Вячеслав Злобин-Алтайский
Выбор

Выбор

Повесть

Глава первая

В коридоре главного корпуса университета толпятся абитуриенты-заочники. Последний вступительный экзамен. Девушки и парни волнуются – суетятся, натужно улыбаются, сосредоточенными взорами упираются куда-то в потолок. Повсюду витает ощущение парадной наутюженности и трепетания.

Кто шатается, как маятник, взад-вперёд и повторяет заученное. Кто беззаботно мурлычет песню, пытаясь на мгновение отключиться и забыть всё, что осилил в математике ранее. Другие стоят особняком и играют нервами. А есть и те, которые, сбившись в кучку, подбадривают друг друга робкими шутками и из подбровья присматриваются, пытаясь распознать потенциальных друзей, подружек и прочих попутчиков в случае удачи.

Семён Цветов стоял у окна и безучастно скользил взглядом по парадному двору университета. Он думал о себе. Ему тоже тихо нервы теребил предстоящий экзамен, поэтому мысли перекатывались вперемешку – белые с чёрными.

Отчего-то накатывала досада по эпизодам жизни… Никого не вспоминал, но думал обо всех. Кого-то неловкой фразой шаркал наждачкой по душе, кому-то беспардонно наступал на самолюбие, разбрасывал желчные слова в запарке, а потом, когда приходила вменяемость, просыпался от жестокосердия своего и пытался зализать это с каким-то раскаянием и подобострастием. Остальные делали с ним то же, по большей части, но не просыпались. А по существу-то обычные тёрки жизни. Всё уходяще, хотя и подвигает к самоанализу. А самоанализом он был силён. Дошёл до того, что библию прочитал. Прочитал как учебник, как моральное пособие. И в результате определился – глубоко оморализовывать себя не стыдно, но вслух говорить чревато и не принято. Потому скрашивал и припудривал убеждения эти некой свободой мысли, либерализмом суждений. А столкновения с окружающими – аксиома жизни. Нет их, значит, умер. Так, в целом, серые пятна на биографии. Жадность вспоминать по молодости о неурядицах – неприятное счастье.

А дальше встаёт солнце, становится светло и простирается позолотой окутанный горизонт жизни. Хлебай-не перехлебай радость. Всё впереди, всё в твоих руках. А это горизонт, не мелкие тёрки глупых настроений. Только б преодолеть последний рубеж, распахнуть дверь для похода к лучу света – диплому, и параллельно, вполне, к знаниям.

Дорога к вратам образования тянулась не извилисто, не змейкой, а целенаправленно и с устоявшимся убеждением. Расщёлкнуть науку и работать по правилам вызрело изначально ещё со школьной скамьи, но уверенности в роде деятельности не было. Здесь случилась заминка, а метания подостыли в армии. Бравым солдатом стать не сложилось. И учиться на офицера не тянуло. Как-то глупо и топорно задавались там смыслы, не по его потребностям и умозрению. Особенно удручали тернии мирного быта. Философия армейской жизни очевидна: один за всех, и все за одного. Вроде бы ничего плохого, но индивидуализму крах. Приходилось не только есть глазами начальство, но и себе подобных, и так по спирали. Большинство обозначает себя личностью, но она тает как дым в диктате коллективизма.

Через всё это пришлось перешагнуть и остановить свой выбор на романтике технологии очистки воды – том, что приходилось сейчас штурмовать. И теперь уже не с обширным поисковым люфтом, а с бесповоротным выбором. Специальность захватила целиком, без остатка. Работал уже не первый год с вдохновением. Всё ладилось и шло по накатанной.

– Трепещешь? – шепнул на ухо парень, внезапно выросший перед ним.

– А ты? – равнодушно встретил его вопросом Семён.

– Мандраж бывает только у неуверенных в себе персон. Убиваться жизнью – это не моё. Ей надо упиваться. Я конченый оптимист. Играть в косинусы-синусы – удел «ботаников». Скучнейшее занятие, скажу я тебе. Поход к диплому куда важней. Есть корочка, есть движение. Главное в жизни – не застыть, а брать всё, что даровано по факту рождения…

«Выразительная внешность у этого явления, – подумал Цветов, заинтересованно обернувшись к нему. – Франт, да и только. Интересный жук… А несёт от него, как цветов объелся…»

Молодому человеку лет около тридцати. Запах одеколона, кажется, облаком окутывал его. Крепкий, высокий, как молодая ёлка. В чёрном с блесками прозелени костюме. Огнём пылающие глаза, умная улыбка, оклеенная тёмными ворсинками усов, щепетильно подрезанных над бледно-розовой губой. Из-под узкого воротника кремовой рубашки по шее перекатывался ручеёк жёлтых звеньев цепочки. На безымянном пальце тоже золото – печатка с вензелем «ВМ». Идеальная геометрия зубов сверкала белым фарфором. Весь подвижный, брызжущий жаром, как утюг. Он запрыгнул на подоконник, поболтал остроносыми туфлями. С интересом заглянул в глаза Семёну и спросил:

– Зубы мои изучаешь? У коней тоже смотрят – оценивают здоровье.

– И зубы смотрю… Нарядился как экспонат, вот я и изучаю.

– На севере дубак, вот зубы и выстудил, а про чеснок забыл. Пришлось их в металл заковывать. Вот и красиво. А если под металл заглянуть – как борона от трактора, и только. Я помню одного якута. Тот, когда последний зуб потерял, сразу Богу душу и отдал. Аппетит к жизни исчез… Поэтому живём в ускоренном ритме – берём от жизни всё, поспешая. Вот и цепочку надел как оберег – может, до пенсии сбережёт…

Цветов ухмыльнулся.

– Уж больно мрачно судишь – ведь живём ещё в начале пути. А оберег – это не Бог. Это всего лишь символ. Бог – это нечто большее, модно говорить, экзистенциальное. Он душу ваяет. Из человека-сырца личность делает…

Собеседник с подоконника взглянул на него, как сова.

– Ты идейный, что ли?!

– В смысле? – не понял Цветов.

– Ну я про Бога-то?

– Да нет, но и не язычник, чтобы на бусы молиться…

– Ладно, приём – принял!..

– Ты вот про диплом, как про аусвайс, – предъявил и дальше пошёл. А где качество – сделал и забыл? – вернул его к началу разговора Цветов. – Беспринципность какая-то выходит?

– Заочник – это не наука. Скорее, специфика. Услышал, увидел, прочитал и внедрил. Всё на инстинктах, а не на глубине познаний. Вертеться надо везде, а не грызть годами гранит науки. Это профессорский удел. Время не ждёт, а деньги ковать надо не отходя от кассы!..

– И что же, всё измеряется рублём? И цель в этом? – возмутился Цветов. – Меня бы тоска заела – зачах бы от злата…

– Не знаю никого, кто б от лишних денег зачах. Кончают жизнь не от денег – от жадности. Копил-копил, а они обвалились. Плюшкин бы не задумываясь повесился…

Франтоватый собеседник мгновенным жестом рук обозначил на шее верёвку, затянул и выстрелил в висок пальцем.

– Жизнь – игра, и тем она интересней, чем выше цель, – продолжил он. – Проще в жизни играть на слабостях и использовать их не упрямо, не варварски, а мягким касанием души. Не беспринципно, а с принципом. Что можно предложить преподу? Заставить его думать, что мы единомышленники, что мы так же беззаветно любим его предмет…

– Психоаналитика, эквилибристика, – с недоверием отмахнулся Цветов.

Не моргнув глазом, лихо поддев мелким гребешком непослушный чуб, тот продолжил:

– Не тупо кивать головой, а философски. Логику мысли его можно уловить, ввернуть пару умных слов, например «аддитивность», «додекаэдр». Зачем произносить разделение, если напрашивается трисектирование? Или зачем многочлен, если звучно – полином? Даже мы с тобой вполне тянем на гомотетов, то есть равных, а вот тот экземпляр вполне потянет на гексаэдра! – Он кивнул на плотного сложения парня, трущегося у противоположной стены коридора. – И непременно нужно обозначить, что ты на короткой ноге с Бойлем-Мариоттом и Гей-Люссаком и так далее. Здесь главное в строчку употребить, поразить не решением задачи, а умеренной эрудицией. Чем решать при подготовке кучу примеров, полезнее за вечер вызубрить сленг – и это гарантия триумфа. Препод – жертва науки, и вписаться в его предсказуемое линейное мышление – семечки.

– Да, знакомство с Гей-Люссаком – это струна, по нервам бьёт с припевом… База знаний, конечно, больно у тебя сомнительная, но впечатляет. Архаистикой слов можно и убить препода, – неуверенно вбросил Цветов.

– До скорой не дойдёт, а нокдаун получит!.. Всё гениальное просто. Я же не с луны свалился. Готовлюсь – познаю, но экстерном как бы. Например, математику не решаю, а читаю как художественную книжку. Ленин между строк писал, а я читаю. И скорость у него была космическая – по пятнадцать страниц в минуту. Весь фокус в памяти, а память у меня на пять. Почти наследник вождя, кто знает?!

И он расплылся в улыбке.

– Хватил тоже… А если всё же провал?

Тот, не задумываясь, ответил:

– Конечно, тактика эта малоприменима к вступительным экзаменам, а вот в сессионной текучке вполне. Знакомые, коллеги все учились-переучились здесь – всё схвачено, у всех длинные руки… Группа поддержки – это непременно. Иметь карманного препода тоже неплохо. Можно предложить переэкзаменовку, например, в ресторане, кафе. Всё может сработать. Главное – заинтриговать или манерами сразить, запустить весь арсенал средств… и побольше пыли.

– Вероятно, легко прыгать стрекозой по жизни, но как-то уж больно авантюрно, – заметил Семён.

– Жизнь – плод нашего опыта, познания сущего и бытия. Важно определение цели как априори жизни. Аморально не всё, что служит достижению цели. Если упрямо копать, то аморально даже само пребывание человека на земле. Попробуй взвесить мораль и цель на весах судьбы. Результат заранее предсказуем…

– Если цель – спасение души, то я солидарен с иезуитом де Лойолой, но не с Макиавелли.

– А чем Макиавелли тебе не угодил?

– Тем и не угодил, что не о душе, а о власти. Власть – это цель, больше о борении зоологическом, о душе – церковь. Я всё же больше о равновесности понятий. И чтоб исключить предсказуемость результата, то о морали не стоит забывать…

Собеседник спрыгнул с подоконника, протянул руку и отрапортовал:

– Володя Матьяш – сын венгерско-подданного, сирота и осколок женской русской любви!

– Цветов… Семён – сын своих родителей…

У кромки подоконника вырос новый незнакомец. Тоже на вид ровесник. Тот, кого Матьяш обозвал «гексаэдром». В белой рубашке с коротким рукавом. Выпученными глазами он жадно поедал собеседников. Казалось, что готов был кинуться и обнять всех вместе широко распахнутыми волосатыми руками. Новоиспечённые друзья синхронно отшатнулись, предвкушая его неуправляемый порыв, ощущая неизбежность соприкосновения. Каким-то смешным и нелепым он показался.

– И совсем вы не так меня поняли. У меня руки не оттуда растут. Я всегда, когда приятное удивление испытываю, растопыриваю руки, как краб. Клешни у меня несуразные и рефлексиям Павлова подвержены, – оправдывался он. – Я тут хлопал ушами и услышал, что вы о глубинах морали общественного сознания речь ведёте. Интерес к этому вопросу имею неподдельный… Позвольте присоединиться к вам?

– Отчего ж, можно и полюбопытствовать, – согласился Матьяш.

– Я – Гена Майский, – представился новый знакомый.

Матьяш и Цветов попеременно пожали ему руку.

– А отчего Майский? – с каким-то занудством полюбопытствовал Цветов.

– Видно, предки были любителями маёвок. Красная веха российской истории, – без колебаний ответил тот и продолжил: – Так вот, этический рационализм Сократа основан на библейской истине: возлюби ближнего своего как самого себя. Подтверждая это, он ссылался на знание, что есть добро. Если нет знания, то ближний используется как цель. А вот здесь можно и поспорить с мыслителем. Если исходить из того, что добро – это душа, а цель – это зло, то и по определению не может быть никакой гармонии между добром и властью. А если цель есть путеводная звезда к добру, то промежуточным звеном в походе к добродетели есть не духовное, а материальное. Производство материальных благ и является средством достижения света правды и духовной чистоты.

– Да ты, брат, идейный марксист! Мутновато, но очевидно. А я-то, следуя веяниям новой эры, возомнил упадок, мало того, сыграл похороны диалектическому материализму. И вот, как снег на голову, новоиспечённый Коба! – воскликнул русский сын венгерско-подданного.

– А разве возможно верить в Бога? Всё мифология… Знакомый моего папаши всю жизнь проработал в планетарии. Смотрел каждый божий день в телескоп, а Бога-то там и не увидел.

– Хорош, чего скрывать!

– Значит, не в ту трубу смотрел, – заметил Цветов.

– В какую ещё смотреть? Не микроорганизмы ж через микроскоп изучать. Там точно бог им не товарищ! Только средства производства и двигают историю, заставляют мозг человека шевелить извилинами.

– Душа – умосозерцательное существо и без средств производства, без телескопа обойдётся. Иными соками она питает разум. Она не вещественна, но ощутима. Она о сущем, а орудие производства – о войне, о конце света.

– Оригинальная мысль, – с усмешкой вставил Матьяш. – Вот вам и дилемма. Вечное борение противоположностей… Марксист в современном обществе – почти изгой. Христианство – писк моды. А сам-то ты веришь в то, что несёшь?

Цветов отмахнулся.

– Всё умозрительно. Фанатизм – крах цивилизации. Марксисты перевернули мир. Демократы от партии опрокинули марксистов. Заметьте, процессам этим десятилетия. А христианство непоколебимо тысячилетие… Всё новаторство истории в пришествии Христа! Остальное – бессмысленная мясорубка…

– Согласен с тобой. А что Христос принёс с собой?! – засиял Владимир. – Правильно, любовь ради спасения мира!.. Согласись, а любовь без вулкана страстей – совсем и не любовь даже. Высшее проявление души сносит разум, а это и есть в чистом виде форма фанатизма:

«Любовь, любовь – гласит преданье —

Союз души с душой родной,

Их съединенье, сочетанье,

И роковое их слиянье,

И… поединок роковой».

Это как гора – или ты на вершине, или в пропасти. Нет, безумие любви – это не фанатизм даже, это хуже – падение нравов… Хотя иной раз можно и упасть. В свободное от работы время, – размышлял Матьяш.

– Любовь – исключение из порядка вещей, – вставил Майский. – Там, где женщины, там катастрофа. Производственные отношения не терпят безумия, а потому любовь разрушительна.

– Коба, а ты мог бы в нерабочее время, ну, например, пригласить девушку на свидание? Чтоб без руин обошлось, без сожалений? – вдруг развернул разговор Матьяш.

Парень напрягся, почесал затылок и без задора ответил:

– Можно и пригласить. Почему бы и нет. Женщина тоже друг человека. К тому же социально полезна и светится радугой.

– Я тут знакомлюсь с образами потенциальных однокашников, – сказал Матьяш, обнимая глазами по соседству стоящих девушек. – Есть одна ягодка, которую не терпится съесть. Поползновения моей добродетели могут нарушить безмятежные помыслы объекта моего внимания. Какова, а?!

Он кивнул на особу, которая стояла напротив и что-то увлечённо лепетала малиновыми губами своим соседкам.

– Боюсь, съединенья и сочетанья не выгорит, – засомневался Цветов.

– Фёдор Тютчев не мог знать о моей мировоззренческой независимости, – возразил Владимир. – Он был чрезмерно лиричен. А я в облаках не витаю… И всё же я вдруг подумал о высокой политике. По существу, Вождю народов тоже было не до серенад и высоких материй, но подозреваю, что стишки-то он почитывал. И на женщин смотрел не только как на средство, но и как на цель. Так что диалектический материализм не препятствует лирическим отступлениям. Коба, в связи с этим предлагаю это социальное сообщество, пахнущее цветами, со всем твоим крестьянским простодушием очаровать и охмурить.

Парень округлил глаза. Пальцы рук рассыпались веером.

– Что, слабо? – наехал Матьяш.

– Да как бы несообразно… обстановка смущает. Да и время рабочее. С чего бы?..

– Обстановка вполне торжественная – на экзамене будет некогда. Это ж цветы нашей жизни скучились. Без нас здесь нет идиллии. Нужен творческий порыв и мы в букете!..

– А если стена – не воспримут? – засомневался марксист.

– А тяжёлая артиллерия-то на что? Второй эшелон начеку! Мы как курок – на взводе…

Коба бесцеремонно внедрился в щебечущий звонкоголосый кружок девушек.

– Здравствуйте!

– А вы кто? – спросила «ягодка» с малиновыми губами.

– Я Пифагор. Спешу к вам на помощь: доказать, что дважды два четыре.

– Но тогда я солнечный зайчик.

– Почему же зайчик?

– Потому что мираж. Потому что алгебра – заблуждение, а интегралы – бред: вероятность невероятного. Математики вообще заблудшие догматики.

– Тогда хаос – это благо, а жить хорошо – неприлично, – Пифагор на секунду потерялся. – Тогда я бы, пожалуй, застрелился.

– А мне нравится ход ваших мыслей, – нарисовался Матьяш, воспользовавшись заминкой. – Если сравнивать алгебру с геометрией, то их объединяет только математика, а биссектрисы, кубы и всякие катеты не вещественны, и отличие их такое же, как у местоимений «он» и «она».

– А я бы возразила, – вступила в разговор рыженькая с мелкими редкими веснушками вокруг остренького носика с бантиками и ленточками в косичке. – Если нет математики, то откуда взяться электричеству? А ГЭС, а атом, а заводы? Без этого ж каменный век…

– Всё это плоды прагматиков – скучных, упёртых, оклеенных математикой гениев… Бездушие – враг человечества. Они даже чай пьют трагически. А нам, простым смертным, нужен праздник. Чтоб ноги наши ступали по жизни с вдохновением, мягко и со смятением душ…

– Тогда вам не в инженерный институт. Вы ошиблись дверью, – вновь возразила девица с остреньким носиком. Бантики и ленточки у неё ощетинились. – Для вас филология открыта. Там двери пошире таким…

– Боюсь, Аля, что с чёрного входа только, – вставила всё та же блондинка.

– Вот это точно подмечено. Моё благоразумие начинается с чёрного входа. А любовь – с дверей рая. К этому я больше склонен, чем к наукам.

– Да вы донжуан?

– Я падший лирик, но благородный… А у вас… как вас?

– Лидия!

– А у вас, Лидия, разноцветные глаза.

– И какого же цвета?

– Лилово-земляничного. В них смотришь и ощущаешь себя на необитаемом острове, как Крузо – с романтикой и трепетом, но без страха.

– У вас вид сугубо парадный. Представляю вас в лохмотьях Крузо.

– Я бы не прочь, если бы вы были и Пятницей, и Субботой и Воскресеньем!

– Мне кажется, что аппетиты у вас чрезмерны и несоразмерны.

– Чтоб хорошо меня понять, не следует торопиться верить. Вера в придуманные страхи от непонимания. Она убивает в человеке идею. Я немало знавал безыдейных людей. Они воском пахнут. Пустота и вялость – порок слабых. Идея лечит. Моя мечта – идеализмом очеловечить зоологические инстинкты.

– Плюнуть с высокой колокольни на мораль?!

– И снова предубеждения… Зоологические инстинкты должны быть управляемы. И управляемы не разумом, а чем?.. Не поверите – любовью.

– Но любовь и есть зоологический инстинкт.

– Не попали. Любовь – это идеализм с человеческим лицом, и если любовь не разумна, то человеческое-то в ней и правит инстинктами. А иначе на голом идеализме можно докатиться до Адама и Евы. И без райских яблочек…

– Лида, ты разве не видишь? Он наряжается в яркие слова, чтоб мозг вынести, – не выдержала Аля, теребя указательным пальцем розовую ленточку на косичке. Глаза у неё набухли синевой и недоразумением. – И ты думаешь, что после такого ты вспомнишь про математику?! Он голову забивает инстинктами и сеет там хаос… чтоб запутать… Вот Пифагор ближе к теме: он знает, сколько будет дважды два.

Майский не устоял перед откровенным вниманием к своей особе:

– Более того, я даже знаю, кто поэму «Мцыри» написал.

– Вот и налицо истинный вундеркинд. Чувствуется конкретика и фундаментальная школа, – обрадовалась Лидия и, глядя на Семёна, заметила: – А вы, молодой человек, чего приуныли и не проявляете себя?

Цветов встряхнулся:

– Я слишком много знаю, чтоб веселиться. Мои друзья шутят по обязанности весёлых людей. Коба у нас безжалостно умён, а Владимир – как фонарь на площади – дарит свет разноцветным бабочкам. А я человек невесёлый, болезный. Всё больше болею за своих неординарных друзей.

– Девочки, мне кажется, пора экзамены сдавать, а не разбрызгиваться словами, – вступила в разговор, вероятно, с намерением его прервать, овальная девица с румяными яблоками щёк. Острые вишенки глаз осуждающе выпиливали мужские силуэты. – Так можно и математику провалить. Ей острые языки ни к чему… и детские теоремы не помогут.

Она акцентированно блеснула взглядом в сторону Пифагора и, как заботливая наседка, обняла крыльями своих цыплят.

Девушки отвернулись, и все выдвинулись к двери аудитории, где должен был начаться экзамен.

Молодые люди смотрели вослед уходящей разлучнице. В душах хранилась досада от обрыва бурной беседы. Они видели со спины её роскошные формы и бурлили.

А потом Майский как бы опомнился:

– Девочки, мы с вами! Мы ваши талисманы!.. И кто бы чего ни подумал, а я бы согласился и экзамен за неё сдать, и за всех сразу, – озираясь по сторонам, решительно заверил он.

– За кого за неё?

– За женщину с румяными яблоками щёк!..

Глава вторая

В комнате общежития четыре панцирные кровати. Архитектура сталинских пятилеток: с высоким потолком, своды с узорным орнаментом. Напротив двери большое окно в центре. Под подоконником письменный стол с задвинутыми стульями. Ещё один между кроватями у стены: кровати не первой свежести, с затёртой полировкой. Направо от двери встроенный шкаф с фанерными, выбеленными эмульсионкой дверками. У окна справа с закинутыми руками за голову лежит с сытыми мыслями Семён Цветов.

Дверь распахнулась и захлопнулась. Комната осветилась, стало суетно. Прибыл Матьяш, всклокоченный и радостный, с лицом иконописца.

– В деканате чуть не захлебнулся звонкой радостью. С ног чуть не снёс Лидию. Помнишь «ягодку»? Она тоже как солнце осчастливилась. Вся так запылала, аж её лицо смешалось с малиновыми губками. А когда оповестила, что они устроились здесь же, за стенкой, – он постучал пальцем по стене, – тут уж чуть в пляс не пустились… Солидность сдержала.

– Подозрительное совпадение, не правда ли? – заметил с иронической ухмылкой Семён.

– Но это закон жанра! Всё предсказуемо. Как только тогда соприкоснулись – и как магнитом потянуло.

– Нафантазировал. Каким, к чёрту, магнитом?

– Обоюдожеланным…

– Вова! У тебя энергии, как в кипящем самоваре. Только она вся уходит в ноги. Они как колёсная пара в паровозе.

– Так я на самовар или на паровоз похож?

– На самовар похож Коба. Особенно когда без трусов… А ты больше на голодного волка. Тому лишь бы увидеть красную шапочку…

Матьяш расплылся в доброй улыбке. Его губы съехали на сторону, а глаза умилились.

– А ты что, его видел?!

– Кого?

– Кобу.

– Не видел, но вообразил…

– А я уж было подумал чего-то ещё… Скороспелые!..

– Ну ты и извращенец. А я-то уж было обожать тебя начал…

– Кипячёные у тебя мысли. Чаще пар спускай… – с нисходящей улыбкой Владимир приблизился к сокурснику и ладонью потрепал его голову. – Живём, Сеня, не по своеволию, а по страсти, но обуздывать её – дело богово… Мы народ растрёпанный, лохматый, в противоречиях утопаем… Без узды немыслимо…

– Вот философ хренов. Действительно, тебе на фило-со-логию надо было. С гендерным уклоном…

– Да я бы и не прочь, если б такая существовала, но с обстоятельствами не совпала бы…

Владимир Матьяш был выходцем из детдома. Вероятно, законы той жизни помогли ему стать в общении мягким и, мало того, универсальным. В этом смысле ему давалось легко как в контактах с воспитанниками, так и с воспитателями. Мало того, он ощущал себя любимцем публики и играл эту роль с удовольствием избалованного ребёнка. Когда любят, прощают всё, и ему прощали. Только дети за вольности, взрослые за вспышки нежданных откровений и раскаяний. Этим и в дальнейшем он облегчил свою жизнь, торя для себя перспективы комфорта и невероятных продвижений по службе. Не имея технического образования, имея только среднее, его начальство двинуло в Сургут по прокладке трубопроводов сначала в мастера, а вскоре и в прорабы. В условиях тайги и командировок этот фокус был не единственный, но редкий, присущий его дару общения и целеустремлённости. И вот пришла пора новых перспектив, а образ прораба за границей, куда его наметили, не складывался – образование в условия не вписывалось. Его неприятие наук пришлось ломать начальству и вновь двигать, но по образовательной стезе.

Он выдвинул из-под стола стул. Сел. Глаза блеснули солнцем, и он продолжил:

– Сеня, не видел ты тайгу, болота, трубы, уходящие за горизонт. Не чувствовал романтику бродяги-прораба. Вымученные лица сварщиков, людей от работы, запахов тайги и гнуса. Повертишься, покрутишься в резиновых сапожищах по бескрайностям туманным, вкусишь ароматы и сладость привольной жизни с привкусом обязанности перед людьми… и к чертям собачьим пошлёшь все эти академические фокусы. Образование – это всего лишь части речи большой бурлящей жизни.

– Ты всасываешься в действительность, как клещ. Смакуешь радости жизни. Завидую, чего скрывать. Предупреждаю, зависть у меня здоровая, возвышенная… А я вот про себя. Для пустой души нужен груз веры, – съехал на своё Семён. – Истерически рвусь к образованию, при этом подвигают руководящие головы к этому, и перспективы рисуются лакомые, а нет бескрайностей туманных и привкуса обязанностей… Интереса к работе не ощущается. Как мыльный пузырь надуваешься, а вера в то, что делаешь, сякнет. Хочу по науке, творчески созидать, люблю рацухи, в технологиях копаться, а действительность никогда не будет лучше человека. Она относится к тебе нравственно-небрежно. Куда ни кинь, всюду банальности, тягомотина. Одно утешение – книги да попытки раскрасить суету высшими науками. Не живём, а суетимся… Да что говорить, слова – жалкий стон души…

– Семён, ты как холостой патрон: галок пугать. Отгораживаешься фактами, чтоб не следовать им. У тебя всё есть. Работа нормалец – начальник участка. С первого штурма взял универ. В семье благоуханье. Не верю твоим кислым мыслям, тухлятиной несёт… У тебя мухи путешествуют по лбу…

Матьяш взорвался со стула, стул опрокинулся. Резко с досадой махнул рукой и начал мыкаться по комнате. Ходил не то чтобы зло – с недоверием.

– А с чего ты взял, что в семье порядок? – с недоумением заметил Цветов.

– А по глазам вижу. На девок не стреляешь или лениво смотришь. Весь такой гладенький, не пылишь, только умничаешь. Значит, всё у тебя по правилам и по душе.

– Пожалуй, правду сказал. Жену свою уважаю и боготворю. Уютная она какая-то. Сын не пустышка – увлечённый. От любви к шахматам умирает. Всё сходится. Да и в делах аварийного ничего не нахожу. Ты прав: засамобичевался что-то я. Брюзга напала. Ощущение гложет – живу из любопытства, без одушевления. Наверно, оттого, что очередной барьер взял, а недооценил. Перегорел, что ли… Ненавижу действительность теоретически.

Матьяш вновь сел на стул. Вздул обвисший ус, глаза забегали.

– Вот и приехали. Оказывается, у тебя не жизнь, а поэма! Только пишешь её не рукой, а ногой – брезгливо. – Он хлопнул Семёна по коленке и добавил: – Бабу тебе надо. Хандра разрушительна, а женщина вдохновляет.

– Ладно, не умничай. Говорят, без сопливых скользко. Как-нибудь разберусь.

Владимир заулыбался вдумчиво, сердечно.

– Сёма, а у меня не стой тебя, всё чинно и гладко. И жена – красавица, и дочура – умница. Всё сопоставимо и благоустроено. Только я живу без желчи и на жизнь смотрю утончённее. Это даёт жизни кислород…

– Как мотылёк пыльцу с цветов собираешь? А душа-то при этом не болит? – прервал друг.

– Да как тебе сказать. Иной раз и щемит. Только я не бабник, а весёлый человек. Всё не просто. Женщина у меня строгая. При ней вольностей себе не позволяю. Но жизнь-то у меня путешественника. Кочую, как калмык. Сегодня на десятом километре, завтра на тысячном. Монтаж газопроводов – дело тонкое, но грязное и динамики требует. Так и жизнь у меня не без грязи… – Он как-то испытующе посмотрел Семёну в глаза и продолжил: – Трудно представить, но среди сварщиков битва нешуточная идёт. Деньжат куча, как кузнецы монету куют. В очередь стоят на работу, хоть и делать шов на больших диаметрах – дело высшего пилотажа. Швы рентгеном просвечивают. Чтоб на работу приняли, жён своих подставляют. Даже, скорее, жёны сами, по своему усмотрению, под начальство стелятся. Оттого и не только в тундре, тайге, но и на душе грязь у многих слоится. Однажды тоже грех поимел. Грешным делом и меня эта участь не миновала. А я прораб – хозяин тайги. И вышла из этого нежданно пошлая амурная история… Выходит, ангелочком быть – и не по мне это… Такие дела…

Матьяш замолчал.

«Тоже мне, донжуан! Нравы, скажу я, совсем не монашеские. Шаловливо живут северяне, – пронеслось в голове. – С иголки всегда одет, полированный, в галстуке, и вот… И всё же, наговорил больше пустого, рисуется». Потом выдохнул:

– Да, тайга! Каменный век. Укатали сивку крутые горки. У нас трудно представить. Должность-то не вечна. Обрушением чревата.

– А ты не заморачивайся. В тайге иное понятие цивилизации. Мозги заточены наизнанку. Длинный рубль – мерило инстинктов. Тайга что тундра, что степь, ничего человеческого. Чем ещё купить кусок удовольствия. Вульгарно? Так я не претендую на утончённость…

– А я и не заморачиваюсь. Не такое слыхал. Удивил козла капустой…

– Только не думай, что я живу без разбору. Борюсь умом и душой страдаю. Женщины для меня как занозы. Вопьётся в душу, а вынимать тошно, как ржавый гвоздь скрипит. Чувство такое, словно насильно наркотик проглотил…

Да, Матьяш не жил, а горел. Северные широты жизни не остужали его неуёмные вихри души. Он как бы спешил успеть всё, что отмерено ему судьбой. И подозревал, что не так уж щедра и благосклонна она к нему. Поэтому ощутить красоту и привольное дыхание свободы духа, как полагал он, побуждали к нетипичности действий, к лёгкому флирту с жизнью. Он, иной раз, судил себя за эту сомнительную нравственную кривую линию игры, и в эти моменты казни сердце обжигало жаром пламени с ещё большим натиском, чем будучи до того. Одним словом, как ни крути, а всюду горячо было.

Дверь распахнулась. Разбрасывая ноги костылями, с важным и торжествующим лицом вошёл Майский.

– О, мыслители! Как живые – Маркс и Энгельс на заре своей безбородой юности!

– Влазишь в комнату как трамвай. Умереть с перепугу можно.

– Он озабочен насущным. Мыслит вождями… – подколол Цветов.

– Сдаётся мне, что он чувствует запах вчерашнего дня, – подхватил Матьяш. – Только заблудшее человечество может жить регрессом.

– Здрасте, где регресс?! – осел на кровать Майский. – Вы что, с луны упали? Глубинная Россия вышла из безмолвия и как броненосец несётся к социалистической идее.

– Задним ходом и в пропасть, – вставил иронично Владимир.

– Возомнил себя пророком в нашем отечестве. Да, всё же болтать – удел романтиков…

– Вы что, чувство интуиции потеряли? Даже Гегель говорил: «Люди и русские». Запад мы можем обойти только социализмом. Для них мы рыночные обмылки, а они мировые банщики – следят за своими установленными правилами в общественной бане.

– Не живётся тебе, Гена, радостями мирной действительности. Всё куда-то тянет в иллюзорные дали, в колхоз «Красный лапоть», в очередь мясного магазина за обсосанной косточкой по два двадцать, – вновь возразил Матьяш.

– А меня, может, грызёт неравноправие, беспредел доллара, жирные морды олигархов, яхты, дворцы и презрение. Презрение к мере, презрение к оболваненным ими же, к тому, что называется народом. Русь теряет свою идентичность с убийственной настырностью. Мы – рабы Запада, а вы упиваетесь собственной свободой. А она у вас в голове, а на деле мы для них функция, производная от ресурсов наших и богатств.

– Человек, явившийся из мрака забвения, – печальным голосом констатировал Цветов. – Моё горе – это самобичевание, а твоя деятельность – фальшь. Как бы петух ни кричал, а яиц всё равно не несёт. Зачем жизнь на дыбы ставить, Гена, она и без того чувственная.

– А когда лезут в русскую душу, и любой вшивый пёс облаивает её? Поляки, балтийские карлики над русскими как над изгоями и нищебродами изгаляются, распинают… А наши онемеченные только карманы набивают. Они ведь не в России живут, а если и живут, то одной ногой. За державу-то не обидно?..

– Видно, Пётр Великий онемечил нас напрасно, – иронично вставил Матьяш.

– А мне не обидно, – заявил Семён. – Моя Русь и Всея патриархальная, и Всея либеральная. К чертям собачьим, Гена, твои иллюзии. Десятилетиями старую рубашку на себе носишь – устарела, не актуально. Не может возврата быть в прошлое. История – это генная инженерия развития. И никуда от этого не свернёшь.

– Стула под тобой два, а сидеть тебе не на чем, – ввернул Майский. – Глухота ваша святая, в корень зреть разучились. Погляжу я на вас и чувствую право жить подло, а жить подло не сезон.

– Ну это ты хватил лишка. В день открытия пред тобой врат высшего образования, Гена, ты должен в облаках летать, а ты политическими дрязгами упиваешься, – заметил Матьяш.

– Испортили сельскую интеллигенцию советской идеей. Вот и брызгают душами во все стороны, – подхватил Цветов. – Всё бы ничего, но Веры нет…

Майский махнул с каким-то ожесточением рукой и пошёл к двери.

– От вашего социального нигилизма кишки взрываются… и уши вянут. Пойду сброшу с души ваш словесный мусор…

– Давай, быстрей стучи колёсами, пока табличку «Занято» не повесили, – отпустил ему вслед Цветов.

Когда Майский исчез, Матьяш сказал:

– Мне кажется, если рухнет институт, то он непременно пойдёт революцию делать. Главное – отчаяние выплеснуть… А вообще, он крепыш, чувствуется мужицкая стать. Не было бы марксизма, он бы с не меньшим ожесточением за Христа рубился. Таким без идеи – как без жизни: плоть умирает. А про подлость он так, для красного словца, – не способен.

– А если по совести, марксизм и христианство – социальные близнецы. Он не додул ещё до социализма христианского, – засомневался Цветов. – Любитель резать правду-матку. Главное, чтоб её сам не испугался…

Наступила тишина. Цветов развалился на кровати и закрыл глаза. Матьяш зачем-то достал из кармана расчёску, вытянул руку с зеркальцем и начал тщательно гладить свою леску волос на голове. Покрутил лицом, даванул ногтями прыщ на лбу и замурлыкал себе под нос:

– «Древняя таёжная деревня,

На воротах кружево резьбы.

Возле школы хороводят кедры,

Распушив белёсые чубы.

Снегири – летающие маки —

Полыхают, инеем пыля.

На снегу пушистые собаки

Спят, во сне бровями шевеля…» К чему привязалась?! – удивился он нелепому настроению, сорвавшемуся с языка, и сел на стул, глядя в окно. – Деревня, тайга – одним миром мазаны. Только мы, иноходцы, там по заблуждению…

Вздохнул.

Дверь с грохотом растворилась, и в проёме вновь залился улыбкой Майский.

– Нет, друзья, вы не правы – покой нам только снится, – закатил громко, торжествующе.

– Ты что, с унитаза упал? – открыл глаза Цветов.

– Прошу друзей дышать глубже. Тут робостью томимые соседи отметиться к вам возжелали, – отрапортовал Геннадий и кивнул головой на дверь.

Там, в глубине двери, стояла Лидия. Розовощёкая, с высокой копной волнистых волос, со сверкающими брюликами в ушах. В бирюзовом костюме, с туфельками на высоких каблучках, штаны в дудочку. И тут вынырнула, опередив её, Аля. С той же косичкой и бантиком, с теми же мелкими веснушками и строгим личиком.

В комнате всё взволновалось.

– Мы не страдаем от безделья, чтоб возжелать кланяться всем. Мы шли мимоходом…

– Да брось, Аля. Не кочевряжься. Мы действительно заглянули отметиться в мужской берлоге. Вдруг вы не в силах обустроиться? Ведь мужчины по природе – такие неряхи.

– Вот и мы только что вместе с Семёном подумали: как без женской руки жить-то здесь. Прозябание и бессмыслица. Нам повезло. Соседки, похоже, не позволят нам упасть в забвение и в хаос холостяцкого быта.

Девушки вошли в комнату и окинули взглядом высокие потолки, обстановку.

– Да, к счастью, всё то же, что и у нас за стенкой. Опошлиться ещё не успели. Но мы вам и не дадим это сделать, если сопротивляться не будете.

– Какой сопротивляться. Вы уже нашу волю подавили. Мы, как чайники, можем только разливать, – сморозил Семён.

– Разливать?.. И что разливают чайники?

– А что пожелают Венеры, то и исполнят Адонисы, – вставил Майский.

– А мы думали, что Майский – поклонник не мифологии, а социальной мечты, – заметила Лидия.

– Он у нас сеятель идей. Живёт тенями чужих мыслей. Когда прочтёт очередную книгу, попусту не расплёскивает впечатление, а сеет, – выдал комментарий Матьяш.

– Володя, не благодатная ты почва для посева…

– Каюсь-каюсь, что у тебя я плохой ученик… А разлить мы, кстати, можем вино! Чуть не забыл – завалялось… Семён, а ты что хотел разлить? А ты, Гена?

– Я хотел радость души разлить! – нашёлся Семён.

– А я чувства, – подыграл Майский.

– Хороши субчики, уже пронюхали… – удивился Владимир. – Итак, кто не согласен с первым днём сессии, кто против праздника окончательно постригшихся в студенты? – громко вопросил он и замер в ожидании ответа.

– Все за! – воскликнула Лидия.

– А кто же не враг своему здоровью?! – недоумённо подтвердил Цветов.

– Ну если только по рюмочке… – неуверенно прозвенела Аля как бы с оглядкой.

– Аля, кто ж вино пригубляет, его смакуют глотками… из фужерчика, желательно хрустального, – пресекла жеманность подружки Лидия.

– А я из стакана. Не привык крошить удовольствие и пить из мелкой посуды, – развеял разночтения Семён и добавил: – Общага не ведает хрустального звона. Чре-ва-то…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.