потом принесёшь, когда будем тебя насовсем оформлять. И военный билет не забудь.

Меня восхищает его безграничная вера в то, что я непременно свяжу свою жизнь с шарагой. Нет уж, разнюхаю, что хотят Браток с Куратором и сразу отсюда слиняю.

– Теперь тебе следует навестить первый отдел, – говорит Копалыч, забирая моё заявление. – Объект у нас закрытый, режимный, секретный, с повышенными мерами безопасности. Без профилактического собеседования в первом отделе не обойтись, ты уж извини. Иришка тебя проводит.

Уж не сонного ли дедульку-вахтёра Копалыч называет повышенной мерой безопасности? Ему ж по кумполу дай, вот и вся безопасность… На ум приходят слова Братка и Куратора о провале нескольких попыток силового захвата шараги и я мысленно ругаю себя. Старикашка-вахтёр – это всего лишь фасад, оценивать надо не его, а изнанку. В этом и заключается моё задание – изучить изнанку шараги.

– Пошли! – зовёт меня галчонок, заглядывая в кабинет. Пока она сидела за столом, мне была видна лишь верхняя её половина, теперь я вижу всю секретутку целиком и мне сразу бросается в глаза неслабая диспропорция между верхом и низом. Выше пояса Иришка безупречна. Белоснежная блузка подчёркивает не изнурённую диетами талию и пышную грудь четвёртого, а то и пятого размера. А вот снизу… Ниже пояса все объёмы чрезмерны и избыточны, вдобавок втиснуты в джинсы, что лишь подчёркивает общую несуразность. Мне становится жаль галчонка. А ещё я понимаю, что Копалычу по вкусу мясистые окорока.

– Дядь Миш! – кричит Иришка сонному старичку, когда мы выходим из отдела кадров. – Нам в первый отдел!

Я знаю, что в большинстве офисов турникеты открываются прикладыванием электронного пропуска, как в метро. В НПО «Сигнал» не так. Чтобы разблокировать вертушку и пропустить человека, дядя Миша нажимает специальную педаль в полу. Не кнопку – педаль! Идя через проходную, сотрудники предприятий обычно предъявляют пропуск, в шараге опять всё по-другому. Пропуска всех сотрудников изначально находятся в будке и пределов шараги не покидают никогда. Считается, что так их не смогут подделать гипотетические засланцы. Подходя к будке, сотрудник называет номер своего пропуска, допустим, Ж-133. Дядя Миша достаёт его из ячейки и сличает фейс сотрудника с фотографией. Кроме того, на пропуске отмечено, когда ты должен приходить на работу и когда уходить. Идёшь не вовремя, получаешь втык. Дядя Миша выдаёт сотруднику пропуск и тот держит его у себя весь день, а в конце рабочей смены возвращает вахтёру. Если пропуск пересекает косая черта, это даёт владельцу дополнительные преимущества. Полосы бывают разных цветов. Одна позволяет ходить через проходную в любое время, другая открывает доступ к секретным отделам, третья позволяет заезжать на территорию предприятия на личном автотранспорте и так далее. Всех тонкостей и нюансов я за неделю так и не узнал, но поверьте, их много.

По ту сторону вертушки моё внимание сразу же привлекают странные выпуклые штуки, торчащие из стен. Каждая размером со стиральный тазик обсидианово-чёрного цвета, издаёт низкое гудение, которое почему-то не воспринимается как шум, наоборот, оно убаюкивает. Не из-за этих ли штук дядя Миша постоянно клюёт носом? Я никогда не был в режимных секретных шарагах, но что-то мне подсказывает, что подобных штук здесь быть не должно. Их нигде быть не должно. Что это вообще такое?

– Подожди здесь, – говорит галчонок, не проходя вместе со мной через вертушку. – Сейчас за тобой придут.

Глазея на гудящие штуки и стараясь понять, для чего они могут понадобиться, я не замечаю двух типов, подкравшихся сзади. Под таблетками я иногда торможу, особенно в задумчивом состоянии, как тогда, при встрече с Братком на Кузнецком Мосту. Один из типов ломает у меня под носом стеклянную ампулу и я уже второй раз за день просыпаюсь в неестественных условиях. Вас когда-нибудь вырубали под таблетками? Если нет, лучше не пробуйте. Мозги натурально превращаются в густой кисель и мысли в них такие же тягучие, вязкие, ленивые.

Я полулежу в кресле, похожем на зубоврачебное, совершенно голый, как утром в ванне. Мои конечности крепко пристёгнуты ремнями, а кожа облеплена датчиками и электродами – все самые чувствительные места, включая и мужское хозяйство. Верхнюю часть головы охватывает что-то, похожее на шапку из проволоки и тонких металлических полос. Ремни затянуты крепко, не дают мне пошевелиться. Я пытаюсь скосить глаза и замечаю, что провода от электродов, датчиков и металлической шапки тянутся к стойке с приборами, за которыми сидит лицо кавказской национальности в белом халате. Глубоко посаженные глаза субъекта прячутся под нависшим лбом и кустистыми бровями, придавая ему облик карикатурного злодея.

К креслу подходит рослый крепыш с широкими ладонями, одетый в потёртый камуфляж. Не иначе бывший военный, о чём свидетельствует стрижка бобриком. Его мясистый нос покрыт узором из красных прожилок – результат пристрастия к зелёному змию. Через мгновение к нему присоединяется плюгавенький человечек в невзрачном сером костюме. Этот похож на отставного партийного инструктора. В целом троица выглядит неприятно и зловеще.

– Меня зовут Сан Саныч, – представляется плюгавый инструктор тихим вкрадчивым голосом. – Я возглавляю первый отдел НПО «Сигнал». Добро пожаловать на вторую и самую главную фазу собеседования. Это мои коллеги, – он показывает на носатого, – Борис Вячеславович, начальник охраны предприятия. А там, – он кивает в сторону кавказца, – Гиви Ираклиевич, главврач нашей санчасти. Он здесь на тот случай, если в ходе собеседования вам вдруг поплохеет.

Я сомневаюсь, что под таблетками мне поплохеет, наоборот, мне сейчас очень хорошо. Таблетки и то, чем меня вырубили, смешались в причудливый коктейль, от которого я словно плыву в вязком киселе и тот приятно обволакивает всё моё естество. Мне неохота сообщать об этом злодейской троице, вдруг они выберут для собеседование другое время и заставят проходить через голое унижение ещё раз. Вместо этого я активирую генератор прозвищ, после чего Гиви Ираклиевич становится «Геракловичем», Борис Вячеславович «Брячиславовичем», а Сан Саныч – как главный инициатор всего безобразия – «Ссаным Санычем».

Гераклович следит за приборами, остальные двое склоняются надо мной.

– Мы будем задавать вам вопросы, – говорит Ссаный Саныч, – на которые вы должны отвечать максимально честно и искренне. За ложь и недомолвки будете получать анти-поощрение. Вот такое.

Он делает знак Геракловичу и тот пропускает сквозь меня разряд тока. Не сильный, но достаточный, чтобы вызвать неприятные ощущения в мужском хозяйстве. Не плавай я в вязком киселе, мне было бы куда больнее.

Даже моему заторможенному рассудку ясно, что кричать бесполезно, меня никто не услышит. Мы, судя по всему, находимся в каком-то глубоком подвале, типа каземата. Оштукатуренные стены, низкие сводчатые потолки, плохое освещение. Раз снаружи сюда не проникает ни звука, значит и отсюда наружу не проникнет. Идеальная шумоизоляция. Именно в таких подвалах гестапо, инквизиция, опричники и кровавая гэбня истязали людей. Меня, судя по всему, ждёт нечто подобное, лукаво обозначенное «второй фазой собеседования».

– Считайте это кресло чем-то вроде детектора лжи, – говорит Брячиславович. – Датчики считывают ваш пульс, частоту дыхания и сердечных сокращений, интенсивность потоотделения, температуру, кровяное давление, электролитический потенциал и множество других параметров, включая биоритмы мозга. Когда мы говорим правду и когда мы лжём, эти параметры заметно разнятся.

Не очень-то напуганный инквизиторами, я интересуюсь:

– Неужели все соискатели проходят подобное собеседование? А если бы, к примеру, на моём месте оказалась девушка, вы бы её так же раздели и били током?

– Пока вы были в отключке, мы вкололи вам сыворотку правды, – стращает меня Брячиславович, игнорируя мои вопросы. Бедняга ещё не знает, что пока я плаваю в кисельной трясине, никакая сыворотка на меня не подействует. Вот если б я не был под таблеткой…

Первым начинает допрос-собеседование Ссаный Саныч. Поначалу его вопросы выглядят логичными и разумными. Инквизитора интересует моё настоящее имя, возраст и адрес, моё семейное положение, наличие жены и детей, имена и краткие биографии родителей, моя собственная краткая биография. Между его вопросами то и дело вклинивается Брячиславович и постепенно градус терминальности нарастает. Бывшего военного интересует: состою ли я в экстремистских молодёжных организациях? В легальных или нелегальных партиях и общественных движениях? Являюсь ли иноагентом? Что думаю о власти? Как отношусь к религии? Каковы мои политические взгляды? Принадлежу ли к какой-нибудь секте? Что думаю о духовных скрепах и национальных традициях? Исповедую ли сатанизм или иные деструктивные культы? Какова моя сексуальная ориентация? Выступаю ли я против абортов? Считаю ли ЛГБТК+ сборищем извращенцев? Расист ли я? Действительно ли важны жизни чёрных? Называю ли представителей нацменьшинств хачами и чучмеками? Виноваты ли во всём евреи? Нормально ли использовать во время половых актов кал и мочу? Какие ассоциации возникают у меня при упоминании следующих имён: Гитлер, Пол Пот, Усама бен Ладен, Пиночет, Саддам Хуссейн, Муамар Каддафи, Андреас Брейвик, Марцинкевич-Тесак? Как отношусь к Pussy Riot, FEMEN и крестоповалу? Считаю ли допустимым осквернение святынь? Одобряю ли публичное обнажение интимных мест? Какое устройство мира мне больше по душе – буржуазное или социалистическое? Контактирую ли с криминалом? Согласен ли с мораторием на смертную казнь? С какого возраста людям уместно сношаться? Верю ли я в эволюцию? Какую порнуху предпочитаю смотреть? Имею ли контакты с иностранной разведкой? Страдаю ли непроизвольным мочеиспусканием и дефекацией? Ласкал ли когда-нибудь орально половые органы животных? Совокуплялся ли с ними? Пробовал ли когда-нибудь совать себе в задний проход посторонние предметы?

Я понимаю, что эти вопросы призваны сбить меня с толку, заставить растеряться, испугаться и стать послушной овечкой. На самом деле их намного больше, я озвучиваю лишь самые приличные, потому что иногда Брячиславовича заносит в такие физиологические и психологические экстремумы, какие у меня язык не поворачивается повторить. Войдя в раж, этот человек нависает надо мной и орёт прямо в лицо:

– Признавайся, на кого ты работаешь? Кто тебя подослал? Учти, мы всё знаем! Лучше сам скажи, не то мы тебе такое устроим! – Изо рта у него воняет хуже, чем из кошачьего туалета. – Что тебе посулили в награду? За сколько продался? Каков твой позывной? За что привлекался к уголовной ответственности? Как тебя взяли на крючок ЦРУ и Ми-6? Как часто выходишь на связь с заокеанскими хозяевами? Что делал в таком-то посольстве в такое-то время, с кем встречался, кому и что передал? Почему на твой счёт регулярно поступает десять тысяч долларов через оффшор на Кайманах? За что сидит твой друг Жорик и как вы с ним познакомились?

Происходящее напоминает сцену из дешёвого пропагандистского фильма и эти мысли постоянно отвлекают моё и без того заторможенное сознание. Гераклович безжалостно подгоняет меня анти-поощрениями. Я что-то вяло лепечу, словно аутист, да вдобавок контуженный. Впору требовать от Братка и Куратора прибавку к гонорару за такие издевательства.

Мои палачи то и дело поглядывают на главврача, но тот всякий раз отрицательно качает головой – приборы не показывают наличия в моих ответах лжи, испуга или вероломства. На самом деле приборы вообще ничего не показывают, кроме кисельной трясины, которая на шкалах и графиках совпадает с честностью, искренностью и добрыми намерениями. Совпадает не по смыслу, а по частоте сердечных сокращений, электролитному балансу, степени потоотделения, темпетаруре, кровяному давлению и биоритмам мозга. Как и ожидалось, все детекторы лжи – сплошное фуфло и надувательство. Обмануть их не сумеет только ленивый. Гераклович просто никогда не имел дела со сталкером под таблеткой. Второй этап собеседования рассчитан исключительно на дрожащего обывателя-нэпса, готового обделаться от малейшего окрика и слить на самого себя весь компромат.

Пока Брячиславович орёт мне в одно ухо, Ссаный Саныч нашёптывает в другое: здесь ты никто, здесь царят свои законы, по которым с тобой можно делать что угодно, и тебе лучше поскорее к этому привыкнуть, если действительно хочешь работать на предприятии. Постарайся доказать, что ты свой, не то тебе придётся худо!

Мне вот интересно, после таких собеседований кто-то действительно остаётся здесь работать? Такое впечатление, что на работу в шарагу берут только своих, а чужаков нарочно стараются отсеять. Несмотря на вязкий кисель, я представляю себе последствия своей откровенности, не будь я под таблеткой. Наверняка бы всё выложил – и про Братка с Куратором, и про Марчеллу, и про педофильские фото… После чего вряд ли покинул бы шарагу живым. Мне уже не кажутся излишне преувеличенными рассказы об исчезнувших группах захвата и одурманенных госчиновниках. Получается, в моём лице обе заинтересованные стороны нашли идеального засланца. Теперь мне уже самому хочется разнюхать, что тут творится.

Троица инквизиторов о чём-то шушукается, потом Гераклович ломает у меня под носом новую ампулу и я прихожу в себя в вестибюле проходной. Я одет и сижу в старом кресле, обтянутом потрескавшимся дермантином. Галчонок тормошит меня и протягивает ламинированную карточку.

– Ты что, уснул? Держи временный пропуск. Отдай его дяде Мише, а сам пока возвращайся домой. Завтра постарайся прийти пораньше, не опаздывай.

Секретутка говорит со мной как заботливая мамаша. Я благодарю её, вручаю пропуск вахтёру, отстёгиваю байк от дерева и уезжаю. Ничего, кроме пребывания в кабинете Копалыча я не помню. Инквизиторский допрос, анти-поощрение – ничего. Отсутствие воспоминаний о первом отделе должно меня напрячь, но не напрягает. Под таблеткой меня вообще ничто не напрягает. Поскольку провалы в памяти для меня не редкость, я утешаю себя тем, что, наверно, просто задремал на проходной в ожидании временного пропуска и всё забыл. А раз мне дали пропуск, значит собеседование пройдено успешно. Первая задача выполнена, я таки устроился в шарагу!

е) Сисирина

Метров за сто от дома я ощущаю запах гари. Серая панельная многоэтажка окружена пожарными и полицейскими мигалками. Возле подъезда толпятся жильцы, их опрашивают серьёзные и сосредоточенные люди в форме. Усталые и перепачканные в саже пожарники сворачивают шланги. Крепкие ребята в голубых спецовках загружают в труповозку мешки с чьими-то телами. На седьмом этаже чернеют выгоревшие оконные проёмы, похожие на два подбитых глаза. Это окна моей хаты.

Стоя ко мне спиной, моя соседка, старушка, божий одуванчик, докладывает полицейским:

– Надька-то Кукушкина, ты подумай, какая зараза! А с виду завсегда такая приличная. Сдала квартиру каким-то неграм и цыганам, да вчерась вечером с ними оргию устроила. Всю ночь людям спать не давали. Завезли туда наркотиков, выпивки разной и пошёл у них тама сплошной разврат. Всю ночь ор, топот, музыка гремит. Надька по рукам ходит, от одного к другому. Срамота! Потом ещё Марчелку, уборщицу нашу, к себе завлекли, с мужиком ейным, Богдашкой. А как стали её за мягкое щупать, Богдашка-то не стерпел, он у ней мужик горячий, так за нож-то и схватился. Чаво тады началось! Светопреставленье! Дралися всё утро напролёт, да, видать, в пылу-то квартира и занялась, а никто не заметил. Кого Богдашка не зарезал, те сами заживо сгорели и он заодно с ними…

Пока шустрая старушка меня не заметила, проезжаю мимо и, не замедляя хода, сворачиваю в соседний двор, откуда звоню Братку.

– Чё-как, чувачила? – Браток, как всегда, на позитиве. – Как бодрость духа? Сообщи чё-нить хорошее.

– Вот, успешно устроился в шарагу, – сообщаю я. – Завтра первый рабочий день.

– Ништяк, в натуре. – Браток, чувствуется, доволен. – Молоток, базара нет. Я в тебе, типа, не сомневался.

– А теперь позволь спросить: что с моей хатой?

– Да всё пучком, в натуре. – Браток будто не понимает вопроса. – Прибрали хату, как я и обещал, короче. И с соседями перетёрли, верняк. Теперь они даже под пытками будут повторять эту байду про оргию. Сечёшь?

Поскольку сам Браток не догоняет, спрашиваю конкретно:

– Нафига вы в это Кукушкину с Богданом вовлекли? Они-то при чём?

Браток в ужасе.

– Ты чё, чувачила! Берега попутал, в натуре? Это ж лишние свидетели, точняк. Они бы нас сдали, зуб даю. Сечёшь? Вот ты дятел! От таких в первую очередь надо избавляться…

Мне впервые становится страшно за свою судьбу. Как бы и от меня потом не избавились…

– А пожар зачем устроили?

Браток тяжело вздыхает, поражаясь моей несообразительности.

– Ну и лошок ты, чувачила. Огонь всё подчистил, типа. Сечёшь? Никаких теперь улик, в натуре. Ни один следак не подкопается, верняк.

Суровый прагматизм Братка в принципе понятен, только вот жить-то мне теперь негде.

– Чё ты как маленький, в натуре, – блеет Браток своим быдло-гопническим голосом в ответ на мои жалобы. – Ты ж не чурка, любую хату запросто снимешь, верняк. Ты при бабле, так что хорош ныть. Короче, жду результатов, бывай.

Про то, что можно снять другую хату, я и без него знаю. Просто на это нужно время, а его у меня нет. Сейчас я бы уже завалился на диван с ноутбуком… Кстати, где мой ноутбук? Я ощупываю рюкзак. Уф, хорошо хоть не забыл взять его утром с собой.

Питая слабую надежду, звоню Куратору, докладываю об устройстве в шарагу и заодно спрашиваю, нет ли у него свободной комнаты, где я мог бы до завтра перекантоваться, пока буду искать новую хату. У Конторы же наверняка полно конспиративных квартир на все случаи жизни. Ей что, жалко? Однако Куратор ненавязчиво меня посылает, как и Браток.

Какое-то время я бесцельно зависаю на лавочке возле детской площадки и раздумываю, как поступить. Идея в конце концов приходит, но все идеи, пришедшие под таблетками, всегда очень странные. Их потом вспоминаешь и думаешь: как такое вообще взбрело в голову?

К четырём часам я возвращаюсь к проходной НПО «Сигнал». В начале пятого выходит галчонок. Я трогаюсь с места навстречу секретутке.

– Привет, – говорю я как можно дружелюбнее. – Я Семён Косачевский, но все зовут меня Сэм. Помнишь, я приходил сегодня устраиваться на работу? Тебе Ирой зовут, да?

Галчонок кивает и смотрит на меня так бесхитростно, что любой на моём месте почувствовал бы себя законченной сволочью за предстоящую ложь. Но я под таблеткой и ничего не чувствую. Вру, потому что приходится.

– Тут такое дело… Я снимал квартиру с несколькими парнями, молдавскими гастарбайтерами, и они её сегодня сожгли. Притащили вина, насвая, тёлок каких-то подцепили и всё закончилось пожаром. Прихожу, а хата сгорела дотла. Может даже в новостях сегодня покажут… Одним словом, можно мне у тебя разок переночевать? А завтра я подыщу себе другое жильё. Если хочешь, могу расплатиться натурой.

Последнюю фразу я произношу в шутку. Замысел таков: будь секретутка стройной длинноногой цыпой, она бы меня сразу отшила, а вот Иришка с её избыточными окороками вряд ли избалована вниманием парней (если не считать Копалыча). Все шансы за то, что просто ради разнообразия в своей унылой жизни она примет моё предложение. Под таблетками я довольно самоуверен. Обычно говорят, что отношения с девушками нельзя начинать со лжи, но иногда по-другому не получается. И если уж откровенно, на первом свидании никто из парней не говорит девушкам правды. По крайней мере всей правды. Так что я не один такой ушлёпок.

Галчонок, в ожидании подвоха, смотрит настороженно.

– Мне много места не надо, – быстро добавляю я. – Где-нибудь приткнусь и ладно. Можно даже на полу.

Иришка колеблется и я хорошо её понимаю. Когда кто-то рассказывает о действительно трагичном событии, вроде пожара в своём доме, он обычно потрясён и подавлен. Но я веду себя как ни в чём не бывало – таковы последствия регулярного приёма таблеток. Последствия двоякие – с одной стороны они помогают мне абстрагироваться от жизненного дерьма, а с другой я из-за них иногда не в состоянии вспомнить своё имя.

– Только с одним условием, – говорит галчонок. – Своди меня в японский ресторан. Не в суши-тошниловку, а в нормальный ресторан. Покруче «Якитории». Я давно хочу сходить, но со здешней зарплатой пока не могу себе позволить.

Покруче? Я надеюсь, она не рассчитывает, что я поведу её в «Megumi»?

– Замётано, – с облегчением говорю я, имитируя воодушевление. – Уже выбрала место?

Как и в случае с устройством на работу, мне не хочется никуда ехать, да ещё в час пик с электробайком. Не дай бог придётся переть в центр на метро, когда в транспорте максимальная концентрация народу, среди которого немало пенсионеров, инвалидов и приезжих туристов, чья логика мне совершенно непонятна. Вот ты пенсионер, инвалид или турист, ты не работаешь, в твоём распоряжении весь день, так почему бы не воспользоваться городским транспортом, когда он свободен? Нет, еле ползущие старухи, инвалиды и приезжие с огромными баулами выбирают непременно час пик, когда народ прёт с работы и транспорт набит битком.

– Возле метро есть неплохой ресторанчик, – говорит Иришка и опускает массивное седалище на багажник моего «Volteco», отчего рама издаёт протестующий скрип. – Хорошо иметь собственный транспорт, да? Я тоже когда-нибудь куплю электроскутер…

Прежде я никого не возил на багажнике, а если и возил, то ничего об этом не помню. Байк с усилием трогается с места и не спеша везёт нас по Проектируемому проезду номер XYЙZ. Я ловлю себя на мысли, что прямо сейчас мы с Иришкой похожи на типичную парочку из анимэ. Это свидетельствует о том, что я смотрю анимэ, хотя и ничего об этом не помню. Возможно, сравнение с анимэ возникает из-за конечной цели поездки – японского ресторана…

– Я думал, что ты как все, предпочитаешь стандартные обжираловки, типа «Кей-Эф-Си» или «Старбакса», – говорю я, чтобы не ехать молчком. О чём завести приятный разговор с секретуткой, я не представляю.

Оказывается, галчонок из тех девушек, кто за словом в карман не лезет.

– Ненавижу джанк-фуд, пищу-мусор, и ни за что не буду её есть, – произносит она с нескрываемым отвращением. Её лица мне не видно, но я представляю, какое на нём выражение. – Нашпигованное гормонами и антибиотиками мясо! Ты в курсе, что скотину пичкают всякой фармацевтической дрянью, чтобы быстрее наращивала массу и меньше болела? Таким образом производитель минимизирует затраты на корм, уход и содержание. А мы потом покупаем мясо и вся эта дрянь попадает в наш желудок. И потом все удивляются: ой, откуда такой рост онкологий?

Иришка одной рукой держится за мой ремень, а другой тормошит меня за майку.

– Ты знал, что избыточная концентрация этих гормонов может влиять на вторичные половые признаки – у женщин вырастают усы, у мужиков сиськи… А вот фертильность наоборот снижается, потому что выработка собственных гормонов блокируются, демография идёт на убыль. По официальным данным, за последние тридцать лет уровень тестостерона у мужиков упал вдвое. Не в нашей стране, а во всём мире. Потому стольких тянет на однополый секс – ведь для людей это скорее игра, баловство, а не настоящие отношения. Все думают, что это новейшее социальное явление, а виновата еда. Вернее, её производители…

Я еду не очень быстро, не хочу, чтобы Иришка ненароком слетела с багажника посреди улицы. Но её седалище покоится на нём устойчиво и прочно. Она говорит:

– Это так называемое мясо обезвоживает организм, делает кости хрупкими и нарушает белковый обмен. Синтетические гормоны – главная причина рака.

Она шлёпает себя ладонью по ляжке.

– Это, думаешь, откуда? Много лет неправильно питалась. Сейчас взялась за ум, да уже поздно. Вон какая жопень!

– Неужели планируешь стать веганом? – спрашиваю я и слышу в ответ возмущённое фырканье.

– Вот ещё! Предпочитаю морепродукты. Они питательны, лучше усваиваются и от них не заплываешь салом.

Я стараюсь не ударить в грязь лицом и показываю, что тоже кое в чём разбираюсь.

– А как же быть с тем, что все отходы нашей жизнедеятельности в конечном итоге стекают в водоёмы, нарушая хрупкую экологию? Разве в морепродуктах не меньше всякой дряни?

Иришка с этим не согласна:

– Не такая уж экология и хрупкая. Всякая дрянь, как ты выражаешься, опускается на дно океана в виде осадочных пород, которые никогда не всплывают на поверхность из-за температурного и болометрического градиента. Так что всё нормально с морепродуктами, не слушай разных болтунов. В прибрежных водах, конечно, экология самая скверная, ну так не все морепродукты вылавливают у берегов. Просто выбирай другие.

Я останавливаюсь на светофоре и оборачиваюсь к пассажирке.

– Хочу перед тобой извиниться, – говорю я. – Всегда считал симпотных секретуток безмозглыми куклами. Прости, пожалуйста, за этот глупый стереотип. Ты только что доказала его ошибочность. Обещаю исправиться.

Галчонок гордо молчит, а у меня некстати включается генератор прозвищ и я понимаю, что сейчас он выдаст нечто, чего я никогда не осмелюсь произнести вслух при Иришке. Иришка… Ира… Ирина… Сисястая Ирина… Сисирина!

– Ты петь не пробовала? – спрашиваю я. – У тебя довольно нежный и мелодичный голос, прям заслушаешься. Считается, что парни терпеть не могут слушать девчачий трёп. Честное слово, я готов тебя слушать сколько угодно. Говори, о чём хочешь.

Сисирина поступает в точности наоборот и остаток пути молчит. У метро нас встречает обычная толкучка в час пик. Мы подъезжаем к ресторану, чудом ни на кого не наехав, но я весь во власти дурных предчувствий. По закону Сэма, уже давно должно было что-то произойти. Сгоревшая хата не в счёт. Раз мы с Сисириной не навернулись с байка и никого не задавили, значит что-то произойдёт в самом ресторане. Не окажется свободных мест или я отравлюсь едой, не смогу завтра выйти на работу и Браток с Куратором меня уроют…

Однако и здесь облом – возле входа весьма кстати освобождается парковочное место для велосипеда, а в ресторане нас сажают за освободившийся столик. Миловидная официантка-узбечка приносит меню и старательно изображает японку. Сисирина заказывает овощной салат с кальмарами, суп суимоно и копчёного угря с рисом. Я решаю ограничиться сашими из тунца. Из напитков, не мудрствуя лукаво, берём пиво.

То ли в ресторане такое освещение, то ли я ощущаю внезапный всплеск гормонов (тех самых, что якобы уменьшились вдвое), но, когда я смотрю в глаза Сисирине, те кажутся мне необыкновенно красивыми и бездонными. Повторяю, выше пояса Сисирина сказочно хороша. Думается, было бы неплохо узнать её поближе…

– Что за причина заставляет тебя торчать на жалкой должности в какой-то дыре, пока другие устраиваются в крутые фирмы и зашибают бабло? Ты могла бы позволить себе ходить в такие рестораны в любое время, носила бы модные дизайнерские шмотки и отдыхала бы на Мальдивах…

Узбекская «японка» приносит заказ и расставляет перед нами блюда.

– Сэм, – произносит Сисирина таким тоном, словно я непроходимо туп, – скажи, с чего ты взял, что я секретарша? Я вообще-то кадровичка и не такая уж это жалкая должность. Виктор Палыч не настолько крут, чтобы ему по штату полагалась секретарша. И потом, ты действительно веришь, что гетеросексуальный самец, предвкушающий всякие шалости, взял бы в секретарши такую, как я, с жопенью поперёк себя шире? А если б даже и взял, полагаешь, я стала бы его любовницей? Ответ на твой вопрос прост, Сэм: для работы в крутых фирмах нужно образование, а его у меня пока нет. Детский дом – это тебе не институт благородных девиц. Можно считать удачей, что мы не выходим оттуда откровенными маугли.

Ого, так она детдомовская. Не будь я под таблеткой, покраснел бы от стыда.

– Прости, что затронул неприятную тему, – говорю я, а сам набрасываюсь на сашими. Расспрашивать о детдоме сейчас было бы неуместно. Не стоит ворошить прошлое, которое Сисирине явно неприятно.

– Ничего, – снисходительно машет она рукой. – Я уже поступила в вуз на вечернее отделение. Буду изучать экономику. Тогда и о крутой работе можно будет помечтать.

Она с искренним интересом пробует салат и говорит с набитым ртом:

– Теперь твоя очередь. Виктор Палыч утверждает, что ты крутой хакер. Почему такой парень устроился в какую-то дыру на жалкую должность с грошовой зарплатой? Не смог взломать чей-то счёт в швейцарском банке?

В её восхитительных глазах блестят лукавые искорки. Меня так и подмывает рассказать ей про нынешнее утро, но я не могу. Может когда-нибудь и расскажу, только не сегодня. Вместо этого навожу тень на плетень и напускаю тумана.

– Считай мой поступок одним из необходимых испытаний, через которые я обязан пройти, – говорю я и небрежно пожимаю плечами. – Человеческая личность, если ты вдруг не знала, по-настоящему закаляется лишь в горниле жизненного дерьма. Только тогда она заслуживает право называться целостной и завершённой. Абсолютно всё в мире равнозначно и равноценно, нельзя выделять только что-то одно, хотя бы даже себя. Нечто кажется нам невероятно важным и имеет для нас особенное значение лишь потому что мы так думаем. Такова наша модель мира, из-за которой мы напрягаемся то по одному поводу, то по другому. А вот я совсем не хочу напрягаться, ведь это невосполнимо истощает нервную систему и попусту расходует жизненную энергию. Понимание бессмысленности подобного бытия приходит, когда начинаешь всё воспринимать одинаково, ничего особо не выделяя. Наступает состояние полнейшего абстрагирования, в котором неожиданно можно заметить, что это не цивилизация и не общество генерирует жизненное дерьмо, и даже не отдельные злонамеренные индивиды. Оказывается, жизненное дерьмо изначально прописано в самой структуре реальности. А раз так, какой смысл напрягаться и реагировать эмоционально? Навязанные модели мышления и восприятия, как и типовые реакции на раздражитель, забивают башку разным хламом и помехами, мешающими обнаруживать истинные взаимосвязи во всём сущем и воспринимать реальность такой, какова она в действительности.

– Ого! – поражённо восклицает Сисирина. – Вот это ты выдал! Особенно мне понравилось, как ты увязал жизненное дерьмо со структурой реальности. Тянет на Нобелевку!

Я делаю вид, будто не замечаю сарказма в её голосе. Приканчиваю сашими и чувствую, что не наелся. Я ведь сегодня весь день ничего толком не ел. Подзываю узбечку-японку и заказываю лапшу с курицей и овощами.

– Мои слова – это не просто дилетантское теоретизирование, где каждая мысль берётся с потолка, – отвечаю я Сисирине. – Я буквально живу в состоянии полного, повсеместного и ежесекундного погружения в жизненное дерьмо.

Нет смысла скрывать от Сисирины нелицеприятные подробности жизни сталкера Мета-игры, если те не связаны с Братком и Куратором, и я выкладываю ей правду о триггерных точках.

Сисирина понимает это по-своему.

– Бедняжечка Сэм! От беспросветного хакерско-задротского одиночества выдумал себе какую-то ролевую игру, в которую играет сам с собой. Печалька.

Мне бы обидеться, но под таблетками я не способен обижаться. Тем более на девушку, которая готова приютить меня на ночь. Но всё же я протестую:

– Это никакая не ролевуха! И вовсе я не задротский хакер-одиночка!

– Сэм, ты слишком категоричен, – убеждает меня Сисирина с нотками жалости в голосе. – Иногда люди воображают себе невесть что. Это не их вина, это их беда – так они устроены. А потом они сами начинают верить в свою выдумку, она становится для них очевидным и неоспоримым фактом. С тобой та же фигня. Ты даже целую философию под неё подвёл, а ведь всё намного проще: бывают те, к кому буквально липнет удача, а бывают и те, кого удача обходит стороной, только и всего.

Я не торопясь прихлёбываю пиво. Подобные глубокомысленные рассуждения свидетельствуют о том, что Сисирина не просто нэпс, она ключевой нэпс, необходимый для развития сюжета. В игровом процессе от таких, как она, напрямую зависит успешное прохождение уровня. Взаимодействовать с подобными фигурами нужно очень и очень осторожно.

– Говоря об удаче как о самостоятельном субъекте, ты персонифицируешь и материализуешь абстрактное и весьма сомнительное понятие. В качестве полемического довода или аргумента в споре это не годится, придумай что-то получше. Нет никакой удачи или неудачи, есть лишь определённая структура с определёнными свойствами, которая складывается в нашем восприятии в окружающую действительность. Почему складывается именно так? Потому что таковы наши настройки.

Официантка приносит лапшу и ещё пива. Алкоголь понемногу развязывает язык и помогает мне парировать доводы Сисирины:

– Всё мной описанное выглядит как нарочито курьёзные ситуации, если не докапываться до причин. Ты считаешь, что эти ситуации возникают как бы сами собой, случайно, как следствие неудачи. Я же утверждаю, что само по себе ничего не происходит, у любого следствия всегда есть причина. Какова же причина жизненного дерьма? Почему, как ты говоришь, удача одних обходит стороной, а других нет? Разве удача – это разумное создание со своей волей, пристрастиями и антипатиями? Это какая-то сущность или субстанция, она летает от человека к человеку, нарочно выбирает одних по неким критериям и отвергает других? Бред! Что это за высшая сила, которая позволяет себе проводить подобную лотерею и решать, кому сейчас повезёт, а кому нет? Где, в какой форме, в чём или в ком она локализована?

Выпитое пиво распаляет и Сисирину. Она рвётся в спор:

– Ты сам подходишь к предмету не с того конца и транслируешь наружу то, что заключено внутри тебя. Налицо чисто психологический феномен – снижение оптимизации. Слышал когда-нибудь о таком? Это когда ты сам пудришь себе мозги экстравагантными теориями до такой степени, что твой дырявый чердак начинает подсознательно подгонять под них твоё поведение. То есть ты сам нарочно не убираешь вовремя пальцы и прищемляешь их дверью, сам так выстраиваешь походку, чтобы встречный прохожий тебя задел или толкнул, сам принимаешь неустойчивую позу, чтобы поскользнуться и упасть в грязь. Этот синдром часто сопровождает так называемая «виктимность» – подсознательное стремление выглядеть жертвой. В твоём случае – жертвой вымышленной «Мета-игры».

Доводы Сисирины, конечно же, ни в чём меня не убеждают, ведь она всего лишь нэпс, хоть и ключевой. Не может же она признаться, что мы действительно пребываем внутри Мета-игры, это не предусмотрено сюжетом. Вот девушка и толкает мудрёные речи, как прописано в её алгоритме… А я даже не могу сказать нэпсу, что она нэпс. Мета-игрой такое не поощряются, поверьте, я пробовал и не раз. Нэпсы просто не реагируют на подобные слова и всякая коммуникация с ними на этом заканчивается. Нужно вести себя так, словно они живые и полноценные люди.

Я хочу проверить на прочность алгоритм Сисирины и в общих чертах излагаю ей основы теории Мета-игры. Поскольку она нэпс, я ничего не теряю. Пусть считает меня немного сумасшедшим, может это сделает меня чуть привлекательнее в её глазах. В крайнем случае, обращу всё в шутку.

– Это ты-то главный игровой персонаж? – переспрашивает Сисирина и прыскает в ладошку. – Вокруг тебя крутится весь сюжет? Ты удостоился повышенного внимания Мета-игрока? О-о, Сэм, всё ещё хуже, чем я думала. У тебя мания величия в терминальной стадии. Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша…

К подобным замечаниям я уже привык и не обращаю на них внимания, особенно под таблетками. Кстати, хорошо, что Сисирина не знает про таблетки, не то бы она точно решила, что я шизанутый обдолбыш, который бредит наяву в наркотическом угаре.

Стандартные реплики рядовых нэпсов убоги и предсказуемы. Вот почему я знаю, что Сисирина не одна из них. Её внешность обманчива – с виду она простушка, а на деле ей палец в рот не клади.

– Главная сложность, – говорю я, – заключается в том, чтобы хакнуть базовый алгоритм Мета-игры, её исходный код, ведь тот прописан в структуре ткани мироздания. Точнее, он и есть ткань мироздания, просто мы настроены воспринимать его не в первозданном виде, непосредственно как код, а в виде интерпретаций, как физическое проявление выполненных команд – пространство, материю, законы природы, физические и биологические взаимодействия, социум и так далее. В действительности нас окружает спутанный клубок нелинейно связанных информационных взаимодействий, многомерных и бесконечных, замкнутых на самих себя. Мета-игра – это вещь в себе…

Я едва не теряю нить рассуждения. В моей крови сегодня побывало столько химических соединений, что диву даюсь, как я ещё в состоянии хоть что-то соображать. Если выпью ещё пива, наверняка съеду под стол. С силой тру лицо ладонями и продолжаю:

– Хакнуть Мета-игру – не то же самое, что чей-то сервер, когда весь процесс отображается у тебя на мониторе. Структура мироздания зашифрована не в виде числовых или логографических символов, она вообще не выражена визуально. Скорее всего эта информация представлена в виде чистого знания, восприятие которого не происходит посредством дистантных сенсорных органов. Акт постижения такого знания должен быть мгновенным феноменальным явлением, когда разумеешь всё сполна, точно и безошибочно, сразу, во всей полноте. Знание возникнет само, прямо в голове и это явление во много раз сильнее, мощнее, стремительнее и всеохватнее простого наития или озарения.

Величие и непостижимость акта мгновенного познания нисколько не трогает и не приводит в благоговейный трепет ключевого нэпса. Сисирина неторопливо, с наслаждением доедает суп и принимается за угря. Она ест медленно, старается насладиться вкусом каждой ложки, каждого кусочка.

– Значит ты просто сидишь и ждёшь, пока на тебя с неба не свалится откровение? – вопрошает она.

Я терпеливо объясняю:

– Не жду, а ищу. Сталкер Мета-игры – это не прыщавый задрот из киберпанковых комиксов, с бледной кожей и воспалёнными глазами, питающийся одними чипсами с газировкой и мнящий себя крутым, потому что собирает фигурки супергероев и умеет рисовать на стенах непонятные граффити, а в свободное от детских игр время сидит в соцсетях и срёт в коментах. Как охотник выслеживает и добывает в джунглях дичь, сталкер выслеживает и добывает информацию среди бесконечных просторов Мета-игры. Как джунгли кишат живностью, так и всё сущее заполнено информацией. Охотник не стреляет в кого попало и сталкеру потребна не всякая информация. У них обоих есть цель и они стремятся достичь её во что бы то ни стало. Не нужно воспринимать меня как бездельника-лоботряса, одержимого бредовыми идеями!

Сисирина подпускает, как ей кажется, остроумную шпильку:

– А Мета-игра знает, что у неё есть сталкер?

– Ещё бы ей не знать! Почему, думаешь, она ко мне неравнодушна? Её осведомлённость я испытываю на своей шкуре каждый божий день. Не просто же так сегодня сгорела моя хата. Официально в Москве проживает около двенадцати миллионов человек. Если брать в среднем по три человека на квартиру, получится четыре миллиона квартир. Из них сгорела именно моя. А завтра будет что-то ещё, а послезавтра ещё, и так без конца, я тебя уверяю.

Моя собеседница откладывает палочки (для редкой посетительницы японских ресторанов она чересчур ловко с ними управляется) и пытается воззвать к моему разуму.

– Сэм, ну ты подумай, как такое возможно – физический континуум и одновременно Мета-игра? Куда она инсталлирована, на какой логический носитель? Где расположен видеоускоритель, обрабатывающий графику? В какой папке лежат драйвера и как часто они обновляются? В компьютере есть железо, есть софт, перед ним сидит пользователь с клавиатурой и мышкой. А вокруг нас космос, планеты, звёзды, потоки радиоактивной плазмы… Какие алгоритмы, какие коды?

Ох, знала бы она, сколько раз я репетировал ответы на все эти «каверзные» вопросы!

– Сама вселенная является тем, что ты называешь «железом». Её никто не создавал. Структура квантовой теории поля оказалась математически эквивалентна пространственно распределённой вычислительной системе. Либо сразу, либо с какого-то момента в этой вычислительной системе возникли признаки самосознания и, если угодно, интеллекта, измерить и оценить который не представляется возможным. А поскольку он абсолютно один, вещь в себе, у него нет иного выхода, кроме как играть в самого себя. Вычисления подобной системы не просто описывают физический континуум, про который ты говоришь, они его реализуют. Но при этом реализуют всегда так, как хочется игроку. Здесь он устанавливает правила, каковые и есть Мета-игра.

Мне кажется, что этим убойным аргументом я уложил Сисирину на обе лопатки, но не тут-то было. На мой убойный аргумент у неё находится свой.

– Раз мы живём в игровой симуляции, как ты можешь быть уверен, что твой сталкинг является твоим личным выбором и твоим призванием? Вдруг этот параметр также по умолчанию задан Мета-игрой? Ты веришь в свою самостоятельность и гоняешься за призрачной мечтой, а в действительности взломать Мета-игру невозможно, как какому-нибудь Гордону Фримену невозможно взломать «Half-Life», а Ларе Крофт невозможно взломать «Tomb Rider». И получается, что ты напрасно тратишь время на заведомо бесполезное и неосуществимое занятие, которое лишает тебя полноценной жизни!

Поскольку нэпсы со мной раньше так грамотно не спорили, я ощущаю короткое замешательство. Чаще всего мне говорят: ты тупой, это всё глупости, страдаешь фигнёй, заняться больше нечем, несёшь какие-то бредни, трахнутый на всю голову, в мозгах каша, чердак поехал, лечиться надо… По-существу никто и никогда не возражает, опровержительных аргументов не приводит. Нэпсы этого попросту не умеют, что лишний раз доказывает – они не люди. Сисирина же говорит вполне осмысленно и строго по делу, дискутировать с ней приятно. А в моей жизни очень мало приятного, поверьте.

– Раз я игровой персонаж Мета-игры, – говорю я, – моя жизнь не является законченным отрезком. Более того, у меня вообще может быть несколько разных жизней, последовательных, с разными настройками и параметрами, или даже параллельных – если Мета-игрок проходит со мной одновременно несколько сюжетов. Так что все опасения о полноценности моей жизни беспочвенны. В каком-то другом сюжете я вполне мог прожить (или могу прожить, если такой сюжет ещё не реализован), как ты желаешь. К тому же, раз я часть симуляции и, следовательно, ненастоящий, то и любые атрибуты «полноценной» жизни столь же ненастоящи. А значит и жалеть о них нечего, и стремиться к ним не обязательно.

Сисирина не только говорит по делу, ещё она внимательно слушает мои ответы и думает прежде, чем что-то сказать, словно ей и вправду интересно моё мнение. С таким отношением я никогда раньше не сталкивался, а если и сталкивался, то ничего об этом не помню.

– Скажи, Сэм, сколько друзей разделяют твои взгляды и идеи?

Друзья… Надо же, за весь день я ни о ком ни разу не вспомнил. Даже не знаю, что ответить Сисирине. Лихорадочно копаюсь в телефоне и не нахожу ни одного контакта, кроме сегодняшних звонков Братка и Куратора.

Моё замешательство не может укрыться от Сисирины и она удовлетворённо кивает головой, как бы говоря: «Я так и знала». Не представляя всего контекста, она решает, что я круглый одиночка со сдвигом по фазе и потому друзей у меня нет. Можно подумать, у самой телефон разрывается на части – за весь вечер ни одного звонка, ни одного сообщения. Разве у девушек так бывает?

– Сталкеру не нужны единомышленники, – говорю я. – Любая компания, где больше двух человек, это рецидив стадного инстинкта, не изжитый обезьяний атавизм. Когда-то я целыми днями писал вирусы, портил чужие сайты и тырил деньги, потом повзрослел и перерос эти забавы для детишек. А другие нет. Ну и что? Мне-то до них какое дело? Имбецилы есть имбецилы, для подобной публики типы, вроде меня, слишком пафосны. Хотя, где тут пафос?

Красивые глаза напротив меня округляются.

– Сэм, ты несколько минут назад признался, что мироздание вертится вокруг тебя, поскольку ты главный персонаж Мета-игры, которая к тебе неравнодушна. Прости, но это чертовски пафосно.

– Разве я виноват, что такова правда?

– Это ты так думаешь, а «имбецилы» думают иначе и, между прочим, имеют на это полное право.

– Я не думаю, я знаю. И какие вообще права могут быть у неигровых персонажей?

Вовремя прикусив язык, я начинаю понимать, почему нормальные парни избегают любых споров с девушками на серьёзные темы. Потому что в пылу можно ненароком что-нибудь не то ляпнуть, отчего полемика превратится в ссору и срач. Если Сисирина сейчас узнает, что я о ней думаю и кем считаю, мне придётся ночевать на улице или платить бешеные деньги за отель.

– Ты слишком серьёзно воспринимаешь киберпанковые идеи, – убеждает меня Сисирина.

Я с этим не согласен.

– На самом деле я до многого допетрил задолго до знакомства с киберпанком. Знаешь, как иногда бывает? Пытаешься сформулировать какую-то мысль, а тебе при этом не хватает нужных слов, правильных понятий и точных определений. Из-за этого чувствуешь неудовлетворённость, недостатки твоего мироощущения не дают тебе покоя. Но потом появляется что-то, книга или фильм, которые предоставляют тебе необходимые слова, понятия и определения и в следующий миг разрозненная мозаика мыслей в твоей голове самостоятельно складывается в абсолютно чёткую и ясную картину. Всё расставляется по полочкам и ты обретаешь мировоззрение, которого нет больше ни у кого, потому что оно индивидуально, ты сформулировал его сам, лично для себя, без оглядки на инфлюэнсеров и без подражания авторитетам. С вышеупомянутыми фильмом и книгой твоя модель тоже не имеет ничего общего, ты почерпнул оттуда лишь слова, но не идеи, скрытые за ними. Долгое время блуждая в потёмках, ты сам отыскал выход к свету. Позаимствованными словами ты обозначил исключительно свои мысли и догадки, а не чужие. Вот такую роль в моей жизни и сыграл киберпанк.

– Значит конечной цели сталкинга ты пока не достиг и Мета-игру пока не взломал? – спрашивает Сисирина не без ехидства.

– Скажем так, я нахожусь в процессе. А сколько он продлится и к чему приведёт, не знаю.

– Он приведёт тебя туда же, куда и всех – на кладбище.

– Не факт. Раз мы внутри симуляции, то смерть и рождение могут быть всего лишь фикцией. Я, например, совершенно не помню себя лет до четырёх. Либо такой пробел объясняется особенностями морфогенеза мозга, либо мой персонаж именно в таком возрасте был впервые введён в сюжет Мета-игры… Или вот над чем подумай: только пребыванием в искусственной симуляции с непрерывно обновляемыми микропараметрами можно объяснить так называемый «эффект Манделы»!

Выпитое пиво вызывает отрыжку. Сисирина деликатно прикрывает ладошкой рот.

– Ой, не смеши меня, Сэм! Эффект Манделы… Современные рукожопые креаклы, не умея создавать свои шедевры, удовлетворяются тем, что портят чужие. Например, когда «ремастируют» и оцифровывают старые мультики и киноленты. Могут непонятно зачем переозвучить персонажей современными дебильными голосами, или вырезать какой-нибудь фрагмент… А мы смотрим и не понимаем, куда этот фрагмент делся, ведь раньше он был, мы это хорошо помним. Вот я недавно решила пересмотреть старый фильм «А зори здесь тихие» и обалдела – в нём нет знаменитой сцены купания в бане. Потом скачала с торрента немецкую версию – там эта сцена есть. Понимаешь? Немцы отнеслись к фильму бережно и не тронули его, а наши порезали. Так что дело не в эффекте Манделы, а в тупых рукожопых креаклах, которые отчего-то решили, что они лучше знают, как должны выглядеть старые фильмы и мультики. Очевидно аналогичные креаклы есть во всех странах, поэтому имеем вполне себе массовое явление, напоминающее таинственные сбои в реальности…

Перебрасываясь фразами с Сисириной, я наслаждаюсь интеллектуальным кайфом. Начиная, по меньшей мере, с двенадцати лет, я не высокого мнения о девочках, из-за чего слыву вонючим мужланом, самцом-шовинистом и членомразью. Я же вижу в противоположном поле неких церебральных инвалидов, даже в тех, с кем пытаюсь мутить. Половой диморфизм практически кастрирует ассоциативные поля неокортекса, лишая девочек способности мыслить и рассуждать рационально. Соединяя вместе две икс-хромосомы, природа одновременно награждает человека-с-вагиной бесплатной лоботомией, устраняя из головы от пятидесяти до ста пятидесяти граммов нервных клеток… И вот теперь мне приятно осознавать, что иногда поспешные и необоснованно обобщённые выводы оказываются неверны, доказательство чему сидит напротив. Да, Сисирина нэпс, но при этом чертовски приятный и умный нэпс!

– Ты не подумай, я вовсе не считаю тебя чокнутым, – говорит она. – Просто ты слишком зациклился на одной навязчивой идее. Говорят, в таких случаях полезно сменить образ жизни, чаще где-нибудь бывать, знакомиться с разными людьми…

– Именно этим я и занимаюсь. – Я обвожу рукой вокруг себя, едва не задев узбеко-японку, принесшую счёт. – Устроился в шарагу, познакомился с тобой, поужинал в ресторане…

– Значит ещё не всё потеряно! – улыбается Сисирина и встаёт из-за стола. – Аригато годзаимас.

Официантка не понимает японских слов благодарности. Я расплачиваюсь с ней, добавляю чаевые и прикидываю, что по закону Сэма мой байк наверняка спёрли. Мы выходим из ресторана, байк стоит на месте. Это странно. Почему-то в присутствии Сисирины Мета-игра скупится на жизненное дерьмо. Либо взяла перерыв, либо не хочет раскрываться перед ключевым нэпсом.

Сисирина не торопится садиться на багажник.

– Хочу пройтись пешком, – говорит она.

Я не возражаю. После пива в голове приятно шумит и я не хочу потерять равновесие и грохнуться с байка на пару с пассажиркой. К тому же, раз она ключевой нэпс, да ещё даёт мне ночлег, разумнее будет следовать всем её пожеланиям.

– Пройдёмся, – говорю я. – Заодно калории сожжём.

На байке можно включить режим, при котором электромотор сам автоматически толкает его вперёд со скоростью пешехода. Я только придерживаю байк за руль, а сам иду рядом.

Из-за постоянной заторможенности многие аргументы, которыми я мог бы блеснуть в споре, приходят на ум постфактум, когда они уже никому не интересны. Но я всё равно говорю:

– Ты считаешь, что раз я игровой персонаж, а не живой субъект, то мои мысли и идеи принадлежат не мне, а Мета-игре. Как вариант, такое вполне допустимо, но согласись, возможны и другие версии. Я не могу зайти в настройки и посмотреть свои характеристики, тогда как Мета-игра способна задать мне любые интеллектуальные параметры, после чего ей уже нет надобности мыслить и рассуждать за меня, я и сам в силах этим заниматься, а значит мои мысли – это мои мысли, мои идеи – это мои идеи, мои теории – это мои теории, мои взгляды – это мои взгляды, мои целеустремления – это мои целеустремления. Да, я игровой персонаж, но я вполне самодостаточный и оригинальный игровой персонаж. Мета-игре достаточно лишь смоделировать общий фон, сюжет и условия прохождения уровня, а в остальном мне предоставлена полная свобода действий.

Говорю это лишь затем, чтобы оставить за собой последнее слово. Сисирина равнодушно пожимает плечами, ей уже всё равно. Мои слова не имеют значения – я рассуждал бы точно так же, если бы Мета-игра вложила мне в уста эти слова. Поди, проверь. Я могу лишь верить в свою правоту. Если угодно, это некий суррогат религии – кто-то верит в бога, а я верю в то, что я сталкер Мета-игры, которому однажды посчастливится её взломать. Зато моя вера придаёт дерьмовой жизни хоть какой-то смысл.

Сегодня я прогнулся под Братка и Куратора не только из-за нежелания прослыть убийцей-педофилом. Нынешний челлендж должен помочь мне прокачаться для перехода на следующий уровень Мета-игры.

Ещё я верю, что жанр киберпанка породила сама Мета-игра. Зачем? Для маскировки. Известно же: если хочешь что-нибудь скрыть, положи это у всех на виду. После этого любой, кто случайно столкнётся с проявлениями искусственной симуляции, решит, что ему померещилось из-за неумеренного просмотра фильмов и чтения книг в жанре киберпанка – той же «Матрицы» или «Призрака в доспехах». Сколько подобных мне игровых персонажей так и не смогло переступить черту, отбросить шаблоны и поверить в увиденное?

Значит ли это, что любой нэпс может стать игровым персонажем, подобно тому, как в шахматах каждая пешка может стать ферзём? Неужели это единственный фактор, отличающий главного героя от рядового нэпса – способность помыслить немыслимое и поверить в невероятное? Кто первый выделяется из массы, с тем Мета-игра и работает? От подобных вопросов голова кружится сильнее, чем от алкоголя. Ведь тогда получается, что у Мета-игры нет центрального персонажа и нет основного сюжета. Кто из нэпсов становится главгероем, такой сюжет специально под него и пишется. Подобное устройство Мета-игры открывает перед ней практически безграничный набор возможностей и бесконечную свободу действий.

Главный герой китайских фильмов про кун-фу, придя в школу боевых искусств, не сразу приступает к обучению. Сперва он таскает воду и подметает полы, его задирают старшие ученики, он служит грушей для битья и мальчиком на побегушках. Это на самом деле не унижение, это суровый тест на выдержку и силу воли. Если неофит сломается и бросит учёбу, нет никакого смысла тратить на него время, ведь он слабак и размазня, которому не стать настоящим мастером. Отношение Мета-игры к главным персонажам такое же. Нескончаемое жизненное дерьмо – это аналог таскания воды и подметания полов. Мета-игра проверяет, не сломаюсь ли я, сумею ли доказать, что достоин большего. Если я прыгну под поезд, порежу вены или сигану из окна, то при следующем рестарте так и останусь навсегда рядовым нэпсом. Но я терплю в надежде, что терпение мне зачтётся – и вот, пожалуйста, мне поручен первый серьёзный челлендж. Нет сомнений, шарага окажется непростым местом, что-то там явно должно произойти, для чего мне не обойтись без Сисирины. Ни в коем случае нельзя отпугнуть её своими заскоками, я должен оставаться паинькой и во всём ей угождать, исполнять любой её каприз, лишь бы она оставалась рядом. Тогда сюжет будет разворачиваться как надо.

Сюжет… А он вообще есть? Должен быть! Раз есть игра, значит обязательно есть и сюжет. Вот только какой?..

Хорошо бы уметь читать мысли, чтобы не ошибаться в отношениях с новой подругой и спутницей. К сожалению, мне неизвестно, что творится в хорошенькой головке Сисирины. До сих пор я не встречал ключевых нэпсов, а если и встречал, то ничего об этом не помню. Для меня подобные неигровые персонажи – величайшая загадка. С их помощью Мета-игра может выкидывать любые фокусы. Успевай только держать ухо востро и не зевать.

– Твоё мировоззрение – это по сути не более, чем причудливая версия солипсизма, – говорит Сисирина. – Ты просто уверовал в Мета-игру, как другие верят в бога, в НЛО, в Атлантиду, в плоскую Землю, в креационизм…

– Ни во что я не уверовал, – нехотя возражаю я, потому что и сам уже потерял интерес к спору. Дневная жара пошла на спад, градус жизненного дерьма тоже. Я иду и наслаждаюсь временной передышкой. – Всего лишь стараюсь следовать очевидному методологическому правилу: если что-то ведёт себя так, словно оно существует, оказывая на меня определённое воздействие, значит это воздействие следует рассматривать как доказательство существования этого «что-то». В данном случае – Мета-игры.

– Будь любезен привести конкретные примеры. Пока что я слышала только сказки про жизненное дерьмо. Раз мы в Мета-игре и она на нас постоянно воздействует, покажи, как. Примеры в студию!

– Проявления Мета-игры всегда происходят неожиданно. Когда что-то такое случится, сама всё увидишь.

Сисирина издаёт победный смешок, достаёт телефон и распутывает провод с наушниками. По её мнению, она выиграла спор.

– Что слушаешь? – спрашиваю я.

– Rammstein. Обожаю их! – Сисирина начинает напевать вполголоса: – Москау, раз-два-три, Москау, посмотри, пионеры там и тут песни Ленину поют…

– Не ожидал, что тебе нравится тяжеляк, – говорю я.

– А чего ты ожидал?

– Чего-нибудь попроще – Цой, Земфира, Пелагея… Или вообще какую-нибудь девчачью попсню – Руки вверх, Чай вдвоём…

– Буэ-э! – Сисирина вываливает язык наружу и корчит смешную рожицу. – Говнорок и попса – отстой. Причём говнари ещё хуже попсы – своими разглагольствованиями про душу. Как только видишь, что кто-то распинается на тему: «Зато в моих песнях есть душа» – бззз! – говнарь detected! Никто так не любит трындеть про душу, как трёхаккордные говнари, плагиатящие забугорных звёзд. А я тащусь от групп, играющих Neue Deutsche Härte и близкородственные направления: Rammstein, Lindemann, Unheilig, Eisenherz, Eisbrecher, Knorkator, Megaherz, Tanzwut, Oomph, Ministry, LARD, KMFDM, Nine Inch Nails, The Kovenant, Marilyn Manson, Turmion Kätilöt, Schwarzer Engel, Laibach, Blutengel, Das Ich, Front 242, Pain, ну и так далее. А у тебя что в плеере?

– В основном панкуха. – Это я почему-то помню. – Sex Pistols, Dead Kennedys, The Exploited, Bad Religion, The Toy Dolls… Иногда гоняю какой-нибудь хардкор – D.R.I., Agnostic Front… Или альтернативу – System of a Down, Limp Bizkit, Guano Apes, Linkin Park, Korn, Slipknot, Muse и всё в таком духе.

– Green Day и Offspring, значит, не слушаешь?

– Они не настоящие панки. Коммерческая параша.

После подобных признаний этот ключевой нэпс нравится мне ещё больше. Я украдкой любуюсь Сисириной (исключительно верхней её частью). Она почти не пользуется косметикой – лишь слегка подкрашивает глаза, – но от этого вовсе не кажется тусклой, блёклой и невзрачной. Некоторым девушкам не обязательно подчёркивать и выделять в себе что-то, чтобы выглядеть обаятельно и привлекательно. У них и так наличествует от природы всё, что нужно.

Я спрашиваю:

– Как тебе «Металлика»?

В отношении этой группы Сисирина столь же безапелляционна, как и в отношении попсы с говнороком.

– Метла – дрянь команда. И как музыканты, и как люди. Известные сутяги, подающие, чуть что, на любого в суд за халявное использование их музыки. А ты слышал, чтобы они хоть раз, например, подали в суд на Пентагон?

– За что им подавать в суд на Пентагон? – не понимаю я.

– Ну как же, помнишь ведь нашумевшую историю про пытки заключённых в Гуантанамо? В качестве одной из пыток узникам круглосуточно крутили музыку Метлы. Думаешь, они постеснялись бы засудить Пентагон? Это ж Америка, там даже президента можно засудить. А раз нет исков, значит Пентагон исправно башлял Метле за использование музыки в Гуантанамо. Получается, Метла наживалась на пытках. Пытки – это военное преступление, а Метла – подельник преступников, по которым трибунал плачет!

За разговорами о личных пристрастиях мы подходим к новому двадцатипятиэтажному ПИКовскому дому без балконов, облицованному дебильной разноцветной плиткой, из-за чего здание напоминает вертикально стоящий гигантский кирпич, разукрашенный кислотными наркоманами. Пространство вокруг здания выложено собянинской плиткой и плотно заставлено припаркованными машинами.

Сисирина вопросительно смотрит на меня.

– Ну что, никаких проявлений Мета-игры?

– Ещё не вечер, – неуверенно бормочу я и красотуля грозит мне пальчиком.

– Вспомни принцип Оккама: не следует множить число сущностей сверх необходимого. Нет никакой Мета-игры, мы живём в реальном физическом мире.

Я резко меняю тему, потому что не хочу встревать в бесполезный спор.

– Аккумулятор почти сел. Можно у тебя дома байк зарядить?

Моя спутница открывает и придерживает дверь. Мы заходим в подъезд. Консьержа не видать, из почтовых ящиков торчат кипы рекламной макулатуры. Лифт оказывается на удивление просторным, мы с велосипедом помещаемся там без труда и ещё остаётся достаточно места, при том, что лифт не грузовой.

– На самом деле лифты полны сюрпризов, – говорю я. – В самый ответственный момент вдруг перестают срабатывать кнопки. Если ты вызываешь лифт, а следом его вызывает кто-то после тебя, то лифт сперва едет к нему, на другой этаж, а уж потом к тебе.

– Снова пошли страшилки про жизненное дерьмо? – Сисирина нажимает на кнопку девятнадцатого этажа. Все стены лифта исписаны дурацкими надписями и граффити. Дом вроде новый, однако, здешняя школота времени зря не теряет. Одна из надписей гласит: «Я вылизал Ирку – кайф!»

– Это не про меня, – клянётся Сисирина, мгновенно становясь пунцовой. – Это про другую Ирку.

– Вот тебе и проявление Мета-игры, – говорю я, – Не стоит слишком часто ссылаться на принцип Оккама, ведь он также является частью симуляции, целиком и полностью искусственным параметром, управляемым Мета-игрой. Подобные параметры прописываются для нас, а не для самой Мета-игры, которой вовсе не обязательно им следовать. Так что в отношении Мета-игры принцип Оккама не работает, ты уж извини.

Бесполезно пытаться разубедить меня в моих взглядах. Я изрядно поднаторел в контраргументах. Что бы ни изобрела Сисирина, я разобью все её доводы в пух и прах.

По пути наверх лифт останавливается дважды – на четвёртом и седьмом этажах. Мы выглядываем наружу и никого не видим. Кнопка вызова не горит, значит лифт отсюда не вызывали и, тем не менее, он остановился. Дважды. Потом поднял нас на двадцатый этаж и только после этого вернулся на девятнадцатый.

– Это ничего не доказывает! – упрямится Сисирина, выходит из лифта и отпирает квартиру.

При желании я мог бы рассказать ей много интересного о том, как рядовые нэпсы самопрограммируются на категорическое отторжение любых фактов, не укладывающихся в их убогие поведенческие алгоритмы. Мог бы, а какой смысл?

ё) Замысел маньячной нетленки

Не представляю, откуда у выпускницы детского дома своя квартира. Возможно она не своя, возможно Сисирина её снимает. Или же щедрое государство на халяву раздаёт сиротам крохотные квартирушки, которые на рынке недвижимости никому не нужны… Квартирушка Сисирины настолько крохотная, что её и квартирой-то назвать нельзя. Это натурально собачья конура. Даже сгоревшая однушка Кукушкиной была больше.

Мы разуваемся в прихожей, где еле-еле можно развернуться втроём с велосипедом. Сисирина сразу бежит в душ, а я достаю из рюкзака зарядку и подключаю байк к розетке. Транспортное средство занимает большую часть прихожей. Пока Сисирина не закрылась, успеваю заметить, что санузел у неё тоже крошечный и вдобавок совмещённый. Совмещены и кухня с комнатой – это теперь называется «студией». Но по факту это собачья конура.

Я кричу Сисирине:

– У тебя вай-фай есть?

Она меня не слышит, в ванне шумит вода. Я прохожу в комнату, обставленную недорогой мебелью из ИКЕА. У окна стоит тренажёр – беговая дорожка. Значит Сисирина всё же пытается согнать лишнюю массу с задницы… Диван, шкафчик, кресло, стеллаж – вот и весь интерьер. На полках на удивление много книг. Из авторов преобладают Стивен Кинг, Брэм Стокер, Энн Райс, Говард Лавкрафт, Грэхем Мастертон, Дэн Симмонс и чудом затесавшийся в их компанию Стиг Ларссон. Отдельно стоят Мулдашев с Блаватской. И это явно не всё, остальное наверняка хранится на телефоне или компьютере в электронном виде. Для детдомовской девушки Сисирина поразительно много знает и во многом разбирается, а значит читает гораздо больше представленного на полках. И это не должно удивлять. Одинокая девушка с излишками веса, без парня и без аккаунта в соцсетях (судя по тому, что за весь вечер ни разу не заглянула в телефон) – чем ещё ей заниматься, кроме чтения?

Я падаю в кресло и достаю ноутбук. Моё внимание привлекает один файл на десктопе. Это текстовой документ, озаглавленный: «Время перерождения (черновик)». Получается, я не врал Братку, когда говорил, что пишу бестселлер. На досуге я его действительно пишу – чтобы дать мозгам отдохнуть и отвлечься от жизненного дерьма и сталкеринга в Мета-игре.

Голая степь с перекати-полем не трансформируется ни в какие образы, пока я не открываю документ и не пробегаю глазами текст. Оказывается, моя нетленка – это остросюжетный психологический триллер, повествующий о сумасшедшем маньяке и серийном убийце, вроде Декстера. О плохише, который выслеживает и убивает исключительно таких же или ещё больших плохишей. Обычные безобидные граждане его не интересуют, правда, по иным причинам, нежели Декстера. Персонажу около тридцати лет, он живёт один, без жены и детей, и ненавидит родителей за то, что они, по его мнению, испортили ему жизнь и сделали тем, кто он есть.

Прочитанное заставляет меня вспомнить собственные слова, сказанные около часа назад, и я задумываюсь вот над чем: вдруг из-за таблеток у меня в голове всё настолько перемешалось, что я описываю сам себя и даже не осознаю этого? Ни в коем случае не хочется проводить параллели, но, согласитесь, они напрашиваются сами собой. У меня не всегда выходит с первой попытки вспомнить, кто я и что я. Это можно списать на химическую музыку и необратимые изменения в мозгу, но также это может быть вызвано тем, что внутри меня живёт ещё одна личность, чьи кровожадные поступки настолько ужасны, что рассудок вытесняет их из сознания, отсюда и провалы в памяти. Мне думается, опасения вполне обоснованы. Кажется, будто я описываю вымышленного героя, а на самом деле раскрываю на страницах своё тёмное альтер-эго и не отдаю себе в этом отчёта…

Или же Мета-игра одновременно реализует несколько параллельных сюжетов с моим участием, из-за чего происходит непостижимое интерференционное наложение друг на друга разных личностей Семёна Косачевского из разных сюжетных линий. Проще говоря, до меня доносятся отголоски другого меня. Тогда и мои отголоски должны доходить до него. Вполне возможно, что прямо сейчас другой я прикончил очередную жертву и теперь готовится строчить нетленку про безобидного хакера Сэма, попавшего на крючок к Братку и Куратору…

Я неуверенно ёрзаю в кресле и чувствую лёгкий озноб. Оказывается, «похолодел от страха» – не просто красивая фигура речи. Действие таблетки закончилось, больше ничто не удерживает меня в бесстрастном состоянии, ничто не защищает от эмоций. Вот за что я терпеть не могу эмоции – они не всегда бывают приятными.

Впрочем, позитив быстро возвращается вместе с Сисириной. Она выходит из душа, завернувшись в махровое полотенце и разнося вокруг аромат шампуня. Полотенце поменьше намотано на голову в виде чалмы.

– Чем занимаешься? – Сразу же заглядывает в мой ноутбук любопытная Варвара.

Приходится сознаваться в писательском грешке, умалчивая о своих опасениях.

– Вы только поглядите! – смеётся Сисирина и устраивается по соседству на диване, поджав под себя ноги, как умеют сидеть только девчонки. – Он у нас и в Мета-игре сталкерит, и бестселлеры пишет! Прямо талантище!

– Колись, о чём твоя нетленка? – требует она.

Мне следует во всём ей угождать и я подчиняюсь.

– Главный персонаж, Виталик Шалевич, с раннего детства получил и усвоил ряд жизненных уроков, повлиявших на его отношение к людям – отношение, мягко говоря, не совсем хорошее. Став маньяком и отнимая у людей жизнь, он не чувствует из-за этого никаких моральных угрызений.

Его мать – упрямая, наглая и своенравная женщина, голосистая базарная торговка. Отец – простой работяга, властный и жёсткий человек, помешанный на религии, фанатик с дремучими сектантскими взглядами, в том числе и касательно детского воспитания. У них в доме постоянно царили ругань, ссоры, склоки. Доходило и до рукоприкладства. Взбешённый отец лупил мать, та хватала первое, что попадалось под руку, и давала сдачи. Так и жили. При этом оба считали себя идеальной парой и не помышляли о разводе.

Виталик – их единственный ребёнок. С детства его не только пороли за любую провинность, но даже и просто так, ни за что, для профилактики. Отец был уверен, будто лишь регулярная порка делает человека человеком. «Меня в детстве не только пороли, но и ставили в угол на горох, – частенько приговаривал он. – Это если проступок был средней тяжести. За незначительные проступки ставили на пшёнку, а за самые тяжкие на гречку – стоять коленками на острых гранях особенно больно».

Как-то раз, когда Виталик ходил в младшие классы и его ежедневно встречали и провожали в школу, мать не пришла за ним вовремя. Он прождал, сколько мог, и пошёл домой сам, один. Только не к себе, потому что в пустой квартире ему бы никто не открыл, а к бабушке, жившей неподалёку. Сотовые телефоны тогда ещё не вошли в широкий обиход, нельзя было созвониться с матерью и сообщить о своём шаге. Та с опозданием прибежала в школу, не нашла сына и впала в истерику. Решила, что он пропал, несколько часов металась по району и даже закатила скандал в отделении милиции.

Ближе к вечеру измученная женщина приползла к старушке за утешением и обнаружила у неё пропавшего сына. Устроила истерику, наорала на Виталика, всыпала ему ремня, а дома свою лепту в наказание внёс и отец. Как будто это Виталик был виноват в том, что его вовремя не забрали из школы. Так мальчик осознал, что взрослые не склонны признавать своих ошибок, напротив, они с готовностью перекладывают вину на других, как правило, на пострадавшую сторону, или на тех, кто не может ничего предпринять в свою защиту.

Подобных случаев в жизни Виталика было немало. К тому времени, как он повзрослел, их оказалось столько, что он сбился со счёта. Не удивительно, что мальчик возненавидел семью – самых близких и дорогих людей, которые, однако, относились к нему так, словно задались целью превратить его детство в ад.

Некому было сидеть с ним дома. Сперва Виталика отдали в ясли, затем в детский сад. Тамошние воспитатели и нянечки ненавидели детей, иначе как объяснить, что каждую зиму их регулярно заставляли бегать босиком по холодному линолеуму на веранде? Называлось это издевательство «закаливанием организма». Дети постоянно болели, зато не докучали воспитателям и нянечкам своим присутствием. За малейшее непослушание, каприз или баловство детей таскали за вихры, отвешивали подзатыльники и крутили за ухо. Во время тихого часа, если кто-то не спал, нянечка лупила его свёрнутой в трубку газетой, а воспитательница грозила залить веки канцелярским клеем. И это уже не говоря про дикий ор и скандалы, когда кто-то не добегал до горшка и накладывал в штаны или дудонил в постель…

Учителя в школе, разумеется, подобного рукоприкладства себе не позволяли, однако их отношение к ученикам было таким же. Как и в детский сад, Виталик ходил в школу, словно на каторгу. Обрюзгшие гнусные тётки в бесформенных платьях преподавали плохо, никто не стремился раскрыть в учениках какие-то таланты, кого-то чему-то научить. Всем было плевать, справляешься ты или нет. Один из предметов вела завуч – та вообще не напрягалась, называла параграф в учебнике и уходила по своим делам, а класс должен был зубрить материал самостоятельно. На следующий день ленивая бабища с садистским удовольствием вызывала учеников к доске, выставляла плохие оценки и снова куда-то убегала. Отличников по её предмету вообще не было, кроме тех детей, чьи родители умасливали её подарками или денежными взятками.

Учеников вовсю эксплуатировали, заставляли драить полы, убирать прилегающую территорию, таскать тяжести, ежедневно выносить здоровенный бак с объедками из столовой на помойку…

Из школы Виталик вынес следующий важный урок: взрослые, что родные, что чужие, одинаково мерзкие ублюдки, от которых не стоит ждать ничего хорошего.

Мнение Виталика о сверстниках было не лучше. Ещё когда он ходил в детский сад, ему всегда клали в кармашек красивый носовой платок, вручную расшитый бабушкой. Виталику платок очень нравился, он им дорожил. Но дети есть дети, когда играешь и носишься как угорелый, за всем невозможно уследить. Однажды платочек выпал из кармана, кто-то из детей подобрал его, собралась куча-мала, все дёргали платок друг у друга и в конце концов ткань порвалась на лоскутки. Дети побросали их в грязь и разбежались.

В детсадовской песочнице один мальчик нагло и без малейшего повода огрел Виталика по голове игрушечной лопаткой. А когда Виталик пожаловался родителям, мальчик без малейшего стыда заявил, будто Виталик огрел его первым, хотя это было не так. И все ему поверили, сочтя Виталика вруном и ябедой. Пострадавшая сторона снова оказалась виноватой…

В школе старшеклассники, бывшие по совместительству местной дворовой гопотой, самоутверждались за счёт малолеток, кто как мог. Самой популярной забавой было стянуть с парня штаны и в таком виде втолкнуть в девчачий туалет. Почти все гопники состояли на учёте в детской комнате милиции, не брезговали воровством и отнимали у мелких карманные деньги, на которые затем покупали сигареты, пиво и дешёвый портвейн.

Сверстники преподали Виталику третий важный урок: дети – такие же бездушные, мерзкие, жестокие и несправедливые сволочи и ублюдки, как и взрослые.

После учёбы Виталик отдалился от семьи, ушёл из дома и начал вести замкнутый, уединённый образ жизни, ни с кем не сближаясь, никому не доверяя и ни перед кем не раскрывая душу. У него не было ни друзей, ни подруг. Поскольку всё человечество, в целом, состоит из детей и взрослых, то отношение Виталика к подавляющему большинству людей сделалось весьма радикальным. Он начал воспринимать окружающих, как, преимущественно, бесполезный двуногий сброд, не заслуживающий права жить на Земле.

Постепенно, через продолжительные размышления, наблюдения и внутренние диалоги Виталик сформулировал для себя некую философию. Пережитые впечатления, переживания, разочарования, откровения и испытания, не проработанные у психолога (отец не верил в психологию, считал её лженаукой, а всех психологов называл шарлатанами), деформировали его сознание. Виталик начал рассматривать очевидные аспекты под иным углом зрения, вследствие чего и пришёл к радикальным выводам.

Он решил для себя, что во всём нужно знать меру, даже в чём-то очень хорошем. Мороженое – это хорошо и вкусно, но, если съесть его слишком много, заболит горло. Шоколад – хорош и вкусен, но, если съесть его слишком много, заболит живот. То есть даже хорошие и полезные вещи при неумеренном употреблении могут нанести серьёзный вред. Это касается также доброты, гуманизма, человеколюбия, добросердечия, терпимости и всепрощения. В этих полезных качествах человечество давно потеряло чувство меры, отсюда и рост преступности, коррупция и прочие общественные пороки. Отбросы общества, место которым в помойной яме, живут как короли и имеют всё, а добропорядочные и честные люди прозябают в нищете, не в состоянии себя защитить от посягательства различных подонков. Разве это справедливо?

Шалевич оставался аполитичен. Он не ходил голосовать на выборы, считая достойной лишь ту власть, которая узаконит принудительную эвтаназию и применит её в отношении подонков и мразей всех мастей. Человек – это звучит гордо. Звание человека нужно заслужить. Для начала – жить и вести себя по-человечески, а не по-скотски. Достояние общества – это люди, а скоты – это балласт. Представьте, что вам нужно бежать кросс на соревнованиях, а у нас к ногам прикована гиря. Как далеко и быстро вы убежите? Кого из соперников обгоните? Ответ: никак и никого. Россию часто упрекают в отсталости, в слишком медленном развитии. Мол, по части прогресса она не поспевает за другими. А как же ей поспевать, если у неё на ноге не просто гиря, а целая вереница гирь? Притом всё, что ей нужно, это взять болторез, перекусить оковы и дальше следовать к прогрессу налегке. То есть надо избавиться от всех скотов, вычистить бесполезный двуногий сброд, поголовно, и неважно, сколько это выйдет в числовом выражении.

Наша ошибка заключается в изначально неправильной моральной установке. Мы по инерции воспринимаем двуногий сброд как людей и отсюда происходят все моральные дилеммы, нравственные сомнения и этические блоки. Но стоит лишь расчеловечить тех, кто по факту и так не является человеком, стоит перестать таскаться с ними, как с писаной торбой, и всё сразу встанет на свои места. Мы же не сомневаемся и не колеблемся, когда травим крыс и тараканов? Потому что знаем: они не люди, их травить не зазорно. Мы не углубляемся в вопросы гуманизма, не рассуждаем о «правах крыс и тараканов» и не ждём, что они «исправятся» и перестанут быть паразитами и вредителями. Мы не расуждаем: ой, ну как же, если потравить всех тараканов и крыс, наши дома и города опустеют, в них никого не останется, наступит демографический кризис и всеобщее вырождение. Потому что это не так. Наши дома и города не опустеют, они станут чище. Так же точно и с двуногим сбродом. Потрави десяток-другой миллионов паразитов и страна не опустеет, не обезлюдеет. Ничего не случится с демографией и никто не вымрет. Страна – наш общий дом и она станет только чище. Ей давно пора стать чище. Тогда и жить в ней станет спокойнее, безопаснее, люди расслабятся и начнут с большей охотой заводить детей, потому что тем никто и ничто не будет угрожать. Исчезнет коррупция, наладится экономика, сократится уровень преступности. Никакая «дурная компания» не подсадит детей на наркотики и не научит красть магнитолы из машин. Не останется нигде дурных компаний, не останется уличной гопоты, никто во дворе не отберёт у ребёнка карманные деньги. Никто не увезёт его в лес, чтобы изнасиловать. В спокойной и безопасной среде люди получат возможность продуктивно работать. Тогда и долгожданный прогресс наступит, ведь его можно достичь только совместным эффективным и плодотворным трудом всего общества, в котором каждый делает то, что хорошо умеет и любит. Кто-то сеет хлеб, кто-то печатает микросхемы, кто-то устраняет протечку канализационных труб. От каждого по способностям.

Эффективная власть, по мнению Виталика, это такая власть, которая построит в каждом районе по крематорию и займётся чисткой авгиевых конюшен. Будет отлавливать двуногий сброд, вводить ему смертельную инъекцию и отправлять в крематорий, а пепел смывать в канализацию. Никаких сброду похорон «по-человечески», ибо не заслужил. Человеческое обращение – привилегия людей, а дерьмо не хоронят на кладбище, его спускают в канализацию.

Поскольку в государстве и в обществе не было и не предвидилось подобных подвижек, Виталик стал сам выходить на промысел – не регулярно, по графику, а только когда ощущал потребность. Он называл это «охотой». Подобно Декстеру, Шалевич точно знал, что его жертвы – законченные подонки и мрази. Он не ведал сомнений, не колебался, его ничто не удерживало. Им двигало обострённое чувство справедливости, когда ты точно уверен, что делаешь правое дело. Разница лишь в том, что Декстер знал о своей ненормальности, Виталик же считал ненормальным весь окружающий мир, кроме себя. Нарушенная социализация окончательно в нём зачахла и сколлапсировала в точечную сингулярность, спрятавшуюся где-то в глубинах внутреннего микрокосма. Шалевич считал, что у него есть только он сам, больше рассчитывать не на кого. Только себе можно доверять, только наедине с собой можно что-то обсуждать и принимать решения.

Так он превратился в закоренелого социопата-мизантропа, внутренне непохожего на окружающих, но внешне маскировавшегося под обычного гражданина, чтобы не выделяться из серой обывательской массы. Как и Декстер, Виталик не имел вредных привычек и не состоял на учёте в правоохранительных органах или психдиспансере. Он был добропорядочен и законопослушен, вовремя платил за квартиру, ходил на работу, везде и со всеми был вежлив, добросовестен, не опаздывал, не имел нареканий от начальства, не конфликтовал с сослуживцами.

Подонков и мразей Шалевич считал злом, а тех, кто этого не понимал, идиотами. К идиотам он был равнодушен, ко злу беспощаден. Поскольку он оставался одиночкой, а двуногого сброда было много, Виталик воспринимал его масштабы спокойно, с философской стойкостью – не как совокупность живых субъектов, а как однородную безликую биомассу, из которой то тут, то там можно выхватывать особь за особью и доводить коэффициент их мортализации до единицы.

Наедине с собою Виталик пользовался неологизмами собственного изобретения. Например, он не говорил о людях «живой» или «мёртвый», он использовал понятие «коэффициент мортализации». Если кто-то жив, значит коэффициент его мортализации равен нулю, если мёртв – единице. Болезни или ранения – это промежуточные дробные значения между нулём и единицей, в зависимости от тяжести.

Обезличенная и расчеловеченная масса двуногого сброда не пугала Виталика своими колоссальными масштабами. К ней как ни относись, ей не жарко и не холодно. Так чего зря стараться? Надо же понимать, что гораздо продуктивнее оставаться бесстрастным и беспристрастным, рациональным, прагматичным и трезво мыслящим. Двуногий сброд просто есть – вот и относись к нему как к объективной детали окружающей действительности, вроде насекомых или космического излучения. Как к данности, с которой ничего нельзя поделать, которую просто нужно принять и жить с этим. Либо двуногий сброд растопчет тебя, сожрёт, переварит и высрет, либо ты не поддашься и начнёшь взаимодействовать с ним на своих условиях. Никогда и нигде не вовлекайся в чужие правила, всегда и везде вовлекай других в свои – в такие правила, которые выгодны прежде всего тебе…

– Получается, у Виталика как бы контролируемый психоз? – уточняет Сисирина, ознакомившись с моей задумкой.

Я отвечаю утвердительно.

– Но ты не подумай, я не копирую Декстера. У многих серийных убийц довольно высокий уровень интеллекта, это доказанный факт. Виталик тоже весьма умён, много читает, у него навалом свободного времени и он употребляет его главным образом для саморазвития. А раз есть мозги, есть и самоконтроль. Мой персонаж из того сорта людей, которые стараются продумывать всё до мелочей, что, вообще-то, свойственно не каждому. Иногда Виталик даже слишком рассудителен, он иначе не может, для него это в порядке вещей, так он устроен. Он во всём опирается на системный анализ, крепко за него держится и придаёт ему повышенное значение. А если в чём-то никакой системы не просматривается и осмысливать вроде бы нечего, то он её сам создаёт, сам придумывает с нуля. В жизни такого человека фактор случайности сведён к минимуму.

Сисирина неожиданно задаёт вопрос:

– А как у него с религиозностью? Ты утверждаешь, что его садист-папаша был помешан на религии. Обычно такие люди промывают детям мозги с малых лет.

Как говорится, не в бровь, а в глаз. Про религиозность Виталика я ничего не помню, приходится пролистывать рукопись в поисках ответа.

– Вот, слушай. Во-первых, человеку с высоким интеллектом не требуется религия. Во-вторых, раз Виталик терпеть не может родителей, это в первую очередь касается всего, что они в него заложили. То есть, если папаша в детстве и грузил его религией, Виталик выкинул всё из головы, едва вырвался из-под родительской опеки. Однако он неплохо ориентируется в священном писании. Ему особенно нравится одно место из Второзакония: «Если у кого будет сын буйный и непокорный, не повинующийся голосу отца своего и голосу матери своей, и они наказывали его, но он не слушает их, то отец его и мать его пусть возьмут его и приведут его к старейшинам города своего и к воротам своего местопребывания и скажут старейшинам города своего: «Сей сын наш буен и непокорен, не слушает слов наших, мот и пьяница»; тогда все жители города его пусть побьют его камнями до смерти, и так истреби зло из среды себя». Под «сынами буйными и непокорными» Виталик понимает как раз двуногий сброд, вследствие чего интерпретирует слова бога как прямое указание мочить всех безо всякой жалости и стеснения. То есть, если бы он верил в бога, то решил бы, что тот на его стороне и что с религиозной точки зрения он в такой же степени прав, как и с личной. Если болезненное общество не желает самоочищаться, будучи поражено патологическим гуманизмом, значит процесс лечения (вопреки воле больного) должны взять в свои руки инициативные одиночки. А если государству это не нравится, если ему не угодно здоровое общество, то тем хуже для государства.

У Сисирины наготове следующий вопрос:

– Ты говоришь, у Виталика много свободного времени. Откуда?

Я снова листаю текст.

– Ага, вот. Он работает курьером в редакции глянцевого женского ежемесячника «Ты и только ты». Журнал, конечно, вымышленный. Виталик устроился туда не без умысла. Курьерская работа заключается в постоянных разъездах по городу. Ты весь день в транспорте – вот тебе время для чтения и саморазвития. Ты не торчишь в офисе, значит не мозолишь глаза начальству. В офисной работе есть один нюанс, о котором обычно не знаю те, кто там никогда не работал – если мозолить глаза начальству, оно обязательно найдёт, к чему докопаться. А раз Виталик не торчит в офисе, к нему никто не докапывается. Курьеру оплачивают проездной и он бывает везде, имея возможность изучать все городские районы – для предстоящей «охоты». Во время рабочих поездок Виталик выбирает место, где можно порыскать в поисках следующей жертвы, намечает пути отхода.

Каждому району Шалевич присвоил номер. Перед «охотой» он запускает генератор случайных чисел и едет в тот район, чей номер выпал, чтобы убийства выглядели бессистемно и не привели правоохранительные органы к нему на порог. Некоторые серийные убийцы прокалываются, когда география их преступлений образует чёткий радиус вокруг дома. Их без труда вычисляют. Виталик же старается действовать осторожно, с учётом наиболее распространённых ошибок. Места его «охоты» разбросаны по всей Москве равномерно и бессистемно, между ними нет отчётливо просматривающейся связи. Это позволяет Шалевичу чувствовать себя в безопасности…

Сисирина разворачивает чалму и ерошит пальцами влажные пряди волос.

– Не моё, конечно, дело, – говорит она, – но ты же не собираешься вывалить на читателя всю эту информацию за один присест? Может имеет смысл аккуратно распределить её по всему произведению и подавать умеренными порциями в нужных местах, чтобы каждая глава раскрывала что-то неожиданное и не давала ослабевать читательскому интересу? Я бы вообще сделала так, чтобы не сразу было ясно, что Виталик психопат. Раскрывала бы его личность и его заскоки постепенно. В самом начале книги он бы у меня был самым обыкновенным парнем, ничем не примечательным тихоней, стесняющимся флиртовать с девушками, порядочным, не пьющим и не курящим, одетым очень просто, но опрятно, не сквернословом, поклонником серьёзной музыки – Бетховена или Рахманинова…

Совет, надо сказать, хорош, и я благодарен за него Сисирине. Если честно, я и сам думал о чём-то подобном, только сомневался, а Сисирина окончательно развеяла все сомнения.

– Ты права, – соглашаюсь я. – Но это пока только сырой черновик. Для начала стоит написать побольше материала и потом уже смотреть, что и как распределять в окончательном варианте.

– А ты чего кондиционер не включишь? – Сисирина вытирает полотенцем лицо, шею и плечи. В крохотной конурёнке действительно жарко. Я только сейчас замечаю кондиционер в углу, возле окна.

– Прости, туплю, не привык бывать в квартирах с кондиционерами.

Пульт у Сисирины на диване. Она включает кондиционер, а я мысленно кляну свою заторможенность и внезапно кое-что осознаю. Рассказывая о Виталике, я мельком упомянул Декстера, а Сисирина при этом не поинтересовалась, кого я имею в виду.

– Значит ты тоже смотрела «Декстера»?

Сисирина удивлена не меньше меня.

– Нашёл, о чём спрашивать! Конечно я смотрела «Декстера». Как можно не смотреть «Декстера»? Ну, за исключением последнего сезона, естественно. Это уже полная лажа…

Если кто вдруг не в курсе, «Декстер» – это история серийного убийцы. Жила-была полицейская осведомительница, которую убили плохие парни на глазах у её маленького сына. Расчленили на куски. Ребёнок долгое время просидел один-одинёшенек в луже мамкиной крови, из-за чего и стал психопатом. Его усыновил полицейский Гарри Морган, на которого работала осведомительница, и вскоре начал замечать странности в поведении мальчика – тот потихонечку убивал животных. Гарри не сдал малолетнего психопата в дурдом. Вместо этого он научил Декстера убивать только тех, кто этого заслуживает. Морган разработал так называемый «Кодекс Гарри» – свод обязательных правил, которым Декстер чётко следовал всю оставшуюся жизнь. Ну, или почти всю…

На протяжении семи сезонов телесериала Декстер выслеживал и убивал матёрых преступников, избежавших справедливого наказания, и заодно старался, чтобы его самого не разоблачили, ведь он работал в полиции судмедэкспертом. Там же служила его сводная сестра Дебра, дочь Гарри, не подозревавшая, кем на самом деле является Декс. Никто в полиции не подозревал.

Несмотря на психопатическую сущность, Декстер понемногу социализировался, женился на своей подруге Рите и у них родился ребёнок. Когда Риту убили, Декстер поочерёдно сменил ещё нескольких подружек, из которых самой нормальной была Люмен, а остальные оказались с прибабахом (видимо оправдывая поговорку «подобное тянется к подобному»). В итоге Люмен не смогла остаться с Декстером – как раз по причине своей нормальности.

Кульминацией сериала стал конец седьмого сезона, когда начальница Дебры и Декстера, лейтенант Лагуэрта, всё же раскрыла, кто он такой. Декстер вынужден был заставить её замолчать и за этим занятием его застала Дебра. Но если Лагуэрту или любого другого человека Декстер мог убить без колебаний, Дебра была неприкосновенна, ибо «Кодекс Гарри» учил, что семья превыше всего. Декстер опустил руки, позволяя Дебре покончить с ним. Вот только и для Дебры он тоже был семьёй, любимым братом. И она тоже не смогла ему навредить. В итоге ей пришлось принять нелёгкое решение, переступить через служебный долг и позволить брату прикончить Лагуэрту.

А дальше зрителю предложили восьмой сезон, в котором откровенно слили тему, как, впрочем, и во многих других сериалах. Создатели наплевали на всё – на сюжет, на заявленные характеристики героев, на логику, на ожидания зрителей…

В восьмом сезоне несгибаемая Дебра внезапно предстала перед нами сопливой размазнёй, ушла из полиции и пустилась во все тяжкие из-за смерти Лагуэрты, которую раньше терпеть не могла и считала тупой коровой, незаслуженно поднявшейся по карьерной лестнице. Всех, кого грохнул Декстер, Дебра и сама бы с удовольствием замочила. Так что её эмоциональный срыв абсолютно не оправдан и не обоснован.

Дальше выяснилось, что автором «Кодекса Гарри» оказался не Гарри Морган, а некая психиаторша с болезненным прищуром. Гарри внезапно оказался ссаной тряпкой, бегавшей плакаться психиаторше и жаловаться на сына-психопата. Однако вместо врачебной помощи эта психиаторша, наплевав на профессиональный долг и клятву Гиппократа, убедила полицейского не сдавать мальчика в дурку, то есть порекомендовала оставить больного без лечения. Потому что у неё самой точно такой же сын и она хорошо понимала Гарри. Вот это врач, вот это мотивация! Морганом двигали отцовские чувства, а у психиаторши что? Своего сына не вылечила, давай и другого не будем лечить? Интересно, она так со всеми пациентами поступала?

В итоге сынок психиаторши убил Дебру, коллеги-полицейские таки раскрыли правду о Декстере и тот попросту сбежал, а своего сына (от Риты) сплавил Ханне – убийце-психопатке из прошлого сезона. А что, это ведь абсолютно нормальное решение – вручить сына женщине, для которой он никто. С чего бы Ханне о нём заботиться? Она хоть раз в жизни о ком-то заботилась? Напротив, обычно она помогала людям расстаться с жизнью посредством какого-нибудь яда. Ей должно было руководить чувство признательности к Декстеру? Психопаты в принципе не способны чувствовать признательность. Что могло и должно было помешать Ханне избавиться от чужого мальчика и дальше жить в своё удовольствие? Ведь Декстер никогда бы об этом не узнал. Разве настоящие отцы так поступают? Логичнее было бы отдать сына Люмен, та хотя бы нормальная…

Дальше – вот Декстер сбежал и что? Сразу перестал быть психопатом, убивающим людей? В дополнительном, новом сезоне они его таким и показали. По мнению авторов сериала, так это и работает. Захотел – стал маньяком, расхотел – перестал им быть. К сожалению, маньяки, даже при смене обстановки, остаются маньяками. Мозги-то ведь не меняются, остаются прежними.

– У меня есть своя версия, как можно было бы логично завершить сериал в восьмом сезоне, – говорит Сисирина. – Я долго над этим думала. Во-первых, убийство Дебры – абсолютно ненужная чушь. Я бы оставила её в живых. Полицейские, её коллеги, расследовали бы убийство Лагуэрты, раскрыли тайну Декстера и объявили его в розыск. Они же не совсем идиоты. Дебру, как родственницу, таскали бы на допросы. Являлась ли она сообщницей? Но поскольку девушка чиста, её бы оставили в покое. Сама бы она из полиции не уволилась и ни в какие депрессии не впала. Допустим, её бы выгнали с позором – за то, что не усмотрела за братом. Декстер пустился бы в бега, но до ареста, следствия и суда не дожил. Например, его бы настиг Анхель, взял на мушку и Декстер, поняв, что всё кончено, сам бы бросился под пули. Он бы принял смерть от друга, как в конце седьмого сезона готов был принять её от Дебры. После этого Дебра забрала бы племянника и уехала в другой штат, где их никто не знал. Не было нужды спихивать мальчика на чужую тётку, когда у него имелась родная. Только Дебра могла бы нормально позаботиться о ребёнке, потому что она была серьёзной и ответственной – как Гарри.

Никакой психиаторши с сынком-маньяком у меня бы не было. Это абсолютно лишние персонажи, сюжет и без них отлично бы раскрутился. Автором «Кодекса Гарри» я бы оставила Гарри Моргана. Только его типаж мог додуматься до такого. Я не стала бы позорить его образ и превращать в размазню. Дисциплинированный коп приучил мальчика к самодисциплине, чтобы и волки остались сыты и овцы целы. Не можешь побороть маньячную сущность – употреби её на благое дело. А неудачница-врачиха, не способная помочь ни своему, ни чужому сыну, по определению не знакома с дисциплиной.

То же касается и ребёнка Декстера. Когда убили Риту, мальчик тоже просидел в крови, из-за чего Декстер боялся, что сын пойдёт по его стопам. Опасение, надо сказать, весьма справедливое и оправданное. Если бы впоследствии мальчик начал проявлять характерные признаки, то только суровая тётя Дебра смогла бы последовать примеру Гарри и обучить племянника какому-нибудь «Кодексу Дебры». Сдвинутая Ханна тут вообще не при делах. Заодно опека и обучение племянника дали бы Дебре повод и стимул не скатываться в пьянство и наркоманию, как в восьмом сезоне. В племяннике она обрела бы смысл жизни после ухода из полиции и гибели Декстера.

Я бы даже больше сделала. Квинн, сослуживец Дебры, с кем у неё были отношения, давно что-то подозревал насчёт Декстера, но ничего не предпринимал. Как и Дебра, он видел, что от руки Декстера погибают те, кто этого заслуживал. Как и Дебра, он бы сам их с удовольствием прикончил. Дебра искренне ему нравилась, так что им незачем было расставаться. Квинн, весьма равнодушный к полицейскому уставу, вполне мог бы пожертвовать карьерой и последовать за Деброй, чтобы поддерживать её во всех начинаниях. Из них получилась бы отличная пара. Вдвоём они бы растили сына Декстера и учили его «Кодексу Дебры». Квинн по складу характера сильно отличался, к примеру, от правильного Анхеля, и был бы не против карать преступников, счастливо избежавших наказания…

Сильный эмоциональный порыв, не сдерживаемый таблеткой, заставляет меня броситься к Сисирине.

– Да, да! – ору я и трясу её за плечи. – Ты тысячу… нет, миллион раз права! Как с языка сняла. Я ведь тоже думал о чём-то подобном…

Полотенце, в которое завернулась Сисирина, разматывается и падает ей на бёдра. Я отскакиваю, точно ошпаренный, стыдливо отвожу взгляд и пытаюсь уползти обратно в кресло. Взгляд, как нарочно, не желает отводиться. Выше пояса Сисирина не просто великолепна, она божественна. Большие и тяжёлые груди в силу молодости ещё не обвисли под собственным весом. Крупные розовые соски нацелены в разные стороны, потому что груди расположены слегка врастопырку. Я такие видел только в порнухе и никогда не держал в руках, а если и держал, то ничего об этом не помню.

Сисирина наоборот не испытывает никакого смущения и не даёт мне вернуться в кресло – хватает за руку и тянет на себя, а сама подаётся навстречу и липнет ко мне всеми своими прелестями.

– Ты обещал расплатиться натурой, – на полном серьёзе напоминает она. – Расплачивайся. Или ночуй в другом месте.

Даже если бы я мог отказаться, я бы не стал этого делать. В жизни парней, вроде меня, такие сисяндры встречаются не каждый день и отнюдь не на каждом шагу. А когда всё-таки встречаются, то их обладательницы нас отшивают, предпочитая либо папиков побогаче, либо жеребцов с кубиками на животе. Так что я с благодарностью принимаю нежданный подарок Мета-игры и жадно ныряю в девичьи прелести.

В такие моменты остаётся только жалеть, что у мужиков нет ещё одной пары рук. Очень неудобно одновременно раздеваться и тискать сказочные сисяндры, жадно целовать, вжиматься в них лицом, ощущая идеальное сочетание мягкости и упругости. От такой красоты невозможно оторваться, но мне всё-таки приходится это сделать, чтобы разложить диван и устроить Сисирину поудобнее. Я должен во всём угождать моему щедрому нэпсу…

Красотуля откидывается на спину, предоставляя мне полную свободу действий. Она уже и сама завелась – тяжело дышит, взор мутный… Я поглаживаю нежные полные бёдра и неожиданно приятный (несмотря на размеры) выпуклый зад. И там, и там никакого целлюлита. Чресла гладенькие и даже упругие, нет такой рыхлости, как у жиробасин. Можно и потерпеть эти избыточные формы. Впечатление разве что портит глубокая складка внизу живота…

Я задираю гладко выбритые девичьи ноги, зажмуриваюсь и внедряюсь лицом в заветную промежность. Там Сисирина ничего не бреет, только коротко стрижёт машинкой. Пушистые волоски приятно щекочут лицо и совсем не мешают оральным ласкам. Исходящий от них аромат сводит меня с ума. Я неистово работаю губами и языком, Сисирина быстро возбуждается и кончает. Её легковозбудимость вселяет в меня оптимизм и убеждённость в том, что сумею показать себя жеребцом.

Меня хватает на полчаса, после чего я чувствую, что дошёл до предела. Хочу, как в порнухе, ловко кончить Сисирине на грудь, но не доношу спермобак до цели и спускаю на живот. Семя тут же стекает и теряется в складке.

Ангельское личико Сисирины блестит от пота и излучает неземное блаженство. Мы сплетаемся в объятиях. Она устраивает голову у меня на плече и закидывает на меня ногу. Я зарываюсь лицом в её влажные волосы и почти мгновенно засыпаю…

ж) Ночные видения – 1

Мне снится очень яркий и реалистичный сон. Подобных снов я ещё не видел, а если и видел, то ничего об этом не помню.

Его сюжет вероятнее всего инспирирован неожиданным и весьма приятным сексом с Сисириной. Ибо она – главная фигура в моём видении, но, в отличие от реальной Сисирины, она не та, кем кажется на первый взгляд. С виду дубль-Сисирина обычная, милая и добрая девушка, а на деле невероятно могущественная чародейка с хищной и безжалостной натурой. В фантасмагорических реалиях сна ей приходится взбираться на вершину чародейского мастерства и могущества, буквально пожирая доверчивых и беззащитных парней – вроде меня, – которые необдуманно и поспешно соблазняются её внешней привлекательностью. У дубль-Сисирины нет избыточных телесных форм. Она высока, стройна и длиннонога, с фигурой, как у рестлерши Eve Torres. Кроме того, у неё острые эльфийские ушки, как в анимэ, множество украшений, как у цыганки, и пышный цветастый наряд, как свадебное индийское сари. Будучи чародейкой, дубль-Сисирина и выглядит волшебно. Её глаза светятся в темноте, сверкают двумя бирюзовыми самоцветами. Во сне я почему-то ловлю себя на мысли, что на фоне дубль-Сисирины несчастные отфотошопленные тёлки из вымышленного глянцевого журнала «Ты и только ты» смотрятся невзрачными замухрыжками…

Обычно её отношения с парнями проходят по следующему сценарию. Познакомившись с очередной жертвой, дубль-Сисирина легко и быстро соблазняет бедолагу и уводит к себе домой, суля небывалые любовные утехи. Никто не в силах сопротивляться её чарам, красота и шарм дубль-Сисирины безотказно покоряют мужские сердца и превращают даже самых суровых и стойких самцов в послушных ягнят, добровольно бредущих на убой. Миг их наслаждения оказывается недолгим. Прямо в процессе соития дубль-Сисирина творит своё инфернальное колдунство, отчего жертва теряет человеческую форму, становится зыбкой, аморфной, текучей и нестабильной. Тогда чародейка всасывает в себя эту субстанцию, прямо через вагину, которая работает, как гидронасос.

Когда я попадаюсь в сети её очарования, происходит то же самое. Очень необычно воспринимать потерю собственной формы, ощущения на сто процентов реалистичны – по крайней мере, мне так кажется. Причём при развоплощении теряется только плотность, но не чувствительность. Я наблюдаю и ощущаю, как меня засасывает в вагину. Весь процесс занимает не больше мгновения – вот я снаружи дубль-Сисирины, а вот уже внутри неё. Моя телесная масса не остаётся в матке, ведь та слишком мала. Каким-то образом я растекаюсь по всему организму чародейки, занимаю весь её объём. Бывшие мои руки оказываются внутри её рук, ноги внутри ног, голова внутри головы… Дубль-Сисирина надета на меня, как комбинезон или скафандр. Но мы недолго пребываем по отдельности, занимая одну оболочку. Вскоре моё индивидуальное «я» растворяется в хищнице, полностью сливается с ней в физическом и в духовном плане. Я не знаю, как это описать. Представьте, что я – ложка сахарного песка, а дубль-Сисирина – чашка горячего чая. Знаете, как сахар растворяется в чае? Вот и я так же растворяюсь в чародейке. Происходит самая настоящая диффузия, как на школьных уроках химии, о которых я почему-то помню. Мы становимся во всех смыслах единым целым и я перестаю различать, где, собственно, кончаюсь я и где начинается она.

В этом магическом слиянии мы с ней отнюдь не в равном положении, главной остаётся дубль-Сисирина, она полностью контролирует весь процесс. Хищная воля чародейки и её безжалостное искусство пересиливают любое сопротивление несчастной жертвы. Как бы ни хотелось мне сохранить целостность и остаться собой, я всё-таки распадаюсь внутри дубль-Сисирины на биологические и метафизические составляющие. Подобным же образом в желудке переваривается и растворяется пища. Фигурально выражаясь, чародейка меня переваривает, усваивает мою биомассу и мою ману, за счёт которых наращивает физическую и магическую силу. Вдобавок хищнице достаются все мои знания и весь мой жизненный опыт. Она аккумулирует их воедино с опытом и знаниями предыдущих жертв, благодаря чему растёт интеллектуально. Таким образом дубль-Сисирина обогащает и прокачивает все аспекты своей личности – тело, душу и разум.

Когда мы с ней впервые встречаемся и знакомимся, я откуда-то всё про неё знаю и понимаю, что я теперь пропал, мне уже не спастись. Тем не менее я не спешу бороться за свою жизнь, точнее, не могу этого сделать. Моя воля полностью парализована волей чародейки. Я безропотно позволяю хищнице соблазнить себя и увлечь на погибель. В её алькове мы наслаждаемся недолгим волшебным сексом, а затем дубль-Сисирина поступает со мной так же, как и с прочими жертвами. Первые минуты после своего развоплощения и последующей диффузии с женской сущностью я ощущаю себя одновременно двуполым. Я – это я и одновременно дубль-Сисирина. Первый и единственный в мире парень, узнавший, хотя бы на короткий срок, что это такое – быть женщиной. Настоящей, стопроцентной женщиной. Я чувствую, что близятся месячные; вагина и матка внизу живота пульсируют после секса и бешеной работы гидронасоса; влажная грудь, бёдра и промежность блестят от слизистых остатков развоплощённого Сэма; плечи непривычно ноют от тяжести налитых грудей, которые приходится таскать на себе весь день, а они довольно тяжёлые… Всё окружающее – воздух, погода, интерьер, одежда и даже секс, – воспринимается на женский лад. Я и мыслю по-женски. В голове рождаются парадоксальные умозаключения, подчинённые не логике, а эмоциональному настрою…

В эти мгновения на меня целиком и полностью снисходит понимание дубль-Сисирины, её мотивов и намерений. Передо мной раскрывается её духовный и физический мир, мельчайшие оттенки и особенности её личности. Теперь я знаю, кем она в действительности является, что она из себя представляет и почему занимается тем, чем занимается. Только вот закрепить это знание в памяти у меня не получается, я просто не успеваю этого сделать, потому что меня охватывает наимощнейший оргазм, намного более сильный и продолжительный, нежели дано испытать мужчине. Я буквально сгораю в нём, словно мотылёк в пламени свечи, и тогда уже окончательно перестаю существовать как субъект, как личность…

И вот какая последняя предсмертная мысль-мечта меня посещает: хорошо бы уметь регенерировать, подобно вампирам или оборотням, про которых, судя по книжным полкам, любит читать моя красотуля. Тогда бы я уцелел, ожил и восстановился после слияния с хищной чародейкой. Все колдунские ухищрения дубль-Сисирины были бы мне нипочём…

Несмотря на секс перед сном, я непроизвольно кончаю и просыпаюсь с липким стояком и мокрой промежностью. В темноте иду в санузел, подмываюсь и заодно облегчаю мочевой пузырь. Сисирина или действительно крепко спит, или ловко притворяется, чтобы меня не смущать. Я возвращаюсь к ней под бочок, обнимаю и снова засыпаю, на этот раз без сновидений…

ВТОРНИК

з) Разнарядка

На телефоне Сисирины звонит будильник. Мелодия звонка – песня «God is God» группы Laibach. Не могу сказать, вставал ли я когда-нибудь раньше по будильнику, я этого не помню.

Первыми почему-то активируются лицевые нервные окончания, чувствуя прикосновение чего-то мягкого, нежного и тёплого, сладко пахнущего девичьим телом. Мечта любого нормального мужика – просыпаться каждое утро, уткнувшись лицом в большую и красивую женскую грудь. Сомневаюсь, что мне когда-либо выпадало такое счастье и вот сегодня Сисирина наконец-то воплотила в жизнь эту мечту. Вторую самую заветную мечту, после взлома Мета-игры и её читерского прохождения. Теперь я буду во всём ей угождать просто из принципа (и из чувства благодарности, конечно), даже если того не будут требовать условия челленджа.

Сисирина сладко потягивается и пытается выбраться из моих объятий. Я не пускаю.

– Ну хватит, – сонно бормочет она. – Опоздаем на работу. А у тебя, между прочим, сегодня первый день…

Она вылезает из кровати, набрасывает короткий шёлковый халатик, расшитый a-la японское кимоно, и идёт на кухню. Мне очень хочется принять душ вместе с ней, но в её неполноценной ванне и одному-то тесно, так что с желаниями приходится, скрепя сердце, повременить. Я быстро ополаскиваюсь. Один. Сисирина в это время готовит завтрак – омлет с беконом, зеленью и помидорами. Вроде бы ничего особенного, но мне даже такого никто сроду не готовил, а если и готовил, я этого не помню.

Завтракая, Сисирина смотрит на ноутбуке армянский мультик «В синем море, в белой пене», где русалка с рыбьим хвостом и губастой рыбообразной головой поёт: «Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королём!»

– Как он может быть их королём, – говорю я, – если король уже есть – папаша русалки, просидевший тысячу лет в бутылке? И что это за дочь, которая на протяжении всего тысячелетия не делала никаких попыток отыскать и освободить отца? Похоже, русалочке понравилось быть царицей и папашку своего она всерьёз не воспринимает…

– Любишь ты иногда подушнить, Сэм, – морщится моя кормилица. – Это всего лишь мультик, расслабься.

Пока я мою посуду, Сисирина принимает душ. Тот факт, что я не ополоснул за собой ванну, её почему-то совершенно не бесит, видимо в детдоме ополоснутых ванн не было и она к ним не привыкла, а я не ополоснул, потому что тоже не привык этого делать – я же одиночка и с девушками никогда не жил. А если и жил, то ничего об этом не помню.

Сисирина всё делает на ходу, легко и непринуждённо – завтракает, смотрит мультик, моется, одевается, красится. Я влезаю во вчерашнюю несвежую майку и решаю после работы заскочить в торговый центр и купить что-нибудь на смену.

– Завтрак был что надо! – серьёзно говорю я, когда Сисирина выходит в прихожую в полной боевой готовности. Эту похвалу она несомненно заслужила. – Ты не только сама вкусняшечка, у тебя и стряпня – объеденье. Знаешь, одиноких парней опасно так прикармливать, ещё приручишь ненароком, а они возьмут и втюрятся…

– Больно ты мне нужен, – бормочет Сисирина, влезая в босоножки. Её зардевшиеся щёчки говорят о том, что благодарность принята и комплимент пришёлся по сердцу.

Я отключаю байк от розетки и замечаю, что опоры багажника и заднее крыло несколько погнуты. Вчерашняя езда с жопастой пассажиркой не прошла даром. И как я не обратил на это внимания вечером?

– Поедем на маршрутке, – предлагает невольная виновница дефекта. Выбора у меня опять нет, остаётся лишь сожалеть о том, что сегодня я никак не повлияю на уменьшение своего углеродного следа.

На Сисирине вчерашние джинсы, а вместо блузки бежевая футболка со стильной надписью «COUGAR» и отпечатком кошачьей лапки. Мы выходим и минут десять ждём лифт, который вначале едет с первого этажа на двадцать пятый, а оттуда со всеми остановками к нам. Двери открываются и мы видим внутри несколько человек. У одного на поводке здоровенная псина. Ну конечно, когда же ещё выгуливать собак, как не во время массового исхода людей на работу. Другого-то времени нету!

Собака бешено таращит на нас глаза и собирается разразиться лаем. Её хозяин встряхивает псину за ошейник и грозно рявкает: «Фу, кому сказал! Сидеть!»

Лифт делает ещё несколько остановок и в итоге набивается под завязку. По закону Сэма, толпа прижимает меня к злобной собачатине. Глядя в её бешеные глазищи, я снова вспоминаю о догхантерах. Если эта тварь выйдет из подъезда и сожрёт отраву, я горевать не стану. Ненавижу собак! Ну неужели во всём районе нет ни одного дома без собак?..

– Мне понятно, зачем люди держали псин в каменном веке, – обращаюсь я на улице к Сисирине, когда народ из лифта расходится в разные стороны и нас никто не слышит. – Те стерегли стойбища, предупреждали о внезапных нападениях саблезубых тигров, помогали охотникам выслеживать добычу – антилоп и мамонтов… Но за каким чёртом держать собак сейчас, да ещё в квартирах? Ведь это абсолютно бесполезные существа, отвратительные во всех смыслах. Часто ли в наши квартиры рвутся саблезубые тигры? Часто ли мы охотимся на антилоп и мамонтов? Мало того, что собаки совершенно бесполезны в городской среде, эти твари вдобавок превратили человека в своего слугу – говно за ними убирай, шерсть за ними вычищай, к ветеринару их води, погрызанную ими мебель меняй… Знаю, знаю, я душнила, – говорю я в ответ на красноречивый взгляд Сисирины, брошенный в мою сторону.

Битком набитый лифт – это ничто, по сравнению с маршруткой. Когда мы в неё втискиваемся, я замечаю единственное свободное местечко и ловко пропихиваю на него Сисирину, которая воспринимает мою галантность как должное. Мне самому сидячего места не достаётся, как и целой толпе таджиков и дагестанцев, набившихся в маршрутку вслед за нами. Все едут в промзону – вкалывать на стройках. Гастарбайтеры во весь голос балакают друг с другом на своих наречиях, создавая в маршрутке несмолкающий гвалт. Нам с Сисириной как-то неловко вставлять в этот саунд русскую речь, поэтому мы едем молча. Я изо всех сил стараюсь не думать об углеродном следе.

Возле НПО «Сигнал» выходим только мы двое. Перед проходной Сисирина придирчиво осматривает мой внешний вид, снимает с плеча невидимую пылинку.

– Тебе, наверно, не говорили этого раньше, но ты нормальный парень, Сэм. Немного чудной, но в целом нормальный. Просто держись увереннее.

Я не знаю, расценивать ли эти слова как комплимент или как завуалированный намёк на продолжение отношений.

– Не чудной, а загадочный, каким и полагается быть сталкеру Мета-игры, – говорю я на всякий случай.

Сисирина хохочет и отпирает отдел кадров, а я называю дяде Мише номер пропуска, получаю ламинированную карточку и прохожу через вертушку, после чего меня резко накрывают воспоминания о вчерашнем дне. Главным образом об инквизиторском допросе в первом отделе. Настолько внезапно, что я пошатываюсь и, чтобы удержать равновесие, опираюсь о стену вестибюля, облицованную серыми плитками из известняка или чего-то похожего, с отпечатками маленьких ракушек.

Ощущения похожи на паническую атаку, вот только под таблетками у меня не бывает панических атак… Таблетки! Я слишком увлёкся скороспелыми отношениями с Сисириной и начисто забыл принять обычную утреннюю дозу. Трясущимися руками достаю баночку из-под леденцов и глотаю первый попавшийся белый кругляшок, квинтессенцию химической музыки.

С какой, интерсно, стати я начисто позабыл про здешние инквизиторские застенки? Почему не обсудил это с Сисириной? Хотя… Она оказалась довольно скрытной девушкой. Говорил вчера в основном я, а она только слушала и отпускала едкие замечания. О себе самой – ни слова, если не считать случайного упоминания о детском доме…

– Сэм! – Сисирина торопливо семенит ко мне через вертушку. – Забыла показать тебе, куда идти. Смотри, тебе нужно в РЭС. Это значит «ремонтно-эксплуатационная служба». Айтишники тоже там размещаются, на втором этаже. Иди вдоль седьмого цеха до складов, перед ними поверни направо и затем двигайся по прямой мимо тридцать пятого отдела и гаражей, дальше увидишь большой корпус, крытый гофрированным профлистом. Это и будет РЭС.

– Что это такое? – спрашиваю я и показываю на круглые гудящие штуки.

– Не знаю. Наверно, зачем-то здесь нужны…

Как и все женщины, Сисирина может думать лишь о том, что ей важно в данный момент. То есть обо мне. Это приятно…

– Ладно, побегу, а то сейчас Виктор Палыч приедет!

Она оставляет меня перед гудящими штуками и я думаю о том, что сегодня надо будет обязательно с ней поговорить. Обстоятельно расспросить о странной потере памяти и о гестаповском подходе к собеседованию с персоналом… Она же здесь дольше меня работает, значит должна хоть что-нибудь знать. Интересно, её тоже раздевали и били током? Что это, блин, за шарага такая? Куда меня внедрили Браток с Куратором?

Вчера меня вырубили именно здесь, возле гудящих штук, так что предприятие я изнутри толком не видел. Я выхожу из проходной и иду по территории архаичного советского динозавра, чудом не сдохшего вслед за окрестными сородичами. Перед моим взором предстают потемневшие от времени кирпичные корпуса – одно- и двухэтажные, – доски почёта с чьими-то выцветшими фотографиями, облупившиеся и потрескавшиеся гербы СССР и РСФСР, серпы и молоты, обшарпанные лозунги: «Вперёд, к победе коммунизма», «Народ и партия едины», «Пятилетку в три года», «Партия – наш рулевой»… Подобными символами ушедшей эпохи украшена почти каждая стена. Из шараги получились бы идеальные декорации для какого-нибудь слэшера или ужастика…

Следуя сисирининым указаниям, нахожу РЭС. Это прямоугольный корпус, внутри, прямо от входа, идёт ровный коридор, по обе стороны которого расположены четыре участка. В одном трудятся электрики, в другом сантехники, в третьем жестянщики, в четвёртом спецы по вентиляциям, кондиционерам и холодильным установкам. В противоположном торце коридора находится механический участок. Отовсюду доносятся промышленные шумы: гудит вытяжка, рычат станки, гремят молоты, шипит и клацает пневматика, потрескивает точечная сварка… Работа кипит с самого утра.

Рядом с механическим участком я обнаруживаю сортир и лестницу на второй этаж. Там значительно тише, шумы снизу почти не доходят. Потому что на втором этаже сидят исключительно работники умственного труда, которым нужен покой – начальник РЭС, начальники и мастера участков, бухгалтер, инженеры, нормировщики… И здесь же айтишники.

Их кабинет – это не кабинет, а скорее каморка-барахолка, заваленная ненужным хламом. На полу и на стеллажах, высотой до потолка, громоздятся залежи артефактов – старые системные блоки, кинескопные мониторы, матричные принтеры, маломощные блоки питания от Ай-би-эм и первых пентиумов, пожелтевшие клавиатуры, засохшие картриджи, грязные мышки с разъёмом PS/2, бухты оптоволоконных кабелей, раздолбанные роутеры, материнские платы с ISA-слотами, целые вязанки оперативки SIMM и DIMM и прочий допотопный хлам. Посреди этого добра я замечаю долговязого субъекта в синем рабочем халате, с длинными спутанными волосами, как у Дробышевского, и очками, как у Егора Летова.

– Яша, – представляется он, когда я называю себя.

В целом субъект похож на классического хиппаря. Ему бы ещё косяк в зубы и гитару, тогда было бы стопроцентное совпадение. Генератор прозвищ сегодня капризничает, поэтому Яшка остаётся Яшкой.

Оказывается, это мой начальник. Попытка на глаз определить его возраст не увенчивается успехом. На вид Яшка лет на пять старше меня, но на подбородке у него подростковый пушок, что несколько сбивает с толку, а я такого не люблю. Скорей бы уж таблетка подействовала…

– С чего начнём? – Я демонстрирую преувеличенную готовность к работе, хотя в действительности мне вообще ничего не хочется делать.

– Ты начнёшь с того, что прямо сейчас отправишься в шестой цех, – говорит Яшка и передаёт мне какой-то бланк. – Пришла разнарядка, так что в ближайшие недели тебе придётся побыть пролетарием.

Наткнувшись на мой непонимающий взор, Яшка поясняет:

– На предприятии катастрофически не хватает рабочих рук, так что всех итээровцев периодически направляют в цеха. Должен был пойти твой предшественник, но раз вместо него ты, то ты и пойдёшь!

Вот это поворот! На такое я не рассчитывал. И что мне теперь делать?

– А это вообще законно? – спрашиваю я, чувствуя, как моя, с виду несложная миссия, стремительно усложняется и становится невыполнимой. Впрочем, чего ещё ожидать от Мета-игры?

Яшка не скрывает злорадства.

– Любая инициатива, исходящая от начальства, всегда законна. Мы все прошли через цеха. Почему ты должен быть особенным? Ещё в девяностых прокатилась волна массовых увольнений, с тех пор у нас постоянный дефицит пролетарских кадров. Хорошо, что у Директора кругом связи – он то стройбат пригонит, то гастарбайтеров молдаванских… Хотя работники из них так себе. Молдаване ещё более-менее стараются, а вот с солдатнёй беда. Целыми днями баклуши бьют и водяру хлещут. Ну и, конечно, стреляют направо и налево деньги и сигареты. Ты куришь?

– Нет.

– Плохо. На всякий случай носи с собой пачку каких-нибудь сигарет. Не угостишь, могут табло начистить. А вот денег при себе лучше не иметь. Найдут – отнимут.

– Хрена ли все это терпят?

– А кто им чего сделает? Это ж стройбат, полнейшие отморозки. Хуже дворовой гопоты. Их собственные командиры боятся, что уж говорить про наших. Могут оттащить в подсобку и отметелить до потери пульса, а могут и вообще убить. Тут один случай был с нормировщицей, славной такой тёлочкой, молоденькой, в самом соку. Солдатня на неё глаз положила и начала разводить на перепихон. А тёлка их послала, да ещё пригрозила дисбатом. Потом нашли её за складами – мёртвую и многократно изнасилованную. Драли хором, в три смычка за раз.

Яшка явно старается меня шокировать, но таблетка уже действует и теперь я непрошибаем. К тому же я буквально вчера имел удовольствие лицезреть мёртвую и многократно изнасилованную (кем-то, не мной) Марчеллу. Меня таким не напугать.

– У них там круговая порука, – говорит Яшка. – Друг на друга никто не стучит, все заодно. Их, конечно, прессовали, было следствие. Взяли анализ ДНК. Ну и что? Тех увезли, других таких же привезли и всё осталось по-прежнему. Ты сам-то в армии служил?

– Нет, – машинально говорю я, хотя на самом деле не помню.

Яшка расплывается в гаденькой ухмылке и хлопает меня по плечу.

– Тогда у тебя есть все шансы познакомиться с дедовщиной. Неуставные отношения солдатня притащила сюда с собой. Не служивших парней они за людей не считают. Так что удачи тебе!

Любование моей кислой рожей доставило бы Яшке немало удовольствия. Вот только моя рожа ничего не выражает, никаких эмоций. Я снова полноценный сталкер Мета-игры, готовый к любому жизненному дерьму.

– Где мне искать шестой цех? – спрашиваю я.

– Как выйдешь, сверни налево, пройди мимо столярки, обойди гаражи с другой стороны и за ними будет шестой цех.

Возле столярки курят бухие с утра мужики и провожают меня мутными взглядами. Точно такая же картина у гаражей, совмещённых с автомастерской. Прямо у меня на глазах народ начинает рабочий день с опохмелки – разливает по гранёным стаканам серый вонючий спирт, разводит его водой из-под крана и заглатывает одним махом. У кого в кармане завалялась сухая корка, тот закусывает сухой коркой, остальные занюхивают кулаком…

У дверей шестого цеха меня встречает стенд «Передовики производства», откуда на меня взирают с фотографий какие-то люди. Среди них ни одного молодого лица, всем за сорок, а то и за пятьдесят – было на момент съёмки. Сейчас эти люди наверняка на пенсии, а кто-то вообще умер.

Когда-то на кирпичной стене над дверями была надпись «6-й цех». Позже кто-то в шутку намалевал ещё две цифры и получилось «666-й цех».

Зайдя внутрь, я вижу небольшой предбанник, отведённый под курилку. Роль урны выполняет обычное ведро, заполненное окурками на треть. Тут же кабинет начальника, дальше – непосредственно сам цех.

Начальник выглядит измученным мужиком. Под глазами набухли мешки, облысевшую голову неудачно маскирует парик. Он представляется: Роман Гаврилович, и я представляюсь в ответ. Передаю ему яшкин бланк. Он смотрит на него и говорит:

– Сейчас по-быстрому дуй на склад и получи спецовку. По правилам без неё работать нельзя. Потом найди в цеху Бугра, он скажет, что делать.

– Я сегодня первый день, – напоминаю я. – Где склад-то находится?

– Позади столярки, – коротко бросает Роман Гаврилович.

Возвращаюсь прежним путём. Работяги в автомастерской уже начали работу, ковыряются во внутренностях вилочного электропогрузчика. Изнутри столярки доносится оглушительный визг циркулярной пилы и запах свежераспиленной древесины. Позади неё притулился крошечный сарай – другого названия не подберу.

Кладовщица, полная тётка лет сорока, сидит перед большим настенным зеркалом с полотенцем, обёрнутым вокруг шеи. Другая такая же тётка с ножницами, расчёской и щипцами мастерит на её голове какую-то причёску.

– Сюда пока нельзя! – кричит она мне.

– Я по разнарядке, – говорю я, – нужно срочно спецовку получить.

– Тогда тебе б/у, – говорит кладовщица. – На правом стеллаже выбери свой размер.

Б/у – это, типа, секонд-хэнд. Много раз кем-то ношеное и много раз побывавшее в химчистке шмотьё. Выбираю штаны и куртку и возвращаюсь в 666-й цех. Напротив кабинета Романа Гавриловича лестница наверх, в раздевалку. Шкафчики не запираются, типа здесь все честные, никто друг у друга не ворует. Нахожу свободный и переодеваюсь.

В цеху, сразу за входом, примостилось с полдесятка верстаков в два ряда. Возле них одни солдаты работают, а другие прохлаждаются на лавке и режутся в карты – в три листика, бур-козла и сику. Сразу ясно, кто духи и шнурки, а кто черпаки и деды. Стройбатовцы замечают меня и внимательно оценивают.

Я прохожу дальше, к беспорядочному, на первый взгляд, чередованию станков – токарных, фрезерных, строгальных, сверлильных, гибочных, шлифовальных и ещё каких-то, назначение которых от меня пока ускользает. Здесь тоже вкалывают в основном духи и шнурки, а черпаки и деды режутся в карты. Справа, за перегородкой, отдельный участок для сварщиков. Там что-то вовсю трещит и сверкает…

В цеху высокий потолок – метров десять, не меньше. Под ним проложены стальные направляющие, по которым в любую точку цеха может двигаться тельфер.

Возле сложной конструкции с вращающимися рукоятями, бобинами и шкивами стоит здоровенный мужик в замызганной спецовке, настоящий великан, как киношный Саша с «Уралмаша». Конструкция шумит и лязгает, верзила держит обеими руками проволоку, выходящую из агрегата. Я подхожу к нему.

– Бугор?

– Чего тебе? – лениво бросает он, не прекращая своего занятия.

– Я по разнарядке. Что это вы делаете?

– Проволоку тяну, – поясняет он. – С той стороны подаётся заготовка, проходит через шкивы и вытягивается в проволоку требуемой толщины, которая затем идёт на катушки для сварочных автоматов и полуавтоматов.

Он критически оглядывает меня и недовольно морщится.

– Умеешь что-нибудь?

Я пожимаю плечами. Может и умею, просто не помню.

– Тогда пошли.

666-й цех огромен, самый большой в шараге. Бугор выключает станок и ведёт меня в дальний конец цеха, где возвышается махина размером с дом.

– Это горизонтальный гидравлический пресс, – говорит Бугор. – Сейчас он на капремонте. Знаешь, что такое пресс? В него закладывается заготовка, вот сюда, а с этой стороны давит пуанссон…

Бугор показывает на здоровенный поршень.

– А чтобы заготовку вместе с матрицей не выдавило с противоположной стороны, их удерживает заглушка.

При слове «матрица» я инстинктивно напрягаюсь, потом понимаю, что речь о другой матрице – о шаблоне, чью форму принимает заготовка. Мы обходим пресс и на его торце я вижу заглушку – это толстенная стальная плита, которая весит, наверно, несколько тонн. Она может подниматься и опускаться в специальных пазах, открывая доступ во внутренности пресса. Сейчас она поднята тельфером, в пазы вварены толстые стальные уголки, не дающие плите сорваться – один тельфер её не удержит.

Рядом навалена горка чистой ветоши, стоит ведро с керосином, щётка и какая-то шарошка, похожая на скребок. Внутренности пресса покрыты толстым слоем спёкшейся маслянистой грязи.

– Твоя задача, – говорит Бугор, – отпидарасить всё изнутри так, чтоб блестело.

Он возвращается к своему агрегату тянуть проволоку, а я благодарю самого себя за таблетку. Сейчас мне всё пофиг, ничего не напрягает – ни грязь, ни предстоящий физический труд, ни его отупляющее однообразие, ни оглушительный грохот станков и вытяжки… Будем откровенны: я ведь лентяй, чистюля и лежебока. В идеале меня здесь не должно быть. Если б не челлендж, навязанный Мета-игрой, я бы сейчас нашёл себе занятие поинтересней.

Но я там, где я есть. Поэтому хватаю горсть тряпок, макаю в вонючий керосин и принимаюсь тереть грязь. Заскорузлая корка не поддаётся, её нужно сперва поскрести шарошкой, непрерывно смачивая керосином, потом пройтись по остаткам щёткой и лишь под конец вытереть начисто тряпкой. Главное, подойти к работе методически и рационально. Поэтому я делю внутренности пресса на фрагменты и отчищаю их последовательно, один за другим.

В унылой трясине однообразных действий теряется чувство времени. Вкупе с монотонными цеховыми шумами это ложится на таблетку и вгоняет сознание в некое подобие транса, где есть только я, грязь и мерзкая керосиновая вонь. Вселенная сужается до размеров внутренностей пресса.

Из этой микровселенной меня принудительно вытаскивают зыбкие фигуры, в которых я не сразу распознаю дедов. Бугра в цеху не видно. В его отсутствие солдатня решает наконец со мной познакомиться.

– В раздевалку пошли! – говорит мне один из дедов. Таким же тоном дворовая гопота обычно окликает: «Сюда иди!»

Я вытираю руки сухой ветошью, но они всё равно остаются грязными и от них зверски разит керосином. Стройбат настойчиво увлекает меня в раздевалку. За компанию с этими дедами увязываются остальные. Черпаки остаются присматривать за шнурками и духами, чтобы те не сачковали.

– Ты откуда такой нарисовался? – спрашивает один из дедушек.

– Айтишник, – говорю я. – По разнарядке.

Солдатня хищно переглядывается, почуяв лёгкую добычу.

– То есть, компьютерный задрот?

– Ну, если так расставлять акценты, то да.

– Тогда слушай, задрот, тут такое дело. Солдатикам на водку чуток не хватает. Придётся добавить. Добавишь – живи, а нет – придётся тебя малёха подрихтовать.

Ну естественно, какой же челлендж без махача? Чтобы выиграть время и что-нибудь придумать, я решаю слегка грузануть дедов.

– Водка – отстой, – говорю я. – Вчерашний день. Она сужает сосуды в мозгу. Питательные вещества и кислород перестают поступать в нейроны и те отмирают, после чего выводятся наружу с мочой, так что тот, кто часто пьёт водку, ссытся потом собственными мозгами.

Последнее утверждение является абсолютной чушью, придуманной активистами ЗОЖ, вроде интернетного гуру Жданова, я это прекрасно знаю и озвучиваю просто так, для пущего эффекта.

– А хочешь ссаться кровью? – надвигаются на меня деды. Их гоп-компания как на подбор – дегенеративные, не отягощённые интеллектом лица, маленькие глазки, скошенные лбы, крепкие кулаки…

– Не хочу, – говорю я и продолжаю: – То, что вы пьёте, это не водка, это разбавленный водой спирт. Спирт – вообще не напиток, это химический раствор, вроде ацетона или керосина. Знаете, как его делают? В Москве есть отстойники, в Капотне, куда стекает весь канализационный триппер. Эту жижу вычерпывают и цистернами увозят на спиртовой завод, где путём несложной химической реакции превращают в мутный и вонючий спирт. Затем его прогоняют через фильтры, разбавляют чистой водой, дополнительно осветляют лимонной кислотой и умягчают ванилином – и вот она, ваша водка…

Это утверждение, скорее всего, тоже неправда, я не уверен. Говорю так нарочно, в надежде, что ущербные наконец-то осознают свою ущербность, это их ужаснёт и вызовет эмоциональный и экзистенциальный резонанс.

Дедушка наматывает на кулак воротник моей робы.

– Ты чё тут, самый основной? Говноедами нас назвал?

Упс, просчитался, бывает. Следовало бы запаниковать, но под таблеткой я не паникую. Вместо этого мне на ум приходит идея переложить проблему на чужие плечи и я звоню Братку.

– Чё за срочность, чувачила? – раздаётся в трубке.

– Похоже сейчас меня загасят, – говорю я. – А с учётом моей комплекции, мне, скорее всего, кабзда…

– Э, э, ты чё, в натуре? – искренне пугается Браток. – Кто там такой дерзкий, алё?

– Дедушки из стройбата. На вид – чёткие пацанчики.

Я включаю громкую связь. Солдатня плотно меня обступает.

– Салют, братухи, какие проблемы? – Браток блеет козлиным смехом. – Корешка моего трогать не надо. Сечёте? Если какие вопросы возникли, забьём стрелку и по-пацански всё перетрём.

– Твой кореш обосрал нас, говноедами назвал.

– Всего-то сказал, что водку пить вредно, – вставляю я.

– Верняк, чувачила! Бухло, в натуре, не на пользу, сечёшь?

Деды меняют тактику.

– Он здесь новенький, первый день. Проставиться надо, «прописаться».

Браток искусно изображает, как его утомил этот диалог. Он тяжко вздыхает, сопит и кряхтит.

– Ты и сам тут новичок, братуха. Сечёшь? Сам-то когда проставлялся, в натуре? У кого и где «прописывался»?

– И чё с того? – бычит дед. – Ты ваще кто такой, а? Чё я перед тобой отчитываться должен?

Голос братка теряет всякую благожелательность. Я осознаю, что ещё не видел этого человека сердитым и надеюсь никогда не увидеть.

– Слышь, сучара, какой-то ты борзый. Кто я? Я тот, кто у себя дома, сечёшь? Ща только свистну и в миг подтянется братва. Всю жизнь за стенами не отсидитесь, когда-нибудь выйдете и мы вас встретим. Нас много, а вас нет, в натуре. Кто за вас впишется? Вы сами-то ваще откуда такие деловые? Под кем ходите? Людей серьёзных назови.

Солдатню скорее всего понабрали из каких-нибудь Мухосрансков и Крыжополей. Деды, может, и знают серьёзных людей, но те серьёзны для Мухосранска и Крыжополя, а не для Москвы.

– Знаешь, что такое щёлочь? – стращает их Браток. – Это такая хрень, которая растворяет всё тело, кроме зубов. Хочешь, увезу вашу кодлу в тихое место и устрою купание в щёлочи? А зубы отправлю вашим мамкам по почте…

До дедушек постепенно доходит, что они напоролись на крутого и опасного кадра.

– Короче, – подводит итоги Браток, – в чужом доме будьте тихими и дольше проживёте. В натуре…

Поигрывая желваками и недобро поглядывая на меня, стройбат молча покидает раздевалку. Последний дед на прощание так бортует меня плечом, что я отлетаю назад и впечатываюсь спиной в шкаф.

От телефона теперь тоже разит керосином. Шкафчик за моей спиной, судя по одежде гигантского размера, принадлежит Бугру. На верхней полке, как и следовало ожидать, Бугра дожидается стакан неразбавленного спирта. Рядом початая упаковка влажных салфеток. Я достаю из кармана чистый лоскут ветоши, макаю в спирт и протираю корпус моего Сяоми. Сначала тряпкой, потом влажными салфетками, пока тот не перестаёт вонять. Ставлю стакан на место, закрываю шкафчик и возвращаюсь к работе, делая вид, будто не замечаю злобно-задумчивых взглядов солдатни.

Я никогда раньше не занимался физическим трудом, а если и занимался, то ничего об этом не помню. С непривычки тело быстро начинает ныть и болеть. Ломит поясницу, запястья и плечи. Хочется всё бросить и сбежать, однако, я терплю и стараюсь соответствовать заповеди о добывании хлеба насущного в поте лица. Переход на новый уровень Мета-игры стоит любых жертв, к тому же надо мной висит дамоклов меч в лице Братка и Куратора и мне каким-то образом предстоит пройти челлендж, иначе меня отправят вслед за Марчеллой… А у меня, хоть убейте, ни одной идеи, как этот челлендж проходить.

Через какое-то время к монотонным шумам добавляется диссонирующее потрескивание, словно где-то что-то вот-вот отломится. Не имея никакого опыта по пролетарской части, я отмечаю этот странный звук, но не обращаю на него внимания. Вокруг слишком много всего происходит и у меня вроде как нет оснований не воспринимать всю звуковую гамму, как естественную часть окружающего производственного процесса. Сталкеру Мета-игры иногда не хватает должных критериев оценки.

Пидарася пресс, я наполовину забираюсь внутрь него – торс там, а ноги торчат снаружи. Я пытаюсь заново погрузиться в квазитранс, в нём работается легче. Вот только мне снова мешают. Вторично чьи-то мозолистые руки хватают меня за робу и вытаскивают наружу. В тот же миг приваренные в пазах уголки отскакивают и звонко рикошетят в разные стороны. Натянутая струна тельферного троса лопается, бьёт стальным хлыстом в окно и вышибает почерневшие от грязи стёкла. Многотонная стальная заглушка обрушивается вниз с такой силой, что по станине и по полу прокатывается дрожь, а забетонированное основание пресса разверзается широкой трещиной.

Если бы я остался внутри, заглушка передавила бы меня пополам, как корабельный люк капитана Даладье в фильме «Звёздный десант»…

и) Секретные эксперименты

Любой на моём месте наложил бы в штаны от осознания того, что чудом избежал смерти, но я под таблеткой и я невозмутим.

– Спасибки, бро! – оглядываюсь я назад и вижу шнурка, работавшего на каком-то из ближайших станков, не помню уже, на каком. Видок у солдата ошалелый, словно это он, а не я только что ощутил на затылке дыхание костлявой старухи с косой.

Чтобы стройбатовца не хватил удар, делюсь с ним химической музыкой.

– Держи, друг, полегчает. Ещё раз респект за то, что быстро среагировал. Было бы чертовски неприятно сегодня умереть.

Шнурок без вопросов и возражений глотает таблетку и жмёт мне руку. Клешни у нас обоих одинаково грязные.

– Юра.

Я отвечаю на рукопожатие.

– Сэм. Буду теперь всем говорить, что в рубашке родился. А сегодняшнюю дату сделаю второй днюхой…

Юрка не реагирует на мои плоские шутки и съезжает на пол. Его бьёт трясучка.

Через цех в нашу сторону тяжело и грузно, по-слоновьи, топает Бугор. За ним прихрамывает какой-то колченогий мужичок с рожей законченного алкаша. Где он до сих пор прятался, я не знаю, в цеху я его не видел. Бугор критически осматривает пресс и выпячивает губы:

– Вот начальник-то обрадуется…

Стройбат выключает станки и подтягивается к нам, чтобы поглазеть, что случилось. В наступившей тишине хриплый и пропитой голос колченогого мужика гремит на весь цех:

– Да начальник – мудак!

– Кто мудак? – словно из-под земли вырастает Роман Гаврилович.

Колченогий меняется в лице и начинает угодливо лебезить перед начальством. Кажется, будто он сейчас примется целовать ему руку, как крепостной барину.

– Роман Гаврилыч, Роман Гаврилыч! Это Мишака-белорус уголки варил. Сварщик наш, жиртрест-мясокомбинат. Отъел хлеборезку на картофане с салом, скоро в дверь проходить не будет…

Бугор срывается с места и уносится за перегородку, на сварочный участок. У меня нет ни малейшего желания находиться в центре внимания или наблюдать экзекуцию несчастного Мишаки. Я помогаю Юрке встать и тяну его за собой.

– Пошли-ка отсюда, Юрец, пока здесь светопреставление не началось.

– Все живы, все целы? – подходит к нам Роман Гаврилович.

– Целы, – киваю я. – Юрка только перенервничал. Пойдём с ним воздухом подышим…

– Если что, веди его в санчасть и пусть ему там валерьянки дадут, – велит мне начальник.

За перегородкой Бугор во весь голос кроет матом Мишаку. Из цензурных слов только предлоги и междометия. В ответ белорус протяжно верещит насморочным голосом:

– Я вась усих у рот япал! Засуньце сабе у прышчавую сраку свойи прэтэнзыи!

Я вывожу Юрку из цеха и усаживаю на почти сгнившую лавочку напротив стенда с передовиками производства. Шнурок тяжело дышит и дрожит. Я терпеливо жду, когда ему полегчает. Торопиться мне всё равно некуда.

Через несколько минут таблетка делает своё дело. Юрку больше не трясёт, его дыхание выравнивается, глаза перестают смотреть затравленно и обречённо. Будь мы героями производственного романа, Юрка начал бы рассказывать про свою жизнь, а я ему про свою и мы стали бы лучшими друзьями. Вместо этого Юрка говорит:

– На твоём месте должен был быть я. Бугор собирался поручить чистку пресса мне, но тут заявился ты, по разнарядке…

Взгляд у Юрки тоскливый-тоскливый.

– Я за тобой с утра наблюдал, будто чувствовал… Хорошо, что обошлось… Но он всё равно меня достанет, не сегодня, так завтра. Я по-любому обречён…

– Кто достанет, Бугор? – удивляюсь я. – За что?

– Да причём тут Бугор! – Юрка сжимает кулаки и давит ими на виски, словно хочет расплющить черепушку. – Я последний из тех, кто сделал то, чего не следовало делать, и оказался свидетелем того, чего лучше было не видеть. Кроме меня никого больше не осталось, а скоро и я отправлюсь за остальными.

Когда нэпс ни с того, ни с сего начинает говорить загадками, это значит, что Мета-игра запустила кат-сцену, в ходе которой я должен получить необходимую для дальнейшего прохождения информацию. Со стороны это выглядит так, будто шнурок вдруг ощутил острую потребность облегчить душу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.