Анатолий Матвиенко
Ответные санкции

Государства, спецслужбы, персонажи, изображённые в романе, не имеют ни малейшего отношения к реальным. Любые совпадения прошу считать издержками авторской фантазии.

Картинка для обложки создана при поиощи нейросети dream.

Автор

Часть первая

Самый Главный Босс

Глава первая,

в которой задание от российской разведки получает совершенно негодный для его выполнения человек

Замечательно, что Америку открыли, но лучше бы Колумб проплыл мимо.

Марк Твен

Плотный поток машин несёт меня к повороту судьбы. У каждого поворота есть неприятная черта: неизвестно, что за ним откроется. Скоро увижу проходную, истуканов в форме, они проверят мои документы, сетчатку глаза, отпечатки пальцев, разве что не содержимое желудка. Это предсказуемо, дальше – сюрприз!

Туда не зовут электронной почтой или с помощью SMS. Только голосом по телефону, чтобы услышать ответные слова, убедиться – вызов принят, человек готов вёдрами проливать кровь за державу. Если не готов вдруг, загодя обеспечат достойную мотивацию.

Бормочет радио, осыпая новостями. Повторяется главное на сегодня сообщение, успевшее набить оскомину, об американском демарше в Северной Африке. Диктор зачитывает очередную заокеанскую угрозу, тщательно убирает интонации до полной бесцветности. Меж строками звучит: поверьте, радиослушатели, мы только ретранслируем официальное заявление Госдепа, но ни в коей мере (упаси, Боже!) его не поддерживаем.

«Государственный департамент Соединённых Штатов заявляет, что массовые нарушения прав человека в Алжире не могут оставаться безнаказанными со стороны мирового сообщества. По приказу Президента Соединённых Штатов 6-й флот приведён в состояние повышенной готовности. Осуществляются интенсивные консультации с союзниками по НАТО о нанесении точечных ударов по центрам управления и другим военным объектам Алжира».

Особенно уместно звучат слова о мировом сообществе. Россия и Китай дружно наложили вето на резолюцию Совбеза о военной операции в Северной Африке. Не осталась в стороне Генеральная Ассамблея ООН. Развивающиеся страны наперебой умоляют обойтись без резких телодвижений.

Но кому интересно мнение развивающихся стран? Мировое сообщество складывается из Соединённых Штатов с ближайшими союзниками. Ну да, есть и другие, не столь значимые страны. Тратить ли время на выслушивание их лепета?

Я убавляю громкость радио. После новостей хлынет реклама, столь же однообразная, как и новости. Разнообразия мне добавит жизнь, как проползу указатель поворота на Ясенево.

Ещё помню время, когда вокруг теснились «форды», «хундаи», «рено», «фольсксвагены» и прочее разнообразие стран-производителей, и Москву не заполонил сплошной Китай, кроме редких исключений вроде моей «тойоты», попавшей в Россию по параллельному импорту, с атомными налогами при ввозе.

Краем глаза рассматриваю попутчиков по пробке. Обычные в основной своей массе люди – блондинка с телефоном, угрюмый кавказец с выражением лица «сразу рэзать»… или просто не выспался, а я обижаю хорошего человека из-за устаревших национальных стереотипов. Не видно ни одного, похожего на сотрудников организации, поманившей меня длинным могучим перстом – Службы Внешней Разведки России.

Давно обратил внимание на несомненное сходство большинства оперов ФСБ и СВР. Никаких выделяющихся черт, даже фоторобот составить трудно. Если что-то заметно в одежде или, скажем, в макияже сотрудника приятного пола, то с умыслом – чтоб именно на это обратили внимание, а от остального отвлеклись.

И глаза! У бойцов невидимого фронта они особенные. Каждый постоянно озабочен, чтобы узнать побольше, а разболтать поменьше. Ищет скрытый смысл в словах «который час» или «солнечно сегодня». Вдруг это вражеские кодированные послания? Мыслительный процесс, отражённый во взгляде, настолько силён, что, пусти эту энергию в креативное русло, первой по валовому продукту была бы Россия, а не Китай.

Фёдор Степанович – профессионал экстра-класса именно потому, что ни в малейшей степени не напоминает вышеописанных рыцарей плаща и кинжала. Добряк, высокий, полный, говорит так искренно, проникновенно, местами легкомысленно и даже смело, что начинаешь верить ему пуще родной матери. А он тоже думает, анализирует, подозревает. Но маска рубахи-парня настолько плотная, что истинных движений души не разобрать.

Его вчерашний звонок с предложением приехать к 10-00 «в обычное место» прозвучал приказом, хоть и был облечён в традиционную шутейную форму: оторвись, Андрюха, от своих цифирок-чертёжиков, приезжай к нам проветриться, потолкуем. Не затруднит?

О чём речь! Все дела по боку, назначенные встречи переносятся, начальство слышит невнятную историю с отмазкой, жена клеит ухо – не по бабам ли я с утра. Не колоться же, что еду на секретное рандеву с высокопоставленным офицером внешней разведки, стало быть, прислоняюсь к делам державной важности.

Массивное здание советских времён напоминает о славном имперском коммунистическом прошлом и вероятном имперском будущем, провожатый человечек перехватывает меня после сканеров, и я вступаю… нет, не в «святая святых», а в обычный кабинет клерка средней руки, которому уже года четыре не обновляли оргтехнику. Столоначальник в этом кабинете, три года назад персонально меня завербовавший, сегодня на редкость сух. Короткое формальное рукопожатие, и я опускаюсь на краешек стула. Перекрывая шум вентилятора, в голове ворочаются мысли: что же столкнуло его с привычных рельсов внешнего радушия – страшная беда, накатившаяся на державу из-за бугра, или личные неприятности. Действительность оказывается много хуже.

– Геннадий Васильевич, не буду ходить вокруг да около. Есть неприятный сигнал по линии ФСБ. Китайцев в Сколково вы окучивали?

Выходит, неприятности у меня. Не мелкие. Если мерить бюстгальтером – эдак размера пятого.

– Официально принимал, да. Вы прям в духе тридцать седьмого, Фёдор Степанович! – от нелепости обвинения у меня что-то коротит в блоке благоразумия, и несу вообще уж несусветное. – Общение с гражданами иностранного государства приравнено к шпионажу?

– Прекрати паясничать, клоун!

Заткнулся, жду продолжения. Коль меня не турнули с основной работы, а вариант с ночным воронком и клацаньем наручников предлагается разве что персонам с больным воображением, выходит… Да, выходит отнюдь не благоприятный расклад. Степаныч поручит мне дело, от которого я в здравом уме и трезвой памяти оказался бы, наплевав на взаимную любовь с СВР. А чтоб в отказ не тянуло, предложение подкрепляется компрой с участием китайских коллег, будто в порыве гостеприимства разболтал им про секретную кофеварку с вертикальным взлётом и кассетной боевой частью. Ну, или вроде того.

– То, о чём я с тобой говорить собирался, серьёзно до крайности. Но теперь даже не знаю, – пухлая ладошка шлёпнула по папке без надписей, словно намекая о наличии под пластиковой обложкой смертельного для моей карьеры листка бумаги с доносом и несмываемым регистрационным номером. – Никак не остепенишься…

Упрекает в мальчишестве? Значит, полагается соответствующая реакция. Голову покаянно бросаю вниз, как перед строгой училкой за разбитое на перемене окно.

– …Да и невелик у меня выбор. Нужен наш человек, но не из штатных.

Почему-то всплывает в памяти отрывок утренних новостей.

– За океан, что ли, лететь?

– Ближе. В Израиль.

Ага! Христа там распяли, посмотрим – что мне уготовано.

– Но это, Фёдор Степанович… Евреи не совсем друзья. Даже бывшие русские.

Ладошки, до этого подпиравшие папку с уничтожающим меня материалом, разъехались в жесте «ну вот!»

– Именно! Об этом я и отпишусь в ФСБ. Человек вникает. Перед сложной работой. И не ваше собачье… пардон, не ваше государственное дело.

– А моё? Что в Земле Обетованной нужно?

– Задание – южнее. В Центральноафриканской Республике.

Спасибо, что не в Алжире… Чёрт!

– Вы о вербовочной компании в их Национальный исследовательский университет?

Кивок Степаныча окончательно выбивает из колеи. Если бы я баллотировался в состав экспедиции на Марс, имел бы стократ лучшие шансы.

– Да, Геннадий. Не строй мне крокодильи глазки. Агентуру спецслужб они отсекают. Но ты же не кадровый? О чём чистосердечно признаешься детектору лжи.

– А что мы с вами…

– Общались? В этом ничего зазорного. За рубежом все помнят времена КГБ, всех обрабатывали перед выездом. Ну, не получится – возвращайся. Искупаешься в Средиземном море за счёт федерального бюджета.

В июле? Спасибо… Там градусов сорок сейчас. Минимум. Молчу про Центральную Африку, где, подозреваю, в тени свинец плавится. И воздерживаюсь от реплики, что каждый самец по имени Гена уже в подростковом возрасте ненавидит сравнения с одноимённым крокодилом.

– Вопросы есть? Задашь их по пути.

– А будет кому?

– Не переживай, – Степаныч двигает мне листок с телефонным номером, без имени. – К шести утра во Внуково. Там получишь входящий с этого номера, объяснят, что делать.

Вот это темп! Сорваться как капля с… например, с листика, мчаться за тыщи километров с некоторой вероятностью подвиснуть там на месяцы и годы, а на сборы меньше суток?

– Простите, но… Как с работой? И вообще, отчего такая спешность?

Жест Степаныча мне не нравится. Эдак командно, ручонкой прочь – иди, мол, не до тебя.

– На работе будут предупреждены. Почему спешность, узнаешь позже. Когда не сможешь проболтаться никому.

Ах, вот как? Набычиваюсь и не ухожу.

– Степень секретности такая, что если я узнаю, меня придётся немедленно расстрелять? Или, как говорят ФСБэшники, «перед прочтением сжечь»? А отправлять в Израиль с бухты барахты – нормально?

У Фёдора Степановича первый раз за эту встречу прорезается вполне человеческий тон, когда он произносит:

– Не хотел тебя пугать раньше времени. Чтоб спокойно простился с женой и сыном. Но если настаиваешь – слушай. Военному министру Алжира поступило предложение от Корпорации «Африк Спейс Текнолоджи» немедленно развернуть на побережье боевой комплекс, способный, во-первых, отразить ракетно-бомбовые удары США и американских союзников, во-вторых, утопить 6-й флот.

– Ай, молодца! Круче блефа никто не придумал?

– Боюсь, Гена, это не блеф. Положим, не все американские ракеты собьют или не все корабли пустят на дно. Хотя бы половину или треть. Значит, отсталая исламская страна способна дать отпор США в их попытке насаждения мира и демократии.

– И пусть! Давно пора.

– Я опять засомневался, стоит ли тебя отправлять. Как ты не понимаешь? Кризис выскочит за региональный уровень, начнётся такая эскалация, что не удивлюсь началу Третьей Мировой. В руках безответственных личностей находятся системы ПРО и ПВО, превосходящие не только нашу С-500, но и перспективную С-600.

В голосе разведчика сквозит неподдельное сожаление, что у «безответственных» есть эти технологии, а у ответственных патриотов России – увы. От услышанного моя голова идёт кругом, описывает полный поворот, на место не становится.

– Я, пиар-менеджер Сколково, еду в дремучую Центральноафриканскую Республику спасать американский флот?!

Если беда столь велика, а надежды возлагаются лишь на мою персону, миру пришёл конец. Окончательный конец на букву «здец», простите мой французский. Кстати, в Центральной Африке французский язык, кажется, государственный, без русских матерных вставок.

– Делаем всё, что в наших силах. Иди!

Тепловой удар по пути к машине, когда вынырнул из-под защиты кондиционеров, поражает меньше, чем нежданчик от Степаныча. Что делать-то?

Нервно курю. С мелким злорадством представляю прапорщика, увидевшего через наружные камеры наблюдения, что роняю пепел на идеально выметенные плиты. Их за такое дрючат, как в любой военизированной организации, а со штатского взятки гладки.

Не отвлекаться! Жизнь вкатилась в крутой поворот, а мысли бегут от проблемы, растекаются по мелочам. Бью себя ладонью по лбу.

Что делать, что делать… За меня решено! Остаётся лишь шепнуть жене: поменять сбережения в долларах на евро. Так, евро не годится, за зеленью вслед упадёт – никуда не денется, как и юань, рубль вообще ляжет пластом, разве что золотые слитки…

Решительно выбрасываю из головы мысленную кашу. Вот оно то самое, чего Степаныч боялся – запаникую и засвечусь суетой раньше времени. Хрен на них, пусть так и лежат в загашнике: двести долларов и пятьдесят тысяч рублей.

На следующее утро во Внуково получаю не звонок, а мессидж по вайберу с предложением купить газету в одном из киосков. Попутно обнаруживаю, что ни в Бен-Гурион, ни в другие аэропорты Израиля ближайших рейсов нет. Отправят с пересадкой, конспираторы хреновы? Обожаю. Особенно Франкфурт… Кто летал – поймёт. Сейчас, правда, пересадки сплошь через Стамбул.

В жёлтом до невозможности газетном выпуске чего-то такого, повествующего о происках инопланетян в том же многострадальном Алжире и предсказаниях экстрасенсов с видами на грядущие президентские выборы, очевидные по результату и для простого смертного, обнаруживаю плотный конверт. Если бы не десятки шпионских сериалов и не краткое знакомство с СВР, раскрыл бы его на месте, а так – топаю в туалет и запираюсь в кабинке. Надеюсь, с обычным обоснованием «в целях безопасности пассажиров» видеокамеры стоят везде, но не прямо над очком.

Та-ак. Первое впечатление, что из-за обилия агентурной работы они тупо перепутали конверт. При чём тут Никосия? Четыре звезды, олл инклюзив плюс дополнительный бонус – морская экскурсия по библейским местам. Будем считать, что до Тель-Авива просто нет билетов. Одно радует безмерно: между прибытием на Кипр и экскурсией два дня разбежки. Надеюсь, отель на первой линии? Как говорил Степаныч, за счёт федерального бюджета. Тем более, в конверте завалялась кредитка, вряд ли с щедрым, но хоть каким-то наполнением счёта.

Прохожу паспортный контроль с обычным униженным предъявлением паспорта. Почему униженным? Слишком уж разительна нестыковка между моим представлением о самом себе и фотографией внутри того, что «из широких штанин»… В мыслях я – статный брюнет с твёрдым взглядом. В стекле пограничной будки колышется моё отражение, и оно не радует. Статность вытесняется полнотой, брюнетность поредела надо лбом и как-то выцвела, очки упрямо не желают придавать интеллигентный вид, соскальзывая с носовой картофелины. Скорее – похож на ботаника в возрасте тридцать плюс.

Я ничуть не напоминаю обаятельного Шона Коннери, ироничного Роджера Мура, лощёного Пирса Броснана. Увы, и на Дэниела Крейга, самого невзрачного в этой компании, ни в коей мере не смахиваю. Я – точно не Джеймс Бонд 007 и даже не один из артистов, его сыгравших. Мужской кризис среднего возраста проявляется, помимо всего прочего, в крушении иллюзий о собственном экстерьере.

А как насчёт иллюзий о возможности спасти мир? Степанычу известен мой уровень подготовки, мне известен тем более. И всё же – ущипните меня, убедите, что не сплю, а отправляюсь на кастинг главной роли в фильме «Миссия невыполнима-20», где не предусмотрено повторных дублей и убивают по-настоящему.

Тягостные мысли не отпускают, когда уставший от долгой жизни «Боинг» трясётся на взлёте. Достаю планшет. Слава кому-то там наверху и мобильным операторам, Сеть присутствует на борту самолёта.

Сосредоточиться мешает малыш на соседнем сиденье. Упорное дёрганье ручек и кнопок приводит его к желанному результату: на крошечном экранчике в спинке переднего сиденья появляется картинка. Юный россиянин орёт, перекрывая гул турбин: мама, я научился управлять «Боингом»! Надеюсь, пилоты выучили большее число кнопок.

И так, Центральноафриканская Республика, ЦАР, ну – просто царское место. Была некогда империей, сейчас, похоже, превращается в монархию снова. Причём с белой династией среди чёрного континента. Города, несколько лет назад представлявшие из себя обычные помойки третьего мира, вдруг застроились приличными кварталами, появились научные учреждения. Самая загадочная штука – госпиталь в горах Баминги, место не слишком рекламируемое, но, судя по слухам, собирающее больные деньги с нездоровых людей. Вроде там и омоложение с восьмидесяти до тридцати лет, и исцеление от самых неизлечимых болезней.

В Сети болтается куча объявлений о найме на работу для иностранцев. Странно даже, этот клочок земли экваториальной Африки стал Меккой для желающих зашибить быстрые деньги, особенно на строительстве. Национальный исследовательский университет вербует особо одарённых в Тель-Авиве. Условия, по слухам, сказочные, перспективы новых технологий вообще не поддаются описанию… опять-таки, по слухам. Желающих масса. Главное, если верить форумам, где жалуются на жизнь отвергнутые рекруты, нормальному человеку не понять их критерии отбора. Ладно, отсекают агентуру спецслужб. Но все разведки и фэбээры мира не навербуют столько народа, что сейчас стекается в Израиль.

Представляю, что там творится. Местные копы, видать, стоят на ушах. Отели и рестораны таки да – наживаются.

Выключаю планшет. Главная загадка царских угодий бьёт по глазам даже самого ненаблюдательного. Можно за дурные деньги перетащить в тропики светлые умы планеты. Но быстро построить исследовательскую и производственную базу, тем более – дать с колёс сногсшибательные результаты вроде омоложения, абсолютно нереально. И зачем подобную программу разворачивать в отсталой стране, без выхода к морю, без приличных природных богатств, с низким качеством трудового ресурса? Не понимаю…

А непонятное – пугает.

Прелюдия первая

«Мы твёрдо стоим на пути к победе коммунистического труда!»

Витя однажды обнаружил, что эту надпись никто не читает. Называл приятелям свой дом, адрес, но когда упоминал плакат на крыше, все недоумённо жали плечами. Зато жильцы отлично знали огромные красные буквы, потому что в слове «труда» часто моргала вторая буква, без неё важное слово звучало картаво, а в квартирах ползли помехи по экранам телевизоров.

И никто не задумался, что «стоять на пути» означает преграду, блокирующую движение к цели.

Ноги словно налились свинцом, не хотелось идти – ни домой, ни к коммунизму. В квартире над стареньким пианино висит дедов портрет с траурной чёрной полоской в углу. На сорок дней бабушка непременно потянет на кладбище. Как было на девять дней, на три. И когда «будили» на следующее утро после погребения, не говоря о самих похоронах, во время которых просто хотелось выть в голос… Взрослые специально ковыряют незажившую рану?

Он прятал портрет деда с глаз долой и получал подзатыльник от отца, всегда не любившего тестя. Зато у папаши появился повод заложить за воротник. А если есть повод, как им не воспользоваться!

Зачем выставлять фото с чёрной полосой? Дед не ушёл навсегда. Он где-то спрятался, как когда-то, играя в прятки с внуками, смеялся и дурачился, сам уподоблялся ребёнку.

Путь Вити до дома из школы пролегал мимо пятиэтажек хрущёвской застройки. Квартиры в них распределялись между коммунистическими тружениками, а пара отпрысков сознательных пролетариев перегородила дорогу. На вид – не моложе класса пятого, для одинокого щуплого второклассника они казались двумя великанами.

– Слыш, шкет. Пара копеек найдётся? Нет? А если найду?

Здесь трясли мелочь у многих. Обычно хранили двушку или троячок – от таких откупаться. Но что-то словно перещёлкнуло внутри. И так на сердце тошно, а ещё и эти…

– Нет. И не будет. Дайте пройти.

Пацанчик в рубашке в наивную клеточку с потёртым портфелем, ручка замотана изолентой, сандалики стоптанные… Как такой посмел задираться? Более крупный из парочки сгрёб Витю за грудки. Рубашка затрещала, посыпались пуговицы.

– Ща твоё «не будет» тебе в глотку с зубами заткну, понял?

Внутри снова раздался… ну, пусть будет щелчок. Всплыла отчётливая инструкция: «упереться рукой, голову до упора назад, потом удар верхушкой лба ему по соплям! И коленом в яйца. Как только урод согнётся, ещё раз коленом в нос!»

Последний удар не получился как задумано, пятиклассник зажал рожу руками. Колено жестоко врезалось в пальцы, сплющивая их о лицевые кости.

«Теперь второго! Ногой ниже колена!»

Соучастник смешно прыгнул в сторону на одной ножке, обняв вторую, ушибленную.

– Ты труп, пацан!

– Уже. Только приводи побольше. Вас двоих маловато будет.

Дома Витя получил нагоняй. Никакие доводы в расчёт не принимались. Дети все дерутся, а с оторванными пуговицами шляется он один, непутёвый.

На следующий день записался в секцию самбо, ничего не говоря матери. Та огорчилась бы, узнав, что бросил гимнастику. Она мечтала, что сын станет вторым Борисом Шахлиным, золотым медалистом Олимпиады пятьдесят шестого года. Но гимнастика не поможет против наследников знатных токарей и фрезеровщиков. На тренировку по борьбе Витя успел сходить всего лишь дважды, когда по пути домой его встретила уже не пара, а целая «шобла» из шести великовозрастных. Двое пострадавших в первой встрече были самыми мелкими.

– Глядите, самбист идёт!

– Боюсь-боюсь…

Он аккуратно опустил в траву портфель и полотняный мешок со спортивной формой. Пришедший на помощь внутренний голос уже ничего не мог посоветовать против такой толпы. Он шепнул: «падай спиной к забору, подожми ноги, укрой голову руками».

Самый толстый дебил, не утруждаясь вводными «дай закурить» или «пару копеек», смачно врезал жирным кулаком. Витя с готовностью кувыркнулся и укрыл всё, что мог, приготовившись к худшему.

Дети ударников комтруда дружно заржали.

– Спёкся, самбист? А ну, вставай, покажи пару приёмчиков!

Били умеренно, без особой злобы, просто показывая – кто в доме хозяин. Пятиклассник, в прошлый раз исполнявший танец на одной ноге, вывалил на траву содержимое портфеля, начал топтать и расшвыривать.

А потом за дело взялся самый обиженный, получивший в нос и между ног. Он схватил Витю за волосы и оттянул от забора. Нога в синем китайском кеде надавила на горло.

«Хватай ступню изо всех сил, потом резко обе ноги вверх, как на «берёзку». И крутанись!»

Не совсем соображая от боли, Витя рванулся, поставив тело почти вертикально, как в вольных упражнениях, и перевернулся, не выпуская кед.

В лодыжке пятиклассника отчётливо хрустнуло, он завопил точно резаный. Витя откатился в сторону.

– Пацаны! Он ему ногу сломал!

Предводитель оценил обстановку и выбросил в траву слюнявый папиросный бычок.

– Валим! В мусарню заметут!

Шобла сбежала, оставив плачущего бойца на земле с неестественно вывернутой стопой, а Витя через сутки угодил в детскую комнату милиции, как и предрекал опытный в этих делах хулиган. Полная усталая тётка неприязненно глянула на отца правонарушителя, нервно мнущего кепку. Судя по малиновому уху, перед кабинетом родитель уже начал воспитательную работу.

– Дети все дерутся, – повторила милиционерша знакомые слова. – А ноги ломают только самые отпетые. И в кого же ты такой зверь уродился?

Отец не понял намёка, заявив, что покойный тесть служил в НКВД. Витя расстегнул ворот рубашки и стянул её совсем. На теле – сплошные кровоподтёки, на горле глубокие ссадины.

– Дерётся и хвастается, что весь в синяках, – прогундосила тётка. – Ставлю на учёт. А вам, папаша, будет письмо на работу – в партком и профком. Запустили вы воспитание.

При мысли, что прогрессивка и премия пролетают мимо, витин отец засуетился, запросил пощады, пихнул сына в спину – обещай, мол, что больше такое не повторится.

– Не повторится, – угрюмо буркнул юный человек, переступив внутри себя важную ступеньку с пониманием простой истины – никому не позволено его унижать и мучить. – Не повторится, если они не будут меня избивать и забирать деньги, как всегда они делают, а вы, милиция, их выгораживаете. Ещё раз полезут – убью.

Глава вторая,

в которой герой попадает на Землю обетованную и вспоминает чемпионат по футболу с участием российской сборной – результат обычно отличается от желаемого и ожидаемого

Первыми бойцами невидимого, неслышимого и никому не

нужного фронта были, видимо, ангелы. Потом пошли другие.

Летающие и не очень, ползающие, бегающие и прочие.

Владимир Килинич

Позор и срам! Одного боишься – это

встречаться с русскими за границей.

Лев Толстой

Возможно, на кипрских пляжах несложно встретить немцев, французов, итальянцев и «разных прочих шведов», как говаривал незабвенный Маяковский. Но они незаметны. В глаза, в уши, а ароматом виски ещё и в нос бросаются исключительно соотечественники, понаехавшие из нашей страны и ближайшего зарубежья.

Пляжный отдых прервался самым возмутительным образом. Полноватый лысый мужчина, загоравший неподалёку, догоняет меня в море.

– Геннадий! Доброго вам дня.

Я плаваю неважно, во всяком случае – не настолько хорошо, чтобы вести беседы на ответственные темы. Дядька морщится. Он явно собирался перетереть самое секретное здесь, где среди волн не смонтируешь подслушивающее устройство. Что же, терпите, господа тайные агенты, втягивая в команду непрофессионала.

Принимаю предложение встретиться вечером и поговорить по поводу экскурсии в Израиль, когда громкая музыка и вопли аниматоров создадут непроницаемую акустическую завесу. Осталось дождаться этого благословенного времени.

Сумерки падают на тропики резко, как гильотина на шею осуждённого. Затёртый телевизорный пульт подключает гостиничный номер к мировым событиям.

«Государственный департамент Соединённых Штатов выражает серьёзную озабоченность по поводу отсутствия прогресса в урегулировании ситуации вокруг Алжира. В Средиземноморский регион направлен дополнительный контингент морской пехоты. 6-й флот США будет усилен ещё одной авианосной группой».

Выключаю телек, надоевший однообразными новостями из Северной Африки хуже мыльных сериалов, и тащусь на ужин. Соотечественник уже в ресторане, собирает булочки на поднос. Объёмистое чрево, наверно, нуждается в основательном их количестве.

Ещё менее похожий на компанию Шона Коннери, чем я, коллега по секретной службе относится к ранее неизвестному мне типу офицеров. Выделяющийся, но совсем не в ту сторону, чтобы заподозрить его в тайных операциях. Обычный бизнесмен средней руки, содержатель нескольких киосков или офиса «купи-продай» человек на десять, вырвавшийся на Кипр без супруги под предлогом командировки в офф-шорный рай. Волосики, ранее спрятанные под купальную шапочку трогательного розового цвета, аккуратно расправлены на темени в попытке прикрыть черепную наготу. Глазки мелкие, бесцветные, нос сливой и украшен заметными бородавками. Нижняя губа выдаётся вперёд, придавая облику брезгливость, вдобавок шевелится в такт мыслям. Розовые ушки непропорционально малого размера компенсируют малогабаритность посадкой почти перпендикулярно черепу. Рост… С таким Жан-Поль Бельмондо играл суперменов, но вопреки своему росту.

Блёклые глаза на миг фокусируются на мне, куцые бровки хмурятся. Намёк понимаю – сейчас не время и не место, посему не смей приближаться. Да больно надо! Толстяк переводит внимание на пирожные, уже основательно прореженные другими русскими любителями шведского стола, чтобы сторонний наблюдатель мог поклясться: секундное неудовольствие рождено исключительно ассортиментом сладкого.

Его пухлая ручонка ухватила меня за рукав рубашки в тёмной аллее между корпусом гостиницы и танцполом.

– Сюда!

Слушаюсь и повинуюсь, хоть и отказываюсь проникнуться серьёзностью ситуации. Мы далеко не только от Центральной Африки, но даже Израиля. Что, конкурирующие фирмы отслеживают подступы к рекрутёрам университета даже на таком расстоянии? Григорий Григорьевич, так представился мой напарник, уверен в этом на все сто.

– В Израиль билетов не достать! Ни туристических, ни медицинских туров. Здесь, на Кипре, я засёк представителей трёх конкурирующих фирм, обнаружил в номере прослушку.

– А вы у них поставили?

– У одного, из ЦРУ.

Догадываюсь, что патологическая взаимная подозрительность не даст им заскучать. Но никого из нас это не приблизит к выполнению задачи, если вся энергия уйдёт на подглядывание – не продвинулся ли дальше конкурент.

Гриша манит меня в заросли на противоположную сторону отеля. Там прикладывает палец к губам и суёт туристический бинокль. Ага, тоже в стиле Бонда, ну как без этого. В невинную на первый взгляд китайскую побрякушку встроен прибор ночного видения. Повинуясь персту указующему моего новоявленного соучастника, рассматриваю заросли и вижу замысловатую конструкцию с длинной трубкой. Нацелено это сооружение на четвёртый этаж, как раз к моему окну.

Шепчу одними губами: «Это ствол, меня ликвидируют?» Григорьич успокаивает, мол – тот хайтек служит всего-навсего подслушкой, снимающей вибрации с оконного стекла.

В общем, к возвращению в номер чувствую себя преотвратно. Ещё ничего толком не началось, а уже… Интересно, я в разработке с самой Москвы или только сейчас, среди купивших туры в Израиль?

Специально для иностранных коллег вызываю жену по мессенджеру, без видео.

– Инночка, дорогая? Не спишь? Мне тоже не спится – скучаю. Да, один! Чесслово, один! Как тебе доказать… Ну слушай, если вдруг какая-то рядом со мной, или не одна даже, то все эти женщины – б…ди последние, и ноги у них кривые. По-русски не понимают? – в ответ на находчивое возражение супруги лихорадочно размышляю, как оскорбить виртуальную проститутку, чтобы жена поверила, будто бы её нет. – Ну, факинг бич, мазафака… Нормально? Тоскую лишь по тебе, моя любимая, и проклинаю наш гадский профсоюз, выделивший всего одну путёвку. Да, скоро домой. Пока. Бусь-бусь.

Под дверью нашёл листовку с намёком, что зазвать в номер эту самую, стройноногую бич, проще простого и не дорого. Пригласить? Чтобы удостоверились заморские гады – русский оттягивается по полной. Но, наверно, это уже перебор. Да и агенты шалят на заданиях, звонят проституткам, сливаясь с толпой…

Я воздержался. Ничто так не убивает моё либидо, как раздражённые реплики жены на том конце линии, креплёные подсказками тёщи на заднем плане, как спиртом крепят дешёвое вино до градусов портвейна. Поэтому эротические мысли не мешают спать по причине своего неприхода. Завтра ждёт Израиль.

По пути в Тель-Авив соучастник показывает одними глазами на крепкого поджарого парня в баре на верхней палубе. Тот цедит виски с содовой и льдом, одновременно мнёт челюстями жвачку. Рука держит смарт возле уха, до меня доносится пустопорожний трёп о каких-то культурных мероприятиях в Иерусалиме. Я тоже не возражаю сунуть в рот «Орбит», но после бухла, чтоб запах перебить, а не смешивать «непревзойдённую свежесть» с виски. Странный тип, одно слово – американец. Судя по многозначительной мине Григория, именно этот радиолюбитель установил мне прослушку.

Быть может, в Израиле разберёмся. Там никто нас не ждёт, вопреки кипрским надеждам, кроме наглой бабы из непонятной спецслужбы. Колоритный типаж, низенькая, крепкая, носатая, чрезвычайно не в моём вкусе. Прилипла как квитанция к лобовому стеклу, теребит мой паспорт и задаёт массу вопросов, интересных лишь ей одной.

– У вас есть родственники в Ливане, Сирии, Иране?

– Нет.

Отвечаю сдержанно и односложно. Но вот уже десять минут подряд. Закипаю. Булькаю. Вот-вот взорвусь и вылью на неё больше антисемитизма, чем накопил за сознательную жизнь.

– А у ваших знакомых?

– Нет.

– А вы точно знаете всех родственников всех ваших знакомых?

Вспоминаю мазафаку, как и тем вечером. Пока про себя.

– О тех, что знаю, в сомнительных странах родственников не держат.

– Значит, точно не знаете, – черноволосая выдра с загнутым носом делово помечает что-то в планшете. Может, просто напоминалку набивает «завтра записаться на маникюр», но меня выбешивает. – Идём дальше. Эти знакомые что-нибудь своим родственникам передавали? Везёте в багаже?

– Какие родственники? Какие знакомые… Никто и ничего со мной не передавал!

– Не нужно на меня кричать. Я делаю свою работу – обеспечиваю безопасность государства Израиль.

– Я причём?

– А вы не хотите спокойно ответить на стандартные вопросы и тем самым подрываете безопасность государства Израиль.

Обречённо машу лапами: давай дальше. Наверно, твоего прадедушку пытали нацисты… Что ж ты на русских отыгрываешься? Немец через два человека сзади!

– Вернёмся к знакомым. Вы их спрашивали, есть ли у них родственники в Ливане, Сирии, Иране?

– Ну, иногда разговоры заходили о родне…

– И что они вам рассказывали о родственниках в Ливане, Сирии, Иране?

– Да нету у них там родственников!

– Отлично, – заявляет мадам Граница-На-Замке. Или мамзель, поди их разбери. – Добро пожаловать в Израиль!

На раскалённой мостовой Тель-Авива Гриша шепчет:

– Отлично! Ни один агент так не ведёт себя с секьюрити.

Убеждаюсь, что никто не слышит.

– Хотел ей на вас указать. Мол, у того господина дочь вышла замуж за сирийца и уверовала в ваххабизм.

– Шуточки неуместны…

– Какие уж шуточки! Американца, говорят, так и не нашли.

Бонд, русский Бонд, изображает святую невинность.

– Видел, как он насосался? Запросто мог вывалиться за борт! Всё, едем в отель, потом с экскурсии соскакиваем, каждый поодиночке дует к рекрутёрам.

Не представлю, как возможно нализаться крохотными порциями вискаря, на три четверти разбавленных газировкой и талым льдом, тем более – крепкому мужику спортивного вида. Воспринимаю его гибель как предупреждение судьбы: предварительные ласки закончились, начинается то самое, где пропасть бесследно проще, чем купить диплом в переходе московского метро. Изображаю бодрячка.

– Да, шеф. Есть шеф. Разрешите исполнять бегом.

Если только по здешней жаре можно бежать. Оттого африканцы берут все награды в спринте. Раз в этих широтах умудряются скакать, в нашем умеренном климате перегонят «Тойоту».

Слава Богу (здесь он близко), следующий час обходится без экстрима. Недорогой отель, скорей даже – хостел, расположен к югу от Яффы. Наверно, построить ещё чуть южнее – и был бы сектор Газа под окнами. Приют выбран туроператором явно из соображений экономии. Нам сообщают: если кто в отель не вернётся, денежки евреи не отдадут. Я вас умоляю, вот неожиданность!

А в офисе университета на Рамат-Гане обнаруживается тот же состав автобуса, что в трансфере до отеля. Ну, кроме семейной троицы с малым ребёнком. Ан нет, мамы с девочкой не видно, зато папаша внимательно рассматривает постеры на стенах. Золотые дукаты Центральной Африки заманчивее всех достопримечательностей библейских земель, как оказалось.

Люди перестают шугаться друг друга. На пароходе изображали туристов, шумно обсуждали перспективу фотографироваться в кипочках у Стены Плача. Маски сняты, всех в Израиле волнует только одно – уехать из Израиля на юг, а не на север. Гриша держится шагах в десяти от меня. Интересно, за два задания одновременно – в Корпорацию пробраться и меня пасти – ему платят хотя бы полторы ставки? Если спрошу, наверняка отшутится в типичной для силовиков манере: платят за должность, звание и выслугу лет, а за службу получаешь только взыскания и сердечные приступы.

Так, моя очередь. Еврейка, более приятного вида, чем пограничница, собирает флэшки. Я свою просканил и очень тщательно, поверьте. Наши запросто могли подкинуть в неё троян, поручив переслать базу данных Университета на сервак российской внешней разведки. А если меня засекут? Как говаривал покойный Иосиф Бродский, тюрьма – недостаток пространства, возмещённый избытком времени. А про израильские тюрьмы рассказывают разное… К слову, на флэшке антивирус ничего не обнаружил.

Признаюсь, до этого момента мной владело странное легкомыслие. Ракетная программа уровня хай-тек в захудалой африканской провинции и возможность разгрома американского флота затрагивали мою персону столь абстрактно, что с вероятностью около ста процентов я предполагал, будто совершаю увеселительную экскурсию по библейским местам за счёт федерального бюджета и скоро вернусь домой под вопрошающие очи жены и обличающие – тёщи.

Иллюзия пала, как Троя под ударами эллинов, от слов рекрутёра: «вы прошли предварительный отбор».

От изумления таращусь на него. Солидный такой нег… в смысле – афроамериканец. Чёрт, нет! Мы в Азии, он представляет свою страну. Афроафриканец? Надо выяснить, как их именовать. Русский язык чистый, на уровне московского Университета Дружбы Народов. То есть примерно как английский китайского образца, без половины глагольных форм и сложноподчинённых предложений. Чем-то напоминает компьютерный синтезатор речи. Сам афроабориген такой же – искусственный, картинно чопорный.

– Очень рад… сэр! Что дальше?

– Вы не задали ещё один вопрос, мистер… Mer… Merz…

– Мерзляевский.

В Москве учился, а к нашим фамилиям не привык?

– Извините. Кандидаты спрашивают об отборе. Почему именно их. Рано или поздно.

– Да, конечно.

– Я не знаю. Предварительный отбор делает наш интеллектуальный центр. Могу лишь предполагать. Вы не штатный сотрудник разведки?

Внештатный, хотел сказать? Почти угадал. Пользуюсь гибкостью родного языка, ему недоступной. Если разговор прогоняется через анализатор с функцией детектора лжи, надо говорить относительную правду.

– Я не офицер спецслужб.

– Это не столь важно. Пока. Вас могли вербовать. Или обратятся с вербовочным предложением уже сегодня. За вами выбор. Наша страна не работает против вашей. Но частные интересы могут разойтись. Вы хотите работать на Африку. Вы хотите работать на Исследовательский Университет Корпорации. Вдруг интересы войдут в противоречие? Выбор вы должны сделать до.

Молчу. С этой проблемой надо переспать.

– Жду вас завтра в 10-00.

Киваю и слышу от него единственную вполне человеческую фразу, от этого чёрного андроида.

– Извините за срыв экскурсии к Мёртвому Морю.

В отель возвращаюсь, чувствуя себя перевёрнутым с ног на голову. Уж лучше к Мёртвому Морю. Я, конечно, патриот до мозга костей, болею за московский «Спартак», за сборную – всегда, хоть и без удовольствия. Но вдруг оказался в ситуации, будто назначен тренером российской сборной, неким чудом прорвавшейся в финал мундиаля против Германии, и надо во что бы то ни стало победить, а состав команды беременно-пешеходный, не сравнить с ЧМ в России, когда натянули испанцев. Ой вей, мне это надо?

Прелюдия вторая

– Дед? Это ты?

«Признал… А я как чувствовал. Ни Вовка, ни Ирка ко мне не тянулись. Да не кричи ты. Слышу».

«Деда… Как тебе?»

«Уже никак. Всё кончилось».

«Деда-а…»

«Не реветь, Первая Конная!»

Витя зарыдал в голос. Уж и лето прошло с той весны, и осень началась, а так его не хватает! Мальчик шёл мимо рабочих пятиэтажек и плакал от души, не стесняясь мокрых дорожек на щеках и своего горя. «Первая Конная…» Дед всегда так звал внуков, выстраивая их в ряд на сучковатых палках с деревянными сабельками в руках. Они с криком «ура» неслись рубить головы проклятым буржуинам или хотя бы кустам чертополоха во дворе.

«Деда, ты всегда со мной!»

«Точно. И пока я тебе нужен – всегда буду. И выведу тебя в люди».

«Буду такой как ты?»

Это даже не предел мечтаний. Это – сказка. Дед, суровый полковник НКВД, а потом МГБ и КГБ, начинал в Гражданскую с Будённым, ранен при штурме Берлина… Да на его жизнь выпало подвигов больше, чем у любого киношного героя! Только он не любил о них рассказывать.

«Лучше. Я потерял жизнь, но кое-что обрёл. С тобой мы горы свернём. Только не забывай меня!»

В третьем классе Витя записался в математический кружок, выиграл последовательно городскую, областную и союзную олимпиаду. Мама смирилась, что не вырастила Шахлина.

Отец? Просто пил с каждым днём всё больше. Из инженеров выбился в старшие инженеры, на том поставил точку в карьере. Изрезанный стол в беседке у подъезда, пропахший разлитым пивом, ежевечернее «забивание козла» с помощью костяшек домино в компании таких же пролетариев умственного труда заполнили его жизнь. Витя смотрел на него и отчётливо сознавал детским умом: так нельзя. Из этого нужно вырваться, во что бы то ни стало вырваться!

Математика давалась легко, когда внутри звучал голос, доходчиво рассказывающий про самые сложные формулы, уравнения и правила.

«Деда, ты же никогда математику не знал, мама говорит – таблицу умножения путал».

«Точно! У меня появились отличные учителя».

На том свете?! Витя не задавал лишних вопросов. Ему повязали пионерский галстук, объяснили, что религия – опиум для народа, а истинное бессмертие заключается в совершении подвигов во имя построения коммунистического общества. Дед не вписывался в схему, хоть плачь, поэтому существовал в ином измерении.

Витя учил наизусть «Стихи о советском паспорте», читал сказку про Мальчиша-Кибальчиша и рисовал праздничную демонстрацию у Мавзолея Ленина в день Великой Октябрьской Социалистической Революции. В тайне от всех разучивал премудрости интегрального исчисления, периодически вгоняя в шок учителя алгебры.

В четырнадцать он пробрался вечером в учительскую и одним пальцем настучал на пишущей машинке доказательство теоремы, тянувшее если не на Нобелевскую, то на Ленинскую премию точно. Статью послал в научный журнал и в Академию наук СССР. Реакция последовала, но довольно неожиданная.

– Это квартира Булкиных? Товарищ Булкин?

Молодой человек лет двадцати пяти – тридцати в строгих роговых очках и модном плаще-болонье вошёл в их квартиру, благоухая дорогим столичным одеколоном «Красная Москва».

– Да… Я – инженер Арсений Булкин, – отозвался витин отец, только вернувшийся с профсоюзного собрания, потому трезвый и при галстуке. Чем могу быть полезен?

– Надо же! Обычный инженер и такие идеи…

Москвич представился аспирантом из Академии Наук. Он разливался соловьём по поводу перспективности дела, но только для публикации требуется доработка, рецензирование кем-то из докторов-академиков… В общем, он предложил Булкину-старшему соавторство.

«Скользкий хлыщ. Помню таких по шарашкам. Зэки изобретали, а эти, гладкорожие, присваивали. Хорошо хоть – соавторство. Спёр бы и присвоил вчистую, а там доказывай».

«Ладно, деда. Посмотрим на его физию, когда папа скажет, кто это написал».

«Сомневаюсь».

Дед и при жизни зятя не жаловал. Выходит – за дело. Инженер Булкин гордо приписал себе интеллектуальный труд отпрыска и его странных консультантов.

– Конечно-конечно! Пишите всё что нужно. Если от нас чо требуется – нам сразу же. По почте быстренько. Мы тоже быстренько. А с дороги не устали? Пивка, водочки? Маша! Накрывай на стол! Что ж ты копаешься…

«Обскакал нас зятёк, а, Первая Конная?»

Витя повесил голову. Отец поступил не более порядочно, чем уличные гопники, вытрясающие копейки у мелюзги.

Через три года заезжий аспирант блестяще защитил кандидатскую и тут же был приглашён в докторантуру. Булкин-старший как соавтор получил честную половину от публикаций, пропил гонорар и тихо помер от инфаркта. Виктор поступил на мехмат, с отчаянием ощущая, как бездарно уходят годы. По уровню знаний он превосходил большинство преподавателей, не считая, конечно, педагогов по ключевым математическим дисциплинам: политэкономии, марксистско-ленинской философии и научному коммунизму.

Глава третья,

в которой герой мечется между «надо» и «хочется», либо между «надо» и «очень надо»

Во всём виноваты евреи – это их Бог нас создал.

Станислав Ежи Лец

Григорий, увидев мой нарочито радостный «иессс!» с резким движением руки вниз, будто дёргаю за цепочку старинного бачка над унитазом, должен догадаться, что операция «внедрение» развивается. Соответственно, засвечивать меня своей сомнительной близостью нежелательно.

Служебные инструкции выше здравого смысла. Вечером в отеле бесцеремонно подсаживается ко мне. Молвит, глядя в упор честными ясными глазами:

– Добрый вечер, земляк. Похоже, тебе повезло. А мне – нет. Поеду в Банги. Если в Корпорацию не взяли, вдруг где попроще пристроюсь. Может, свидимся?

Ну не скотина ли? Если завтра спросят, имел ли я контакт между собеседованиями с представителем российской спецслужбы, что отвечать? Ну, промычу: никто меня в этот период не вербовал. Но если интервьюер окажется въедливее сегодняшнего памятника самому себе и задаст несколько прямых вопросов, то выбор – сдавать или не сдавать мою связь с СВР – придётся сделать немедленно. Хоть я и в еврейской стране, где отвечать вопросом на вопрос считается правилом хорошего тона, не отверчусь.

– Не знаю. Ещё ничего не решено. Спокойной ночи.

Оставляю недоеденным кошерный ужин, будто перехотелось. Врать можно Отечеству и детектору лжи, но не собственному желудку, он-то правду знает.

Долго ворочаюсь, перебираю доводы за, против и сбоку.

Есть железный аргумент. Он в пользу преданности нанимателю. Дома двести долларов и пятьдесят тысяч рублей. Точнее – было, пока домашняя касса не перешла в полное ведение жены при дельных советах тёщи, мамыдорогой. В ЦАР обещают на старте восемь тысяч дукатов. Это примерно десять тысяч евро, в рубли и пересчитывать страшно. Если верить Интернету (а кто ему верит? ну, почти все верят!), монетарная политика республики, начиная с времён Самбы-Панзы, строится на устойчивости дуката относительно покупательной способности золота. То есть, если золото вырастет в цене к основным валютам, дукат ждёт ревальвация. Не понимаю, какими экономическими механизмами обеспечивается эта уникальная стабильность, особенно – в африканской глубинке, но мне, наёмному работнику, дукат греет душу. Как бы ни закончилось задание, зарплату разведчики у меня не отберут.

Есть стальной аргумент. Допустим, завтра провозглашу: дал клятву верности и расписался кровью в Ясенево, поэтому на предательство пойтить не могу. Тогда меня ждёт развлекательный вояж с омовением ног в Иордане, потом возвращение в Никосию.

Что остаётся? Ради выполнения задания Фёдора Степановича нужно демонстративно забить и на самого Степаныча, и на его спецслужбу, но хранить преданность в душе. То есть стать двойным агентом, ни черта не смысля в методах агентурной деятельности. Криво, но в какой-то мере работоспособно.

Наверное, так себя оправдывали многие предатели, согласившиеся впахивать на потенциального или даже реального противника. Особенно если не представился случай выкопать из глубины души ту самую тайную преданность. Или не возникло желания.

Переспав с проблемой без единого признака эротики, прихожу к очевидному выводу. Надо внедряться дальше, любая альтернатива этому означает поражение. И, честно говоря, на меня повлиял Израиль. Евреи тысячи лет предпочитали выбор в сторону выживания и развития. Вон чего достигли. Как и другие русские, я внутри чуть-чуть антисемит, что не мешает пользоваться мудростью богоизбранного народа.

В общем, еду на Рамат-Ган с двумя пересадками на автобусе, с заготовленным чистосердечным признанием. Но оно никому не нужно.

Теперь меня ощупывает взглядом весьма симпатичная женщина моих лет, чернявая и с жгучими карими глазами, и всё это великолепие венчает стройную фигуру, не обременённую ничем лишним. Короткое обтягивающее платье в леопардовых пятнах, тонкий блеск чулок, бриллианты в ушах, шпильки… В общем, не откажусь ощупать её не только взглядом. На этом, оказывается, и построен расчёт.

Мы сидим в другом здании, более пафосном. Сюда допущены единичные счастливчики, прошедшие первый фильтр. Если прогрессия не прервётся, следующий этап должен состояться в раю, среди толпы сладкоголосых гурий. Сейчас гурия одна, зато какая!

Она придвигает пепельницу. Мусульманская сказка сбывается – райские девы обязаны предугадывать мужские желания. Я нигде не упоминал, что курю! Но и отрицать пристрастие к хорошей сигарете не буду, рекрутёры однозначно предупреждают: не лгать. Поддаюсь искушению и щёлкаю зажигалкой.

– Геннадий, вы занимались спортом?

Русский язык живой, чистый, но с какой-то примесью. Я заслушиваюсь интонациями и не сразу схватываю суть простого вопроса.

– Да, но это, к сожалению, в прошлом. Поддерживать столь прекрасную форму как у вас элементарно не хватает времени.

– Кубиками пресса на вашем животе можно лишь выложить слово «с понедельника», – фея цитирует старую телевизионную шутку и давит на пульт управления сплитом. Мой ароматный дымок моментально утягивается в вентиляцию. – А вы в курсе, что употребление табака, крепкого спиртного и наркотических веществ в Центральной Африке запрещено под страхом тюрьмы? И поддержание «прекрасной формы», как вы изволили заметить, возведено в национальный культ.

Само собой, противоамериканскую ракетную систему не придумаешь с «Мальборо» во рту… Вдруг спохватываюсь: придётся бросить курить? Бли-ин, это ж в который раз! Не говоря о потугах на тему утренней зарядки.

– Ранее облысение, вялая печень, лёгкая близорукость, лишний вес, отдышка, склонность к гипертонии… Продолжать?

Рай закончился, не начавшись. Заодно завершена карьера в Корпорации. Вот остолоп! Заявил бы, что наслышан о запрете курения и всерьёз задумываюсь о здоровом образе жизни, особо не соврал бы. За восемь тысяч золотых и не на такое решишься.

– Приятно было познакомиться, леди. Раз по экстерьеру и интерьеру не подхожу для выставки, извините.

Поднимаюсь, но узкая холёная рука с безупречными когтями небрежно указывает обратно на стул. Предлагает повременить с ретирадой? Но зачем? Любоваться этим чёрным бриллиантом взамен на колкие замечания о моём ливере?

Она кидает мне фото. Старомодное, на бумаге. Хорошо хоть, не в затейливой рамочке. Существо на ней отдалённо напоминает мою Инку. Волосы собраны в хвост, так поступают, чтобы скрыть их неухоженность. Лицо пухлое, кожа прыщавая, глазки свинячьи. Нет, Инка и то лучше, если постарается. Хотя с утра…

– Никого не напоминает?

Ну, могла и фото моей благоверной найти, в соцсетях супруга их разместила в изобилии – со мной, с тёщей, с котом, селфи всякие. Надеюсь, вариант «утренний зомби» в Сети не выложен.

– Это я, несколько лет лет назад.

– Да ну!

Скрещиваю пальцы под столом. Вдруг золушка-принцесса превратится в кухонную золушку?

– А что вы думали? Оклад школьной учительницы, отец – донецкий шахтёр, задержки зарплаты. Потом, когда началось, месяцами питалась картошкой или чем Бог послал. Перебралась через границу. Сами понимаете, попала не на курорт.

Понятно, откуда у неё акцент. Но зачем вышеописанная замарашка нужна Корпорации?

– Я была согласна работать не за дукаты. Хоть бы за еду и кров. Они и не платили поначалу. Просто отремонтировали тело, бесплатно. Нашим американским клиентам омоложение и устранение такого же комплекса болезней обходится минимум миллиона в два. Отрабатываю, часть зарплаты снимают на погашение кредита. Но оставшегося… – она красноречиво касается бриллиантовых серёжек, на пальце сверкает кольцо с крупным камнем, сто пудов – не оконным стеклом. – И оставшегося хватает на очень приличную жизнь. Несравнимо лучше, чем дома. Даже до войны. Поэтому моя преданность Корпорации практически безгранична.

Киваю. Я дома не шиковал. Но и в лагере для беженцев не отирался.

– Меня тоже отремонтируют?

– Естественно. Скажите откровенно, вам хочется такую женщину как я?

Был бы голубым, слепым и импотентом в одном флаконе. И даже мёртвым. Всё равно один ответ. Сто раз да!

– Встаньте.

Она тащит меня к зеркалу. Мисс Галактика под руку со стареющим ботаником в мятых светлых штанах, рубашка с короткими рукавами подпёрта арбузиком на месте талии, влажные пятна у подмышек… К стулу возвращаюсь бегом. Выдушиваю из себя реплику в стиле пикап:

– Если я обрету достойную внешность, согласитесь ли пообедать со мной?

Гурия смеётся.

– Я уважаю ценности законного брака, господин Геннадий. Лучше вашу супругу отремонтировать.

Показывает планшет. С него таращится Инесса Мерзляевская. Крупным планом и мелким. Как раз в ипостаси «утренний зомби».

Красотка делает несколько кликов. Фотошоп в доли секунды превращает Инку в Мисс Евразия.

– Осталась мелочь, заработать по паре миллионов на себя и на неё. Скажите, леди, а характер можно исправить?

– Не сомневайтесь. Мы, женщины, кусаем окружающих, потому что не нравимся сами себе. Уберите первопричину, и нас хоть к ране прикладывай. Ну, почти всегда. Сейчас…

На планшете появляется следующая жертва соцсетей – мамадорогая. Лёгкие манипуляции преобразуют тёщу в секси-гёл. Если не в двадцатилетнюю Софи Лорен, то для девушки Джеймса Бонда сойдёт.

– Вау. И что, в Центральной Африке каждая такая, само совершенство?

– Нет. Зачем? Омоложение не делают всем сотрудникам подряд, тем более – их родственникам. Дорого, и пропускная способность ограничена. Со временем новая медицина станет доступна многим, но не сейчас. Что касается внешности, некоторые считают слишком уж тщательное улучшение потерей индивидуальности.

Правильно. Пусть мамадорогая хранит индивидуальность.

– Действительно… Впечатляет! Особенно если на том фото и вправду вы.

– Недоверчивость – прекрасное деловое качество, господин Геннадий. Вы имеете шанс в скором будущем увидеть слишком много совершенных женщин, пусть даже пожертвовавших индивидуальностью. Но главное не во внешности. Я продемонстрировала лишь одно проявление новых технологий. Их масса. Большинство из них способно, без преувеличения, осчастливить человечество. Мой коллега предупреждал вас о выборе. Ответьте сами себе, в состоянии ли вы быть преданными нашему делу?

– Не в ущерб интересам моей страны, – даме, превозносящей семейные ценности, нужно демонстрировать патриотический позитив.

– Глобально – да. Но, не буду скрывать, в отдельных случаях интересы России, как их понимают отдельные политики или представители спецслужб, могут отличаться от нашей интерпретации, рассчитанной на длительную перспективу.

Она закидывает ногу на ногу и охватывает колено безупречными пальцами, притягивая внимание к этому ансамблю. Уже не перекурить хочется, а горло промочить. Хотя бы минералкой. Судорожно сглатываю и выталкиваю наружу формулу лояльности.

– Обязуюсь хранить верность Центральной Африке!

Звучит коряво. Нужно придумать слоган изящнее.

– Чудно. Теперь на случай, если вдруг передумаете. Разрыв контракта влечёт гипнотическое удаление памяти, начиная с событий вчерашнего дня.

Хохмочка «вас, леди, не забуду никогда» застревает в горле. Пиар-служба в Сколково заставляет узнать понемногу обо всём. Глубокое гипнотическое воздействие способно превратить в идиота. По крайней мере, основательно травмирует. То есть, подписывая контракт, я чуть ли не жизнью клянусь его соблюдать?

– Вас что-то смущает?

– Э…э… Нет. А вы не ответите на вопрос, что побудило искусственный интеллект отобрать мою более чем скромную персону? И на какую, простите, должность?

– Наверно, имеете в виду интеллектуальный центр. Некрос – не искусственный, хоть ИИ тоже используется, как вспомогательный инструмент. Впрочем, об этом рано. А подошли вы по своей основной специальности. Вам приходилось общаться не только с иностранными гостями и репортёрами, но и начальством, верно?

– Само собой.

– Рассказывая о достижениях, вы поднялись до невиданных высот. Особенно это заметно в случаях, когда рапортовать, по большому счёту, не о чем. Сейчас мы распространяем изобретённое в университете. Если умудрялись сделать хоть что-то из пустоты, с реальными изобретениями в кармане вы просто задавите наших конкурентов.

– Неожиданно…

– Читайте контракт, господин Геннадий. Подписывайте – и добро пожаловать в Корпорацию!

Прелюдия третья

Разрядка! Леонид Брежнев не поцеловался в дёсны с Ричардом Никсоном как с Ясиром Арафатом или Эриком Хоннекером, но взаимоотношения СССР и США основательно потеплели. В семьдесят пятом в космос слетали «Союз» и «Аполлон», состыковались, их экипажи доложили о массе успешных эпохальных экспериментов во имя укрепления международного сотрудничества.

Молодой советский учёный Виктор Булкин в двадцать четыре года защитил кандидатскую диссертацию о приближённом решении нелинейных уравнений Янга-Миллса в виде ряда теории возмущений. Летом семьдесят шестого в компании с Алексеем Леоновым, командиром корабля «Союз-19», отправился в Париж удивлять «буржуинов» достижениями советской науки. Там после доклада тихонько отлучился в туалетную комнату и исчез бесследно.

Газеты, особенно правые, дружно заявили, что восходящая математическая звезда непременно явится в полицию с просьбой политического убежища. Когда прошли все мыслимые сроки, месье Булкин был объявлен в розыск как без вести пропавший. Советские газеты негодовали, что светлый ум, выпестованный в стране победившего социализма, похищен с целью его эксплуатации вышеупомянутыми «буржуинами».

В действительности молодой человек с десятью франками в кармане, их не хватило даже на такси, пешком пересёк половину города и к вечеру постучался в неприметную дверь колоритного четырёхэтажного домика на Монмартре.

– Я могу увидеть мадам Жоли?

Изящная мулатка провела внутрь. Виктор подивился простоте и даже некоторой убогости обстановки. Он был наслышан про капиталистический уровень жизни, по пути к Монмартру его несчастная шея устала крутить головой от ярких реклам и роскошных авто. Квартирка на втором этаже дышала атмосферой, сохранившейся, наверно, со времён немецкой оккупации. Или освобождения после высадки в Нормандии. Патефон, резные столики с гнутыми ножками, древний ламповый радиоприёмник, выцветшие шторы, между ними видна потрескавшаяся оконная рама…

– Вы кто, месье?

Может ли женщина быть красивой в шестьдесят? Виктор не знал, сколько ей лет. Советские бабушки в этом возрасте уже безобразно толстые или болезненно худые, в штопаных платках, тёмных бесформенных кофтах и юбках, носится всё дешёвое, потому что лучшее отдано детям и внукам.

К нему вышла настоящая леди. Или леди в Великобритании? Но миледи Александра Дюма как раз жила в Париже… Не важно. Красота увядшая, но не исчезнувшая, рассказала о красоте минувших лет, доставшейся то ли надменному эсесовскому офицеру, то ли бравому янки из танка «Шерман».

Она подбоченилась под портретом именно тех, военных лет. Виктор знал, что при некотором усилии может показать деду увиденное им самим.

– Première armée de cavalerie, – выговорил он с ужасным произношением и добавил по-русски: – Первая Конная Армия.

– Серж? Не может быть…

Постаревшая красавица без сил опустилась на кресло, уронив веер. Её руки мелко задрожали. На удивление быстро она пришла в себя и нащупала коробочку с пилюлями.

– А вы, юноша?

– При ином развитии событий имел бы честь быть вашим внуком.

– Вы похожи на Сержа… И также отвратительно говорите по-французски.

Разумеется, Виктор не посвятил её в посмертные планы деда, как и не раскрыл сам факт общения с потусторонним миром. Французская психушка привлекала его не больше, чем явка в полицию с просьбой политического убежища.

Часто агент работает только с одним офицером разведки и отказывается наотрез от передачи связи другому. Если нет возможности принудить к дальнейшему сотрудничеству, человека отпускают. Бывших агентов ликвидируют редко, если это не киношный шпионский детектив. Француженка – из таких, отпущенных.

– Что понадобилось вашему вездесущему КГБ? – спросила Жоли. – Я твёрдо заявила, больше ни с кем работать не хочу, даже под угрозой сдачи контрразведке.

«Чушь собачья, – возмутился дед. – Если выдавать бывших, трудно вербовать новых».

– Я не из КГБ. Я – беглец, изгой. Мне нужно скрыться ото всех и как-то легализоваться. Вы читали об интервью Леонова и Булкина?

– На космонавта вы не похожи, – Виктор думал обидеться, но Жоли продолжила: – Они все мелкого роста, вы уродились в деда.

А занятия самбо и дзю-до позволили накачать мускулатуру. Интересно, есть ли ещё в одном лице кандидат физико-математических наук и мастер спорта СССР по борьбе?

– Стало быть, математик.

– Да, мадам.

– Я в этом ничего не смыслю. И не представляю, где во Франции сможете найти себе применение… Так, придумала! Сначала Алжир. Ваш ужасный французский там никого не удивит. Потом переправлю через океан. Американцы любят всякие математические машины, есть знакомый в Гарварде…

– Мерси, мадам. Вам предстоят расходы. Как только я стану на ноги…

– Прекратите! Ради внука моего Сержа… Это были лучшие годы! И даже не потому, что мне едва исполнилось тридцать, когда боши ворвались в Париж, а я дала приют двум странным людям, вашему деду и одному еврею… К чёрту подробности! Серж сумел сделать так, что те годы стали самыми лучшими, плевать на голод, страх и английские бомбёжки. Без них я считала бы жизнь прожитой впустую. Я помогу вам, даже если истрачу последний франк.

Позже, на пароходе из Марселя в Алжир, Виктор задал главный вопрос. Конечно, в Подмосковье терпеливо ждала бабушка и в одиночку растила маму, но…

«Такая женщина! И ты смог уехать от неё навсегда? Партия, Родина, коммунизм?»

«Смеёшься? Да, именно так: партия, Родина, коммунизм. Я в них верил. Иногда чтобы поумнеть нужно умереть. Хотя за Родину я и сейчас кого хочешь с того света достану».

«Ты ждёшь её? Там».

«Да. И рад, что ещё не дождался. Здесь не плохо и не хорошо. Здесь никак. Но есть идея: вернуть молодость. Не моя, конечно, идея, другого человека, не реализовавшего её при жизни. Если не всем вернуть, то хотя бы некоторым. Как Жоли. Она этого достойна».

Француженка умерла задолго до начала геронтологических опытов.

Глава четвёртая,

в которой герой ловит синюю птицу удачи и волнуется, не превратится ли она в орла, выклёвывающего печень, без того изъеденную алкоголем

Удача улыбается смелым… А потом долго ржёт над ними!

Михаил Жванецкий

Каждая работа выглядит интересной – пока ей не займёшься.

Терри Пратчетт

Я всё ещё в Израиле. Но уже на службе. Вторая и последняя ночь в хостеле прерывается звуком телевизора, с вечера установленного на включение по таймеру как будильника. Вещает один из русскоязычных каналов.

«Корпорация Африк Спейс Текнолоджи и Национальный Исследовательский Университет выступили с предложением кнессету и правительству Израиля о размещении вокруг сектора Газа противоракетной системы в дополнение к Железному Куполу ЦАХАЛ. Инициатива носит некоммерческий характер и рассчитана на отработку ПРО в реальных боевых условиях. Премьер-министр Израиля заявил, что основной трудностью на пути соглашения является условие присутствия на ракетных комплексах операторов из Центральной Африки, так как политика еврейского государства не допускает размещение иностранных войск на своей территории…»

Иностранные офицеры в пустыне Негев премьера смущают, а университетские профессора в квадратных чёрных шапочках, увлечённо колупающие боевые ракеты и высокоэнергетические излучатели – нормально? Кстати, с сегодняшнего дня я сам такой. Только шапочку не выдали.

У меня первый рабочий день в Корпорации. Именно так – с большой буквы. Потому что Университет является лишь её частью. И Центральноафриканская Республика давно проглочена Корпорацией, а щупальца моего работодателя протянулись в соседние страны. Ничего не напоминает? В истории были уже организации, намеревающиеся осчастливить всех окружающих, независимо от их желаний и представлений о счастье. Не забывая о собственной выгоде.

Анализировать «что такое хорошо и что такое плохо» в духе Маяковского буду позже. Получаю удостоверение в виде магнитной карточки, рабочее место, компьютеризированное круче пульта космического корабля Илона Маска и прочие атрибуты принадлежности к высшей касте офисного планктона.

Внутри меня плещется эйфория. Сказывается дух конкуренции. Я пробился, а тысячи высококвалифицированных специалистов, проникших в переполненный соискателями Израиль всеми правдами и неправдами, получили от ворот поворот. Мамадорогая любит рассказывать, как отстаивала в очередях конца восьмидесятых, порой часа по четыре, а то и с вечера, записывая номер очереди на ладошке. Судя по устным мемуарам, тёща по прибытии к кассе уже не соображала, нужен или не нужен товар, подходит ли ей. Главное, дают дефицит, и он заканчивается, стало быть – не достанется неудачникам, дышащим в затылок. Зять, над старой женщиной потешавшийся, ничем не лучше. Отстоял, урвал. Потом увидим, чем оно обернётся.

Моя непосредственная начальница тоже отрабатывает кредит за реставрацию фасада. Декор выполнен в стиле Мэрилин Монро, эдакая ретро-блондинка, но скромнее оригинала. Нам работать на интеллектуальную публику, поэтому вызывающей сексуальностью дама не пышет.

После обеда начинается презентация того самого еврейского проекта, за ней ожидается пресс-конференция. Значит, утренняя телепередача вышла в результате рассчитанного вброса информации.

Распинается Мэрилин, давит преимущественно на больные точки израильтян. Вокруг Газы станет безопаснее, родители смогут отпускать детей в школу без боязни, что с палестинской территории прилетит шальная ракета. У начальницы за спиной разворачивается широкое полотно анимации, там показано, как умная система обнаруживает арабские подарки раньше еврейского «Железного Купола», сбивает их лазером или противоракетой. Озвучка в стиле блокбастеров: фиу-у-бум-м! Зелёный луч перехватил красную джихадистскую гадость и спалил на удалении от домов. «Звёздные войны» отдыхают.

Я для мебели. Учись и слушай, дурак. Не выдерживаю, когда Мэрилин засыпается на вопросах. Дама подготовилась на стандартных скриптах, шаг влево или вправо выбивает из колеи. Напоминает православного батюшку, не шибко продвинутого, который въедливым прихожанам ответить не может и талдычит одно: пути Господни неисповедимы…

А журналюжки налегают. Чётко увязали демарш Корпорации с ситуацией в Алжире. Блеянье Мэри явно их злит. Представляю, что напишут. И не выдерживаю, шагаю к микрофону, когда в начальницу осиновый кол загоняет бойкая особа из газеты, поддерживающей русскую партию «Наш дом Израиль». Микрофон в моей руке рождает злобное гудение из динамиков, словно передаёт возмущение начальницы ненужной инициативой подчинённого. Успокаиваю технику, потом пытаюсь исправить впечатление на присутствующих. Точь-в-точь как в Сколково.

– Мы не располагаем информацией, что испытания около Газы стыкуются с развитием конфликта вокруг Алжира. Но в политике всё взаимосвязано, давайте сами порассуждаем. Израиль позиционирует себя как основной поборник мира в борьбе с агрессивными арабскими государствами и Палестинской автономией. Развёртывание противоракет создаёт ситуацию, когда силовой способ решения проблем неприемлем. Начало военной акции против Алжира взорвёт регион, Израиль ощутит последствия инцидента первым, обвинённый арабами в пособничестве Соединённым Штатам, поэтому снижение опасности войны выгодно Иерусалиму.

Слушают, черти. Мэрилин затихла, едва дышит.

– Система ПРО «Африканский ответ» позволяет с повышенной точностью засекать место пуска. Армия Центральноафриканской республики не собирается уничтожать ракетные установки в секторе Газа, но имеет техническую возможность передать сведения командованию ЦАХАЛ для борьбы с террористами.

Так, евреи заряжены. Очередь остальных. Глаголет корреспондент «Ландан Дейли».

– Скажите, мистер Мерз, если Центральная Африка начинает спонсировать израильскую оборону, означает ли это отказ от военной помощи США?

– Мы ни в коей мере не вмешиваемся в двусторонние отношения ближайших союзников, – если не считать, что вбиваем в них клин размером с телеграфный столб; разумеется, про столб не говорю вслух. – Если Соединённые Штаты освободятся от поставок элементов противоракетной системы, они свободны в своём выборе закупить и передать Израилю другое военное оборудование.

Успокойтесь, янки. Если на Израиль вы списываете и распиливаете до десяти миллиардов долларов в год, ничто не помешает развлекаться дальше. Чуть подкорректируете статьи расходов.

Отбиваю ещё несколько вопросов как мячики теннисной ракеткой и в завершение привожу цитату из творчества нашего покойного писателя-сатирика: «Война выгодна бездарным. Талантливым всегда выгодней мир». Вслух соглашаются даже те, кто внутри абсолютно против. Прям свербит выдать им другую фразу покойного Михаила Задорнова: «Американцы, они тупы-ые!» Реакция была бы иной. К сожалению, в первый день на работе не могу себе такое позволить.

На коридоре снимаю бейдж с отвратительно сокращёнными именем-фамилией. Нагоняет Мэрилин и цепляется за рукав.

– Мистер Ген! Вы с ума сошли!

– Утром кадры проверили – здоров.

– Какого чёрта вы раскрываете им стратегию давления на США через Алжир?

– Уважаемая! Они сами всё раскрыли и обставили кучей дурацких предположений. Я только выдернул их избранные фразы и сложил в благоприятную для Корпорации форму. Рад, что вам понравилось.

– Фак! А что вы наплели про координаты точки пуска? Этого система не умеет!

Она напоминает мне транссексуала. Или трансвестита. Внешность женская, а логика примитивно-линейная, того же образца, что зашита в человекоподобных самцов на генетическом уровне.

– Леди, не нужно мне приписывать слова, которые я не говорил, тем более – критиковать за эти слова. Наша система ПРО видит арабскую ракету раньше, чем компьютеры «Железного Купола», правильно? Значит – ближе к точке старта. Следовательно, гипотетическая зона запуска меньшей площади, чем способны определить евреи. Вывод – «Африканский ответ» позволяет с повышенной точностью засекать место пуска по сравнению с оборудованием ЦАХАЛ. Где я наврал?

Она зависает, как при вопросе репортёра Би-Би-Си о стратегических целях внешней политики Центральной Африки. Знай, детка, это не мужская и не женская логика, а высшая мудрость Сколково. Отвиснув, Мери бежит жаловаться, что за тупого Рус-Ивана ей прислали в помощь. Или в помеху. Благодаря её доносу снова оказываюсь перед сексапильной гурией.

– Первый день на работе и первый корпоративный скандал, мистер Ген?

– Каюсь. Международный авторитет Корпорации поставил выше уязвлённого самолюбия начальницы. Больше такого не повторится.

Рождённая в Украине сегодня одета в чёрное. Оно не ассоциируется ни с похоронной тематикой, ни униформой ортодоксальных евреев. Скорее – с шёлковыми простынями на широкой постели.

Вижу белый бейдж с именем «Элеонора», на пятнистом платье его не было. Наверно, по цвету не подошёл. Фамилия отсутствует. Боюсь, не соответствует изысканному облику. Сократила бы как у меня, в чём проблема?

Её губы, словно карминовые ворота в рай, приходят в движение.

– М-да. На самом деле, наш израильский офис считается техническим, вспомогательным. До последнего времени никто не предполагал, что здесь заварится каша с ракетами. Думали обойтись местными дарованиями.

Разнос откладывается? Смотрю преданными глазами лабрадора, увидевшего мясную косточку в руках хозяина. В Сколково этот взгляд часами репетировал перед зеркалом.

– Пока сосредоточьтесь на текущей аналитике. Ждём международную реакцию на действия США в Средиземном море и ваше смелое выступление. Там вернёмся к вопросу о назначении.

– Спасибо, леди!

На мне роскошный форменный пиджак. У него, по крайней мере, нет предательских подмышечных пятен, что вселяет толику уверенности. Гурия улыбается, на прощание протягивает руку. Пожимаю её нежно, едва-едва, хоть и знаю – даме приходилось рубить дрова в лагере беженцев.

– Внешность сделают. Мозги не добавишь.

Расцветаю. Да что там – от такого комплимента растекаюсь как желе на солнце. Инка, если у тебя есть хоть капля интуиции, кричи благим матом!

Нравится мне эта работа, даже вблизи, когда уже начал ей заниматься. А если ещё поближе?

Прелюдия четвёртая

Стоило бежать из СССР, чтобы попасть в социалистическую страну, причём – нищую? Президент Алжира Хуари Бумедьен выклянчил у Москвы и бывшей метрополии кучу денег на строительство множества государственных предприятий. Плановая экономика заработала ещё хуже, чем в Советском Союзе, самодостаточном благодаря огромным размерам. Свободный рынок не подчиняется социалистическим планам. Из-за проблем со сбытом промышленные гиганты несли убытки, уровень жизни в Алжире остался плачевным.

Мадам Жоли переправила Виктора каналом, по которому эмигранты из социалистического рая просачивались во Францию, мало кто ехал в обратном направлении. Вместо математики беглец был пристроен в авторемонтную мастерскую. Пригодились не интегралы, а тренировки по борьбе: таскать агрегаты грузовиков физически тяжелее, чем выписывать формулы.

Худосочные арабские механики его сразу невзлюбили. С работой трудно, у каждого есть брат или племянник, без дела болтающийся, а тут приехал какой-то неверный и место занял, толком не знает, с какой стороны гаечный ключ держать.

Виктор с помощью деда кое-как выучил французский, арабский не понимал совсем, поэтому слыл французом, бывшим колонизатором, то есть происходил из числа негодяев, убивших более миллиона алжирцев во время войны за независимость. Что из Франции в Северную Африку человек перебирается не от хорошей жизни, местные не задумывались. Они просто строили козни. Несколько раз навалились толпой, избили жестоко, отняли нищенскую зарплату. Когда Хамид, хозяин мастерской, прикрикнул, чтобы не обижали новенького, рабочие все как один бросили работу и столпились вокруг конторки. Как Хамид посмел заступиться за христианскую собаку?

На следующий день в гараж, дымя двигателем, заехала советская «Волга» с дипломатическими номерами. Виктор прислушался. Говорили по-русски! Он даже узнал переводчика, работавшего в Париже в делегации с Леоновым. Переводчик втолковывал Хамиду о замене поршневой, водитель суфлировал.

Желание броситься к ним было чудовищным. Рассказать небылицу, что увезли насильно, шантажировали, боялся обратиться к властям – сойдёт! Выручат, в газетах опишут гримасы империализма и похищение советских учёных. Но останется невыездным за рубеж на всю оставшуюся жизнь. Не вариант!

«Молодец! – подбодрил дед. – Не сдавайся. Поставили цель и идём к ней до конца».

Самообман. Они топтались на месте и никуда не шли, Алжир превратился в ловушку.

Как и математические откровения, дед добыл несколько сногсшибательных идей об омоложении. На их проверку нужно оборудование, помещение, лаборанты… Короче – нужны большие деньги, легальность, свобода, и всё это в нормальной стране, а не в пародии на «развитой социализм». Конечно, это же предоставят и в Москве, там продление жизни кремлёвских старцев превратилось в национальный спорт.

«Решено. Как только получу нормальный паспорт – уезжаю».

Но кому нужен белый человек с невнятным прошлым? Французскому Иностранному Легиону? Наркокартелю? Вариант открылся с самой неожиданной стороны. Виктору помог мулла.

– …Ты не веришь в Аллаха, чужак?

Коротко стриженый араб в очках с тяжеловесной оправой пригласил Виктора в мечеть. Тот не смог отказаться. Мулла был исключительно уважаем у паствы. Русский отправился, чтобы не злить работяг лишний раз.

Виктора проводили в небольшое помещение, вход в него вёл через боковую дверь мечети. Вопреки ожидаемому, он не увидел ковра с подушками. Мула сидел за тяжёлым деревянным столом, на нём валялись светские газеты. Повинуясь приглашающему жесту, изгой примостился на длинной скамье.

Стоял сентябрь, время в Алжире ещё душное. Здесь же было прохладнее, не глядя на широкие открытые окна и отсутствие кондиционера, которым так гордился Хамид в своём офисе. Практически везде заметен тонкий налёт пыли, как её не убирай. Ветры с юга приносят вездесущую песчаную взвесь из пустыни.

– Что ты делаешь у нас, христианин?

– Скрываюсь. Во Франции я совершил необдуманный поступок, эфенди.

Мулла с интересом склонил голову набок.

– Любопытно. И весьма. Говор у тебя не французский, даже на северянина не похож. Откуда попал во Францию?

– Позвольте не отвечать, эфенди. Это уже не имеет значения, – Виктора обеспокоило наблюдение мусульманина; арабы в мастерской не обратили внимания на произношение и ошибки, сами болтали по-французски ещё хуже.

– Не буду неволить, христианин… Но что-то в тебе не так. Может – иудей?

– Нет, эфенди. Признаться, я вообще не верю в Бога.

В глазах муллы мелькнула укоризна.

– Прискорбно. Христиане и иудеи тоже ищут дорогу к Богу, хоть идут ложным путём.

Виктор пожал плечами. Каждому своё.

– Неужели не страшно жить в сознании, что смерть уничтожит для тебя весь мир? Что всё исчезнет – для тебя лично?

– Если загробная жизнь существует, то она наступит для меня объективно, верю я в неё или нет.

Мулла грустно улыбнулся одними морщинками вокруг глаз.

– Знакомо. Видишь ли, мы знаем о ней немного, только рассказанное Пророку, мир ему, архангелом Джабраилом. Но все, включая наших оппонентов – христиан, иудеев, буддистов – согласны, что посмертие зависит от прижизненного поведения, и отрицание Бога влечёт дурные последствия. А бегство из Франции означает, что ты и так далеко не безгрешен.

Они говорили долго, потом Виктор зашёл снова. Эфенди умел находить слова, пробивался и через плохой французский автомеханика, и сквозь барьеры атеистического воспитания СССР, замешанного на марксовом девизе «религия – опиум для народа».

Дед не вмешивался, только уважительно отозвался о мулле как человеке незаурядного ума. Само общение с давно умершим родственником сокрушало материалистическое мировоззрение Виктора. Однажды он распрощался с Хамидом, столь же вежливо – со своими мучителями, назвав их братьями перед лицом Аллаха.

Глава пятая,

в которой герой не хочет расставаться с Израилем и одной его жительницей, но даже представить не может, что это расставание вызовет у него ненависть ко всем народам планеты

Международные законы существуют

только в сборниках международных законов.

Альберт Эйнштейн

Дни складываются в недели. Тружусь кузнецом, кую карьеру в Корпорации. Фея из отдела кадров не зря в меня поверила. «Наш дом Израиль» и Ликуд высказались за размещение ПРО, завтра ожидается заседание кнессета.

Международная реакция разная. Скептики уверены, что защита от ракет не изменит ситуацию вокруг сектора Газа, террористы изобретут новый способ делать пакости. С американцами интереснее. Предложение направить в Алжир ударные средства, упомянутые Фёдором Степановичем в Ясенево, от Корпорации не прозвучало.

И без того янки обвиняют нас в нарушении международных законов, одними только обещаниями дать Алжиру ракеты. Каких законов?! Любая страна вправе оказывать другой помощь вооружениями, если та не находится под санкциями с благословения ООН. А разве законно присылать к чужим берегам флот и грозить бомбёжками во имя мира и демократии? Госдеп костерит во все дыры проект Корпорации по оказанию антиракетных услуг на аутсортинге и выглядят глупо. Вашингтону не привыкать.

Нас обвиняют… Нас! Без году неделя здесь тружусь, а гляди-ка – проникся. Готов рвать рубашку на груди с радостным воплем «за ридну центральноафриканщину», хоть в Африке ни разу в жизни не был, даже в Хургаде.

В порыве лояльности иду к шефу и достаю из рукава козырного валета. Этот козырь – единственный и скоро протухнет, а его использование чревато массой проблем по установлению связи с СВР, если не вообще с возвращением в Россию. Но что-то меня подталкивает изнутри. Надо! Элеонора здесь который год. Фактически – в бэк-офисе. Информирована больше меня, но не намного, я чувствую. Основные события происходят там, в четырёх или шести градусах севернее экватора. Мне нужен фронт-офис.

Повезёт – уеду, она останется здесь, отфильтровывать ботаников с вялым прессом и мускулистыми мозгами. В душе шевелится сожаление, не скрою. Нас почти ничего не связывает, невинный ужин, она мне его презентовала авансом, до превращения в самца-мачо. Израиль, кстати, оказался весьма приятной для проживания страной, кроме жары и постоянного опасения, что очередной палестинец по соседству нацепит пояс шахида и громко скажет «Аллах акбар!» Но расставание с Элеонорой уколет больше, чем с Землёй Обетованной.

Глава тель-авивского представительства заседает этажом выше. Номинально между нами затесался бюст Мэрилин, но случай располагает пренебречь многоэтажной субординацией.

– Позвольте, босс?

Араб, представительный мужчина крупного роста. Седина и морщины на лбу обозначают возраст за пятьдесят. Если проходил профилактический ремонт, то омолаживался бы? Раз медицинские услуги для топ-менеджмента доступны, есть какой-то особый шик не менять внешность. Как говорит Элеонора, сохранять индивидуальность.

– Новенький? Что-то срочное?

– Средней срочности, сэр. Но заслуживающее вашего непосредственного внимания.

Приглашающий жест направляет в удобное кожаное кресло. У него всё такое – строгое, дорогое, без малейшей няшности. На полке виднеется несколько бумажных книг, включая корешок Корана.

– Я отправил на ваш мейл обзор международной реакции по открытым источникам. Рекомендую временно воздержаться от установки в Алжире противокорабельных ракет, ограничиться ПРО и ПВО.

Смотрит строго, глубоко скрывая эмоции. Вычленяет главное.

– Откуда вам, мистер Мерз, при начальном уровне доступа к конфиденциальной информации, известно об ударном оружии?

А вот и мой Икс-дей. Или Рубикон. Или… Если ещё хоть секунду буду колебаться, не решусь и совру, что случайно слышал разговор на коридоре. Поэтому прыгаю головой в омут.

– От высокопоставленного офицера российской разведки в их московской штаб-квартире.

Финальная статичная сцена из гоголевского «Ревизора» не удаётся, мало народу на сцене, и босс не намерен держать паузу.

– Вы понимаете, что я обязан сдать вас немедленно нашей Службе Безопасности? Для промывки мозгов, а при необходимости – стирания памяти? Не говоря о том, что подобной процедуре подвергнется весь кадровый персонал, запустивший иностранного агента в Корпорацию.

То есть и вы тоже, дорогой мой мусульманин, ответственный за безобразия внутри вверенного тебе офиса. Кстати, зачем правоверного назначили на этот пост? Чтобы с евреями не снюхался? Не о том думаю. Ведь крупно подставил Элеонору… Снова не о том! Тухлый козырной валет имеет шанс сыграть против меня самого.

– Конечно, сэр. Понимаю. Поэтому пришёл расписаться в полной лояльности к фирме, а потом вы вправе принять любые меры, предусмотренные контрактом.

В моём распоряжении не более двух-трёх минут, затем его внимание ослабнет и окончательно переключится на проблему – что делать с засланцем. Организовать несчастный случай в стиле «напился и упал за борт»? Поэтому моя презентация коротка и, по возможности, убедительна.

Рассказываю, что устал вращаться около передней линии борьбы за прогресс, постоянно преувеличивая успехи. Что любого, кто намерен двигать из России в Израиль или Центральную Африку, непременно окучивают спецслужбы – уж больно велико желание проникнуть в Корпорацию. Что вижу совпадение интересов нашего заведения с прогрессом человечества в целом, тогда как отправившие меня борются за сиюминутные интересы.

– Что помешало бы вам скрывать и в дальнейшем службу на русских, если обманули рекрутёров?

– Желание принести пользу работодателю, босс.

Выплёскиваю на него вторую часть презентации.

– Центральная Африка только выходит из тени на мировую арену. Заявляем об исключительно оборонительном оружии, а ударные ракеты способны поразить корабли врага за пределами территориальных вод. Первый же шаг нельзя начинать со лжи явной, легко и быстро разоблачаемой. Предлагаю перебросить их позже, после начала конфликта, для предотвращения дальнейшей эскалации. В моём письме есть подробные выкладки.

Он просматривает файл. Непроницаем, но если что и просвечивается, то, скорее – одобрение.

– Доложу. А пока… От работы вы отстранены. Зарплата сохраняется. Дальнейшее решит Служба Безопасности из Центрального офиса.

– Понимаю. Благодарю вас, сэр.

Небрежным жестом пальцев он пресекает мою попытку встать.

– Позволю себе несколько вопросов из их зоны ответственности.

Преданно киваю. Не я здесь решаю, что позволительно, а что нет.

– Я открыл файл ваших тестов. На вопросы относительно сотрудничества со спецслужбами вы дали отрицательный ответ, и анализатор не заметил лжи. Вы настолько тренированы его обманывать? Или вжились в роль?

– Ни то, ни другое, босс. Это вина или, если хотите, заслуга русского языка. Меня интервьюировали по-русски. Странно, что сотрудники кадров, выходцы из СССР, не обратили внимания на формулировки вопросов. Особенно касательно шпионажа. На английском этот вопрос звучит так: выполняете ли вы задание какой-либо разведки по внедрению в Корпорацию?

– Правильно. В чём проблема?

Подобострастную улыбку меняю на оскал пса, умудрившегося принести хозяину тапочки нужного фасона.

– Целых две дырки. В моём случае сработала та, что я действительно направлен из Ясенево, но игнорирую их задание. Мне самому хочется сделать карьеру в Корпорации, независимо от замыслов товарищей генералов.

– Интересно. Компьютер пропустил… А вторая?

– Слово «сикрет сервис» в русском варианте звучит как «разведка», – произношу это слово по-русски и пытаюсь объяснить разницу. – В значении «спай оганизейшн». А в России есть другая мощная спецслужба, как ФБР в Соединённых Штатах, считается внутренней силовой структурой, но тоже запросто толкнёт своего агента в объятия мисс Элеоноры. Понимаете? Человек слышит: «вас заслали русские шпионы?» Чистосердечно даёт отрицательный ответ.

Шеф складывает ладошки домиком и цедит:

– Вы отдаёте себе отчёт, что спровоцировали массовую внутреннюю проверку персонала Корпорации?

– Если это ей на пользу, разве плохо?

– Хорошо. Только кроме официальных правил есть ещё взаимоотношения между сотрудниками, корпоративная этика. Тель-авивский офис преимущественно занимается рекрутингом. Вы поставили под сомнение год нашей работы.

О, вот она тонкая грань… Можно демонстрировать верность прямому начальнику, пусть в ущерб фирме в целом, или показать – хрен на тебя, босс, сермяжная правда важнее! Пробую пробежаться по самой грани, балансируя с непринуждённой грацией бюрократа-карьериста.

– Любая информация срабатывает по-разному, это зависит от подачи. Я больше ни с кем не откровенничаю, вы вправе доложить, что открытие брешей в безопасности – заслуга вашей команды. И ничуть не преувеличиваете, я остаюсь членом команды, даже отстранённый от работы.

Выхожу от шефа прямиком в приёмную и одновременно в короткий оплачиваемый отпуск, где капает примерно пятьсот евро в день. Элеонора первая от меня узнаёт сию новость, разумеется, без подробности, что длинная рука Кремля в моём воплощении дотянулась до Рамат-Гана. Перезванивает через час и… приглашает на пикник! Пусть в нём участвуют другие люди, главное – кадровая фея составит компанию персонально мне.

В Корпорации, как и во многих других иностранных компаниях, работающих в Израиле, выходные дни приходятся на пятницу и субботу. У самих евреев отдых короче, всего полтора дня. Видел, как мужчинка с пейсами, в чёрном лапсердаке, чёрной шляпе и прочей черноте колотил около двух часов пополудни своей тростью по стёклам в незакрытых магазинах. Что-то там выкрикивал гневное про шабад. Разумеется, народ шустро запирал ставни.

Поражает, как можно расхаживать по улицам в чёрных глухих костюмах в дикую жару. Наверно, потому в Тель-Авиве столь узкие улочки между байхаусами, там почти всегда тень. По ним шлялся в первые выходные, в эту пятницу я с раннего утра погружен в белый джип. Мы выруливаем в сторону Иерусалима, пока шоссе не задохнётся от пробок, как МКАД в часы пик.

За рулём восседает смуглый еврей, из СБ, я что-то у него подписывал при зачислении на службу. На правом сиденье в небрежной позе развалилась Элеонора. Я бы, конечно, предпочёл видеть её рядом и ощущать тепло соблазнительного бедра через тонкую ткань джинсов, но со мной соседствует Мэрилин, от неё ногу отодвигаю. Третьим на заднем сиденье «Хонды» пристроился афроафриканец. Три мужчины на две женщины? Третий лишний!

Задний ряд молчит, щебечут водитель и Элеонора. Мне рассказывают про пустыню Негев. Не факт, что ещё раз попаду в Израиль, главные его достопримечательности можно сколько угодно рассматривать в Сети – Стену Плача, Храм Гроба Господня, Назарет, Вифлеем. Мне обещают показать нечто особенное, неповторимый шарм песчаного безмолвия, что нужно прочувствовать душой и сохранить до конца жизни.

Несколько однообразная дорога обрывается в небольшом поселении на краю пустыни. Из «Хонды» выходить не хочется, в крайнем случае – прихватив подмышкой её кондиционер. Я, наивный, жаловался на жару в Ясенево! Ха-ха четыре раза.

С отлёта из Москвы минуло не так много времени, а та жизнь, кажется, безвозвратно провалилась в прошлое. Нынешнее существование отличается экзотикой. Передо мной колышутся верблюжьи уши, между ними как в прицеле видна корма элеонориного верблюда, на седле покачивается приятная глазу женская попа. От морды моего транспортного средства верёвка тянется к переднему седлу. Мы с копытным байком покорно двигаемся вслед.

Организм устаёт жаловаться на зной. Фея из отдела кадров укрыта широкополой шляпой и, надо полагать, не страдает. Бодрюсь и делаю мужественное лицо. Мол, мне тоже всё тип-топ.

Цивилизация скрывается за барханами. Вытаскиваю смарт. Около символа антенны голубеет сиротливая пустота. Дикие места – это не те, где отсутствуют комфортабельные нужники, а где закончилось покрытие сети GSM.

Жара опадает к вечеру. В пути мы больше четырёх часов. Значит – удалились от машины километров на пятнадцать-двадцать. Наверно, здесь бродили такие же верблюды в библейские времена, святое семейство в Египет туда-сюда, Моисей сорок лет с евреями… Или Моисей гулял по Синаю? Не столь важно. Ожидается романтическая ночь, яркие тропические звёзды, первобытная девственность природы, компания прекрасной женщины! Это я должен сохранить в душе до конца жизни?

Да запросто, если жить осталось считанные часы!

Рёв автомобильного движка нарушает тишину. К нашему привалу подкатывает «Гелендваген», с водительского места вылезает здоровяк славянской внешности, шорты и короткая майка открывают россыпи крепких мускулов. Тревожно оглядываюсь на спутников. Ни у кого на лице нет и тени изумления, только расслабление пикника куда-то исчезло.

Мини-Шваценнегер распахивает заднюю дверь и вываливает на песок связанного Григория с шариком во рту, излюбленной штучкой для секс-игр в стиле садо-мазо. Игры кончилось, садизм остался. Он и в выражении лица, и в словах приезжего.

– Вас ничто не насторожило, Ген, что в поездке в пустыню вас сопровождают четыре человека, именно те, что крупно попали под удар от вашего признания?

Мэрилин и афро глядят с суровым равнодушием, еврей со злорадством. Элеонора качает головой.

Поворачиваюсь к Грише. Меня даже и допросить не успели, я его не сдавал! Но не представляю, как выкручивался бы под прямыми вопросами. Не исключено, пересмотрели записи камер, с кем я контачил из россиян, и вычислили.

Темнеет. В скудном свете заката на коллеге видны побои, один глаз заплыл, и ни с чем не спутать пятна крови на легкомысленной футболке с Микки-Маусом. Нос-слива разросся до размеров груши и свёрнут на бок.

Здоровяк не теряет времени, устанавливает штативы с софитами и дорогую камеру «Кэнон» на треноге. Батарейки в миниатюрных светодиодных софитах живут минут сорок. Ну, час. Наверно, это максимум, что нам отведено с Гришей в будущем фильме. Потом нужда в наших услугах отпадёт.

До ближайшего бархана полсотни метров. Если петлять, сбивая прицел стрелку, добегу? Боюсь, полноприводный «Гелендваген» успеет раньше. Куда бежать, если на десятки километров пустыня… Меня даже не связывают, более того, качок перекусывает бокорезами строительные стяжки на гришиных руках и достаёт оранжевый шарик у него из зубов. Григорич садится и растирает запястья, не обращая внимания на интернациональную сборную вокруг.

Стараюсь унять дрожь в голосе и лепечу по-русски:

– Как же ты? Ты должен был уехать из Израиля!

– Молчи, с-сука! – огрызается соотечественник. – Я и уехал, и устроился, пока ты меня не вложил. Утром забрали…

– О'кей! – удовлетворённо замечает наш еврейский водитель. – Они друг друга знают. Войцех, записал?

– В лучшем виде. Можем снимать главный эпизод.

Григорий силится встать и с воем падает на песок. Нога пережгутована у него прямо поверх лёгких штанов, ниже колена растекается пятно. Пробую помочь, он зло отталкивает, пытается ударить.

– Наши доберутся ещё до тебя, гнида, мать твою… До всех доберутся, и до Некроса и до…

Физкультурник Войцех опрокидывает его на спину ударом ноги в лицо, мне протягивает автомат Калашникова, звучно клацнув затворной рамой. Вот какой главный эпизод прописан в этом сценарии!

Не скрою, первая мысль – крутануться на месте, всех срезав одной длинной очередью. Вижу боковым зрением пистолет в руках еврея. Экспромт не прокатит.

– Пан Геннадий, сделайте два шага назад и застрелите его. Вас учили стрелять из Калашникова?

Ясен перец, как и всех на военной кафедре – учили. Но не по своим же знакомым!

Ноги ватные. Пот льётся сильнее, чем под палящим солнцем, а в руках озноб как от мороза. Сволочи, бли-и-ин!

Слепит софит, практически ни черта не вижу, кроме чёрного зрачка пистолета. Его даже с закрытыми глазами чувствую. Стрельнуть себе в башку? Но Григория не спасу. Тогда уж по этим… Хоть одного зацеплю, пока водитель не вышибет мне мозги.

Меня не подгоняют. Наоборот, Войцех кричит:

– Григорий! Пока твой друг мнётся, скажи последнее слово.

– Хрен вам, а не последнее слово! – мой соучастник упрямо садится, будто специально облегчает прицеливание.

Он шепелявит от нехватки передних зубов, афромужчина спрашивает Элеонору: «What is in English for Hren»? Та переводит в самом непристойном варианте, и я вдруг решаюсь.

Мы оба – трупы, но у меня есть хотя бы призрачный шанс выжить и отомстить. И теплится надежда, что всё это не более чем цирк с целью застращать нас до колик и вытрясти Самую Страшную Тайну СВР. Очевидно же, оружие не заряжено. Или заряжено холостыми. Ну зачем нас убивать? Кому это выгодно? Я просто подыгрываю в чужом спектакле…

Закрываю глаза и жму на спуск. Автомат грохочет, дёргается, вырывается из рук. Бьёт меня по ноге, падая на песок.

Открываю глаза. В ярком сиянии светодиодов Григорий оседает на бок. Пули попали ему в грудь и в горло.

– Снято! – резюмирует Войцех.

Еврей считает, что шоу должно продолжаться. Поднимает автомат. Я инстинктивно прикрываюсь, но недостаточно резво. Приклад влетает мне в челюсть. Не знаю, какие тропические звёзды над израильской пустыней, передо мной вспыхнули зелёные и очень яркие.

– Думали – убьёте своего коллегу и очиститесь от подозрений?

Жестокий удар по рёбрам, там что-то хрустит. Бок разрывает невыносимой болью. Старается африканский кадровик. Ненавижу всю его расу!

– Это стандартный шпионский приём, пожертвовать второстепенным агентом ради внедрения главного.

Вацлав, садюга, лупит между ног. От непереносимой муки меня скрючивает, отчего в боку натурально взрывается граната. Ненавижу ляхов!

– Мистер Ген, кто должен был выйти с вами на связь в Банги после внедрения? Прошу, ответьте им, и я вызову парамедиков, – голос принадлежит Элеоноре, но меня приподнимают и встряхивают мужские руки. Удар кулаком бросает меня на песок. Ненавижу Элеонору и Украину!

Чья-то нога наступает на горло. Вцепляюсь в неё обеими руками, пытаюсь спихнуть… Ага, еврейский водитель старается, их тоже ненавижу! Ну, где Мэрилин, может – и она развлечётся? Словно все сговорились поучаствовать в экзекуции…

Удар – вопрос. Удар – вопрос. Молчу или мычу нечленораздельное. Постепенно подхожу к грани, когда мечтаешь о смерти, лечь бы рядом со Гришей, ему уже всё равно, и ничего не болит… Удар – вопрос.

Всех ненавижу! Особенно – наших, русских, засунувших меня в эту траханую задницу.

Вдруг побои прекращаются. Я их почти уже не чувствовал. Странно, что не выключилось сознание. Умелые, говнюки, не впервой пытать… С трудом раскрывается левый глаз. Поле зрения закрыто пистолетным дулом. Очки потерял, но и без них различаю нарезы на стволе. Именно они закрутят пулю, которая…

– Прощайте, мистер Ген. Мне не нравилось с вами работать.

Слова Мэрилин тонут в грохоте и огне. Вспышка, будто мозг разорвало изнутри, и опускается тьма.

Прелюдия пятая

Танкер под иракским флагом прибыл в порт, где на каждом шагу полощется другой флаг – звёздно-полосатый.

– Прощай, брат! – напутствовал его боцман. – Да поможет тебе Аллах.

Паспорт моряка позволил сойти на берег. На этом легальная часть путешествия завершилась. Виктор стал незаконным мигрантом. По американским правилам, его должны отправить в страну происхождения, если попадётся. Либо откуда прибыл. С одним исключением – в СССР никого не депортируют, даже во время Разрядки Госдеп сохраняет официальную позицию, что Советы нарушают права человека.

Первый месяц весны 1977 года прошёл в страхе перед каждым патрульным в ожидании суровой реплики: ваши иммиграционные документы? Виктор старался отворачиваться от полицейских, даже если они махали жезлом среди улицы, разгоняя очередную пробку.

Брата мусульманина приютило семейство выходцев с Ближнего Востока. Работал он тоже по-братски, убираясь в кафе и на бензоколонке. Как нелегалу, ему причиталась всего пара долларов в час. Он терпел и складывал мятые долларовые бумажки в потайной карман, а в потёртом бумажнике всегда лежала пятёрка для весёлых чернокожих парней, что периодически показывают ножик, изымая бумажник. Америка – страна великих возможностей, и каждый реализует эти возможности по-своему.

Когда накопилась целая сотня баксов, а на распродажах куплена мало-мальски сносная одежда, позволяющая не выглядеть бродягой или хиппи, Виктор накидал горсть мелочи в автомат и набрал парижский номер.

– Сожалею, месье. Мадам Жоли умерла.

Вместе с ней погибла возможность устроиться, наконец, на работу по специальности за счёт старых контактов французского Résistance, движения Сопротивления времён Второй Мировой, связь с которым устанавливал дед.

«Что делать будешь?»

Покойный разведчик беспокоил внука нечасто, загробное существование учит терпению и деликатности. Виктор справлялся сам.

«В этой стране нужны деньги. Они решают всё».

«Есть идеи?»

«Конечно. Но надо отложить хотя бы ещё сотню перед тем, как двинуться в путь».

Судьба распорядилась иначе. В семью, предоставившую Виктору кров и работу, в тот же день ввалилась пара крепких арабов, пожелавших познакомиться с нелегальным мигрантом. Они без особых предисловий заявили: ты должен потрудиться во славу Аллаха, стать настоящим героем, вроде тех, что перебили жидовских спортсменов на Мюнхенской Олимпиаде. Попросту говоря, предложили влиться в одну из радикальных группировок. От таких предложений отказываться не принято.

Джихад? Но алжирский мулла толковал, что умные люди выступают исключительно за бескровный джихад, усиление ислама мирными средствами. Газават, он же малый джихад, уместен лишь тогда, когда мусульман убивают, и не остаётся другого выхода. Соединённые Штаты не встретили Виктора с распростёртыми объятиями, но никто его особо и не притеснял.

Ночью он ушёл из городка, прихватив сумку со сменой одежды. На рассвете несостоявшегося моджахеда подобрал дальнобойный грузовик. Длинная-длинная дорога с разговорчивым водителем и бесконечной рок-музыкой понесла Виктора на Запад.

«Как наши дела, деда? Договорился с нужными покойниками?»

«Ты не представляешь, какие трудности мне создаёшь! – ворчливо ответил усопший. – Загробный мир – не Ленинский проспект. Здесь ни у кого нет лица, запаха, голоса. Только отпечатки разума».

«Знаю, ты миллион раз говорил. Всё равно, что чёрную кошку искать в чёрной комнате».

«Именно! А ты думаешь – как в телефонном справочнике? Нашёл номер и позвонил?»

Но старый опер НКВД смог когда-то отыскать в Париже, переполненном беженцами, дезертирами, перепуганными горожанами и оккупационными войсками, мужественных людей, готовых бороться с нацистами, невзирая на опасность очутиться в застенках гестапо. Понятное дело, на том свете не утратил профессиональной хватки. Покойным опасности не грозят, и среди них встречаются оригинальные экземпляры. Им не смерть страшна, а мрачная перспектива – более не увидеть зелёные столы, не слышать шорок фишек и заветных слов: «Ставки сделаны!»

Глава шестая,

в которой герой узнаёт об иной стороне бытия

Жизни после смерти нет. Это всё неправда.

Ночью снятся черти мне, убежав из ада.

Владимир Высоцкий

Не ищите женщину – она найдётся сама.

Михаил Веллер

Чернота. Глубокая, беспросветная. Неестественная тишина, до звона в ушах. Надеюсь, у меня есть какие-нибудь уши? Или международная компания садистов мне и уши отшибла?

– Привет, новопреставленный.

Голос знакомый, только интонации… Тоскливые. И эхо какое-то. В чернильной тишине оно оглушает. Самое странное, что слова не нарушают тишину. Они возникают в пустоте. Там, где у меня когда-то был мозг.

– Что? Где я…

– На том свете, Геннадий. Привыкай, разберёшься. Я всего-то на шесть часов раньше тебя попал и уже осваиваюсь.

Японский городовой! С неизбежностью смерти я смирился в последнюю минуту жизни, но что за порогом встречу единственную душу, собственноручно в преисподнюю отправленную – это сюрприз не из приятных. Шесть часов? То-то пытка казалась бесконечной.

– Григорий Григорьевич! Ты прости уж…

– Знаю. У тебя не было выбора. Я тоже, грешным делом, думал – заснимут они, как ты меня порешил, и пустят в святая святых, обеспечивая лояльность компрой. Получился бы из тебя Штирлиц, вот только бы пастора Шлагга найти. Жаль. Провалили мы задание, Геныч. Ну, ничего. Здесь кантуется масса коллег, обсудим промахи. Больше спешить некуда. Гена… Геннадий Васильевич! Слышишь меня…

Голос Гриши меркнет, меня снова засасывает абсолютная тишина. Я чувствую, как она исполинскими пальцами мнёт мне тело, которое уже не стонет от побоев, потому что иллюзорное тело не может болеть… Ещё как может, если ему веки вечные мучиться в аду за прегрешения! Убийство Григория, измены Инке, препирательства с тёщей, мало ли что другое припомнят… Офигенно больно!

С болью возвращается свет. Мутный, розовый, он пробивается через опущенные веки.

– Уи, месье. Приходит в себя. Показатели идут вверх.

Французский? Чёрт, его знаю хуже английского, отдельные фразы пролетают мимо сознания. Неполный пазл складывается в картину. Я был в коме, выползаю из неё. А Григорий? Неужели я побывал в клинической смерти и успел с ним перетереть? Значит, есть некое загробное существование души. Рай, ад, Господи помилуй… Или всё это чушь, неконтролируемый бред умирающего мозга от кислородного голодания?

Но как здорово чувствовать себя живым! Даже боль – в радость, она даёт ощущение бытия. Или всё-таки я в аду? Запах серы не долетает, как, собственно и другие. Надо переустановить драйвер обонятельного устройства.

Всё же, где я? Говорят по-французски. В пределах своего поверхностного с знакомства с этим языком улавливаю примитивный колониальный акцент. В израильском госпитале болтали бы на иврите, в крайнем случае – по-русски.

Силюсь открыть глаза. Слушается правый. Шея продолжает забастовку. Ух, доберусь до их профсоюза…

Бело-голубые тона в ослепительном свете газоразрядных ламп, одинаково безжизненные что в морге, что в реанимации, укрепляют догадку о нахождении в больнице. Надо мной склонилась темнокожая женщина. Благодарен ей, что не тычет стволом в единственный глаз. Пытаюсь спросить «где я» по-французски, выдавить из себя нечто вроде «Où suis-je?», но изо рта доносится невнятное жужжание… Трудно артикулировать без передних зубов. По-английски получается лучше. По крайней мере, меня поняли.

– Миста Ген, ю ра ин Банги госпитал!

Мужской голос вызывает приступ нездорового веселья, абсолютно несвоевременного. Но уж очень напоминает мне лепетание двоечников на уроках английского в школе моего детства. Ез ыт ыз. Ландан из зэ кэпитл оф Грэйт Бритн… Ай эм он дъюты тудэй.

– Мозг функционирует нормально, месье Ришар, – рапортует афроафриканка, – девяносто три процента от расчётного.

Если «ай эм он дъюты» – это практически норма, то не слишком высоко они норму расценивают.

– Отлично. Продолжим репарасьон. Выключайте, мадемуазель Мубанга.

Я что, микроволновка? Щёлк – и выключили? Возмущение об ущемлении гражданских прав растворяется в темноте. Григорий больше ко мне не приходит. Темнота исчезает столь же внезапно, как и опутала по команде о продолжении ремонта. Мелькает догадка, что времени прошло… сколько-то. Час, день или месяц.

Если не путаю африканские лица, медсестра та же, зато чепчик на ней сидит иначе. То есть – и был день, и была ночь, день следующий, и бытие продолжается.

– Здравствуйте, мистер Ген! – доносится сбоку. Тот же феноменально чудовищный говор. Вместо привычных звуков английского, изрекаемых, будто во рту держишь кусок хозяйственного мыла, слышна чёткая артикуляция, от коей мои учителя оксфордского произношения потянулись бы за валидолом. Спасибо, что лексика совпадает.

– Добрый день, мистер Ришар.

Кстати, как политкорректно назвать мулата? Пусть будет полуафроевропеец. Плевать на цвет его кожи, главное – смотрю на него двумя глазами. На фоне блёклых стен и стола с ящиками неизвестной мне аппаратуры он выглядит неправдоподобно отчётливо. Машинально пытаюсь поправить очки. Палец вместо привычной перемычки между линзами втыкается в переносицу. Начинаю догадываться, что контактных линз можно не искать.

Афромулат смотрит в монитор, я тоже. На экране мулат смотрит в монитор, в котором такой же Ришар (не путать с французским комиком) тоже смотрит в монитор… И до бесконечности. Не знаю, на сколько процентов мне активировали мозги, оставшиеся извилины догадываются: экран показывает видимое моими глазами, словно телекамерами.

– Зрение сто процентов, – воркует Мубанга. – Позвольте снять сканеры.

Она сдёргивает что-то у меня с головы, монитор слепнет, а я избавляюсь от неприятного ощущения, что между ушами живёт шпик и доносит, что вижу и слышу. Наверно – и о чём думаю.

Ришара мои мысли вряд ли волнуют.

– Ремонт закончен. Конец дня проведёте в палате, гуляйте не дальше коридора, привыкайте к двигательным реакциям. Возможно, вас посетят. К восьми утра будьте готовы выйти на работу.

– Но…

У меня миллион вопросов и миллиард сомнений. Доктор смотрит в корень, отвечает только на один, видимо – судит по себе, что его бы волновало в первую очередь.

– Не волнуйтесь, месье. Начисление зарплаты в таких ситуациях не останавливается. Репарасьон за счёт фирмы. Поэтому косметикой мы не занимались. Это – за дополнительную плату и недёшево, – с французского он снова соскакивает на пещерный английский с пожеланием удачи на прощание. – Гуд лак, мистар Ген. Би карефул. Бай!

– Мерси… – с удивлением обнаруживаю комплект зубов на месте. Воздержусь от претензии, что пропала золотая коронка. Язык ласковой кошкой трётся о девственно живой коренной. Готов поспорить, он без кариеса.

Сестра провожает меня в безликую комнату. Ничего моего. Мягкие безразмерные штаны на верёвочке не стесняют движений и вряд ли подчёркивают сексуальность фигуры, так же как куртка и шлёпанцы. И тело… какое-то другое.

Пропал животик, уютное вместилище для пива с сухариками. Сбросив куртку, рассматриваю худощавый, к сожалению – совсем не мускулистый торс. Зеркало над умывальником показывает почти не изменённую физиономию, декорированную сверху лысым черепом с едва наметившимся ёжиком. Щёки втянулись, скулы и нос заострились. Грозно топорщится недельная щетина. Ботаник? Может быть. Только сбежавший от неприятностей во Французский Иностранный Легион и слегка заматеревший.

Сгибаю руку в локте на манер звёзд бодибилдинга. Бицепс есть, если хорошо присмотреться и напрячь воображение. Во всяком случае, грех жаловаться, сравнивая с пикником в пустыне Негев и встречей в чистилище с жертвой собственной трусости. Медицина Центральной Африки явно ушла вперёд относительно традиционной. Пусть здесь даже не лечат, а ремонтируют. Интересно, сколько времени я провёл на подъёмнике со снятой подвеской и разобранным двигателем?

Телевизор по умолчанию настроен на новостной канал. Международные отношения явно нуждаются в репарасьоне, не меньше, чем я после корпоративного выходного. Штаты начали «миротворческую операцию» в Алжире при поддержке Великобритании, сдержанном неодобрении Франции, молчании Израиля и разном по интенсивности осуждении остальных стран мира. А ведь их президент в своё время обещал не ввязываться в региональные заварушки, от имени всей Америки обещал. И где его обещания? Наверно, там же, где и он сам.

Правящая коалиция этого североафриканского государства откровенно относится к категории «плохих парней». И митинги разгоняли, и оппозицию обидели, оттеснив от бюджетного пирога. Человек десять пропало без вести либо случайно погибло при подозрительных обстоятельствах, две дюжины схлопотало тюремные сроки за уголовщину при очевидных политических предпосылках, но… Один день ракетных и авиационных ударов унесёт тысячи жизней, в том числе – сотни нонкомбатантов. Типичный случай, когда лечение много хуже болезни.

Так произошло бы в Алжире. Но не случилось. Восемьдесят крылатых ракет уничтожено до пересечения ими береговой черты. Потеряно шесть самолётов морского базирования, большинство уцелевших – из числа вовремя прервавших выполнение задания и вернувшихся на авианосцы.

Прямой репортаж вызывает дрожь. Кадры «Евроньюс» показывают горящие здания в столице, в других приморских городах – в Джиджеле и Аннабе. Как водится, попал под раздачу Тунис, «умные» ракеты промахнулись не только мимо цели, но и мимо страны, эта недобрая традиция тянется с Югославии, когда понемногу задело соседние территории.

Число погибших невелико – чуть более двух десятков, половина пришлась на восточную часть побережья, зону действия антиправительственных повстанцев. Камера выхватывает самые эмоциональные сцены: трупы, дети без родителей, мать над разорванным телом ребёнка, похороны, толпы демонстрантов с требованием порвать дядю Сэма в клочки и прочие прелести экспорта американской демократии. 6-й флот потерял пятерых, пока они находятся в списках пропавших без вести. Зловещая аббревиатура KIA, означающая «убит во время боевых действий», а не принадлежность к сонму владельцев машин той же марки, напротив их фамилий ещё не проставлена.

Участь звёздно-полосатых летунов предрешена самим фактом размещения нашего ПВО, но гибель штатских, как ни крути, лежит на моей совести. Насоветовал несколько ракет пропустить… Григорий, принимай компанию! И мне, ей Богу, хоть вешайся… Бесполезно, отремонтируют.

Алжирский кризис разросся за десять дней. Столько же я провалялся в коме. Инка наверняка уверилась – завёл себе бабу и выключил трубу. Как и предупреждала мамадорогая.

– Мэй ай камин, мистар Ген?

– Велкам! – отвечаю, начиная подстраиваться под местный диалект.

Мой вечерний визитёр похож на адвоката с Манхеттена, сменившего деловой костюм на свободный покрой для встречи без галстуков. Породистая белокожая физиономия и властная осанка не дают усомниться: перед нами надёжный столп общества, ему можно доверить защиту своих интересов, сколько бы это ни стоило. Заработаю, закажу себе такой же фасад.

Честно говоря, бодрюсь, сам себя веселю, а перед внутренним взором чернеют сгоревшие дети в Джиджеле. Напьюсь… Здесь же это запрещено! Ладно, хотя бы отвлекусь выяснением собственного положения.

Человек с внешностью лоера присаживается на пластиковый стул и достаёт планшет из элегантной папки.

– Мэтью ван Даймон, Министерство иностранных дел, начальник отдела по связям с общественностью.

– Мой новый босс?

Сдерживаю поползновение вытянуться во фрунт. Он не оценит паясничанья.

– Хвалю за догадку. Слушайте. Благодаря вашему неожиданному демаршу выявлена и обезврежена группа сотрудников ЦРУ, внедрённых в израильский офис. Один по совместительству работал на МОССАД.

– Простите, сэр. Истязание с целью мести обычно не входит в практику спецслужб. Чего они добивались?

– Отвести от себя подозрение, вскрыв русскую группировку. ЦРУ следило за вашим товарищем, известным по предыдущим операциям на холоде. Вацлав Кшесинский вывез его из Банги обратно в Израиль якобы в интересах нашей Службы Безопасности. Если бы из вас вышибли данные ещё одного связного, агентурная ячейка налицо, стоит правильно подать факты. Их план нарушила Элеонора Вирт. Она и спасла вас.

– Благородство?

– Трезвый расчёт. У неё был выбор: положиться на заверения Кшесинского, что новый поворот событий сгладит промах рекрутёров, либо сохранить лояльность Корпорации. Она выбрала второе и принесла в жертву соучастников по пикнику. Во время экзекуции вызвала главу офиса по спутниковому телефону.

– У него тоже имелся мотив спустить дело на тормозах.

Ван Даймон важно откидывает бриллиантовую голову с благородным белым золотом на висках.

– Он предпочёл понижение неизбежным штрафным санкциям, что включены в каждый контракт. И, надо отдать должное, правильно расставил акценты. Замеченные вами уязвимости в системе безопасности – далеко не единственные. Скажу откровенно, если бы наши конкуренты из ЦРУ не вмешивались в алгоритм проверки, у вас не было бы шансов пройти отбор. Так что наверх доложено о крупной победе над противником.

Босс первый раз позволяет лёгкую полуулыбку, я открываю рот в надежде вывалить на него поток вопросов, но он прерывает рандеву.

– Вынужден откланяться. У нас сейчас аврал на всех уровнях, идёт жестокая проверка. Вами займётся другой сотрудник, чья лояльность больше не вызывает сомнений, – сопровождая уход рукопожатием, начальство поощряет меня комплиментом. – Новости смотрели? При выработке алжирской политики учтены ваши предложения. Мы промолчали о противокорабельных ракетах, а удар американцев отражён только на девяносто четыре процента.

– Но я настаивал на целесообразности пропустить их только по ненаселённым местам! Вплоть до минирования какого-нибудь заброшенного завода, чтоб его разрушение списать на флотскую ракету.

– Принимающие решение сочли, что смерть гражданских придаёт убедительность следующему шагу: открытому оказанию военной помощи алжирскому правительству, включая поставку ударных систем. Завтра с утра напишем проект официального заявления МИД.

Он удаляется, я смотрю вслед.

Американцы – «плохие парни», в этом уверен весь мир, кроме них самих и пары-тройки неискренних союзников. Мы имели возможность предотвратить смерть гражданских, но принесли арабов в жертву. Для кого-то они не люди, а чумазый расходный материал! И я способствовал, что их пустили на мясо…

Конечно, если бы наши военные не вмешались, жертв было бы раз в двадцать больше. Неделю назад «Африканский ответ» перехватил ракеты близ Сектора Газа, возможно – спас каких-то евреев. Так что баланс добра и зла как бы на моей стороне… Додумать неприятные мысли мне не даёт знакомый женский голос из-за двери, говорящий по-русски.

– Не помешала?

Сердце подпрыгивает, забивает гол в несуществующие ворота и продолжает стрелять частыми очередями. Вот уж кого не ожидал здесь увидеть…

Именно она заманила в местный филиал Гестапо. Она же и спасла. Минус один балл и плюс один балл в результате даёт ноль, остаётся неприятный осадок толщиной в километр. Ладно, посмотрим.

Удивительно, смотреть приходится сверху вниз. Дабы не смущать коротышку, обулась в балетки? Ничего подобного, цокает каблучками сантиметров по десять, не меньше. Босоножки белые, как и открытое платье, на шее прозрачный платок.

– Не помешали. Если, конечно, вслед за вашим предложением пообщаться мне не выстрелят в глаз.

– Ваше право, Геннадий, меня подозревать или ненавидеть.

Отступаю вглубь комнаты.

– Будем считать, что вы с непередаваемой искренностью уверили меня, типа даже не подозревали о планах ЦРУшников крушить мои рёбра, а я охотно вам поверил. Что дальше?

– Ваше право, – повторила Элеонора, не балуя разнообразием текста. – Но чтобы уяснили, насколько всё отличается от ваших обычных представлений, начну с главного. Потом, если откажетесь работать со мной, ван Даймон отнесётся с пониманием.

– Грузите! – позволяю великодушно, отчётливо сознавая, что уступил половину поля сладкоголосой фее. А ей только плацдарм захватить. Присела на стул, освобождённый прошлым визитёром, и так закинула ногу на ногу, демонстрируя идеальную коленку над столь же идеально выбритой голенью, что даже идиоту ясно: артиллерия выкатилась на огневую позицию и готова работать прямой наводкой. Пли! Она и выпалила.

– В самолёте вы находились около трёх минут в состоянии клинической смерти. Никого там не встретили? Между тем, многие из реанимированных делятся впечатлениями. Обычно их списывают на галлюцинации умирающего мозга. Похожие переживания проскакивают у экстрасенсов, но им особо не предают значения. А зря. В Баминги установлена аппаратура, обеспечивающая контакт с загробным миром.

– Спиритический компьютер – это и есть Некрос? – я кусаю себя за губу, сдерживая ухмылку и желание схохмить.

– Некрос – это примерно то, что академик Вернадский называл ноосферой. Религиозные мыслители говорили о прибежище душ умерших людей, преддверии рая и ада. Если опустить подробности, наши умники заставили работать на Университет Корпорации интеллект умерших гениев. Отсюда технологический прорыв, ракетные и лазерные системы, опередившие американцев на полвека. А также медицина, обеспечившая моё превращение из серой мыши в модель и ваше скорое исцеление. Скрепляя ломаные кости, вам роста прибавили. Впечатляет?

Скрывая шок, шагаю к зеркалу, типа внезапно возникла необходимость что-то рассмотреть на обновлённой физиономии. В отражении видна Элеонора. Наслаждаешься? Несколько лет назад и тебя так огорошили, теперь в отместку стебёшься над новобранцами.

Марксизм давно перестал считаться государственной идеологией, но прагматический реализм, зашитый в основу сознания, никуда не делся. В церковь ходил за компанию, не вникая, просто – как другие. Элеоноре не поверил бы ни на грош, если бы заливала, что вызвала подкрепление в пустыню из тёплых чувств ко мне. А тут вижу: правду говорит. То есть всё ощущение мира, твёрдого, незыблемого, одномерного, материального… короче – привычного, проваливается в тартарары.

От пережитого, от контраста пытка-смерть-воскрешение, от видений убитых мной людей, а может – и от воздействия каких-то лекарств, не знаю, что там наизобретали эти мёртвые авиценны, вдруг жестоко подскакивает либидо. Просторные больничные шаровары сейчас прорвутся спереди…

Элеонора – дрянь. Способна подставить ради своих целей. И одновременно фантастически притягательна. Не из тех, кому посвящают стихи и платонические чувства. Желание наказать её просто затопляет разум. Наказать! Жестоко! За всё!

– Вы что…

Больше ничего она не успевает сказать. Я буквально впиваюсь в неё. Срываю одежду, едва не разодрав в клочки. Обдираю грудь щетиной. Кусаю соски. Швыряю на кровать. Сам не просто вхожу – влетаю. До боли, до хрипа! Сжимаю так, что кости трещат – её и мои. Плевать, что больница, что незапертая дверь, что могут войти, услышать с коридора, что видеокамеры…

Не просто кончаю – взрываюсь. И не могу успокоиться, начинаю второй раунд, не выходя после первого. Не меняя позы – некогда. Сильнее… Глубже… Чаще… Ещё!

– Ещё! – шепчет она.

Краем сознания замечаю, что женщина начинает меня догонять. Первый раз в первобытном приступе похоти даже не задумывался о её удовольствии. Наказывал. Теперь чутче. Улавливаю ответные движения. Работаю в такт. Форте! Фортиссимо! Ну-у… Апофеоз! Да-а-а!…

Чувствую судорогу, проходящую через её тело. С утробным рыком завершаю дело и удерживаю в объятиях, пока моя дрянь расслабленно не откидывается на подушку. А ведь всего-навсего выполнил врачебное предписание «привыкать к двигательным реакциям».

В работе разведчика есть свои преимущества.

Прелюдия шестая

Сколько существуют казино, столько же люди пытаются выиграть у казино. Задача безнадёжная, так как правила устанавливаются владельцами казино, шлифуются десятилетиями.

Но игровым заведениям присуще одно отличие от подростковых банд, откровенно отнимающих бумажники на улицах Бронкса. Необходимо создать иллюзию возможности выигрыша, иначе посетителя не заманить. В различных махинационных схемах на выигрыши отводится от тридцати до девяноста шести процентов от сумм, спущенных клиентами. Поэтому владельцы казино неизменно в прибыли. Все рецепты контригры рассчитаны на получение этих жертвенных процентов. Естественно, другим игрокам останется меньше плюшек.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.