Кристина Кутузова
Меня нет

Посвящается тем, кто не сдается, как бы ни было страшно.

Пролог

– Я перегрызу ему глотку.

В черепной коробке закипала, застилая глаза, горькая злоба. Если бы существовала та сила, которая способна материализоваться физически, то она точно снесла бы весь этот городок с его претенциозными особняками и витыми воротами. Каждая улочка превратилась бы в груду камня и перебитого в крошку мрамора. Закрытый поселок за чертой города, устеленный ярко-зеленым газоном, с благоговейной буржуазной тишиной и архитектурой европейских городов превратился бы в город-призрак. И около сотни жителей вдруг стали бы бездомными страждущими, – жалкими, как они того и заслуживали.

Ярость заполняла все внутренности, едва перебиваемая ревом мотора. Давить на педаль газа – вот все, что оставалось делать в праведной ненависти ко всему живому. Пустая трасса, скачущая стрелка спидометра и барабанная дробь сердца.

Напряженная тишина в салоне, наконец, была грубо прервана: «может, остановимся и еще раз все обсудим?»

Обсуждать было нечего. Пять минут назад каждый, кто находился рядом, был проклят и послан самыми грубыми выражениями. Пути назад уже нет. Только вперед, – быстрее и быстрее, – пока стрелка не прорвется через кольцо и не снесет руль к чертям собачьим. Лишь тогда они, может быть, и остановятся.

– Заткнись.

Стрелка билась почти что в экстазе:

150…

180…

200…

Свет фар, крик, удар.

Глава 1
Во сне

15 апреля

Пробуждение оказалось тяжелым. Медленно, словно оттаивая, по мышцам к голове растекалась боль. Казалось, вот-вот начнется судорога, или я потеряю сознание, но, напротив, мысли начали бить по вискам молотом:

«Кто я? Где я? Что случилось?»

Как по картотеке я блуждала в поисках ответов, но находила лишь чистые листы. Ни имени, ни возраста, только яркая неоновая вывеска «амнезия». И паника, сильная, непреодолимая. Так до одури страшно, что хочется взвыть, закричать, биться в истерике. Но я держусь и вслушиваюсь в обрывки голосов за стенкой:

«Не виновата»

«Она почти мертва»

«Оставьте в покое»

Я дернула пальцами, зацепив холодную пластиковую трубку, – очевидно, я в больнице. Рискнула открыть глаза, уже предвкушая яркую вспышку боли. Белена ослепила, словно в лицо светят мощным прожектором. Лишь через несколько минут дымка рассеялась, и больничная палата заиграла новыми красками.

Затекшая шея едва не со скрипом позволила повернуть голову в сторону двери, которая в эту же секунду осторожно приоткрылась. На пороге оказалась красивая молодая женщина с полными усталости глазами, большими, как у куклы. Она застыла, видимо, заметив меня, и едва не упала, но вовремя удержалась за стену.

– Боже, дорогая, наконец-то! – пролепетала она и рванула ко мне, – как ты? Что чувствуешь?

Холодные ладони сжали мои щеки, и в порыве радостной нежности женщина расцеловала все мое лицо. На коже остались капельки слез, которые она поспешила утереть. Мне же хватало сил лишь вглядываться в её черты, изо всех сил стараясь вспомнить хоть что-то. Красивые осветленные волосы, две родинки на щеке, густые брови и темно-красная помада, которая наверняка осталась на моем лице.

– А вы кто? – шепнула я, и глубоко в её широких зрачках что-то рухнуло.

– В смысле? Солнышко, ты чего? Я твоя мама.

– Ма-ма, – протянула я, как бы пробуя это слово на вкус, – совершенно непривычно, – я ничего не помню.

Мир перевернулся едва ли не сотню раз, и теперь мимо лились тела и лица в замысловатом танце совершенно непонятных слов и эмоций. Были врачи, медсестры, и все они кружились вальсом с женщиной, которая назвалась моей матерью. Вряд ли от настоящей мамы должна быть такая зияющая пустота в душе, – но тем не менее, другой мне не предложили. А, значит, остается играть по правилам.

Меня зовут София, мне семнадцать лет и у меня полная потеря памяти, что принято называть амнезией.

***

17 апреля

Знали ли вы, что при потере памяти, многие приобретенные знания остаются словно выбитые на камне? Все, что ты когда-либо зубрил, изучал с неподдельным интересом, не принимая это как должное, может остаться в несчастной пустой голове. Так сказать, единственная возможность не превратиться сознанием в годовалого ребенка, способного лишь плакать. Таким образом, я знаю все о динозаврах, цветочных композициях, что в культуре Японии называют «икебанами», разбираюсь в архитектурных терминах и правописании большинства слов. Но не имею не малейшего представления, где я живу и как зовут моего отца.

Сутки меня не выпускали из больницы для десятка обследований. Двадцать три дня я провела в коме из-за ушиба головы, – это было единственное последствие страшной аварии. Бедному мозгу пришлось несладко, и он решил, что забыть всю жизнь – лучшее решение. Наверное, я легко отделалась, потому что в другом случае я могла бы стать калекой или вообще не проснуться. Пара царапин и амнезия при столкновении с фурой на огромной скорости, – это подарок судьбы.

Все это я выслушивала на протяжении двух часов перед выпиской, но легче почему-то не становилось. И теперь меня везли в мою жизнь, о которой я ничего не знаю. За стеклом проносились ровным строем особняки, больше напоминающие замки, пока у одного из них мы и не остановились.

– Вот мы и дома, – вздохнула мама, заворачивая во двор, как только кованые ворота разъехались в стороны.

Ар-деко в его лучшем обличии. Изящная мебель в китайском стиле, гобелены с человеческий рост, полированное темное дерево и сияние металла. Это было дорого, красиво, но так чуждо, что я невольно застыла на пороге. Один из многих домов в этом элитном поселке за линией города вызывал столько же эмоций, сколько и любой другой: восхищение величественностью и только. Ни тепла родных стен, ни приятных воспоминаний, разговоров по душам. Все это – не мое. Чье угодно, но не мое.

– А моя комната? – наконец пройдя в просторную гостиную, спросила я.

– Вверх по лестнице, дверь в конце коридора, – раздалось за спиной, и я, вздрогнув, развернулась. Передо мной стояла милая взрослая женщина в фартуке с корзиной яблок в руках, – меня зовут Елена, я экономка в вашем доме.

– Очень приятно снова познакомиться, – я улыбнулась, – и спасибо.

Комната подростка может многое о нем рассказать. Юношеский максимализм и творческое мышление превращает стены в живой дневник, – фотографии, плакаты, рисунки, даже беспорядок на столе и полу. Во всяком случае, у нормального подростка должно быть так. Моя же комната ответов не принесла. Идеальный порядок, чистый стол с парой цветочных горшков, белоснежный пушистый ковер и гирлянда на стене. Большое окно выходило на передний двор и дорогу за забором, – даже штор не было. Единственное, что цепляло извилины где-то глубоко в мозгу – потолок. Ренессанские ангелы и сплетение лилий по всему периметру. Вот она, первая частичка меня.

Усмехнувшись, я обернулась к зеркалу, – кажется, за все это время я еще ни разу не видела свое собственное лицо. В отражении на меня посмотрела незнакомка. Каждая родинка, морщинка – новые. Чужая улыбка, ямочки на худых щеках, темные густые брови и взгляд, – пустой, холодный. Эта девушка была недовольна мной, считала себя лучшей версией, она знала здесь каждый уголок. А теперь её не существует. На её месте я бы тоже злилась.

Врач уверенно заявил, что память восстановится, если я вернусь в привычную среду. То есть, не смотря на то, что я ни черта не помню, я должна вернуться к учебе, готовиться к экзаменам, общаться с чужаками, которых я когда-то называла друзьями, и делать вид, что все это меня совершенно устраивает. «Друзья, усердная учеба и каждодневная занятость – лучший способ вернуть себе себя,» – сказал он, а я засмеялась. Это было глупо. Меня веселила глупость? Смеялась ли я по пустякам? Может, я кусала губы, когда нервничала, или курила за школой, пока никто не видит. Я ничего не знаю о себе, о своих привычках, об окружающих меня людях. И, тем не менее, обязана влиться в общество озлобленных подростков уже завтра. А потому, я продумала немудреный план действий: быть паинькой, много слушать и при случае сетовать на амнезию.

Приняв долгий горячий душ в шикарной ванной, я снова спустилась в гостиную и услышала с кухни незнакомый (да неужели?) мужской голос.

Папа?

Я заглянула внутрь. Мужчина обнимал стоящую у плиты маму, которая хохотала с каждого его слова, а он сбивался, целовал её в висок и начинал рассказ снова. Явно дорогой пиджак на широких плечах, аккуратная укладка и седина на висках. Он был высоким, статным, голос его – низким и бархатистым. Даже со спины он создавал впечатление хозяина в доме.

– Здрасьте? – я облокотилась о столешницу бара и стянула из миски самую большую виноградину.

Мужчина вздрогнул от неожиданности и тут же повернулся в мою сторону. На его лице расцвела белоснежная улыбка идеально ровных зубов.

– Софа, поздравляю с возвращением. Рад тебя снова видеть. Как ты себя чувствуешь?

– Немного неполноценно, – я улыбнулась в ответ, – а вы…мой папа?

– Что? – он нахмурился, но тут же опомнился, – а, точно, прости. Меня зовут Виктор, и я бы очень хотел стать тебе отцом. Но это, к сожалению, не так.

Внутри что-то оборвалось. Словно тонкое, едва ощутимое чувство потери. Мой отец бросил меня? Умер? Возможно, я больше никогда его не увижу, а в моей памяти нет ни крупицы о нем. Может, я так и не вспомню его голоса, тепла объятий, отцовской любви.

– А где мой папа? – едва выдавила я.

– Думаю, вам нужно поговорить наедине, – Виктор поцеловал меня в макушку, проходя мимо, и бросил полный немой поддержки взгляд на маму.

Она выключила огонь под сковородой с полусырым блинчиком и села рядом со мной. Долго собиралась с мыслями, и поэтому я осторожно взяла её за руку.

– Твой папа сильно болел. Его больше нет с нами. Ты живешь здесь последний год. Мы развелись, когда тебе было восемь, и ты решила остаться с ним.

– Как его звали?

– Игорь. Он очень любил тебя.

Я кивнула и отвернулась к окну. Хотя правильнее назвать это стеклянной стеной. За ней раскинулся зеленеющий задний двор. Зацветали невысокие деревца вишни и абрикосов, яркий газон был усыпан нежно-розовыми и белыми лепестками. Середина весны. Перерождение природы, – мое перерождение.

Резкая боль пронзила ладонь, и я опустила взгляд на руки. Сама того не заметив, острыми ногтями я содрала кожу, – настолько сильно сжала кулаки. Длинные черные когти давно отросли, где-то лак скололся, потрескался. Даже не помня, кто я такая, стойко ощущала, что все это не мое. Переодеваясь после душа, я едва заметила вдоль позвоночника татуировку из непонятных узоров, и это стало второй вещью после потолка в комнате, которая показалась настоящей частью меня. Все остальное – словно пародия, жалкая попытка убедить меня в том, что я кто-то другой. Но меня не провести. Той меня нет.

***

18 апреля

«Элитная школа с многолетними обычаями, дизайнерской формой и лучшими учителями,» – так это место представила мне мама за завтраком. Было очевидно, что на деле все здесь кишит предрассудками и высокомерием, а лицо школы – это милые юбочки цвета бордо и куча бабла.

Юбки мне, конечно, нравились, но в остальном это место я уже презирала. Тем не менее, сидеть в четырех стенах тоже не хотелось, поэтому я завернула на большую парковку напротив главного входа.

«Вы прибыли к месту назначения,» – холодно отметил голос из навигатора.

Когда я спросила, кто отвезет меня в школу, мама невозмутимо кивнула в сторону прихожей и сказала «твоя – красная». Загадка была интересная, хоть на первый взгляд ответ был очевиден. Меня ждал красный кабриолет у гаража, идеально чистый, будто только с салона. Но загвоздки были три: мне семнадцать, я чуть не умерла в аварии меньше месяца назад и, черт возьми, я ничегошеньки не помню. Несмотря на разгорающуюся от головы до пяток тревогу, я уселась за руль и открыла бардачок. Права с моим фото, документы на машину, а на самом дне – маленькая книжка в мягком переплете. На обложку был небрежно приклеен ярко-розовый стикер с корявой надписью: «сопливой бунтарке». Где-то в груди отдало теплом. Открыть её я не решилась, поэтому закинула в сумку и завела мотор. Мягкий рев вдруг напомнил, что я сижу здесь, как влитая. Словно машину собрали по моим параметрам, словно в ней я и родилась. По неведомому наитию, я надавила на педаль газа и вырулила со двора на дорогу. И вождение далось мне так легко, что на пять километров пути мне потребовалось не больше пяти минут.

Гул голосов приятно ударил в уши, поэтому до школы я шагала с широкой улыбкой, оглядывая всех вокруг. Все, как на подбор: идеальные куклы с накрученными локонами и брендовыми сумками, самодовольные красавчики в белоснежных рубашках, налаченные и выглаженные. Все это напоминало сцену из самого идиотского не реалистичного ромкома, и по сценарию я никак не могла не напороться на чью-то широкую спину.

– Черт, – рыкнула я, отшатнувшись и потерев ушибленный лоб, – прости, не заметила.

Жертва моей невнимательности, – высокий крепкий парень, – развернулся на пятках и оглядел меня с ног до головы. Слишком внимательно для незнакомца, цепляясь за каждую деталь моего бренного тела, с гадким презрением и недовольством. Черная майка, совершенно не по уставу, такие же черные брюки и белый короткий ежик на идеальной формы голове. Одна рука была забита странными татуировками как у островитян. Парень молчал слишком долго, и что-то сказать хотела я, но он вдруг тихо усмехнулся и прошел мимо меня в противоположную от школы сторону.

Как дура, я недоуменно смотрела ему вслед, изо всех сил стараясь вспомнить, пока кто-то не коснулся моего плеча.

– Софа? С возвращением.

Я обернулась и встретилась глазами с брюнетом, как и все, совершенно незнакомым. Он показался полной противоположностью тому загадочному придурку.

– Привет! А ты…?

– Рома, мы учимся вместе. Меня назначили все тебе тут показать и рассказать.

– О, слава богу! – выдохнула я, – у меня сотня вопросов! Где расписание, почему никто не заходит внутрь, что вообще делать?

Рома рассмеялся и, схватив за руку, потащил меня внутрь. Холл больше напоминал модный торговый центр с натертой до блеска белой плиткой на полу, броскими каменными панелями и люминесцентными лампами. Прямо напротив входа через стеклянную дверь виднелись этажи книжных шкафов, – библиотека. Вдоль коридора пестрили разрисованные шкафчики.

– Заходить в школу можно в любое время, просто желанием никто не горит, – новоиспеченный экскурсовод прошел дальше по коридору, – расписание у нас электронное, каждый кабинет подписан, но ты быстро привыкнешь и запомнишь сама, – он остановился у большой пробковой доски от потолка до пола, обклеенную листовками и объявлениями. Одно, самое яркое, бросилось в глаза:

«Вечеринка в стиле восьмидесятых.

Посещение строго парами.

6 мая, 19:30»

Возникли новые вопросы. Готовилась ли я к этой вечеринке? Была ли у меня пара и подходящий наряд? Насколько, вообще, я одинока в этой школе? Городе?

– Эй? – окликнул меня Рома, и я посмотрела на него. Кажется, мы друзья. Или хотя бы приятели.

– Прости, задумалась. Что у нас дальше?

– Это твой, – он отступил на пару шагов и указал на разрисованный шкафчик, – код узнаешь у заведующей.

Я провела по объемным акриловым лепесткам кривых цветочков пальцем и остановилась на кодовом замке. Словно сам собой ввелся набор из четырех цифр, что-то внутри щелкнуло, и дверца со скрипом отворилась.

– Ловко, – хмыкнул брюнет, – ты вспомнила?

– Не знаю, оно как-то само.

Пара учебников и тетрадей, неприкосновенный запас шоколада где-то на месяц, если не больше, и завядший цветок лилии. Снова лилии.

***

– Где ты находишь эти лилии? Они ужасно красивые.

– Я могу показать тебе.

– Прошу, покажи!

***

«Соблюдать устав школы»

«Твоя форма – твое лицо»

«Слушать учителей, соблюдать субординацию и проявлять уважение к старшим»

Я вчитывалась в таблички школьных правил, которыми были вдоль и поперек увешаны стены большого, просторного кабинета. Женщина, сидящая напротив, что-то лепетала, но пользы в этих льстивых речах было мало. Кажется, её звали Галина Васильевна, и она завуч, один из пяти, на каждый профиль обучения. Что за профили, и на каком нахожусь я, она, кажется, не сказала. Придется спрашивать у Ромы.

– Сейчас все одиннадцатиклассники работают над обязательным весенним проектом. Ты освобождена, поэтому можешь занять это время дополнительной подготовкой к экзаменам.

– Простите, но если есть такая возможность, я бы предпочла заняться проектом, – возмутилась я, – хочется войти в поток, пообщаться с ребятами. Врач сказал, что так будет легче реабилитироваться, – это была наглая ложь. Черта с два я буду учиться больше других, а весенний проект звучит довольно интересно. Будет, чем занять себя в выходные. Да и пообщаться с другими людьми, действительно, может быть полезно.

Заведующая вздохнула, хмуро посмотрев на меня, но, наконец, кивнула:

– Что ж, ты в группе с Романом Масловым, Валерией Кошкиной и Вячеславом Ковалевым. Все подробности проекта узнаешь у них.

***

– Тема урока – арт-терапия, – молодая, слишком красивая для учителя женщина расхаживала по кабинету, цокая высокими каблуками, – этот термин ввел в употребление художник Адриан Хилл, когда описывал свои работы с туберкулезными больными. Позже такие методы лечения были применены в работе с детьми, вернувшимися из концлагерей. Суть в том, – она остановилась у первой парты, – что творчество человека отражает его внутренние психические расстройства, страхи, даже обычные переживания. Именно этим мы сегодня и займемся.

Я сидела рядом с Ромой, изо всех сил стараясь вникнуть в тему урока, но насущные мысли о моей памяти никак не давали покоя. Одна билась усерднее всего: подойти к этой женщине за психологической помощью. Если она действительно разбирается в психологии, то есть маленький шанс получить полезный совет.

– Психология – это наш обязательный предмет? – шепнула я, наклонившись к соседу.

– Ну, у нас с тобой психологический профиль. Так что, да, обязательный.

– А какие еще есть направления?

– Классические – химбио, физмат, гуманитарный. И еще искусствоведческий, там творческие личности.

– С какого направления наши напарники по проекту?

– Они оба на искусстве помешаны. Лера актриса, а Ковалев, – на этой фамилии его голос стал жестче, – этот у нас музыкантишка.

– Вы что, не ладите? – хмыкнула я, – как он выглядит хоть?

– Арт-терапия, они сегодня с нами. Последняя парта у окна.

Я украдкой оглянулась через плечо и нашла указанное Ромой место. Сердце пропустило пару ударов, – тот самый таинственный парень, с которым я столкнулась перед школой, затягивался сигаретой, вальяжно покачиваясь на стуле, и смотрел на проплывающие за стеклом облака. Иногда он обращал взгляд в измятый лист бумаги, что-то черкал на нем и снова бросал ручку на парту.

– Почему ему не делают замечание? – недовольно фыркнула я, отвернувшись обратно.

– Нет смысла. Скандалы раз восемь оборачивались крахом. Против этого бунтаря нет оружия.

Женщина прошлась по рядам и раздала каждому по чистому листу, пропустив меня. Я недоуменно уставилась на пустой стол перед собой и все же постаралась вслушаться в длинную нудную речь:

– Несколько самых главных задач арт-терапии: дать выход агрессии, вычленить из глубин своего мозга сокрытые мысли и чувства. И, конечно же, установить контакт с участниками терапии, – она вновь остановилась у доски и оглядела класс, – мы с вами займемся традиционной изотерапией. Ваша задача: изобразить первое хорошее воспоминание, которое придет на ум.

Все встало на свои места. У меня нет никаких воспоминаний, и было бы совершенно идиотским решением дать мне это задание.

– Соня, не переживай, для тебя тоже есть задачка. Ты сегодня поможешь мне в изучении ребят. Тебе будет полезно.

– Я же не разбираюсь, – я пожала плечами, сжав рукав рубашки, – чем я помогу?

– Насколько мне известно, амнезия не блокирует приобретенных знаний. А ты очень способная девочка, и даже если действительно ничего не вспомнишь, мы на практике проверим чувственные возможности такого анализа.

Около десяти минут я слушала звук трения карандашей о бумагу. Из всего шума отчетливо выделялось редкое шипение тлеющей сигареты и тихий кашель, и я отчаянно боролась с желанием посмотреть на его рисунок, хоть одним глазком. Наконец, меня вызвали к доске, и я смогла оглядеть весь класс. Их заинтересованные взгляды вперились в меня, словно я зверюшка в зоопарке, и по телу прошла волна нервных мурашек. А после на плечи опустились теплые руки, и все мгновенно прошло.

– Итак, кто хочет, чтобы его работу проанализировал будущий выдающийся психолог?

– Можно я? – раздалось с задней парты.

Блондин поднялся со стула и, медленно пройдя ко мне, вручил лист бумаги. Его дыхание бархатным запахом табака лизнуло мою щеку:

– Поведай, что меня тревожит, – шепнул он и вернулся на свое место.

Я оглядела рисунок. Размашистое дерево у озера, искаженно отражающееся в его поверхности. Небо, усыпанное маленькими звездами-точками, и полная луна. Где-то на горизонте – мост и проезжающие по нему машины.

– Что ж, – я кивнула, показав рисунок всему классу, и почувствовала, как мысли рвутся наружу против здравого смысла, – рисунок большой, прямо-таки во весь лист. Это говорит о высокой самооценке, даже склонности к тщеславию, высокомерию. Звезды – показатель того, что ты любишь быть в центре внимания, и сходишь с ума, когда это не так. Тем не менее, то, как заштриховано дерево, говорит о том, что ты очень холодный, спокойный человек, тебя сложно вывести на эмоции, заставить проявить чувства. Волнистые линии – тебе плевать на чужие проблемы. На всех, кроме себя. Но…ты нарисовал пейзаж, довольно классический по стилю и композиции. В душе ты очень ранимый человек, сентиментальный и чувственный, хоть и усиленно стараешься это скрыть. Глупое решение.

Я подняла взгляд на парня, который с довольной ухмылкой смотрел на меня. Кажется, мой ответ его не тронул, а, напротив, повеселил. План задеть раздутое эго провалился. Он все так же раскинулся на стуле и словно даже не думал отводить от меня глаз, пока я не сдамся сама. И я сдалась, отвернувшись к преподавательнице, которая лишь удивленно хлопала ресницами:

– Ты отлично справилась. Но постарайся в следующий раз быть более тактичной.

***

Пока я договаривалась с психологом о встрече после занятий, все куда-то смылись, и теперь я в полном одиночестве шагала по удивительно пустому коридору. И куда все успели пропасть? Наконец, я заметила девочку, которая выбежала через неприметную дверь во двор, и поспешила за ней. Но кто-то вдруг грубо схватил меня за воротник и затащил в темное помещение.

Пару секунд глаза привыкали ко мраку, поэтому я молча слушала тяжелое дыхание, не решаясь пошевелиться. За такое короткое время я успела перебрать около сотни возможных вариантов, кому прошлая я могла помешать, и как теперь меня будут убивать. Пока все же не разглядела перед собой лицо Ковалева.

– Какого черта? – рыкнула я, но он зажал мой рот ладонью.

– Че ты орешь? Спалят же! – шепнул он и убрал руку.

– Какого черта? – повторила я гораздо тише.

Мы вдвоем едва помещались в этой маленькой каморке, поэтому он буквально прижимал меня своим телом к холодной стене. По бокам стояли ведра и швабры, одна из которых едва не касалась моего лица. Долбанная подсобка?

– У тебя отлично выходит прикидываться дурочкой, – он усмехнулся, еще сильнее приблизившись ко мне, отчего я вжалась в стену настолько, насколько смогла, – амнезия! Как остроумно!

– Ты больной? Выпусти меня из этой вонючей каморки. Со мной так играть не надо. Если прошлой мне это нравилось, то сейчас это просто крипово!

Мне не нравилось стоять так близко к нему, но внутренний трепет от такого необычного положения намекал, что когда-то подобное было замечательной авантюрой. И это страшно раздражало. Какой идиоткой надо быть, чтобы влюбляться в плохих парней?

Я еще раз вгляделась в его лицо, серое от отсутствия света, но от этого не менее аристократичное. Острые черты, грубые, жесткие. Так сказать, в характере персонажа. Рядом с ним ловить нечего, кроме бесконечного расстройства.

– Врешь, – вдруг прошипел он.

– Отвали от меня, не будь придурком. Я не знаю, кто ты такой, так что оставь мне возможность представить, что ты чуть более приятная личность, чем есть на самом деле.

Блондин отпрянул, словно от удара током, и молча вышел из подсобки. Неприятный осадок будто пригвоздил к полу, и выбраться вслед за ним я смогла не меньше, чем через пару минут. И то, только когда вспомнила, что спешила во двор за той девчонкой.

Рома нашелся на лужайке за школой, где собрались почти все старшеклассники, и даже не заметил меня. Двое крепких парней дрались, катаясь по зеленой траве, но не было похоже, что они в ссоре. Скорее дружеский спарринг или глупая игра.

– И что это они делают? – я дернула брюнета за руку, но он лишь приложил палец к губам и продолжил громко болеть за кого-то из них. Различить, кто есть кто, казалось невозможным. Я присмотрелась, и почти вникла в процесс. Однако, веселье быстро закончилось: внезапно все затихли и расступились перед высоким мужчиной в строгом костюме.

– Что я говорил про драки на переменах? – рявкнул он. Его голос больше напоминал раскат грома и никак не вязался с солидным, интеллигентным видом.

– Но, Андрей Владимирович, уже в эти выходные соревнования, – возмутился один из борцов, не вставая с земли, – мы же совсем чуть-чуть.

– Это нарушение устава школы. Ваши азартные игры до добра не доведут. К директору, оба! – он оглядел толпу и остановил взгляд на мне, – а остальные на занятия. Нечего тут смотреть.

Шагая за Ромой до кабинета математики, я не могла перестать оборачиваться на этого Андрея Владимировича. Его взгляд мне не понравился, и червячок в голове не давал покоя: «что-то нечисто, выясни, выкопай». И я готова была копать.

– В воскресенье у нас что-то вроде подпольных соревнований по боксу. Правда, я бы назвал это боями без правил, – тихо рассмеялся Рома, поглядывая на учителя, который уже что-то вычерчивал на доске, – финальный бой, сразятся самые сильные. А прошлый победитель попробует защитить свой титул.

– И в чем прикол?

– В ставках. Рекомендую поучаствовать.

– Ну, не знаю. Я же не разбираюсь, – я пожала плечами, но он вдруг ткнул мне в лицо телефон с фотографией огромного парня, накаченного до состояния баскетбольного мяча, со злобным, просто ужасающим оскалом.

– Федя, закончил в прошлом году. Стероидный, безбашенный монстр. Трехлетний победитель. А против него выступят те два парня со двора, еще пара хлюпиков. Ну и, – он на мгновение запнулся, – и Ковалев.

– Чего? Этот мамин бунтарь будет драться? – я едва не захохотала.

– И не поверишь, у него большие шансы на победу.

Глава 2
Отголоски

Изливать душу, оказывается, довольно сложно, когда ты сам с собой не знаком. Есть стойкое ощущение, что каждое чувство может оказаться ошибочно неправильным. Может, я всегда была такой, и дело вовсе не в амнезии? Хотелось бы рассказать, как в детстве кто-то страшно меня обидел, и теперь я травмированная дурочка. Но детство стерлось, и все обиды вместе с ним.

– Внутри меня пусто. Какое-то эхо, будто я среди гор абсолютно одна. Меня избегают, смотрят, как на диковинного зверька. И я слышу, как все обсуждают, что со мной случилось. И ведь не подойдут, не спросят лично! – я коснулась пальцами щеки, ощутив горячие капли слез, и подняла взгляд на женщину, – простите, я не помню вашего имени.

– Ничего, – она улыбнулась, – Ольга Николаевна. Послушай, в твоем положении такие чувства вполне нормальны. Уверяю, у тебя есть друзья, и все они скоро придут на выручку.

Я заметила, как взгляд её скользнул мне за спину, на дверь.

– Вы думаете, я скоро привыкну? Не сойду с ума?

– Не сойдешь. Первые дни всегда самые сложные. Предлагаю договориться о встречах в моем офисе. Раз в неделю будешь приходить и делиться чувствами и результатами. Что скажешь?

Терапия. Неужели, без этого не обойтись? Мне плохо, больно, одиноко. Все твердят, что это пройдет, но здесь и сейчас – я тону. И могу захлебнуться прежде, чем все успеет встать на круги своя. А мне это никак не сдалось. Я просто хочу жить, как все подростки, ходить на вечеринки и готовиться к экзаменам.

– Хорошо, только напишите мне адрес и время, – кивнула я, утерев слезы, и встала из-за стола.

– Держись Ромы. Насколько я знаю, он всегда тебе помогал.

Стоило мне открыть дверь кабинета, как передо мной возникла компания из четырех человек во главе с Ромой. Они выглядели забавно, словно сошли с обложки детской книги, и их светящиеся радостью лица тут же подарили веру в то, что все не так уж и плохо. Вот, что за таинственный взгляд был у Ольги Николаевны.

– Итак, знакомься, это Вика, – Рома указал на кудрявую шатенку, которая тут же расплылась в улыбке, обнажив блестящие брекеты, – А это Петя и Катя, они близняшки.

Парень и девушка, темноволосые и как две капли похожие, одновременно поприветствовали меня, словно репетировали, и также синхронно толкнули друг друга в бока.

– Надеюсь, ты скоро нас вспомнишь, а то надоело уже доказывать, что я самый классный из всех, кого ты знаешь, – хмыкнул Петя и бросил взгляд на часы, – так мы идем в «Сакуру»?

– Куда? – недоуменно переспросила я.

– Японская забегаловка. Лапша там просто отпадная. У нас традиция, каждую среду после уроков пир.

Как по сигналу, заурчал живот, и я осознала, что не ела с завтрака, – слишком уж насыщенным оказался первый день в школе. Вонючая подсобка, бои без правил, арт-терапия. Пюре с котлеткой просто не осталось шанса. Да только какая мне «Сакура» с совершенно незнакомыми людьми? О чем с ними разговаривать? Как себя вести? И есть еще одна прискорбная загвоздка:

– Я бы с радостью, но я без денег. Даже не думала о них, – замечательная отмазка, показалось мне, но Катя перебила мою фантастическую тираду о ценности денег:

– Да брось! Деньги не проблема. Ты забыла, кто мы? – она тут же запнулась, – ой, прости!

Я не сдержала смеха, пока она краснела до самых ушей, и, все же, кивнула:

– Ладно, покажите мне вашу отпадную лапшу.

***

Лапша, действительно, оказалась невероятно вкусной, а место – уютным. Столик в отдалении, у большого окна с видом на залитую солнцем парковку и тихая трель китайской флейты.

– А потом она вылила всю колбу прямо ей на голову! – Вика всплеснула руками, даже привстав с места, и захохотала, – и знаешь, что было потом?

– Что? – я невольно подалась вперед.

– Её волосы загорелись синим пламенем! Пуф, и она уже бегает, верещит как бешеная. Долго не понимала, что огонь не горячий. Зато миллион просмотров на видео. Ну, и другой проект придется придумывать.

– С ума сойти, – я хлебнула коктейль из трубочки и глянула на Рому, – а у нас какой проект?

– О, а с кем вы в команде? – заинтересованно пробормотал Петя, продолжая набивать рот лапшой.

– У нас команда мечты! – он закатил глаза, – попробуй угадать с трех раз.

– Ясно, Ковалев и Кошкина, – почти в унисон произнесли близнецы.

– Еще и завтра идти в логово льва. То есть, львицы. Нам надо организовать праздник для приюта. С финансированием сейчас туго, главный меценат умер недавно. В общем, что-то вроде благотворительного вечера, только в парке и посреди дня.

– И как можно было додуматься собрать такую фантастическую группу?

– Кому-то ответственная работа, кому-то нравственный урок.

Я задумчиво покрутила вилку:

– Расскажите мне о Кошкиной. Кто она такая?

Ребята переглянулись, видимо, подбирая слова. Наконец, голос подал Петя:

– Ну, она однозначно горячая штучка.

– Фу, мерзость какая, – Катя тут же пихнула его в плечо, – ужасная стерва, одевается, как на панель. И вьется около нашего Славика, – она бросила взгляд в окно, – ну вот, легок на помине.

Я тут же проследила за её взглядом и заметила Ковалева, облокотившегося о капот большой, черной машины с сигаретой в зубах. Даже из-за черных очков я почувствовала пристальный, липкий взгляд. Он бросил окурок на землю и двинулся ко входу в кафе. Лишь бы не подошел, лишь бы даже близко его не видеть.

Вновь повернувшись к ребятам, я поймала украдкие попытки девчонок поправить прически и сесть в наиболее выгодную позу. Словно ждали, что одну из них (а может и сразу обеих) он подхватит на руки и увезет в свой золотой замок. И, что удивительно, он правда остановился около нашего столика, и, подцепив ногой стул, оседлал его спинкой вперед.

– Как дела? – он облизал губы и схватил из моей тарелки самую мясистую креветку.

– Че ты здесь забыл? – прорычал Рома, до треска сжав палочки.

– Жду свой заказ. Надеялся, вы скрасите мое ожидание, – он оглядел всех с довольной улыбкой, – у вас прямо клуб неудачников собрался, – его взгляд снова остановился на мне, – и что ты с ними забыла? Моргни, если они воспользовались твоим беспамятством и затянули в свою ловушку.

– Блин, Слав, не провоцируй, – не сдержалась Вика, – ты знаешь, что она всегда с нами, а твоя мерзкая компашка её никогда не интересовала.

– Ой, – я оживилась от такого неожиданного факта, – а ты так хотел, чтобы я тусовалась с тобой? Блин, так мило. Но, даже будь они на самом деле неудачниками, я бы все равно предпочла их, а не команду заносчивых придурков.

Он удивлено приподнял бровь, но через пару секунд разразился хохотом и встал из-за стола:

– Ты просто чудо, – грубо потрепав меня по волосам, он забрал из-за бара большой пакет и поплелся на выход. Кажется, он даже присвистывал какую-то веселую песенку.

Между нами повисло неловкое молчание, пока Ковалев не уехал. Но стоило его джипу скрыться за поворотом, Катя подала голос:

– И почему он так тебя обожает? – вздохнула она со всей вселенской тоской, – со всеми такой грубый, злой. А ты для него как цветочек какой-то.

– Сейчас вы можете наблюдать приступ ревности у Паво Катикус, – вкрадчиво прошептал Петя, – в простонародье, Павлин Катюша. «Вот бы Ковалев на вечеринку пригласил», «Славик такой красавчик», – он театрально закатил глаза, схватившись за грудь, пока не получил оплеуху от сестры.

– Замолкни, никому он не нравится! Это странно, вот и все! – она глянула на меня, – Соф, прости, я не хотела так это обсуждать.

– Да брось, мне наоборот интересно. Я раньше что-то о нем рассказывала?

Вика задумчиво пожала плечами:

– Да ты всегда как-то избегала разговоров о нем. Ругалась, что мы его обсуждаем.

Мог ли мне нравиться красавчик с огромным самомнением и надуманной важностью? За день он попадался мне четвертый раз, а так и не сказал ничего хоть чуточку вразумительного. Но тогда почему меня так тянет эта его идиотская загадочность? От тяги разгадать его тайну чесались ладони, пока разум молил в это не лезть. Может, именно этого я хотела до аварии? Желала изучить мальчишку, как подопытного кролика, а в итоге привлекла его внимание больше необходимого. Какой же бред…

***

– Говорят, если найдешь опавшую со стебля лилию, то можно загадать желание. И оно обязательно сбудется.

– На таком огромном поле наверняка сотни опавших лилий.

– Давай проверим?

***

19 апреля

Я вскочила с кровати и, как ужаленная, начала собираться. За окном едва выползал красноватый диск солнца, где-то вдалеке чирикали утренние птицы, а я натягивала джинсы и все прокручивала разговор из сна. Ловила тонкую нить ощущений, пыталась вспомнить хоть одну деталь этого проклятого поля цветов. Что-то ужасно важное теплилось в груди, но зацепиться за него не выходило, хоть убей.

Тихо выбравшись из дома, я запрыгнула в машину. Не имея не малейшего представления, куда собираюсь ехать, я надавила на педаль газа. Буду искать, пока не кончатся силы или бензин. Объеду каждый уголок треклятого городка, всю округу. И если не найду и намека на это место, то рвану, куда глаза глядят.

Пока солнце поднималось все выше, я неслась по пустой дороге, преисполненная почти геройской для моего положения решимостью. Ни намека на поле, сад или хотя бы один жалкий цветочек. Только дома, дома и деревья. Никаких даже отдаленно родных мест, – все холодное и пустое.

Машина затормозила где-то на окраине. Небольшая возвышенность, вдали – сосновый лес. Мимо пронесся мусоровоз, и первая несчастная слеза скатилась по щеке. Я закричала, ударив по рулю. И еще, еще. Пока соленая вода не застелила глаза, а макушки деревьев не превратились в размытые пятна. Рыдая, я громко ругалась на весь мир, жалела себя. Задыхалась, пыталась утереть слезы, даже распотрошить соседнее кресло. Лишь бы стало хоть чуточку легче, лишь бы это все прекратилось и стало, как раньше. Плевать, каким было это «раньше», я хотя бы знала, что делать с этим и что чувствовать.

Все эти люди, взгляды, сотни слов, – бесполезных, глупых. Гребанная среда, насыщенная событиями, проносилась перед глазами, став всей моей жизнью. Новая точка отсчета, такая никчемная, что даже стыдно. Рома, Ковалев и Кошкина, веселая троица лучших друзей и я, жалкая потеряшка, не знающая даже собственную мать. Лилии, всюду эти лилии, тонна вопросов и ни одного внятного ответа. И это всего за один день.

Один день?

Мгновенно успокоившись, я развернула машину и рванула обратно в сторону дома. Надо было вспомнить, где я бросила сумку. Город оживал, из-за высоких заборов выползали соседи.

Виктора дома не было, а мама до сих пор спала, поэтому на кухне в гордом одиночестве орудовала Елена, напевая себе под нос. Вытянув из валяющейся в прихожей сумки книгу, я забралась на барный стул и поздоровалась.

– Вы куда-то ездили? – улыбнулась она, поставив передо мной тарелку, – ваши любимые оладьи.

– Нет, я не голодна, – я вздохнула, отодвинув посуду, и положила на её место книжку, – можно просто чая?

Пока кипел чайник, я попыталась отодрать с обложки стикер. Он никак не поддавался, лишь рвался и тонким слоем оставался на мягкой поверхности. Сдавшись, я открыла первую страницу.

– Один день, – пробормотала я.

«Максу и Роми, прочтите, когда вырастете», – гласило посвящение, и я пролистала дальше.

Елена заглянула в книгу, поставив передо мной кружку, и заинтересовано хмыкнула:

– Надо же, «Один день». Сколько бессонных ночей и пролитых слез!

– В каком смысле? – я подняла на неё взгляд.

– У вас традиция. Раз в месяц гостиная превращается в лагерь несчастных, кто согласился на совместный просмотр этого фильма.

– Фильма? Надо обязательно посмотреть.

– О, боги! Еще одного раза я не вынесу! – она ахнула, а я тихо рассмеялась. Тоска в душе чуть поутихла, и было решено во что бы то ни стало прочитать эту книгу от корки до корки. Ну, и обязательно посмотреть с кем-нибудь фильм.

***

– Постарайся не принимать её слова близко к сердцу, – старательно наставлял меня Рома перед встречей с Кошкиной, вышагивая по тротуару спиной вперед.

Я все еще ни разу не видела её и даже представить не могла, как она выглядит. Все описания сходились к пафосной сучке с «сочной задницей», как выразился Петя, и «черной душой,» – как дополнила Катя. Теперь я готовилась к ночному кошмару, плетясь на встречу у неё дома по поводу проекта. И мой дорогой друг лишь подливал масла в огонь.

– Расскажи о ней что-то внятное, чтобы я не была там, как дура.

– Ну, её папа занимается недвижимостью, поэтому не удивляйся величию их особняка. Вся из себя модница, красавица, и будет старательно это показывать, особенно перед Ковалевым. От их лобызаний, вероятнее всего, потянет блевать, – он хохотнул, а я едва не споткнулась от шока:

– Что? Они встречаются?

– Ну, она бы этого хотела. Но, насколько известно, он просто развлекается. Так, – брюнет резко остановился и глубоко вдохнул, – вон её дом. Мне надо собраться с духом.

Пару минут мы молча стояли посреди дороги, разглядывая облака, пока позади не раздался оглушающий рев мотора. Я обернулась и заметила подъезжающий к нам мотоцикл. Черный, блестящий, такой красивый и внушительный, что даже перехватило дыхание.

Железный конь остановился около нас, и всадник приподнял тонированное забрало шлема. Эти насмешливые светло-серые глаза я уже запомнила, – Ковалев.

– Что, оттягиваете неизбежное? – едва перекричав рычание, рассмеялся он, – погнали, трусишки, я вас защищу.

Слава рванул вперед и резким поворотом, едва не завалившись на бок, припарковался у витых золотых ворот, которые тут же отворились.

Дом и правда оказался внушительным: четыре этажа, огромный двор с бассейном метров в десять и идеальным газоном, всюду позолота и белый мрамор. Пожалуй, я и сама жила бы в таком, если бы мне хватало пафоса и идиотизма. С порога нас встретила огненно-рыжая красотка в длинном красном халате с мехом на рукавах и хмуро оглядела меня.

– И на кой черт нам эта неполноценная? Какая от неё польза без памяти? – фыркнула она.

– Милая, не будь стервой, – блондин прошел мимо и грязно шлепнул её по действительно сочной заднице, от чего она, вся воссияв, поспешила за ним.

– Мда, я и правда в ужасе, – тихо шепнула я Роме и поплелась за ними.

– Там в саду уже все подготовили. Могу попросить принести выпить. Сегодня жарко, – все лепетала Кошкина, семеня по следам своего возлюбленного.

Мы прошли через изящный холл, забитый трудящейся прислугой, в благоухающий сад. И как они добились, чтобы все так цвело уже в конце апреля? Мощеные камнем дорожки, невысокие деревья разных оттенков и целые поляны цветов. Розы, тюльпаны, нарциссы и…лилии? Я остановилась у небольшой клумбы и оглядела бутоны, – красные, белые, сиреневые. Ни одной розовой. Преследующие меня цветы были нежного, пудрового оттенка. Значит, они, к счастью, не отсюда.

Устроившись в беседке, мы погрузились в неловкое молчание. Лера продолжала пожирать меня взглядом, будто невзначай все сильнее продвигаясь с Ковалеву. Неужели, ревнует? Боится, что отниму? Ему же словно было абсолютно все равно. Он достал из кармана джинс железную коробочку с переливающейся надписью «макинтош» и зубами выудил из неё сигарету.

– Жига есть? – он глянул на Рому.

– Есть, – недолго помявшись, ответил он и протянул зажигалку через стол.

– Ты разве куришь? – я удивлено посмотрела на него.

– Предпочитаю делать это в более подходящее время.

– Неужели сейчас не самый подходящий момент? Вы все сидите, как обиженки. Че мне еще делать? Любоваться вами? Цветочками? Неинтересно.

Тишину скрасили шипение сигареты и клубы красиво вьющегося дыма. Я невольно вдохнула поглубже, – на языке остался мягкий привкус табака. Что-то знакомое. Может, я тоже курила? Стало интересно, расстроится ли мама, если узнает.

Наконец, мужчина в смокинге вынес кувшин с ледяным лимонадом, и все вдруг оживились.

– Итак, у нас праздник для сирот, – задумчиво протянула рыжая, – сколько будет человек?

– Около тридцати детей, от пяти до пятнадцати лет. И гости, важные шишки. Неясно, сколько их, но не меньше пяти.

Ковалев потушил сигарету и, придвинув к себе большой лист бумаги, принялся грубо что-то вырисовывать:

– План такой, – на листе появились очертания какой-то палатки, – ставим шатер метров на двадцать, сцену, стулья. Мы с Лерой организуем концерт. С вас какие-нибудь активности, – он повернул рисунок в нашу сторону, и я разглядела среди описанного зала маленьких человечков в смешных костюмах.

Рома ткнул пальцем в одну из таких фигур, самую высокую:

– Это ведущий?

– Да, без него некому будет вытягивать деньги из спонсоров.

– Может, устроим детям арт-терапию, а потом соберем выставку рисунков? – добавила я, ожидая, что меня поднимут на смех. Но все лишь закивали и продолжили обсуждение.

Мне больше нечего было предложить, поэтому я разглядывала ребят, почти не слушая их. Кошкина и правда оказалась красоткой, но, кажется, полной дурой. Славе было все равно. Я ловила, как его рука опускается ей на бедро, как она расцветает и целует его в щеку. И, что самое неприятное, в эти моменты я ловила его взгляд на себе. Но понять, с кем именно из нас он играет, не могла.

Лишь повернувшись к Роме, я заметила, что что-то идет не так, и снова вникла в разговор.

– Рот свой закрой, – прорычал брюнет.

– А то что? Снова обидишься? – Ковалев расплылся в улыбке и медленно перевел взгляд на меня, – ну как, он уже начал тебе плакаться? Хотя, наверное, решил попробовать новую тактику. Джентельмен и герой. Еще не успел пригласить на вечеринку?

– Еще хоть слово…

– Ну, давай, хоть попытайся быть мужиком. Попробуешь набить мне морду?

Рома словно опомнился и спокойно выдохнул, прикрыв глаза:

– И чего ты добиваешься? Ты же знаешь, не побежит она за тобой, хоть ты в лепешку разбейся, пытаясь что-то доказать. Не был нужен раньше, не нужен и сейчас. Просто смирись и лапай дальше Леру свою. Только закрой свой долбанный рот.

– О, друг, не разбивай мне сердце! – блондин схватился за голову, – уводишь девушку моей мечты!

Только сейчас дошло, что речь обо мне. И стало так мерзко, что к глотке подобралась злость. Я встала из-за стола и влепила пощечины обоим.

– Я не игрушка и не вещь, чтобы устраивать подобные спектакли. Вы ведете себя как полные придурки и уроды. Ладно этот, – я глянула на Рому, – но хоть от тебя я ожидала адекватного поведения. Не смейте обсуждать меня. А если так тянет мериться письками, то приплетать меня не нужно, – на одном дыхании пропалила я и поспешила на выход.

Какой же идиотской идеей было участвовать в этом проекте. Надо было сразу догадаться, что с такой командой не ждёт ничего хорошего. Они издеваются над моим прошлым, пока я ничего не понимаю, и злорадствуют.

Жар не спадал с лица, поэтому я упрямо шла вперед, вдоль дороги, словно это хоть как-то поможет. Горела ладонь от пощечин, распалялась ярость, и когда сзади послышались шаги, я лишь ускорила шаг. Я была почти уверена, что оторвалась, но кто-то вдруг схватил меня за плечи и развернул. Ожидая увидеть Рому, я едва открыла рот, но тут же смолкла, встретив перед собой блондина.

– Ну, чего ты надулась-то? – он наклонил голову вбок, – я понимаю, да, Рома просто невыносимый приду…

Я прервала его, сбросив руки со своих плеч:

– Дело не только в Роме! Вы оба придурки. Я уже сказала все, что думаю о вас.

Слава огляделся по сторонам и склонился к моему уху:

– Ты просто выбрала не ту компанию, – его губы коснулись мочки моего уха, и я вздрогнула, – они все ничтожные, жалкие букашки, которые в твоей беде ищут только выгоду для себя. Ромочка твой сохнет по тебе, и вот вам повод стать опорой – авось влюбишься.

– Не тебе обсуждать со мной чувства Ромы, ясно? – выплюнула я, – ты мне не подружка и не мамочка.

– За это я тебя и обожаю, – сухо рассмеялся он, приблизившись к моему лицу, – не будь такой простой. Ты становишься легкой добычей. Потому что выглядишь глупо, – легким движением он заправил выбившуюся прядь мне за ухо и, развернувшись на пятках, зашагал обратно к дому Кошкиной.

Хотелось крикнуть вслед что-то вроде «сам ты идиот», но тогда я действительно выглядела бы глупо. Поэтому я тихо выругалась и поплелась домой. Более дурацкого и при этом полезного разговора, пожалуй, никогда больше не случится.

***

В доме витал запах корицы. Ужасно захотелось сладкого, поэтому я поспешила на кухню в надежде, что Елена уже что-то приготовила. Но на удивление застала маму с тарелкой теста, в компании неизвестного мужчины. Он был крупнее Виктора, хоть и не выше, и одет совсем по простому: джинсы, затасканный свитер и висящие на воротнике солнцезащитные очки.

– Добрый день, – неуверенно произнесла я, подойдя ближе.

– А вот и ты, – мужчина тут же встал со стула и кивнул мне, – рад, что ты снова на ногах. Отлично выглядишь.

– Спасибо. А вы кто? – я глянула на маму, которая ободряюще улыбнулась и выдвинула мне стул:

– Садись. Это Евгений Сергеевич, полковник. Я не ошиблась, вы полковник?

– Не ошиблись, – он уселся обратно на место.

– И по какому вы делу? Мам, неужели Виктор – опасный преступник, а нам нельзя его выдавать? Ой, – я прикрыла рот ладонью, – наверное, ляпнула лишнего.

Мама лишь нервно рассмеялась, снова взявшись за тесто.

– Вообще-то, я к тебе.

– Ко мне? В каком смысле?

– Евгений Сергеевич, – она снова с грохотом поставила миску на стол, – я убеждена, что сейчас вам нечего делать в нашем доме. У моей дочери амнезия, и она ничем не поможет в ваших делах. Будьте добры не добавлять лишнего стресса к реабилитации.

– Ты знаешь, что это меня касается, Настя, – рыкнул он, – Соня мне не чужая, и я имею право с ней поговорить.

– Имеешь, но не сейчас.

– А может, вы меня спросите? – не выдержала я.

Складывалось впечатление, что все в этом городе изо всех сил делают вид, что меня нет. Обсуждают, решают, ссорятся. Я – камень преткновения и совершенно бесполезный элемент. Я как игрушка, которую таскают туда-сюда, перетягивают из стороны в сторону и ждут, пока не оторвутся плюшевые лапки. И от этого так гадко и паршиво, что хочется кричать.

– Хорошо, – полковник повернулся ко мне и вгляделся в мои глаза, – ты помнишь что-то об аварии?

– Я не помню вообще ничего. За четыре дня едва вспомнила несколько бесполезных деталей. Стыдно признаться, но я даже не знала, как зовут мою маму, пока вы не сказали. Это очень плохо?

– Нет, не плохо, – он помотал головой, – мне жаль. Но давай договоримся, если вспомнишь что-то, то наберешь мне?

– А номер?

– Я дам номер, – тут же перебила мама и поспешила выпроводить мужчину из дома.

Я выхватила из тарелки пару долек нарезанных для пирога яблок и отвернулась к окну. Собирались тучи, ветер всколыхнул деревья в саду, и по стеклу ударили первые капли. Они растекались узкими дорожками, перерезая бледнеющий пейзаж.

Вопросов становилось все больше и больше, а разбираться в них – все меньше сил и желания. В подобном стоит копаться кому-то вроде Евгения Сергеевича, но никак не мне. Может, стоит с ним подружиться? Если его интересует авария, то ему же на пользу, чтобы я все вспомнила как можно скорее.

– Как же он мне надоел! – вернувшись, начала ругаться мама, – вечно лезет, что-то вынюхивает. Вокруг твоей палаты крутился целыми днями. Параноик чертов.

Нежные руки сжали мои плечи, и я невольно вздрогнула. «Эта женщина мне никто,» – пронеслось в голове, но я натянула улыбку, глянув на неё.

– Как ты? Как школа? Ты так быстро сегодня убежала.

– Все отлично, знакомилась со старыми друзьями. Даже проектом продолжила заниматься.

– Замечательно! Наверное, ты чувствуешь себя чужой, но я знаю, это временно. У тебя много хороших друзей, и не сомневаюсь, что они тебе помогут.

– А кого из моих друзей ты знаешь? – сердце почему-то забилось быстрее. То ли я ожидала, что все вокруг действительно лжецы, как и предостерегал Ковалев. То ли изо всех сил надеялась, что я забыла еще кого-то очень важного, – может, того, кто подарил мне эту злосчастную книгу.

– Знаю Рому – интересный мальчик, очень умный, учтивый. Иногда, конечно, много на себя берет, но, думаю, он это перерастет. Помню смешных близняшек. Еще девочка, Вика, помогала мне с цветами, – она задумчиво покрутила мои волосы, – точно, и Лера еще.

– Лера? – я в шоке развернулась, – Лера Кошкина? Рыжая, такая?

– Да, точно она.

Глава 3
Колизей

Загадки помогают держать мозги в тонусе. Сложные головоломки, игры с цифрами, даже пазл и рисование, – все это полезно для ума и памяти. Но загадки, – часто они заставляют мыслить под новыми углами и искать неожиданные ответы. Последние два дня вся моя жизнь – одна огромная загадка. И разгадать её, пожалуй, практически невозможно.

Мама сказала, что Кошкина часто к нам приходила последние два месяца. Мы с ней шли на задний двор и долго о чем-то секретничали. Потом она уходила и возвращалась через неделю. Зачем, почему, о чем мы разговаривали, – этого она не знала.

Судя по тому, как Лера смотрела на меня, о дружбе не может идти и речи – эта бестия меня ненавидела. Может ли быть такое отношение из-за Ковалева? Она, очевидно, без памяти в него влюблена. Видимо, ей кажется, что я вероятная соперница. Смешно.

И если эта тайна в числе многих других мне неподвластна, одну я все же могу разрешить.

– Мам, ты смотрела фильм «Один день»?

– Нет, а как ты о нем вспомнила?

– Чудеса бардачка. Не хочешь вместе посмотреть завтра?

На её смуглом лице очень легко прослеживался весь спектр эмоций, – актриса из неё была так себе. Вина плескалась в её голубых глазах, и кожа становилась почти такой же белой, как осветленные волосы. Она совсем не походила на примерную мать ни с виду, ни поведением. Она обнимала меня, шептала, что очень любит и рада, что я не умерла. Конечно, это было приятно, но и только – больше ничего я не испытывала, и ответить, мол, тоже очень её люблю, не смогла.

И сейчас она смотрела так, словно раздавила моего любимого хомячка и пытается скрыть следы преступления:

– Дорогая, я бы очень хотела, но завтра у нас встреча с Виктором. Перенести нельзя.

– Ладно, ничего страшного, – я встала из-за стола, – посмотрю сама.

– Может, друзей позовешь?

– Да нет у меня друзей, – буркнула я и поплелась в сторону лестницы, – не заморачивайся, я что-нибудь придумаю.

Я поднялась в комнату и завалилась на незаправленную постель. Сюжет на потолке заставил улыбнуться. Ангелы плясали и глядели на меня добрыми, веселыми глазами, будто намекали на что-то важное.

Внизу что-то пиликнуло. Я свесилась с кровати и, заглянув под неё, обнаружила телефон. Вот, про что я забыла (ха-ха)! Два дня проходила без самой важной вещи в жизни подростка и ни разу не додумалась его найти. Правда, неясно, как он мог попасть в такое место. Неужели во время аварии его со мной не было? Или кто-то забрал его и специально забросил туда? Плюс один – пора вести счетчик загадок.

Среди сотни уведомлений от разных приложений, последним было сообщение от «Рэмбо не брать», с недовольным смайликом в конце, которое я и открыла:

«Соф, я поступил как последний придурок. Учил не реагировать на провокации, а сам на это правило забил. Я больше так не буду. Прости, а?»

Цокнув языком, я пролистала переписку выше. Почти все его сообщения я игнорировала или отвечала односложно. Некоторые СМС казались какой-то бессмыслицей, словно переписку подчистили. Из самых сомнительных: «не знаю, они с братом опять поссорились, и она прибежала ко мне,» – писала я, а сразу за этим сообщением следовало «посмотри на её лицо! Моя лучшая фотка». И все, дальше переписка только через неделю. Никаких фотографий, имен. Будто от меня что-то скрыли, удалили, чтобы я не узнала.

В фотопленке – глупые селфи и фотки с ребятами. Множество красивых пейзажей и…фото с Ковалевым. Я тут же встала, – дыхание сперло. Мы щуримся на солнце, наши лица все в песчинках, а мои мокрые волосы липнут к его плечу. Я судорожно пролистала все, до конца, и больше ни одного снимка со Славой не нашла. Черт!

Телефон снова издал сигнал – еще одно смс от Ромы:

«Ну, как мне загладить вину? Хочешь, я привезу тебе ведро мороженого?»

Если в прошлом и было, за что его избегать, то сейчас я ничего не помню, а он слишком милый. Я просто не смею игнорировать.

«Бери два ведра и дуй завтра вечером смотреть со мной мелодраму. Отказы не принимаются».

***

20 апреля

С телефоном оказалось жить намного проще. Почти все уроки я провела в изучении контактов, хоть имена половины мне совершенно ни о чем не говорили. Жук, Батон, Мямля, Жужа – тот, кто выдумывал эти клички, явно не предполагал, что для амнезии это абсолютно неудачное решение. Социальные сети тоже оказались вне моего доступа, – все, как сговорившись, требовали пароль.

Тем не менее, я смогла найти переписку с Ольгой Николаевной и договорилась о встрече в конце рабочего дня. И, хоть я ожидала какой-то кабинет или офис, она предпочла встретиться в центральном парке. Теперь мы прогуливались по тропинкам среди деревьев и ели приторно-сладкое мороженое. На терапию это было мало похоже.

– Почему вы решили встретиться здесь?

– Если мы хотим вернуть тебе память, недостаточно просто сидеть в кабинете и разговаривать о твоих чувствах. Думаю, привычные тебе места могут стимулировать воспоминания.

– А мороженое?

– Иногда мороженое – это просто мороженое, – она улыбнулась и остановилась у лавки в тени, – может, присядем?

Я уселась рядом с ней и огляделась по сторонам. Прямо напротив нас стояло небольшое кафе с забитой людьми верандой. Видимо, они не в курсе, что по прогнозу через час начнется ливень.

– Насколько я знаю, ты раньше мечтала заняться ресторанным бизнесом, – Ольга расстегнула туфли и поджала голые ступни к бедрам, – прости, устала от этих каблуков.

– Да ничего. А вы не в курсе, почему я передумала и решила стать психологом? Все поголовно говорят, что я этим горю.

– Не знаю. Просто в какой-то момент ты пришла ко мне и сказала: «решено, я буду как вы, психологом». О ресторанах я больше не слышала.

– Странно, – я поймала языком падающую каплю растаявшего мороженого.

– Обстоятельства бывают разные. Судьба работает хаотично, и иногда мы даже не понимаем, что это наше решение появилось не из ниоткуда.

– Открыть свой ресторан…звучит и правда интересно. Если честно, мне постоянно кажется, что прошлая я, о которой мне рассказывают, не настоящая. Словно я притворялась кем-то, или все мне просто врут.

– Вполне нормально ощущать, что окружающие тебе вещи чужие. Или что все тебе врут. Обычно, когда мы попадаем в незнакомую обстановку, срабатывает защитная реакция – никому не верь, подвергай все сомнению. А в твоей ситуации, вся жизнь – это незнакомая обстановка. Понимаешь, о чем я?

– О том, что мое сознание просто так защищается от неизвестности вокруг.

– Верно. Скоро ты привыкнешь, и начнешь щелкать все эти тайны, как семечки. Ты всегда была умной девочкой, справишься.

Я заметила выходящую из кафе женщину, и что-то в ней показалось таким знакомым, что я даже вскочила с лавки. Кого-то она напоминала, но кого – понять не получалось. Наверное, стоило подойти, да только страх, что мне лишь кажется, пересилил, и я вернулась на место.

– Простите, показалось.

***

Впопыхах собираясь, мама лепетала сотню советов и правил. Из всего я запомнила только: а) не трогать мини-бар Виктора (о, поверьте, если Виктор против, значит, невозможно не потрепать его нервы); б) никуда не ходить поздно ночью; в) не шалить (будто с Ромой это возможно).

Я кивала, шагая вслед за ней и помогая найти вещи, которые и так лежали на виду. Почему она нервничала перед свиданием с собственным мужем, я не понимала. Но уже натягивая туфли, она продолжала что-то бормотать и суетиться.

Раздался стук в дверь, и мама тут же распахнула дверь.

– А, Рома, здравствуй. Рада видеть, – она в очередной раз посмотрелась в зеркало и пригладила и так идеально уложенные волосы.

– Мама, ты выглядишь великолепно. Перестань уже так трястись, – я затащила брюнета в дом и выхватила из его рук два обещанных ведра мороженого, – и за нас не переживай. Мы просто посмотрим кино.

– Что ж, ладно. Хорошо вам отдохнуть. Мы будем поздно, – выдохнув, она выбежала из дома и хлопнула дверью, даже не попрощавшись.

Я открыла морозилку и застыла в попытках найти место среди десятков ведер точно такого же мороженого. И как меня не разнесло от такой страсти?

– Твоя мама напоминает мне сороку, – хохотнул Рома, плюхнувшись на диван.

– Она мне даже маму не напоминает, – кое-как уместив оба ведра, вздохнула я.

– Почему ты так говоришь?

Я не ответила потому, что добралась до запретного плода – минибар с прозрачной дверцей, – и потерла ладони.

– Вот она, моя золотая, – вытянув бутылку, я не сдержала улыбку. Я присмотрела этот сливочный ликер еще вчера и мечтала только о нем, – ты такое пьешь? Или тебе налить что-то для взрослых, чтобы ты надрался как свинья и начал руки распускать?

– Я понял намёк. Пьем, что ты скажешь, – подняв руки, рассмеялся он.

Уже через пару минут пол перед телевизором превратился в кинотеатр из детских грёз. Мы свалили все найденные в доме одеяла и подушки перед диваном, собрали пять тарелок со закусками и выключили свет. Фильм начинался, и где-то внутри меня разрасталось тепло. Эта музыка напоминала что-то до боли родное, такое далекое и недоступное, что уже невольно подступали слезы. Какие-то едва знакомые мечты, мысли и ощущение кого-то близкого рядом. Но кого?

«Если бы ты был моим другом, я бы смогла поговорить с тобой об этом, но я не могу. А если мы не можем разговаривать по душам, зачем тогда ты мне нужен? Зачем мы друг другу?»

Ликер приятно грел горло, наверное, увеличив сентиментальность до высшего уровня. Как последняя дура, я фантазировала, как говорю фразами из фильма с Ромой, – да даже с Ковалевым. Ох, как много всего грубого я могла бы ему сказать при случае. Его откровения все еще вертелись в голове, не давая покоя, и я злилась все больше и больше. На него, на себя, на всех, кого он обвинял во лжи мне.

Неблагодарный зритель украдкой поглядывал в телефон, стараясь сделать это незаметно для меня. Но осветившееся вдруг синевой лицо не заметить было невозможно, – и хотелось прибить его. Я в очередной раз пихнула его локтем, и он тут же спрятал мобильник и с самым заинтересованным лицом снова уставился на экран.

«Она сделала из тебя человека, а ты в ответ сделал её счастливой.»

Слезы сдержать не удалось, как бы я не старалась, и теперь истерика больше походила на рев раненого зверя. Как можно любить такой трагичный фильм? Полнейшая пытка. Надо быть последним психопатом, чтобы получать от такого удовольствие и сотни раз пересматривать.

– Ну, перестань, это всего лишь фильм, – Рома подтолкнул ко мне ведерко с мороженым, на что я лишь взревела пуще прежнего.

– Ужасный фильм! У меня душа рвется на куски!

– Зато ты наверняка раньше мечтала: «вот бы забыть этот фильм, чтобы посмотреть заново», а?

Я хмуро глянула на него:

– Это не помогает. Лучше вообще молчи.

– Ну, прости! Я пытаюсь!

– Просто, – шмыгнув носом, я запихнула в рот еще одну ложку, – за что я любила эту историю? Я себя ненавидела? Еще и книжка эта…

– Книжка?

– Да, кто-то подарил мне. С намеком, что я просто фанатка.

– Значит, нам надо найти владельца этой книги и спросить его.

Я лишь кивнула, схватившись за бутылку. Горе надо запить, и плевать, как плохо будет завтра. Пеленой опьянения затягивало голову, и все становилось легче, мягче – как суфле. Я посмотрела на Рому. Что-то в нем казалось не таким, как надо, но с ним было спокойно. Я невольно задумалась о том, что детишки богатых людей выглядят старше своих лет, да и мыслят как-то по-другому. Себя я так не ощущала, но вот Рома – он казался таким взрослым, осознанным. Ковалев вел себя так, словно прожил эту жизнь и теперь выше людских проблем. Даже Кошкина – опытная обольстительница, львица, – как с такой длинноногой дамочкой тягаться кому-то вроде меня?

– А кто твои родители? – промямлила я и заметила, как заплетается язык. Пора завязывать с выпивкой и налечь на закуску. Срочно.

– Мама писательница. А папа продюссер.

– Что он продюсирует?

– Ну, вообще, многие известные фильмы. Работал с, – он вдруг запнулся, – точно, все эти имена тебе ни о чем не скажут.

– И правда, пустая моя голова, – я дернула плечами. Движение оказалось слишком неловким. Чертов ликер! Похожа на дерганную психичку. И ничего в этих пожиманиях плечами нет сексуального! С какой стати я вообще пытаюсь выглядеть сексуальной?

– Нам надо обязательно посмотреть все мировые шедевры.

– Думаю, нам и десяти лет не хватит, чтобы посмотреть их все.

– Ну и отлично. Целых десять лет вместе точно. Как тебе, а? – хмыкнул он как-то слишком самодовольно. На что это он намекает?

– Ты не вытерпишь меня и двух лет, – я прикрыла глаза, опустив голову на сидение дивана. По звуку он повторил мое движение, и теперь наши плечи едва ли не соприкасались, – слишком близко.

– Я готов тебя терпеть хоть всю жизнь.

Я повернулась в его сторону и приоткрыла один глаз:

– Тебе просто градус в голову ударил.

– Может, и ударил. Но ты такая красивая, словно сошла с картин Микеланджело.

– Не сказала бы, что на его картинах такие уж красивые женщины, – задумчиво произнесла я, но он цокнул языком:

– Ладно, тогда его скульптуры. В «Оплакивании Христа» женщина – просто страх, как прекрасна, – он замолк и нахмурился, – постой, ты разве помнишь, какие у Микеланджело картины?

– Нет, просто дразню тебя, – я прыснула со смеху, наблюдая за быстро меняющимся выражением его лица.

Нет-нет-нет. Что-то шло не так. Крушение корабля. Катастрофа. Ядерный взрыв. Что угодно, лишь бы не это. Самое страшное ЧП не сравнимо с тем, к чему ведет такой взгляд. Он хочет меня поцеловать, а я в тупике. Это нечестно, – заставлять меня делать этот выбор. Допущу ли я неловкую ситуацию? Отвернусь, чтобы его губы столкнулись с моей горячей от нервов щекой. Оттолкну, переведя все в дурацкую шутку. После подобного обратного пути уже не будет. Как и после этого гребанного поцелуя.

Я не хотела с ним целоваться, не хотела нести эту ношу и осознавать, что все можно и нужно было остановить. Но я не двигалась, просто смотрела на то, как все рушится, пока его липкие губы не коснулись моих.

На несколько секунд он застыл, словно ждал пощечины, но я, кажется, даже не дышала. Молилась, чтобы все это прекратилось. Не прекратилось, – он продолжил с большим напором, но грани не переходил. Обычный подростковый поцелуй, словно мы в классе восьмом забились в грязный школьный сортир и решили попробовать, просто так, «ради интереса». Я с ужасом осознала, что не имею ни малейшего представления, как правильно целоваться. Лишь бы это был не мой первый поцелуй, – такой неловкий и жалкий.

С кем, вообще, мог быть мой первый поцелуй? С каким-нибудь соседским мальчишкой, который подарил шоколадку и назвал «классной»? Или с самым крутым парнем школы? Может, страшеклассником. Он в одиннадцатом, я в девятом, и все девчонки с завистью смотрят на меня, потому что он так пафосно подплывает к моему шкафчику и, ухмыляясь, целует на глазах у всей параллели.

Пожалуй, не так никчемно выглядел бы поцелуй с Ковалевым. Он красавчик, крутой и стильный. Плохой парень, который точно умеет целоваться так, что ноги подкашиваются. Он не ждал бы позволения. Такие, как он, просто целуют, когда хотят, не спрашивая, со всем напором и наглостью. Пожалуй, его я бы выбрала для первого поцелуя, и ни разу бы не пожалела.

А Рома? Это не было ужасно, нет. Просто я ничего к нему не чувствовала, и вся эта нежность только бесила. Это все не мое, – мне нужен пожар, так, чтобы обжигало и доставляло боль. Как чертов фильм, который я так любила.

Его рука потянулась ко мне, и я вдруг очнулась, тут же отпрянув. Я успела схватиться за его руку и покачать головой:

– Не нужно, ладно?

Он правда нравился мне, но утопать в этом вязком чувстве совершенно не хотелось. И поэтому внутри меня что-то рвалось. Поэтому я его не оттолкнула сразу. И поэтому я все больше злилась на саму себя. Лишь бы он не завел разговор о случившемся, – я точно провалюсь под землю.

К счастью, он промолчал и отвернулся к окну, за которым разбушевался ливень.

– Останешься у нас? Я видела гостевую спальню. Очень миленькая, – буркнула я, опустив взгляд на свои руки, – они почему-то дрожали.

– Я на машине. Быстро доеду, делов-то.

– Ты выпил. И там ливень. Мне аварий вдоволь хватило.

– Ты слишком драматизируешь.

– А ты корчишь из себя не пойми кого. Кончай, пойдем, – я поднялась на ноги, видимо, слишком резко, что закружилась голова.

На втором этаже, у самой лестницы была неприметная дубовая дверь. От других она отличалась только тем, что казалась намного новее. Простая комнатка, с кроватью-полуторкой, нежно-пудровым тюлем, резным шкафом, столом и торшером на высокой позолоченной ножке. Ничего особенного, но так уютно.

Мы устроились на мягкой постели и еще долго разговаривали на отвлеченные темы. Поцелуя словно и не было, но он поглядывал на мои губы, как будто надеялся увидеть на них след своего смелого шага. И каждый раз одергивал себя, снова поднимая взгляд к потолку.

– Слушай, я читала нашу переписку.

Он едва заметно вздрогнул и кивнул:

– Хорошо.

– Не хорошо. Там были странные сообщения, как будто переписку подчистили, – пришлось перевести дыхание, потому что я совсем не представляла, как спросить, – в общем, там было что-то о ссорах сестры с братом. А я не понимаю, кто это.

– Не помню. Наверное, Петя с Катей? Они вечно как кошка с собакой.

– Наверное. Действительно, нашла, из-за чего себе голову морочить. Прости.

Мой нервный смех показался слишком наигранным. Почему-то я вдруг разучилась быть с Ромой естественной. Дурацкий поцелуй. Что, вообще, принято делать после такого? Считает ли он, что мы теперь встречаемся? Нужно продолжать прикидываться, что ничего не было? Или держаться за руки? Стоит ли мне взять его за руку?

Я потянулась к его ладони, лежащей так близко ко мне, но вздрогнула от внезапного сигнала телефона и машинально вытащила его из кармана штанов. Лишь одно сообщение от контакта «Ковалев»:

«Не спишь?»

Он писал что-то еще, но его сообщения так и остались непрочитанными. Не знаю…он бы увидел Рому, потому что тот не отпустил бы меня просто уйти на разговор с этим придурком. Начались бы шутки, упреки. И, стыдно признаться, но мне было бы так противно от осознания, что Ковалев знает о нас. А говорить по телефону – вообще ужасная идея. Я не хочу говорить с ним по телефону. Если очень надо, пусть найдет меня между занятиями.

– Хочешь чая? – спросила я, снова спрятав телефон.

– Я лучше спать, завтра рано уезжать.

– А я хочу, – я соскочила с кровати и потянулась, – сладких снов.

Побег из этой проклятой комнаты был словно спасательный круг, и я благодарила вселенную, ставя чайник, что он отказался идти со мной. Едва я успела убрать следы нашей камерной тусовки, как с прихожей послышался шум и голоса. Вернулись мама с Виктором.

– Какой ужасный ливень, – шепотом ругалась мама, отчего её голос срывался на смешной писк, – как будто назло!

– Насть, ну перестань уже злиться. Есть же своя романтика в ливнях, в промокших красавицах.

– Не вижу никакой романтики в промокших «Джимми Чу».

– Я куплю тебе еще десять «Джимми Чу», хочешь? – он зашел спиной на кухню, поэтому не заметил меня, и развел руками, тихо рассмеявшись.

– Доброй ночи, – хмыкнула я, отчего Виктор вздрогнул и тут же повернулся.

– Ой, напугала. Здравствуй. Не спится?

– У нас в гостях её друг. Кино смотрели, – мама зашла следом и поцеловала меня в макушку. Её мокрые волосы прилипли к такому же мокрому лицу, макияж весь растекся, но она почему-то стала выглядеть еще лучше с этими разводами. Дорожки туши в сочетании с бледной кожей придавали её образу какую-то готичность. Тонкое шелковое платье от влаги обрамило стройную фигуру, и я с ужасом заметила, что она без белья, – Где Рома?

– Он уже спит. А мне чая захотелось.

– Рома, значит? – недовольно фыркнул Виктор, облокотившись о столешницу, – с каких пор ему можно переступать порог этого дома?

– Брось свои обиды, тебе не восемь. Мальчик наговорил глупостей, а ты все дуешься, – мама пихнула его бедром и открыла холодильник.

– Каких глупостей? Вы начнете говорить нормально? Ваши загадки уже насточертели! – не выдержала я.

Они переглянулись, и мама дернула плечами, мол, «решай сам». Мужчина тяжело вздохнул и уселся напротив меня:

– Ничего особенного. Просто тявкал, что я жулик и вор. Что третирую тебя.

– А ты третировал?

– Боже, нет! Ты сама не хотела его видеть, а он решил, что я запрещаю. Спроси у мамы, если не веришь.

– Подтверждаю. Рома твой…личность неординарная. Думает, что знает больше других. Хотя, все лучше этой семейки, – она вдруг одернула себя и помотала головой, – к нам приходил Евгений. Опять пытался что-то вытрясти из Сони. И мертвого достанет!

– Серьезно? – Виктор нахмурился, – что говорил?

– Как и всегда: «как она», «дай с ней поговорить», «вдруг что-то вспомнила». Я ему и так, и эдак, что сама позвоню, как будет повод. А он все ту же пластинку.

– Не открывай ему в следующий раз.

– Но он же следователь.

– И что? У него к нам какие-то претензии? Подозрения?

– Ну, вообще-то он считает, что авария не случайна.

***

21 апреля

Громкий автомобильный гудок вырвал меня из глубокого, болезненного сна. Всю ночь я не могла сомкнуть глаз от навалившихся мыслей. Никто так и не соизволил всё мне объяснить, лишь прогнали в постель, и следующий час я слушала неразборчивый шепот за стеной. Теперь они еще и ссорятся из-за меня. Просто прекрасно.

Я нашла под столом металлический портсигар, – кажется, именно такой был у Ковалева. Внутри оказались две красивые сигареты какого-то слишком мягкого для табака запаха. От этого придурка так и пахло: выпендрежным табаком и лимоном, – я видела, как он закидывал в рот маленькие карамельки после каждой выкуренной сигареты. Словно пытается перекрыть запах, чтобы мама не узнала.

Хотелось поспать еще, но резкий шум продолжался, становясь все более навязчивым. Поэтому я, взвыв, встала и открыла окно. Пришлось прогнуться через раму, чтобы увидеть, кто там. На дворе давно стемнело, а за забором стоял белоснежный кабриолет. На водительском сидении – Слава с солнцезащитными очками на макушке.

– Ну ты и Соня! Действительно говорящее имя, – громко захохотал он и махнул рукой, – приводи себя в порядок и выходи.

Тут же кольнула неприятная мысль, что я наверняка отвратительно выгляжу. И впрямь, в зеркале на меня смотрело заспанное чудище со спутанными волосами, в мятой футболке и с опухшим лицом. Какой позор…

Я быстро приняла холодный душ и, натянув первое попавшееся платье и замотав волосы в полотенце, вышла из дома. От ночной грозы не осталось и следа, – видимо, я проспала жаркий субботний вечер.

Я уселась в машину и глянула на парня.

– Я настолько тебе непривлекателен, что ты решила выйти прямо так? – хмыкнул он.

– Отстань, я только проснулась, – я потерла глаза, – зачем ты меня так злодейски разбудил?

– Думал пригласить тебя на свидание. Но ты, кажется, не очень на него настроена.

– А серьезно?

– Ну, – он постучал пальцами по рулю (о, мой бог, Ковалев нервничает?) и нахмурился, – ты наверняка знаешь, что завтра бой. Следующим вечером планируется вечеринка. Ты и твоя унылая компашка приглашены.

– Это все? Нельзя было смс прислать? – фыркнула я, – ты всем личные приглашения развозишь?

– Какая ты дерзкая стала.

– Побочный эффект амнезии.

– Вообще-то, это больше светский раут моей дорогой матушки. И она настоятельно просила позвать тебя, в качестве поддержки. «Бедной девочке, наверное, так тяжело».

– А, – я затихла, стараясь унять распаляющуюся обиду, но не смогла, – понятно, – выскочив из машины, я хлопнула дверью и склонилась к нему, – пошел ты, ясно?

– Соф, серьезно, – он продолжил смотреть на меня, не дрогнув, – я хочу, чтобы ты пришла. Даже в этом своем, – он кивнул на скрученное на моей голове полотенце, – тюрбане. Он тебе очень идет.

– Победишь – приду.

***

22 апреля

Что может быть лучше, чем примерять наряды с мамой? Что угодно! Настолько помешенного на моде человека сложно представить. Она что-то увлеченно рассказывала о сочетаниях тканей, о том, как важны перчатки и правильный подбор их к наряду. О, еще была лекция об оттенках цветов. Я, кажется, все прослушала, изучая огромный гардероб, о существовании которого и не подозревала. Шкафы с дизайнерской одеждой, десятки ящиков с бельем, стеллажи туфлей и стеклянный стол, через который виднелись красивейшие украшения.

Я задумчиво перебирала вешалки в поисках хоть чего-то, что подойдет мне и будет не таким вычурным. Просто, чтобы не выделяться и не корчить из себя светскую львицу. Пальцы наткнулись на какую-то приятную ткань, и я тут же вытянула платье. Темно-бордовое, бархатное, с вырезом до колена. Страшно красивое. И, кажется, в нем будет удобно ходить.

– Ты всегда имела слабость к бархату, – усмехнулась мама и, пару секунд покопавшись по ящикам, всучила мне черные кружевные перчатки, перекликающиеся узором с оборками на подоле платья, – над туфлями надо еще подумать.

– Мам, еще не факт, что я пойду.

– Да-да, но нужно быть всегда готовой ко всему.

– Кстати, об этом. Можешь дать мне наличку? Хочу сделать сегодня ставку, Рома уверял, что без этого не обойтись.

– Точно! – она вдруг всплеснула руками и выскочила из гардеробной, поэтому мне пришлось бежать за ней, – я совсем забыла отдать тебе карточку. Как ты так долго без денег ходила?

– Да они и не особо были нужны…

Действительно, я провела в городе богачей четыре дня и ни разу не нуждалась в деньгах. В школе кормили бесплатно и на убой, богатые друзья легко расплачивались друг за друга, а дома было все необходимое. Хороший результат – обойтись без копейки в мире из золота.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.