# Сборник рассказов

Виктория Горнина

Сборник современных рассказов, сюжеты которых взяты из обычной жизни. Три первых рассказа я считаю моей визитной карточкой. Остальные примерно такого же уровня. Последней стоит "Опоздавшая сказка". Сказка у меня вообще одна, поэтому она добавлена в сборник. Она писалась к Рождеству, но оказалось, что писать сказки – невероятно трудное занятие, поэтому к празднику не получилось ее закончить. Так она и стала опоздавшей.

## 1. Открытка

Настя стояла возле вертикальной стойки с открытками, внимательно рассматривая проплывавшие перед глазами рисунки. Стойка медленно вращалась, повинуясь худенькой детской ручке. Зайчики, котята, букеты цветов сменяли друг друга, голубые Настины глаза придирчиво выбирали из предложенного разнообразия тот единственный, такой нужный ей вариант, ту открытку, что должна понравиться маме. До сих пор, а тому уж два дня, никак не удавалось Насте справиться с этой задачей – как назло – девочка и на почту бегала, и заглядывала в стеклянные витрины газетных киосков, когда возвращалась из школы – все напрасно. Какие-то блеклые, скучные попадались ей открытки, или не по теме – то к Юбилею, то к Свадьбе – были конечно, среди них и С днем рождения, но все они, так или иначе, одинаково не годились для ее мамы. Настино воображение рисовало ей потрясающую открытку – букет алых роз, перевязанный блестящей ленточкой или летящие ангелочки, или и то и другое сразу – Настя и сама не могла определиться, что же ей хотелось бы. Одно могла сказать девочка точно – это должно быть что-то очень красивое, яркое, такое, чтобы глаз не отвести. Стойка натужно скрипнула, повернулась, и Настя застыла с открытым ртом – вот – то, что мне нужно – наконец-то. Ведь мамин День рождения уже завтра… На усыпанном блестками белом фоне, резной, в форме полураскрытого веера, открытки порхала бабочка – над шикарным букетом тех самых алых роз, что представлялся Насте – выбитый рисунок подчеркивал каждый лепесток, фон искрился, а над всем этим великолепием золочеными круглыми буквами красовалась надпись – Любимой мамочке. Это она – Настя даже не сомневалась. И папа будет доволен своей Настей. Пару дней назад они, в отсутствие мамы, словно заговорщики, как раз держали совет.

– Что, дочь. Маму поздравлять будем? – улучил момент ее отец.

Настин папа слыл человеком практичным, а потому предпочитал дарить жене дорогие подарки, чтобы память оставалась надолго – роскошная золотая цепочка в красном бархатном футляре лежала на полке позади книг. Там же в маленькой коробочке ждал своего часа кулончик с изумрудами – это от дочери – решил отец. Он всегда рассуждал здраво, с присущей ему железной логикой – что может придумать восьмилетняя девочка? Подарить маме на день рождения плюшевого мишку или очередную чашку – их и так в доме полно. Пусть подрастет пока, а сейчас я решаю за нее.

– Конечно, пап. Ты подарок уже купил? – Настя прекрасно знала характер отца.

Он весело подмигнул дочери – глубоко посаженные серые глаза зажглись доброй хитринкой:

– А ты не проболтаешься?

– Нет, что ты…

– Тогда смотри.

И перед Настей засверкало алмазными гранями затейливое плетение – конечно, Настя еще не знала цену таким вещам, она понимала только, что это что-то очень красивое, и должно быть страшно дорогое, настоящее – ни какая-нибудь дешевая мишура – девочку буквально заворожил тяжелый благородный блеск.

– Ой, папочка… – цокнула языком Настя.

– Как думаешь, ей понравится?

– Еще бы – зажглись восхищенными огоньками Настины глаза.

– А это – от тебя. Поняла?

Отец открыл коробочку. Зеленые блески рассыпались волшебным сиянием, словно только и ждали момента вырваться из замкнутого пространства.

– Ну как? Нравится? – улыбнулся он. – Вот вместе и подарим маме.

Подождав немного, пока дочь вволю насмотрится на украшения, отец почел за благо скорее вернуть все в тайник – пока их не застали врасплох.

– Налюбовалась? Давай, уберу. – принимая из Настиных рук изящные коробочки. – Только чур – молчок. А кто проговорится, тот…

– Знаю, знаю, – засмеялась Настя – Тот языка лишится.

Теперь, когда помимо всего прочего, их объединила еще и общая тайна, они оба ощутили то счастливое состояние единения, когда понимаешь друг друга без помощи слов, и безошибочно чувствуешь даже самый незаметный нюанс настроения близкого человека. Настя, очень гордая тем, что ей так доверяет отец, от избытка чувств закружилась по комнате и вдруг остановилась, не закончив па:

– Ой, пап, а открытка? – спохватилась девочка.

– Что?

– Открытка. Подарки всегда с открытками дарят.

Это Настя знала прекрасно – и учительнице, и подружке – всем к подарку обязательно прилагалась открытка, согласно случаю – день рождения или день учителя, Новый Год ли, 8 Марта, но открытка составляла неотъемлемый атрибут любого подарка – будь то букет цветов или громоздкая коробка, перевязанная цветной ленточкой…

Сам Настин папа, как настоящий мужчина, не придавал большого значения таким пустякам – ему и в голову не пришло подумать о какой-то открытке – молодец дочь, пусть и займется этим, внесет, так сказать, свой посильный вклад.

– Мы так сделаем, дочка. Вот тебе денег – купишь открытку сама. Доверяю.

И сейчас отцовские сто рублей лежали на дне настиного кармана. Надо же так получиться, что именно здесь, здесь и сейчас, достаточно лишь протянуть руку – и почему она раньше не подумала заглянуть сюда? – вздохнула девочка – дело осложнялось тем, что Настя пришла в магазин с мамой вместе. Они поднялись по мраморной лестнице, дружно отразившись в зеркалах – высокая, стройная Настина мама – эффектная блондинка с приятными мелкими чертами чуть вытянутого лица и сама Настя – хрупкая худенькая девочка с короткой стрижкой и задорным вздернутым носиком.

Весь второй этаж торгового центра был устроен по принципу самообслуживания – единый расчетный блок находился возле выхода, а в огромном зале среди стеллажей и витрин неспешно прогуливался народ. Ко всему можно было подойти, все потрогать – от разодетых кукол до шариковой ручки – решительно все – DVD-ишные диски, посуда, постельное белье и колготки, пузатые чемоданы и тоненькие ученические тетрадки – достаточно лишь протянуть руку, чтобы взять искомую вещь, повертеть, изучить, да хоть попробовать на зуб – а потом шагайте к кассам, господа. Незаметные камеры слежения компенсировали малочисленность персонала – лишь кое-где мелькали продавцы, по большей части занятые – то с товаром, то с очередным клиентом…

– Мам, я диски посмотрю пока. Ты здесь будешь?

А Настина мама совсем закопалась среди дамских перчаток, сумочек и кожаных ремешков – только кивнула в ответ – это не скоро – Настя точно знала – на очереди еще посуда, косметика, белье.

– Как придешь сюда, так и пропала считай – обычно говорит измученный ожиданием отец – он предпочитает обходить стороной универсальные магазины или нервно курит на крылечке, пока его девочки совершают покупки.

Огибая стеллажи, Настя прямиком побежала к открыткам – и, как оказалось, не зря – та самая открытка была здесь, перед ней – в прозрачном запечатанном целлофане. Девочка протянула руку, спохватилась, сразу отдернула ее и огляделась по сторонам. Нет, мама где-то там, за теми витринами. Только надо сделать все очень быстро, чтобы она ничего не заметила. Больше не теряя времени даром, Настя сняла со стойки открытку и поспешила к кассам.

Сжимая сдачу в руках, она сразу углубилась в лабиринты ближайших стеллажей – туда, где пластиковые щетки свисали с крючков, щетинились длинные плетеные мочалки и пестрели шторки для ванной – Настя затесалась между стеллажей, боясь быть застигнутой в самый неподходящий момент, и теперь соображала, как бы не помять свое приобретение – да чтобы мама не заметила ничего. Вместительные карманы ее розовой курточки вполне годились для этой цели – только вот забиты они чем попало… Настя спешно перекладывала жвачку, давно забытые наклейки, горстку замусоленных конфет, бог весть сколько болтавшихся в кармане, смятый носовой платочек – теперь, когда карман окончательно опустел, девочка аккуратно, от избытка старательности высунув язык, погрузила в него открытку – та как раз поместилась – лишь кончик хрустящего целлофана предательски выглядывал наружу. Настя пыталась его загнуть – он вновь упрямо принимал исходное положение.

– Ладно, закрою рукавом – решила Настя. – Мама не увидит.

Ее главное дело было сделано – сегодня же вечером Настя своим крупным ученическим почерком напишет в этой замечательной открытке, как много мама для них с отцом значит, и как они любят ее, как счастливы все вместе – Настино личико просто сияло – где ей было заметить пару строгих, настороженных глаз, устремленных на нее? Откуда было ей знать, что милая девушка-кассир, выбивавшая настину покупку, уйдет на обед, а продавщица в зале обратит внимание на воровато оглядывающуюся девочку?

– Явно что-то стащила – вздохнула грузная женщина в форменной одежде – совсем как у давно исчезнувших пионеров – белый верх, черный низ. – Прячет вон, старается. Подождем – будут выходить…

Ей оставалось только находиться поблизости, не выпуская из вида девочку в розовой куртке.

– Настя, уходим – спустя 10 минут раздался мамин голос.

Настя, задрав голову, как раз рассматривала бесконечные варианты кукол Барби и отозвалась не сразу.

– Вот ты где. Пойдем.

Мамины покупки легли на прилавок – пара осенних перчаток мягкой черной кожи, продолговатая форма для выпечки, стопочка тонких тетрадок… Настя стояла в сторонке, поджидая мать – та расплатилась, сложила покупки, и они направились к лестнице.

– Девочка, что у тебя в кармане? – неожиданный вопрос, прозвучавший ехидным вкрадчивым голосом застал Настю врасплох. Она застыла, испуганно прикрывая рукой карман – тот самый карман, где лежала открытка.

– Я видела, как она прятала что-то – пояснила маме продавщица.

Мамино лицо мгновенно залилось краской, глаза округлились и забегали, в них отразился ужас:

– Настя, ТЫ? ТЫ что-то взяла? Как… как ТЫ могла?

Это высокое тройное ударение на ТЫ с отчаянной нотой в голосе подействовало на Настю словно удар наотмашь – лицо вспыхнуло, загорелось изнутри, язык перестал слушаться – она лишь смогла тихо промямлить:

– Я… я не… – и опустила глаза.

– Доставай. – решительно выдохнула мать.

Настя попятилась, переводя затравленный взгляд с мамы на продавщицу. Отчаянные обрывки мыслей вихрем крутились в голове – я не могу им показать… я не должна показывать… это секрет…

– Что у тебя, Настя, что? – затряслась мать, увидев, как дочка лишь теснее прижимает руку к карману куртки.

Торчавший целлофан полностью обличал Настю – не оставляя никаких сомнений – дочь украла что-то, взяла и засунула в карман, пока они здесь ходили. Неужели трудно было попросить? И это моя дочь…Боже, как стыдно. И люди смотрят… В самом деле – сцена у выхода уже привлекла внимание, посетители с интересом косились в их сторону, а иные, качая головами, бесцеремонно разглядывали юную воришку, намеренно, из простого любопытства сдерживая шаг. С трудом отодрав упрямую детскую ладошку от кармана, они, совместно с продавщицей, наконец, извлекли на свет Настино сокровище – рисунок показался ребенку сплошным алым пятном – в этот момент лица окружающих смазались, потекли – девочка задыхалась от слез, не могла сказать ни слова, хотя пыталась сквозь рыдания промолвить что-то в свою защиту. Их секрет, их с отцом тайна теперь безжалостно раскрыта, и мамины глаза с таким ужасом смотрят на самую красивую открытку на свете. Любимой мамочке… А слезы все лились и лились, Настя жалобно всхлипывала, закрывала руками лицо. Загнувшийся целлофановый край упаковки, вылезая из кармана, подцепил смятую десятку, тут же спланировавшую на пол, а вслед за ней приземлилась квадратная белая бумажка. Подавленная случившимся мать все еще растерянно созерцала открытку – неопровержимое доказательство вины Насти – не обращая внимания ни на что вокруг – в том числе и на белый надорванный клочок, зато продавщица сразу наклонилась за ним. Азарт опытного охотника сразу сменился кислой миной – на бумажке черным по белому стояло:

ОТКРЫТКА АРТ и ДИЗАЙН

ИТОГ 90 руб.

– Извините – пробурчала продавщица, отдавая матери чек, и тут же, не мешкая, растворилась в зале. Еще с полминуты мама никак не могла сообразить, что все это значит, и только молча переводила взгляд – сначала на дочь, затем на чек, а после – на открытку. Слезы выступили сами.

– Девочка моя… – мама опустилась на корточки – лицом к лицу, обняла плачущую дочку, провела рукой по стриженным волосам – Что же ты молчала?

Настя еще не могла ответить – она лишь обхватила своими ручками мамины плечи, крепко-крепко прижалась к ней.

– Как же я могла подумать, господи… Доченька, родная моя… – открытка незаметно выскользнула из рук и полетела на серый плиточный пол – Ты самое дорогое, что у меня есть…

Мимо них проходили люди, бросая удивленные взгляды на плачущую женщину с дочкой, что обнимались прямо возле лестницы и шептали друг другу сокровенные слова, известные только им одним. И больше ничего не имело значения – ни суета большого магазина, ни вездесущие зеваки, ни так безжалостно и грубо раскрытая тайна. Наконец мама поднялась, вытерла слезы.

– Пойдем отсюда.

На улице сразу стало легче дышать – виной тому, должно быть свежий октябрьский воздух – не иначе. Они не спеша шли домой, среди хрупкой осенней красоты, собирали резные кленовые листья, пока не получился шикарный оранжевый букет – ничуть не хуже нарисованных роз. А забытая открытка так и осталась лежать на сером полу магазина.

## 2. Пустырь

Тоня никогда не любила детей. Сколько помнила себя Тоня – они ее только раздражали. Начиная с подросткового возраста, когда мать возила ее по разным курортам, дети постоянно докучали ей – они визжали, орали, бегали, мельтешили перед глазами; постоянно требовали к себе внимания окружающих и не успокаивались до тех пор, пока не получали своего – впрочем, получив, не успокаивались тоже – а продолжали так же носится, сломя голову и визжать теперь уже от удовольствия. Сюсюканье же взрослых вызывало самое настоящее отвращение – Утю-тю, какой хорошенький мальчик – умилялась какая-нибудь мамаша чужому малышу, и Тоню начинало буквально трясти – что она в нем нашла? – возмущалась Тоня – такой же, как и все, да к тому же сопливый. Вид младенца вкупе с запахом молока вызывал в ней брезгливость – пеленки-распашонки, всякие погремушки и соски внушали гадливость, а нежный сладковатый запах казался тошнотворным.

Затем Тоня выросла, из тихой девочки превратившись в миловидную толстушку – с копной густых русых волос и кругленькой упитанной мордочкой – пухлые щечки, небольшие серые глазки, аккуратный носик, узкий лоб и маленькие губки – учитывая свежий вид, что неизменно присущ молодости, она смотрелась неплохо, даже очень неплохо. Аппетитная пышечка – ведь далеко не все предпочитают худышек. Потому в глаза не сразу бросалось отсутствие шеи и некоторая косоглазость, зато привлекал пышный бюст, объемная попа – при наличии талии – со временем талия исчезла совершенно, привлекательная полнота перешла в неуклюжую мощь, рано проступила седина, но, даже учитывая все эти метаморфозы, ее взгляды на детей не претерпели изменений – ни в юности, ни в зрелом возрасте. Только теперь, к 35-ти годам она уже умела объяснить свое отвращение – они вечно орут, вечно визжат и мне противно на это смотреть. Вот если бы визжал и плакал мой, вот тогда…

– Я отношусь к тем женщинам, что могут любить только своего ребенка – утверждала Тоня.

Это несколько извиняло ее в глазах окружающих – не все так безнадежно – думали люди – вот появится свой малыш – она изменится непременно. Можно ведь и в 40-к родить. Счастье материнства способно сделать доброй даже последнюю фурию.

В подтверждение своей теории о детях, старый советский лозунг – «Дети – наше будущее» Тоня перефразировала так – «дети – это будущее их родителей».

– За своего – удавлю любого, а чужой – да х** с ним – всегда говорила Тоня, исподлобья глядя на очередную мамашу с коляской. Но заиметь своего как-то не получилось – с мужем Тоня разбежалась быстро. И, поскольку делить им было нечего, после недолгого бракоразводного процесса Тоня вновь перебралась в свою квартирку на окраине города. Конечная остановка автобуса, одинаковые бело-голубые дома, огромный пустырь – все осталось таким же, как и три года назад.

– Могли бы уже и построить здесь что-нибудь – вздохнула Тоня, имея в виду пустырь.

Лысое пространство тянулось от самой остановки вплоть до новостроек. Широкая утоптанная дорога пролегала наискосок – бугры чередовались с ямами, битый кирпич врос оранжевым боком в землю, опасно извивалась арматура среди пожухлой хиленькой травки, чуть поодаль – брошенные бетонные блоки – бывшая строительная свалка, что наспех разровнял бульдозер.

– Или дорогу хотя бы заасфальтировали к домам…

Это было весьма ценное замечание – дождь лил всю ночь, а ленивая глинистая почва совсем не собиралась впитывать излишки воды. Пешеходная дорожка теперь превратилась в каскад озер разной ширины – и на поверхности как шаткие мостки, плавали доски, брошенные добрыми руками – чтобы худо-бедно, но можно было пройти посуху, а не черпать дорогой обувью грязную воду. Остальные участки дороги представляли собой скользкое грязно-желтое месиво.

– Что ж. Делать нечего – хочешь, не хочешь, а придется идти по этой грязище – куда деваться?

Тоня оценивающе посмотрела вперед, скривила губы – вариантов все равно никаких – это единственный путь. Еще один тоскливый взгляд вниз, на бордовые с золотыми пряжками, туфли – доберусь до дома – отмою, что делать… И Тоня решительно шагнула вперед. Новый бежевый плащ сидел немного мешковато – светлая, бархатистая на ощупь мягкая ткань прямым силуэтом облегала грузную Тонину фигуру, воротничок строгой стоечкой, бордовый палантин повязан сверху, в тон ему – объемная сумка, еще каблучки – пусть и небольшие – в таком виде по Бродвею только ходить, а не скакать тут по грязи… Через пару шагов неуверенный семенящий ритм немедленно пришел на смену твердой поступи – и вовремя – Тоня едва не растянулась, поскользнувшись в липкой глине.

– Ой – вырвалось с испугу.

Теперь она шла, словно начинающий канатоходец, напряженно глядя себе под ноги, то и дело балансируя на хлюпающих досках, неуклюже перескакивая с одной на другую. Время от времени Тоня останавливалась перевести дух на каком-нибудь относительно безопасном пяточке, и тоскливо смотрела в сторону домов – еще так далеко, боже мой…

– Баба, баба – прозвенел детский голосок – по дорожке, презрев всякие там бревна и дощечки, бежал маленький мальчик, восторженно хлюпая по лужам, а за ним едва поспевала бабушка. Невысокая, щупленькая, цветастая косынка поверх седых волос, салатовый плащик давно вышедшего из моды покроя, высокие резиновые сапоги… Мальчик то и дело оглядывался назад, будто приглашая бабулю пробежаться вместе с ним – ну чего ты там застряла – столько всего интересного впереди…

– Ну и место для гуляний – пробурчала Тоня.

Впрочем, малыш явно не разделял такого мнения – напротив, поднять фонтан брызг, пройтись по лужам, лично измерить глубину каждой, да пробежаться по мокрой траве – что может быть лучше? А если у тебя в руках еще и мяч… Синий болоньевый комбинезон, весь измазанный, впрочем, как и грязные резиновые сапожки – это сущая ерунда по сравнению со светящимся от счастья лицом ребенка, его смехом…

– Бессмысленным и беззаботным. А несется-то он сюда. – Тоня напряженно следила за малышом. – И бабка его не догонит. Пережду – пусть бежит. Только бы мяч не выпал из рук.

Едва Тоня успела подумать, как мальчик, словно читая ее мысли, остановился, перестал смеяться, посмотрел на застывшую в ожидании тетю, насупился, и бросил мяч.

– Костик, что ты делаешь? – отчаянный бабушкин окрик прозвучал немедленно, сама она, наконец, подоспела, но было уже поздно.

Извазюканный мокрый мяч, пролетел, будто по заколдованной траектории – отскочив от мелкой грязненькой лужицы прямиком на бархатистую бежевую ткань – самым грязным боком, и замер у Тониных ног. Она в ужасе смотрела на расползающееся пятно – грязевые подтеки устремились вниз – это же новый плащ – округлились серые тонины глаза.

– Вы извините, так получилось… – растерянно сокрушалась пожилая женщина. – Вы уж простите нас…

– За своим ребенком смотреть надо – в гневе всплеснула руками Тоня.

– Это же ребенок… – оправдывалась бабушка. Ее виноватые глаза окружила сеточка морщин. – Ребенок ведь…

Тонины губы кривились от злости, пухлое лицо стало пунцовым – ребенок – и все тут, чтобы он ни сделал – это ребенок – одно у них оправдание. Что я теперь делать буду? Новый плащ – стирать – какой ужас. А ей хоть бы что – извините – и вроде как достаточно. Так и пойдет себе дальше – как с гуся вода. Не ей же теперь отстирывать это пятно. Тоня с ненавистью взглянула на бабушку – та еще виновато улыбалась, стоя перед ней. Она тоже в марком плаще, пусть не таком новом, как у нее самой… Тоня быстро наклонилась, схватила мяч, и, больше не обращая внимания на лужи, шагнула к грязно-желтому месиву – нескольких секунд хватило, чтобы как следует извалять мячик в грязной жиже – Тоня выпрямилась и резко налетела на ничего подобного не ожидавшую женщину – лишь округлившиеся испуганные глаза мелькнули перед Тоней – та даже не отпрянула, не попыталась увернуться, запротестовать – Тоня обтерла мяч, основательно вымазав чужой плащ, выпустила мячик из рук, и, довольная собой, гордо зашагала к дому.

## 3. Любимой кошке посвящается

Вы только не беспокойтесь – она жива-здорова – что с ней будет? Вон растянулась на ковре в прихожей – белая, пушистая, откормленная, лапку изящно выгнула и косит одним глазом в мою сторону – на комплимент набивается.

– Ой, ну надо же – деланно восхищаюсь я – Красота необыкновенная.

Ты довольна? И не надо делать вид, будто ничего не слышишь. По морде вижу, что довольна. В ответ лишь величаво повела головой, смерила презрительным взглядом – отвернулась. Конечно – ты у нас хозяйка, а я так, прислугой тут при королевской особе состою.

– Сметану будешь?

При слове «сметана» с нее тут же слетает спесь. Эта упитанная бестия – (назвала бы маленькой бестией – да язык не поворачивается искажать действительность), так вот – она уже несется вперед меня, издавая жалобные просящие мяу. Прямо момент истины – я специально растягиваю удовольствие – пока в холодильнике пороюсь, пока ложку возьму… Ей остается только путаться под ногами и преданно заглядывать в глаза. То-то же. Есть-то – дачный вариант, простолюдинка – а форсу больше, чем у какой-нибудь элитной британки.

Вообще, конечно, это мое упущение. Будучи абсолютно несведущей в тонкостях кошачьей наследственности, я совершила наивный, необдуманный шаг. Однажды просто купилась на ангельскую мордочку, торчавшую из корзинки возле метро.

– Берите за ради бога… котята хорошие… лапы смотрите какие… – суетилась бабулька. – С дачи привезла вот…

Мне отчего-то стало жаль томившуюся в переходе старушку. Да и котенок был уж больно хорош. А нужно было при одном лишь слове – «дача» бежать без оглядки и как можно дальше от этого места. Но это теперь на будущее. Я теперь ученая. Умные люди наконец-то объяснили мне, как кошка выбирает себе кавалера.

То есть они там дерутся, орут благим матом и пускают кровь, а она сидит в сторонке, как будто это ее не касается. Мимо она проходила – случайно совершенно – присела вот отдохнуть. А сама в полглаза смотрит, как они там копья ломают – удовольствие получает исподтишка.

Будьте уверены – из великого разнообразия претендентов – а на дачах, как правило, недостатка в них нет, она выберет самого паршивого, самого безобразного, да еще с драным ухом и многочисленными шрамами по всей его наглой морде – в общем, котяру самого что ни на есть разбойничьего вида. И это чудовище для нее лучше всех – и не только для нее одной – остальные хвостатые местные обитательницы тоже пленятся его отвагой, силой и уж не знаю, чем еще. Он-то и станет папашей всех будущих котят в округе.

А если кто сомневается в правдивости всего вышеизложенного, то вот вам для наглядности вполне реальный случай, что имел место быть в одной из ветеринарных клиник. А там, как известно, собирается по большей части народ сердобольный, душевный – любители животных, в общем.

В небольшом коридоре нашей ветеринарки когда не зайди – вечно томится народ. Стулья вдоль стен не всегда вмещают всех желающих. Тут и кошки, и собаки, и, разумеется, сами хозяева – все ждут своей очереди с озабоченными мордами и лицами – соответственно.

Открывается дверь – колокольчик – дзынь – заходит женщина. Причем женщина самая что ни на есть обычная, ничем особо не примечательная, но вот ее кот… Вялотекущие разговоры замерли мгновенно, едва тот был извлечен из красной пластиковой переноски. Все дружно открыли рты. Потрясенно помолчали немного. А затем загудели от восхищения.

И было, черт возьми, было, чем восхищаться – дымчатый перс несказанной красоты – шикарный, изысканный. Один только хвост уже поражал воображение – черно-бурая лиса не перенесла бы такого зрелища, сдохнув от зависти – хорошо, не видела. А посадка головы, а тигровые глаза, а неповторимая грация, а переливающаяся шерсть…

– Какой красавец. – дружно вздохнули зрители.

А кот милостиво и невозмутимо принимал привычные, судя по всему, знаки внимания.

– Неужели заболел? – осмелился предположить кто-то из посетителей.

– Нет. – грустно отвечала хозяйка дивного кота. – Кастрировать будем.

Очумевшая тишина была ей ответом. Менее слабонервным из всех присутствующих оказался мужчина с лохматой таксой.

– Да вы с ума сошли. Как можно…

Остальные ожили следом:

– Такого кота – да вы что?

– Это преступление. А какие котята могли получиться – вы об этом подумали?

– Подумали. – сорвалась хозяйка – Еще как подумали. Но – ни одна зараза к себе не подпускает. Уж кого только не возили к нему. И породистых, клубных, и обычных – шерсть летит, а толку нет. Даже простая помоечная и та ни в какую.

После такой слезной тирады аудитория сменила всплеск негодования на сочувствующий лад.

– Что вы говорите…

– А то и говорю – мучается только кот. И мы вместе с ним. Вот и решили поэтому…

– Да – протянул кто-то. – Надо же, как не повезло-то ему, бедняжке.

И кот невероятных персидских кровей лег-таки под нож. На сем все его мучения закончились.

А мораль – она напрашивается сама собой – то, что нам, людям кажется эталоном красоты, с кошачьей точки зрения не выдерживает никакой критики.

Но, если бы только красотой все и ограничивалось – это еще полбеды. Представьте себе, каким нравом должен обладать обычный кот, если он желает стать грозой всех дач в округе? Представили? И какие гены перейдут от него так сказать по наследству? Это страшное дело, господа. И практически неисправимое.

Поэтому, как ни прискорбно мне об этом сообщать, но излюбленным занятием моей любимой кошки на досуге является воровство. Причем ворует она весьма избирательно. Предпочитает исключительно острые предметы – как и подобает дочери бандита. Наследственное это. А поскольку она существо нежное – все ж таки девочка, а не шалопай какой-нибудь, то исчезать у меня стали не ножи с вилками, а пилочки для ногтей.

2.

Иметь две пилочки для ногтей – это нормально. Это вам любая женщина скажет (и я ничем не отличаюсь от других). Вторая – на всякий случай, если первая куда-нибудь запропастится. Поначалу их и было только две – и это обстоятельство меня вполне устраивало. Всему виной моя беспечность – легкомысленная манера забывать их на кухонном столе. Я не забеспокоилась даже тогда, когда стала находить пилочки вечером на полу – на полпути из кухни в прихожую. Косвенная улика, что кошка лазит по столам в отсутствии хозяйки – да, но попробуй объясни, что этого нельзя делать, когда ее на столе уже и в помине нет – вот она бежит встречает – радостная такая, хвост трубой – как же, хозяйка явилась. И носом сразу в пакет – на предмет чего повкуснее.

Следующим этапом стало запихивание этих самых пилочек под ковер. Более увлекательного занятия и представить себе нельзя – чем-то же кошке надо заниматься пока никого нет дома. Однако она быстро смекнула, что все ее титанические усилия сходят на нет. Причем этим же вечером. Бугорок под ковром обнаружен – и нужно начинать все сначала. Я не замечала расстроенной мордочки, мало того – явно недооценила ее способности – настал день, и обе пилочки исчезли бесследно. Их не было под коврами, их не было на полу – их нигде не было. Любимая кошка невозмутимо наблюдала процесс поиска. Невинный вид окончательно сбил меня с толку.

– Сама куда-то их запихала. – решила я.

– Пришлось плюнуть на это дело и отправиться в ближайший магазин.

Новые пилочки исчезли в течение недели. Проклиная участившиеся провалы памяти, я вновь посетила нужный отдел. На сей раз их было приобретено пять штук – пусть будут. Из впечатлений того дня помню лишь странный взгляд продавщицы. Она оказалась девушкой воспитанной – то есть промолчала.

Но и эти пять штук пропали вслед за остальными. К тому моменту я уже начала подозревать неладное. Однако доказательств у меня не было, а любимая кошка всеми силами демонстрировала свою лояльность по отношению к человечеству – в моем лице. Более того, даже принимала посильное участие в хаотичных поисках, преданно и нежно глядя мне в глаза – чем я могу помочь? – читалось на совершенно искренне огорченной мордочке.

Привычная дорога в магазин заняла десять минут. И все 10 минут раздумья о скором разорении не покидали меня. Они, эти раздумья, вступали в конфликт со здравым смыслом. Может, не надо больше пилочек в моей жизни? Мне и так хорошо. Остатки разума возражали, как могли – ходить с грязными некрасивыми ногтями – на кого ты будешь похожа?

Едва увидев меня, продавщица вздрогнула и без звука выложила весь имеющийся в запасе арсенал. И я молчком скупила их все – все до последней.

Этой ночью мне снились пилочки – много пилочек. Весь мир состоял из сплошных пилочек для ногтей и любимая кошка, устроившись на куче пилочек, нагло ухмылялась в усы и пилила когти, причем на всех четырех лапах одновременно.

– Это она. – я проснулась в холодном поту. Кошка невозмутимо дрыхла.

– Что ты ими делаешь? Зачем они тебе? – она продрала глаза, оценила обстановку, и спешно покинула диван.

Это означало начало холодной войны. И я терпела поражение, я безнадежно проигрывала ей – стоило утратить бдительность – и очередной пилочки как не бывало. Любой мой промах противник использовал нагло и цинично.

– Я тебя продам – на полном серьезе грозилась я.

– Кто ж меня, такую, купит? – в унисон ухмылялась любимая кошка.

Это чудовище отлично знает, что в ней души не чают – разве можно ее провести. Уж кто-кто, а она в совершенстве научилась вить веревки из собственной хозяйки. Но – любовь любовью, а пилочки, между тем, продолжали пропадать. Проследить за ней не было никакой возможности – кошка предпочитала не рисковать, разворачивая боевые действия строго в мое отсутствие. Вечером же молчала как партизан.

Мои отчаянные попытки обнаружить хоть что-нибудь заканчивались ничем – в доме не осталось ни одного необследованного угла – под ванной, под холодильником, за стенкой, за всем, где только можно – безрезультатно. Издевательски презрительный взгляд теперь следил за мной с удобного места. Ей уже незачем было изображать невинность – она и не пыталась.

И все же удача улыбнулась мне. Правда, к тому моменту, по самым скромным подсчетам, в квартире находилось не менее 50-ти пилочек. Разгар страстей достиг своей критической массы. По идее пилочки уже должны были высовываться со всех углов – но их не было. Абсурдность ситуации становилась очевидна – они не могли не найтись. Потому я не ставлю этого себе в заслугу.

Под подушкой раздвижного кресла их было ровно 27. Двадцать семь, не считая пары резинок для волос и чайной ложки. Я просто остолбенела – никогда не видела столько пилочек сразу. Зато уж кто метал икру – так это она. Паникерша изображала последний день Помпеи так натурально, что я невольно ощутила себя такой же шкодливой кошкой, разоряющей гнездо невинной голубицы. Однако жалости не было. А была эйфория от успеха – наконец-то и на моей улице праздник.

Так тебе и надо, любимая моя.

Где остальные 23 пилочки – я не знаю по сей день. И смирилась с этим. В конце концов, мне вполне хватит уже найденных. Причем до конца жизни.

И я уже не верю, что дурная наследственность в формировании кошачьей личности не играет никакой роли – играет, еще как играет.

Возможно когда-нибудь, в далеком будущем, когда меня не станет на свете, а этот дом пойдет под снос, какой-нибудь узбекский рабочий обнаружит второй тайник моей любимой кошки. Обнаружит – и какое-то время будет удивленно чесать затылок, размышляя на предмет ценности данного клада.

Увы, я вряд ли доживу до этого момента.

## 4. Нет проблем

Кому могло помешать зеркало в лифте? Что за манера такая – жечь, громить, исписать, исковеркать? Неужели потом самим приятно войти в изгаженный, расписанный матерщиной лифт? – возмущалась Люба, пока спускалась со своего 12-го этажа.

И трех дней не прошло – а как приятно было, пока едешь, лишний раз взглянуть на себя. Что за люди? На свои же физиономии, наверное, было противно смотреть.

Ее глаза окинули всю панораму измученной пластиковой стены и вновь уперлись в то, что еще вчера представляло собой аккуратный зеркальный прямоугольник. Кривые осколки бесстрастно отразили не вполне проснувшееся лицо. Кто рано встает – тому бог дает – отчего-то пришло в голову. Только он уж слишком незаметно это делает. Или избирательно. Улыбка вышла какая-то жалостливая. Горькая такая улыбка. Да и чего ей ждать? БОльшая, она же лучшая часть уже прожита.

Дверь подъезда – нараспашку. Конечно, заходи все подряд, бери, что хочешь. Только брать у Любы решительно нечего. Мебель самая простецкая, телевизору лет сто в обед, вот и все богатство – одна с сыном инвалидом – тут не до жиру – лишь бы ноги не протянуть. Любин муж исчез в неизвестном направлении еще в начале 90-х. С тех пор ни слуху, ни духу. Да только не искала она его. Не до этого. Сын совсем беспомощный, надолго одного не оставишь, вот и перебиваются с тех пор с хлеба на квас. Пенсия – слезы одни, цены бешеные – да что там, вы и сами все знаете. Но, держалась она конечно, а как иначе жить. В социальной службе на хорошем счету – уж который год там работает. По бабулькам прикрепленным пробежится с утра, потом в магазин с их заказами, продукты разнесет – и домой. Три раза в неделю. Платят, конечно, так себе, гроши жалкие, и бабульки разные попадаются – иной раз все нервы вытрепят, изведут своей подозрительностью – да только что с них взять? – старый, что малый, все такими будем, не дай господи. И терпения Любе не занимать – только вот седых волос с каждым годом все прибавляется, как и морщин. Даже когда смеется она – глаза грустные. Но все реже это бывает. А с чего веселиться-то – особо и не с чего.

У подъезда еще задержалась, поздоровалась с дворником, в сумке на всякий случай порылась – не забыла ли спросонья блокнот с ручкой. Нет, вот он лежит, блокнотик тот самый. Куда нехитрые заказы своих подопечных Люба записывает. Чтобы не забыть чего или не спутать – кому что нужно.

Ранее свежее утро взбодрило окончательно. Невысокий ее каблучок зацокал по асфальту, тревожа тишину – пусто еще на улице, спит народ субботним утром, спит и никуда не торопится. Это только Клавдия Ивановна, бывшая учительница математики, требует от Любы, будто от ученицы:

– Пораньше, Люба, приходите. У меня начало факультатива в половине восьмого.

И строго так посмотрит из-под огромных старомодных очков. Ясное дело – значит, завтрак, самое позднее, в семь. А до семи изволь обернуться туда и обратно, с привычным литром молока, кусочком докторской да батоном хлеба.

И разве сможешь сказать, что едет, дескать, КлавдЕя Ивановна, у вас крыша, уж четверть века нет никакого факультатива, и вообще ничего нет. Давно забыты ее последними учениками все интегралы с логарифмами, что так бойко выводились мелом, и мало кому по жизни пригодились те мудреные формулы – разве что поначалу при поступлении в ВУЗ. Но это ровным счетом не имеет значения для педантичной сухонькой старушки, что, поджав губы, сейчас отсчитывает деньги.

– Чек обязательно, Люба.

– Конечно, Клавдия Ивановна.

Пусть ждет начала урока старый учитель. Пусть обычный звонок в дверь принимает за школьный. Пусть будет, как она того хочет.

В конце концов, именно сознание определяет бытие – думала Люба, шагая в магазин.

Слабый порыв ветра донес омерзительный запах давно не мытых тел и замшелой одежды – две местные "достопримечательности" обогнали Любу практически сразу. Хорошо, что ветер в спину, а не наоборот.

Люба, конечно, узнала их. Они частенько попадались на глаза, и весь район знал неподражаемую сладкую парочку давно – пьяница Татьяна, обладавшая поистине железным здоровьем, и сноха ее – эту девочку поначалу жалели – мол, попала в такую семью – ведь сопьется же… Прогнозы, естественно, сбылись. Причем довольно быстро.

Вот еще кому не спится-то. Сон алкоголика хрупок и недолог. Совсем как у стариков.

Эти две категории граждан, при всем их различии, удивительным образом объединяет одна особенность – вскакивать ни свет ни заря. Но, если одним мешает спать груз прожитых лет пополам с предчувствием неизбежного скорого ухода, других поднимает с постели непреодолимое желание срочно выпить. Потребность опохмелиться сильнее всего на свете – более ничего – ни сон, ни голод, ни всемирный потоп не в состоянии оказать подобного воздействия.