Афанасий Никитин
Хожение за три моря. Составление и предисловие А.П. Богданова

Эпохи. Средние века. Тексты

© Богданов А.П., сост., предисл., 2023

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

А.П. Богданов
Русский взгляд на мир: Жизнь и приключения Афанасия Никитина и его сочинения

Купец из далекого XV века Афанасий Никитин весьма современен. Он – это каждый из нас, заброшенный странными обстоятельствами в такие неведомые земли, что ни в сказке сказать ни пером описать. Русский человек справился со всеми невзгодами и остался самим собой. Иной раз неведомый мир прельщал его, иной раз душа его была смущена, но… Как сказал наш самый-самый поэт А.С. Пушкин: «Куда бы нас ни бросила судьбина, / И счастие куда б ни повело, / Все те же мы: нам целый мир чужбина…». Купец сходил туда, не знаю куда, сохранил себя и вернулся на Родину, которой он почитал не одно свое княжество, но всю нераздельную Русь.

Он описал странствия и переживания с редкой даже в наши дни откровенностью. Пытаясь разобраться в своем отношении к окружающему Россию миру и понять, откуда мы именно такие, какие есть, читая его «Хожение за три моря», понимаем – оттуда. Из разорванной в клочья, подданной Орде и Литве, залитой кровью Руси. Которую простой русский мужик любил, со всеми ее неправдами, целиком, а не кусками и фрагментами. И за свою любовь ничего не ждал и не просил.

Просто знал, что его Родина – лучший из миров. Хотя множество миров, которые он прошел, населяли, на его взгляд, такие же люди. Которых он не презирал, но чаще всего сочувствовал, видя всюду почти такие же беды, как дома. Которым их особая вера годилась, да и странные обычаи – тоже помогали жить.

Приключения Афанасия захватывают, но умеренно. Его описание нравов и обычаев разных народов любопытно, но для современного человека мало информативно. А вот его взгляд на мир, Родину и самого себя – посильнее, чем Фауст Гёте. Это наш отечественный супергерой: без горы мышц, оружия и красных трусов, погруженный в сомнения и рефлексию, но пригодный к любым обстоятельствам и несгибаемый абсолютно.

Такие не видные собой герои сбросят ордынское иго, покорят татарские царства, выбьют со своей земли литву и ляхов, пройдут Сибирь и Дальний Восток до Аляски, освоят Новороссию, откроют Антарктиду и подружатся на тропических островах с людоедами. «Мы видим теперь и знаем, что нам предстоит. Но ведь и ты знаешь нас», – скажет Суворову в Альпах генерал Дерфельден. «Помилуй Бог, мы русские!» – ответит Суворов. Простой мужичок в обмотках пройдет, с кремневым ружьем на плече, до Парижа, и со своей верной сорокапяткой до Берлина. В потертых берцах он вынесет развернутое красное знамя из Афгана и поднимет флаг Александра Невского со Спасом Нерукотворным над освобожденной Новороссией.

Правды на нашей земле, которой в начале Нового времени[1], при Афанасии и его современниках, было маловато, может, и не слишком прибавится. Но – «Русская земля да будет Богом хранима!» – говорим мы вместе со своим предком Никитиным. Дух его был высок и стоек. Мы не можем позволить себе стать слабее.

Не менее, чем сам Афанасий, жизнеспособным оказалось его сочинение. Написанное в форме личных, для отчета перед самим собой, записок путешественника, очень сложным языком, сочетающим наречия разных народов, без какой-либо адаптации к читателю, оно вошло в великокняжеский летописный свод и веками не только хранилось, но и использовалось в важнейшем духовном центре Руси – Троице-Сергиевом монастыре.

«Хожение» тверского купца в Персию, Индию, Аравию, Турцию и Крым, через Каспийское и Черное моря и Индийский океан было многократно издано, стойко пережив все эксперименты с выбором исходного текста, различной смелости переводами и разнообразными толкованиями.

Это сочинение – настоящее сокровище, с которым каждому полезно ознакомиться, чтобы понять корни русского мировоззрения и особенности нашей культуры, закономерно сделавшие Россию духовным центром, объединяющим человеческий мир.

Построение книги

Академики И.Б. Греков и Адрианова-Перетц, издавая «Хожение за три моря» Афанасия Никитина в 1948 и 1958 гг.[2], делали ту же ошибку, что и я, публикуя замечательные памятники старинной русской литературы с 70‑х гг. прошлого столетия. Мы все полагали, что читателю довольно прочесть текст (а тем более перевод), чтобы понять его смысл и взгляды автора. Считалось, что ученый издатель должен лишь разъяснить отдельные обстоятельства в помещенных после текста статьях и уточнить детали в комментариях к оригиналу. Если многим читателям трудно разобраться в сути дела сегодня, думали все мы, то уже завтра развитие советского просвещения сделает понимание старинных авторов доступным для каждого. Достаточно хорошо передать текст, детально его прокомментировать в конце книги, поместить там же критические статьи и составить указатели.

Замечательный филолог Н.И. Прокофьев, подготовив к печати немало древнерусских текстов, уже в 1980 г. уловил, что что-то с этой концепцией не так. (Понимаю, что это звучит иронично, но в то время мы все были убеждены, что читатель гениален и становится все умнее.) Прокофьев создал подчеркнуто популярное издание «Хождений за три моря» со своим переводом и обширной статьей о сочинении и авторе в качестве предисловия[3]. Где, предваряя обращение читателя к тексту, рассказал все, включая общую канву развития русской литературы странствий от игумена Даниила XII в. до А.П. Чехова. Все, кроме … взглядов самого Афанасия Никитина, которые сделали сочинение уникальным на Руси и отличают мировоззрение русского европейца от западноевропейского. Уж это-то, он думал, каждый сам поймет из сочинения купца XV в.[4]

Великий текстолог Я.С. Лурье всю жизнь пребывал в убеждении, что окружающие столь же мудры, как и он. Это было не вполне верно даже для коллег: мы его текстологические схемы упорно упрощаем. Готовя к 1986 г. вместе с коллегой, славным филологом Л.С. Семеновым, лучшее с научной точки зрения издание «Хожения» Афанасия Никитина[5], он углубил издательскую концепцию Грекова и Адриановой-Перетц, сделав исследовательские статьи и научно-справочный аппарат в конце книги более информативными и сложными, с самым загадочным для историков и читателей переводом: Семенов ради такого случая переработал свой более понятный перевод текста 1982 г.[6] по Эттерову списку с исправлениями[7]. Теоретически, освоив целиком этот текст и научный аппарат, читатель должен понять про Афанасия и его «Хожение» всё. Это действительно выдающееся издание труда Никитина в рамках идеалистической концепции поступательного развития человеческой мысли.

На названных фундаментальных изданиях (мы специально не затрагивали более слабые работы) основана эта книга. Начинаем мы ее основную часть с переводов, тогда как коллеги сразу предлагали читателю оригинальный древнерусский текст. Их можно понять: каждый хочет насладиться замечательным языком Афанасия Никитина. Я и сам, взяв в руки издание Повести временных лет от любимых коллег-филологов из Пушкинского дома, в той же серии «Литпамятников», обнаружил в книге дефект: знакомый текст летописного свода повторялся дважды! И лишь наткнувшись на какие-то странные выражения в дубликате, понял, что второй текст – это перевод. Со временем, однако, меня осенило, что красоты оригинала радуют далеко не всех. Качественный научный перевод древнерусского текста нужен не только широкому читателю, но и большинству коллег-историков, не погруженных в силу специализации в проблемы древнерусской текстологии.

Итак, в нашем издании мы начинаем с лучших переводов «Хожения за три моря». Первым идет кристально ясный перевод Троицкого списка XVI в., сделанный замечательным архивариусом и историком Н.С. Чаевым, погибшим в Ленинграде в 1942 г. Чаев упорно исследовал и издавал деловые документы до начала XVIII в. Он тонко вник в особенности языка купца Афанасия Никитина и перевел его труд для изданий 1948–1958 гг. очень точно, но при этом абсолютно понятно читателю. Восхищение вызывают детальные комментарии к тексту, которые составил выдающийся востоковед И.П. Петрушевский, величайший знаток персидской истории и культуры. Мы впервые помещаем комментарии под строкой, а не в конце книги, убеждая читателя знакомиться с ними по мере чтения текста, для лучшего понимания невероятных приключений Афанасия Никитина.

Вторым идет перевод Эттерова списка XVI в. по популярному, но от того не менее научному изданию Н.И. Прокофьева 1980 г. Его достоинством является прозрачность перевода и краткость, но при этом емкость комментариев, которые мы тоже даем под строкой. В издании большая их часть привязана к оригиналу, к переводу в издании Прокофьева они даны выборочно. Это исправлено, в нашем издании перевод имеет полный состав комментариев.

Третий перевод выполнен Л.С. Семеновым в 1982 г. Он в полной мере отражает школу литературного перевода Пушкинского дома, которую многие историки отрицают. Это и понятно: нам для исторического анализа нужна на современном языке точность выражений автора, а не литературные красоты. Это не следует воспринимать как критику коллег-филологов. В конце концов, каждый специалист по старым русским текстам уверен, что понял и перевел ту или иную часть текста гораздо лучше других. Выдержать один литературный стиль перевода во всем тексте намного сложнее. К этому изданию «Хождения» (так в тексте) имеется прекрасный, краткий и емкий комментарий. Он привязан к оригиналу, но здесь вы увидите его весь в подстрочных примечаниях к переводу.

Самое полное и современное издание и исследование оригиналов вошло в фундаментальную книгу Лурье и Семенова 1986 г. Она воспроизводится полностью вместе с новым переводом Семенова, выполненным в сотрудничестве с известным востоковедом-тюркологом А.Д. Желтяковым. При несомненных достоинствах обоих авторов, мы не рискнули бы рекомендовать этот перевод широкому читателю и коллегам в начале книги и сохранили единую систему комментариев к оригиналам и переводу, данную коллегами в конце их книги.

В итоге мы надеемся, что читатель получит полное представление о содержании «Хожения за три моря» по лучшим переводам, затем о его главных списках (их различия в тексте образуют сознательно созданные редакции автора и его последователей), наконец – о всем том, что выяснила о Афанасии Никитине и его сочинении академическая наука. Но в самом начале восполним пропущенное: разберемся, что же Афанасий Никитин нам сказал и какие важные для нас чувства и мысли выразил.

* * *

В отличие от предшествующих научных изданий «Хожения за три моря», нашему предпослан большой очерк о рукописях, путешествии и взглядах Афанасия Никитина. Я не собирался его писать, надеясь ограничиться краткой характеристикой жизненной позиции героя. Но быстро понял, насколько он необходим.

Прежде всего, меня как профессионального археографа, специалиста по манускриптам, глубоко удивили сделанные в предшествующих изданиях обзоры рукописей «Хожения за три моря». Их списки буквально выдраны из весьма содержательных книг и сборников, в составе которых они сохранились. Почти вся информация о кодексах с сочинением Афанасия Никитина, которых на самом деле немного, была доступна в научной литературе и, следует думать, известна ученейшим публикаторам. Но она как правило не использована и в тексте изданий, и в ходе рассуждений о судьбе «Хожения за три моря» в русской книжности XV–XVII вв. Буквально все данные о времени и месте создания, конвое, т. е. ближайшем окружении списков, не говоря уже о взглядах их создателей (среди которых был и такой титан русской учености, как Арсений Суханов) потребовали уточнений и объяснений.

Изучение рукописей поставило нас перед вопросом, отчего предшественники постепенно отказались от первенства авторской редакции «Хожения за три моря» в пользу производных редакций. В самом деле: в издании Грекова в основу положен Троицкий список «Хожения». Он древнейший, самого конца XV в., имеет некоторые огрехи, но передает текст сочинения лучше всего, начиная с открывающей его молитвы: «За молитву святых отец наших, господи Исусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, раба своего грешнаго Афонасья Микитина сына»[8].

Эта молитва открывает и довольно полную редакцию «Хожения» по списку Ундольского из Троицкого сборника XVII в., напечатанную в издании Грекова отдельно. Готовила оба текста замечательный археограф Ксения Николаевна Сербина. Отделение редакции Ундольского от Троицкой справедливо, но приключения текста Афанасия только начинались.

В издании Адриановой-Перетц подготовивший тексты Лурье поставил первым Троицкий список, последним – Ундольского, а между ними – Эттеров. Название «Эттеров» так прижилось в филологической археографии, что никто не удосуживался объяснить его происхождение. На самом деле речь идет не об отдельном списке «Хожения» Афанасия, а о его тексте в составе Львовской летописи, список которой, середины XVI в., принадлежал в начале XIX в. русскому ученому Карлу Антоновичу Эттеру.

Львовская летопись была издана трижды. Первый раз, сокращенно, архитектором и художником Николаем Александровичем Львовым в 1792 г., по утраченной затем рукописи Спасо-Евфимьева монастыря. Второй раз – под редакцией филолога Сергея Александровича Адрианова в 20‑м томе Полного собрания русских летописей в 1910 г. Наконец, этот том был переиздан крупнейшим летописеведом Борисом Михайловичем Клоссом в наше время с исчерпывающим археографическим описанием единственного известного сегодня списка Львовской летописи.

Как летописевед, Яков Соломонович Лурье знал, конечно, что в этой части Львовская летопись передает текст Свода 1518 г., по одному летописному источнику с Софийской II летописью: их общий текст идет как минимум до 1490 г. и опирается в итоге на так называемый «свод 1480‑х гг.». Последний – по-настоящему великий памятник русского летописания, написанный неизвестным от первого лица – передан и в хорошо изученных списках самого Свода 1518 г.: Уваровском 1530‑х гг., и Троицком 1540‑х гг. (с приписками иноков Троице-Сергиева монастыря 1551–1558 гг.). Увы, они не содержат «Хожения» за три моря.

Летописная редакция «Хожения» имеет в списках Львовской и Софийской II летописей одинаковые пропуски текста, самые видные из которых – молитва Афанасия Никитина в начале, где он называет себя, и описание заметной части его путешествия, от Дербента до Ормуза. Вместо молитвы Афанасия в ней помещено предисловие великокняжеского летописца о том, как к нему попала рукопись и по каким соображениям он ее датировал. Проще говоря, перед нами редакция, вторичная к авторской.

Логичным было бы подвести разночтения летописной редакции «Хожения» по Львовской и Софийской II летописям, выбрав лучший список по чисто текстологическим соображениям, ведь по времени обе они близки. Львовская летопись 1530‑х гг., доведенная до 1533 г., близка по времени создания к Софийской II-й летописи того же времени, доведенной до 1518 г. Но последняя имеет преимущество: ее Архивный список, содержащий «Хожение» в почти полном виде, как установил Клосс, является оригиналом памятника, в котором «Хожение» надежно присутствовало. Это показывает нам более поздний, середины XVI в., Воскресенский список Софийской II, доведенный до 1534 г., почти как Львовская летопись в списке того же времени. Он был сделан, по Клоссу, не непосредственно с Архивного списка, но «Хожение» содержал. От текста Афанасия Никитина там остались первые строки и несколько последних слов, а посредине текст механически вырван.

Как видим, Софийский вариант текста важнее Львовского, но в изданиях … все наоборот. Как и с самой летописной редакцией. Ее вторичность по отношению к Троицкой редакции прямо подчеркивает вступление летописца к тексту Хожения, которое филологи уже несколько десятилетий полагают … частью текста Хожения. Это не шутка: наличие летописного предисловия стало основанием считать летописную редакцию лучшей, чем Троицкую, открывающуюся молитвой автора. Еще раз: добавление текста другого автора позволяет нашим коллегам-филологам считать, что эта редакция лучше авторской.

Исключив молитву Афанасия, составитель свода 1480‑х гг. рассказал, как в 1474/1475 г. он получил «Хожение» за три моря Никитина из рук дьяка Василия Мамырева. Летописец, озабоченный вопросом, под какой датой вставлять текст в летопись, так и написал: «В том же году получил записи Афанасия, купца тверского, был он в Индии четыре года, а пишет, что отправился в путь с Василием Папиным. Я же расспрашивал, когда Василий Папин послан был с кречетами послом от великого князя, и сказали мне – за год до Казанского похода вернулся он из Орды, а погиб под Казанью, стрелой простреленный, когда князь Юрий на Казань ходил. В записях же не нашел, в каком году Афанасий пошел или в каком году вернулся из Индии и умер, а говорят, что умер, до Смоленска не дойдя. А записи он своей рукой писал, и те тетради с его записями привезли купцы в Москву Василию Мамыреву, дьяку великого князя».

Сообщение замечательное, но в текст Хожения не входящее. Однако в 1980 г. известный московский филолог Николай Иванович Прокофьев издал сочинение Афанасия Никитина «по Эттерову списку», текст и перевод, как будто это лучший список, а Троицкий список привел в виде факсимиле рукописи. Два года спустя Марианна Давидовна Каган-Тарковская и Яков Соломонович Лурье взяли за основу «Эттеров список» в Памятниках литературы Древней Руси. Это издание они повторили в 1999 г. в 7‑м томе Библиотеки литературы Древней Руси. А в академическом издании «Хожения» 1986 г. под редакцией Лурье случилось чудо чудесное. Текст был издан Каган-Тарковской сразу по трем редакциям, которые объявлены «изводами», как будто различия в них появились ненамеренно. Это не так, но посмотрим, что вышло.

Первейшим оказался «Летописный извод», понятно, по пресловутому Эттерову списку. В нем могли быть случайно потеряны фрагменты текста, но молитва Афанасия, дублирующая его имя по сравнению с предисловием летописца, исключена намеренно, а само предисловие добавлено осознанно. Об изводе, таким образом, не может быть и речи: извод есть накопление в тексте изменений неосознанных. Эта вторичная редакция, которая волшебным образом сделалась первой.

За ней следовал Троицкая редакция, также оказавшаяся как бы летописной. Она названа: «Троицкий (Ермолинский) извод», и приведена как бы по двум рукописям: сборников Троице-Сергиева монастыря и Музейному. Полный текст Хожения содержит лишь первая рукопись: Троицкий сборник конца XV в., содержащий также Ермолинскую летопись. Лурье не случайно описал сборник крайне кратко, всего в нескольких строках: все знают, что этот сборник – конволют, т. е. составлен из рукописей разного времени и происхождения.

В Троицком сборнике[9] Ермолинская летопись составляет совершенно отдельную рукопись (л. 1, 2–297, 2), датированную Б.М. Клоссом по бумаге концом 1480‑х – началом 1490‑х гг. Завершающий конволют столь же отдельный список Хожения за три моря (л. 369–392) датирован ученым по бумаге (1487, 1488) тем же временем. Между ними находится третья рукопись, конец которой был утрачен еще до сложения и переплетения конволюта. Ее датировал по бумаге Владимир Андреевич Кучкин. Средняя часть была создана, по Кучкину, чуть раньше других частей конволюта, после 1468 г., но не сильно позже 1480 г. Само «Хожение» Кучкин датировал временем чуть более поздним, чем сделал Клосс: концом XV в., но уж точно не позже.

Эта датировка совпадала с датировкой отца научной текстологии Алексея Александровича Шахматова, который в начале XX в. установил, что Троицкий сборник есть конволют, а список «Хожения» в нем – конца XV в. Но такая дата не понравилась Сербиной, в издании 1948 г. указавшей, что Троицкий список «Хожения за три моря» находится «в сборнике XVI века». Ее поддержал Лурье, в издании 1958 г. датировав «Хожение» и весь сборник концом XV – началом XVI в. В издании 1986 г. Лурье все же сослался на Кучкина, но счел, что тот не учел «залежность бумаги», поэтому список Хожения может быть начала XVI в. Однако Кучкин все как раз учел: он считал годы по классической схеме Брике и Лихачева. Указав, что в трех тетрадях написанного в одно время Троицкого списка «Хожения» три водяных знака, 1480‑х гг., 1481 г. и 1497 г., он сделал единственно верный вывод: «Троицкий список “Хожения за три моря” был написан около 1497 г., уже после смерти Мамырева», – того дьяка, что передал сочинение летописцу.

Однако Лурье было по какой-то причине крайне необходимо считать Троицкий список более поздним, чем второй список той же редакции, что он и отразил в стемме списков. Второй список содержит кратчайшие отрывки «Хожения» Троицкой редакции, но он имел в глазах Лурье преимущество: не был связан с Троице-Сергиевым монастырем, где упокоился Василий Мамырев и которому он завещал свои рукописи. Троицкий же список, связанный с монастырем еще Н.М. Карамзиным, прослеживается в библиотеке Троице-Сергиева монастыря в глубину очень плотно до середины XVI в.: он не покидал обитель до передачи в библиотеку семинарии, затем Московской духовной академии, оттуда в собрание рукописей Московского публичного и Румянцевского музеев, хранящееся ныне РГБ.

Понятно, что если более полная книжная редакция «Хожения» в Троицком списке могла идти от рукописи, оставшейся у Мамырева, то попытки заменить ее летописной редакцией совсем смешны. Отсюда и стремление счесть Троицкий список хотя бы более поздним, чем крайне отрывочный список той же редакции из Музейного собрания РГБ[10], происхождение коего неизвестно. Тот описан Лурье еще короче, но главное – датирован концом XV в.

К счастью, эта богатейшая и ученейшая рукопись описана Кудрявцевым детально, на двух печатных листах, и известна чуть ли всем археографам. По ней опубликованы уникальные материалы о борьбе с новгородской ересью жидовствующих, древнейшие списки Повести о воеводе Евстратии, «Речей посла цесарева», русского перевода «Истории Иудейской войны» Иосифа Флавия, и Послания на Угру Вассиана Рыло. Другие списки из сборника использованы в разночтениях и исследованиях истории текста многих памятников. Главное, что рукопись сборная. Нашедший выписки из Хожения Александр Александрович Зимин счел их древнейшими, но на деле они на несколько лет младше Троицкого списка.

Сделанное в литературе сравнение текстов Музейного сборника с массой других рукописей указывает на связи с Троице-Сергиевым монастырем, московской митрополичьей и новгородской владычной кафедрой, с ведущими летописными центрами того времени, но прямо в монастыре ее локализовать не удается.

Нам этого и не надо, поскольку мы не стремимся непременно связать «Хожение» с вкладом Мамырева в Троицу, от которого хотел бы откреститься Лурье. Странно, что Яков Соломонович не постарался пристегнуть Музейные выписки к летописанию, ведь составители Музейного сборника представили и особую редакцию Вологодско-Пермской летописи, в которой, кстати, отразилось множество сведений о дьяке Василии Мамыреве. Тут его стремление отвязать книжную редакцию от Мамырева непонятно, так как мы знаем по летописи, что «Хожение» оказалось в Москве именно у дьяка. Но оно связано и со стремлением Лурье сделать летописную редакцию первичной, и с чисто филологическим анекдотом.

Яков Соломонович уверяет читателя, будто академики М.Н. Тихомиров, филологи Н.В. Водовозов и Н.И. Прокофьев, цитирую, видят в Василии Мамыреве «дьяка посольского приказа», а это вовсе не так. Ссылок нет. Но я усомнился, чтобы наш любимый академик Михаил Николаевич Тихомиров был способен увидеть в дьяке Василии Мамыреве сотрудника приказа, возникшего лишь через 59 лет после его кончины. Он и не увидел – ничего подобного в его трудах нет. Нет такого и в лекции московского филолога Водовозова: у него дьяк лишь ведал посольскими делами. Что «Василий Мамырев … в 1470 г. был назначен Иваном III дьяком посольского приказа» неосторожно заметил филолог Н.И. Прокофьев.

Но, обличая по сути его, а не Тихомирова, Лурье сам впал в ересь, уверяя, что «Василий Мамырев, получивший записки А(фанасия) Н(икитина), никогда не был посольским дьяком». В отсутствие разделения функций дьяков при Иване III, посольским дьяком был дьяк при посольстве: Василий Мамырев выступал таковым в посольстве к братьям великого князя в феврале 1480 г., – и Лурье это хорошо знал.

Рассуждения Прокофьева, который счел Мамырева автором написанного незадолго до путешествия Никитина «хожения гостя Василия», тоже пришлось проверить. Ссылок на рукописи не дают ни переиздавший текст Леонида (Кавелина) Прокофьев, ни Словарь книжников и книжности Древней Руси; отмечено лишь, что их две. На самом деле – одна, как и указал великий археограф Леонид. Это список в Синодальном сборнике середины XVI в., довольно богатый и известный[11]. Но никаких ниточек к дьяку Василию кодикологический анализ сборника не дает, в отличие от результатов изучения рукописей, в которых мы видим списки «Хожения за три моря». Они-то связаны в Василием Мамыревым неразрывно.

Прежде всего, в Львовской и Софийской II летописях невероятно много материалов о Мамыреве. Как, впрочем, и в других летописях, передающих Свод 1518 г. и современный Мамыреву свод 1480‑х гг. – это Иоасафовская летопись, Московский летописный свод конца XV в. и др. В сумме сведений о Мамыреве, причем детальных, даже с датой пожалования в дьяки, в летописях больше, чем о дюжине других дьяков Ивана III. О его сыне Даниле Мамыреве, виднейшем дьяке после него, летописи упоминают много реже. Я приведу, по Своду 1518 г., только одну запись, о кончине Василия, хотя они начинаются с его детства:

Того же (1590) лета, месяца июня 5, противоу недели, в 3 час нощи, преставися дияк великого князя Василей Момырев в чернцех, в схиме, и наречен бысть Варсонофей; а в дияцех был 20 лет без двоу и 8 месяц, а всех лет 60 без двоу да полшестадесят дний; и полоджен оу Троици в Сергееве монастыри июня 7.

С такой точностью писали лишь о великих князьях и митрополитах, и то не всегда.

Из книг Мамырева, большую часть которых он завещал Троице, сохранилась с его пометами пара – это немало. А летописная запись о его кончине явно идет из Троицы, где «Хожение» Афанасия Никитина хранилось в Троицком списке. При этом оно вызывало живой интерес, тогда как летописная редакция в XVII в. забылась.

С жизнью Троицкой редакции в XVII в. связан еще один анекдотический случай, не столь важный, как представление авторской троицкой редакции «Хожения» вторичной по отношению к летописной, но показательный с точки зрения разного подхода историков и филологов к истории текста памятника. В издании 1986 г. Лурье и Каган-Тарковская обогатили книжность Сухановским изводом сочинения Афанасия Никитина. Действительно, «Хожение» вошло в Хронограф великого русского археографа XVII в., троицкого келаря Арсения Суханова. Текст по нему положен в основу издания, а текст по Троицкому сборнику XVII в. дан в разночтениях. Между тем, наши коллеги к тому времени уже 6 лет имели в руках монографию Клосса, в которой обе рукописи, в том числе и Хожение, прекрасно описаны. Причем доказано, что Троицкий сборник был создан в 1640‑х гг., и «Хожение» в нем, по Троицкому списку конца XV в., было целенаправленно отредактировано. А в начале 1660‑х гг. Суханов в своем втором Хронографе отредактировал текст «Хожения» по редакции Троицкого сборника, с ее поновлениями языка, пропусками и даже ошибками. Наши коллеги этого двойного редактирования не заметили: они сочли обе троицких рукописи одновременными и издали текст в обратном направлении его истории: редакцию Троицкого сборника как вторичную к Сухановской. Точнее, они их просто не различили.

Выявив заблуждения, скрытые за чрезвычайно лаконичной археографией Хожения в его изданиях, мы можем, наконец, правильно издать его текст по всем редакциям, начиная с авторской – Троицкой конца XV в. Ее перевод идет первым, каким его и увидел И.Б. Греков, перевод летописной редакции – вторым, а тексты издания 1986 г. следуют за ними. Впрочем, эти археографические изыски не должны читателя сильно беспокоить: все издания старались указывать на лакуны и восполнять их по другим рукописям в тексте или комментариях. Однако всем любителям книжности полезно знать, как драматично выглядит на самом деле публикация даже не очень большого и сложного памятника старинной русской литературы. Страсти там еще более накаленные, как вы увидите далее в моем очерке.

* * *

Обновленная археография сочинения Афанасия Никитина вплотную подвела нас к вопросу, а кого путешественник по своим взглядам представлял? Почему сочинение умершего за границей купца, при всей его яркости, так заинтересовало московского великокняжеского дьяка Василия Мамырева, что он, получив «Хожение», немедля передал его составителю московского же летописного свода, а тот, вдохновившись, полностью включил в летопись сложный, написанный с использованием многих языков текст? Отчего Мамырев, уходя в Троице-Сергиев монастырь, чтобы принять там схиму и помереть, принес с собой малопонятную рукопись какого-то тверича? А иноки главного книжного и идеологического центра России не только бережно хранили «Хожение за три моря», но и включили его в XVII в. в свою огромную хронографическую компиляцию, причем в обе ее редакции, вторую из которых создавал лично Арсений Суханов, великий археограф, троицкий келарь и руководитель государева Печатного двора?

Мелькавшая в историографии мысль, что Афанасий Никитин был тайным агентом московской разведки, объясняла почтение московских властей и книжников к его «отчету» (тот же Суханов был явным агентом царя всея Великия России, и его посольский отчет 1650 г. стал еще более популярным[12]). Но этот домысел не находит никакого подтверждения ни в самом «Хожении за три моря», ни в иных источниках. Так чем же объяснить столь счастливую судьбу рассказа тверского купца о его приключениях?

Ответы на эти вопросы я постарался найти и изложить для читателя во второй части вводного очерка. Насколько это получилось – судите сами. И, как шутливо заметил один древнерусский книжник, «чтите, исправливая, Бога для, а не кляните, понеже книги ветшаны, а ум молод, не дошел». А другой, ясно сознавая трудности работы историка, сказал всерьез: «И аще Господь восхотел писанию сему быти, и никто же отвергнути оное смеет».

«Хожение за три моря» в книжном контексте

Хожения гостя Василия и купца Афанасия

Афанасий Никитин, русский путешественник XV века – личность хрестоматийная. Тверской купец, в конце 1460‑х – начале 1470‑х гг. сходивший в Персию, Индию, Эфиопию, Аравию и Турцию, описал свои приключения в «Хожении за три моря». Там сказано всё, что мы о нем знаем. Среди современников он совсем не был знаменит; практически никому неизвестен. Но сегодня имя Афанасия Никитина в России знают все, хотя мало кто даже из ученых понимает – почему. Ведь похожих «хожений» с XII в., когда они вошли в моду, до времен Петра I, когда их стали вытеснять записки иной литературной формы, было написано великое множество. Среди них немало воистину замечательных и в свое время очень популярных, сохранившихся в гораздо большем числе рукописных копий, списков, чем «Хожение» Афанасия Никитина.

Ходить по разным странам русские люди издавна любили, и читать о «хожениях» – тоже. Тонкость состояла в том, чтобы странствовать среди чуждых народов в неведомых странах без оружия, в одиночку или с малым числом спутников.

Так игумен черниговского монастыря Даниил ходил в начале XII в. в Святую землю, а архиепископ Новгородский Антоний (Добрыня Ядрейкович) отправился в начале XIII в. в Царьград (их сочинения в рукописях часто соседствуют). В святых местах Константинополя побывал в середине XIV в. новгородец Стефан, а в конце столетия – Игнатий Смолянин. В начале XV в. Царьград, Афон и Палестину плодотворно посетил дьякон Троице-Сергиева монастыря Зосима. Во второй половине столетия иеромонах Варсонофий дважды сходил (1456 и 1461–1462), не чураясь одних караванов с мусульманами, в Палестину, Сирию, Египет и на Синай, причем тамошние мамлюки принимали его вполне доброжелательно.

Ходили по святым местам, описывая их, и торговцы, вроде Афанасия Никитина. В конце XIV в. дьяк великого князя Московского посетил по торговым делам Царьград, описав для души его храмы и монастыри. Прямо перед Афанасием, в 1465–1466 гг., гость, т. е. богатый заморский купец Василий, совершил странное, но наиболее близкое к путям Афанасия путешествие, описывая, как и Никитин, в основном не святыни, но государства, города и народы[13].

Василий зашел, конечно, в Иерусалим, но осмотрел город бегло и на обратном пути. Судите о странности его хожения сами. Добравшись до тогдашней столицы Османской империи г. Бурсы, гость двинулся не на юг, в Дамаск и Палестину, как все паломники, а к восточной границе державы турок, в места, где побывает позже Афанасий. Первым делом он посетил Ак-Коюнлу, страну белобаранных туркмен в восточной Анатолии и западном Иране. Создатель этого государства султан Узун-Хасан (1453–1478), с которым затем познакомится Афанасий, одолел потомков Тимура Тамерлана, от нашествия которого, как верили, спасла Россию только Пресвятая Богородица. Храбрый туркменский султан успешно сражался с османами, – которые недавно, в 1453 г., захватили Царьград, покончив со Вторым Римом, а почти сразу после хожения Афанасия возьмут Крым (1475), – причем временами знатно осман громил.

Посетив Севастию и другие города белобаранных туркмен, Василий двинулся вдоль границ Ак-Коюнлу и эмирата Караман в султанат мамлюков, еще одних серьезных противников осман. Здесь он посетил города Антеп, Алеппо, Хаму, Хомс, Дамаск и Каир, порты Газу, Катие и Маторие. На обратном пути зашел в Иерусалим, но особо не задержался на осмотр святых мест. Гостя влек Караман, упорно сопротивлявшийся османам (эмират пал формально в 1474 г., но реально лишь в конце XV в.). Описав его города Адану, Антиохию и др., гость Василий вернулся в Бурсу, а оттуда домой.

Если вам кажется, что Василий ходил в разведку, то это близко к истине. Н.И. Прокофьев даже полагает, что «гость Василий и Василий Мамырев, который в 1470 г. был назначен Иваном III дьяком – главой великокняжеского делопроизводства – одно и то же лицо»[14]. Недаром его «хожение некоего гостя пре великом князе Иване Васильевичи всеа Руси Московском» напоминает ранние статейные списки – письменные отчеты русских дипломатов великому князю (принимавшиеся его дьяком), а затем в царский Посольский приказ, появившийся в 1549 г.[15]

На самом деле тот Мамырев, которого мы знаем до назначения дьяком великого князя Московского, был скорее человеком пера, чем весов. В 1447–1455 гг. юный (от 15 лет) подьячий Троице-Сергиева монастыря «Васка Мамырев» написал при игумене Мартиниане данную грамоту обители от Ивана Афанасьевича[16]. В 23 года Василий переписал и лично украсил для великого князя Василия II Темного октоих (молитвенник на 8 голосов для служб 8 недель), ряд слов в ней вписав по-гречески[17].

Использование великим князем Иваном III подьячего в качестве нелегального разведчика было невозможно, даже если Мамырев оставался троицким, а не государевым подьячим. Подьячие (великокняжеские, владычные, монастырские), представлявшие интересы московского государя, посылались за границу с официальными миссиями (в том числе ведя разведку под дипломатическим прикрытием). Неофициально Иван III мог послать на Восток «для вестей» или монаха (что часто практиковалось), или купца. Шутить с переодеванием в инока искренне верующие предки не могли (Мамырев примет постриг лишь перед кончиной). Оставалась роль «гостя», для которой довольно было снабдить Василия купеческой грамотой, одеянием и средствами.

Отождествление отважного разведчика «гостя Василия» с дьяком Василием Мамыревым выглядит красиво. Дьяк был настоящим героем своего времени: источники упоминают его чаще, чем многих бояр. В Львовской летописи (изданной в 1792 г. просветителем Н.А. Львовым) и Своде 1518 г., к которому она восходит, даже сказано, что родился он в 1432 г., около 9 июня, умер в ночь с 5 на 6 июня 1490 г., приняв схиму в Троице-Сергиевом монастыре (мы видели, что он с юности был к этой обители близок), а 7 июня 1490 г. был в Троице погребен. Таких сведений, помимо великих князей и, лишь относительно кончины, митрополитов, мы не имеем почти ни о ком[18]. Летопись вдобавок косвенно указывает, что он в 1471 г. (т. е. на пятый год после возвращения «гостя Василия» на Русь) был пожалован в дьяки[19]. Судя по тому, что по Вологодско-Пермской летописи хан Большой орды Ахмат в 1480 г. жаловался, будто Иван III не платит ему дань девятый год[20], назначение Василия Мамырева в дьяки совпало с отказом Москвы от ордынского ига.

Но этого мало. Летопись сообщает, что в 1480 г. дьяк Мамырев принял активное участие в событии, ради подготовки которого гость Василий и ходил разведать силы противников Османской державы[21]. Как известно, во время похода хана Ахмата на Москву, в столице были немалые волнения от справедливых опасений, что «сребролюбцы богатые и брюхатые» вновь продадут всех татарам. Пока сын великого князя Иван Иванович Молодой упорно удерживал рубеж по Оке, а сам Иван III пребывал в душевных метаниях, в Москве сторонников капитуляции перед Ахматом сдерживали великая княгиня София Палеолог, несгибаемый Ростовский митрополит Вассиан Рыло и боярин князь Иван Юрьевич Патрикеев. С ними, по словам великокняжеского летописного свода, переданным Львовской и Софийской II летописями, на Москве «в осаде» оставался дьяк Василий Мамырев[22].

Государев дьяк тогда был специалистом широкого профиля. Он ведал всей великокняжеской документацией, и по вопросам казны, и иностранными связями, и отношениями с удельными князьями и монастырями, – все эти дела именно при Мамыреве начали четко и массово документироваться[23]. Тем не менее, упоминание дьяка рядом с такими виднейшими фигурами, как наставлявший самого Ивана III митрополит и наиболее влиятельный боярин, выглядит поразительно.

Летописцы, однако, на этом не остановились. Софийская II летопись по списку И.Н. Царского рассказывает, что великий князь в феврале 1480 г. посылал своего дьяка Василия Мамырева к братьям, Андрею Васильевичу Большому, князю Углицкому, и Борису Васильевичу, князю Волоцкому, чтобы примириться перед общей угрозой со стороны Ахмата[24]. Братья отказались, но во время нашествия Большой орды пришли в Москву и помирились с Иваном III. Здесь фамилия дьяка вновь завершает список виднейших лиц страны: указаны митрополит Вассиан Рыло и двое бояр: выдающийся воевода Василий Федорович Образцов Симский и конюший Василий Борисович Тучко-Морозов.

Это подтверждают Иоасафовская летопись[25] и Московский летописный свод конца XV в., который вдобавок сообщает, что дьяк Василий Мамырев в 1485 г. руководил строительством деревянных стен во Владимире. Но, очевидно, не построил, потому что весной 1492 г. их «по окладу» Мамырева за 2 месяца возвел другой дьяк[26].

Все названные нами в тексте и сносках летописи, невзирая на разнообразие их названий, восходят к великокняжескому летописанию последней трети XV и самого начала XVI в. и служат источниками для его реконструкции. В создававшихся один на основе другого летописных сводах приближенных Ивана III и митрополита Московского[27] названные нами летописцы начала – первой половины XVI в. нашли, приведя выборочно, множество сведений о дьяке Василии Мамыреве. Изобилие упоминаний о нем не объясняется положением дьяка, хоть и высоким, но не вводящим его в круг лиц, чьи деяния обыкновенно интересовали летописцев.

Подтверждением этой мысли является преемник Василия Мамырева, дьяк Данило Мамырев, служивший Ивану III и особенно успешно Василию III. Он был в государственных делах не менее видной фигурой, образованием предшественнику не уступал, монастырям жертвовал книги и имущество еще более щедро, а в летописях отмечен весьма скромно, парой беглых упоминаний[28]. То же можно сказать и о других дьяках великого князя времен Василия и Данилы Мамырева. Их всегда только в Москве, не говоря уже о других городах, служило несколько, но из них никто, даже знаменитый московский еретик Федор Курицын, в летописях даже близко к Василию Мамыреву не отметился[29].

Согласно довольно запутанным наблюдениям летописеведов, все упоминающие нашего государева дьяка летописи в итоге восходят, через промежуточные своды, к великокняжескому летописанию последней трети XV в., или имеют его в качестве источника. Эту мысль легко развернуть на пару десятков страниц, вконец запутав читателя спорами и противоречиями между выдающимися учеными текстологами, классиками нашей науки. Но итог от этого не изменится.

В официальной московской летописи, которая велась во времена Василия Мамырева, было удивительно много сведений о нем. Последующие летописцы использовали их более или менее выборочно. Зато мы смело можем суммировать эти сведения, сопоставляя летописные тексты как восходящие к одному достоверному источнику, и объяснить их довольно близкими отношениями дьяка с московскими летописцами его времени[30].

Сначала надо обратить внимание на важнейший факт, давно подмеченный историками и летописеведами: именно в то время, когда Василий Мамырев был государевым дьяком, появился порядок в московском делопроизводстве, а составители великокняжеских летописных сводов 1470–1490‑х гг. стали активно использовать документы государственных архивов Москвы и присоединенных ее великими князьями земель.

А затем вспомнить, что Василий сам был книжником, хотя рукописей его сохранилось мало. Это неудивительно для последней трети XV в., когда главные труды даже столь выдающегося идеолога Московского царства, как хорошо знакомый Мамыреву монах Троице-Сергиева монастыря Пахомий Логофет[31], дошли до нас лишь в составе великокняжеских сводов[32]. Помимо упомянутого выше октоиха, Василий Мамырев в конце жизни, 25 декабря 1489 г. заказал переписчикам книгу «16 пророков толковую», украшенную необычными миниатюрами и заставками, которые повторяют заставки и орнаменты немецких и итальянских изданий XV в.[33] Вероятно, богатая рукопись заказывалась дьяком для вклада: именно по его семье (а не семье сына, тоже видного дьяка) была сделана поминальная запись в Синодике главного в стране собора – Успенского[34].

Наш рассказ о Василии Мамыреве подводит к объяснению двух обстоятельств, важных для понимания судьбы «Хожения за три моря» Афанасия Никитина. Первое из них – попадание сочинения к великокняжескому дьяку, и второе – его сохранение в летописных сводах.

Именно Мамырев, тщательно собиравший всю информацию, необходимую для ведения внешней политики великого княжества (а по мнению летописца – уже царства) Московского, сохранил для нас «Хожение за три моря». Об этом прямо сказано в летописном своде 1480‑х гг., включившем рассказы о жизни и деяниях дьяка Василия и сочинение Афанасия Никитина.

По стилю и интересам хожения Василия и Афанасия наиболее близки из всех сочинений этого жанра до их времен включительно. Впоследствии паломник-дипломат-разведчик станет более обычной фигурой, достаточно вспомнить паломничества Арсения Суханова, келаря Троице-Сергиева монастыря и одновременно официального агента Посольского приказа, оставившего нам ярчайшие дипломатические отчеты (статейные списки) и «Проскинитарий»: детальное описание своего хожения в Святую землю[35].

Вряд ли Афанасий Никитин являлся разведчиком, действующим по заданию великого князя Московского. В отличие от «гостя Василия», он действительно был купцом, причем подданным другого великого князя, Тверского, Михаила Борисовича (1461–1485). Просто жизнь сложилась так, что Афанасия занесло в весьма интересующие Василия Мамырева земли, а описал он их так глубоко и ярко, что и государев дьяк в Москве был доволен, и мы, читатели «Хожения за три моря», счастливы.

Хожение и путешествие

Близкое к хожению гостя Василия, хожение Афанасия стоит особняком среди великих памятников этого жанра. Не только по форме, но и по более важному признаку – цели. Цель хожения, даже если это замаскированная разведка, всегда возвышенна[36]. Посещение святых мест, поклонение им и их описание для соотечественников – вот обычная цель авторов хожений. Сравнить хожение с целью спасения души с простым путешествием, значит ничего не понимать в древних и новых русских реалиях.

Вдобавок ходили люди мирные, а путь держали в основном воины. Ведь бродить по чужбине в одиночку и без оружия не было главной формой русских приключений за границей. Путешествия с оружием в составе дружины были куда более популярны со времен морского похода на Царьград Аскольда и Дира, прибития щита на его вратах Вещим Олегом и стремительных рейдов Святослава Игоревича, любимым изречением которого было «Иду на вы» (в оригинале: «Хощу на вы ити»).

Догосударственные русы, а затем дружинники великого князя Русского, где только не побывали! На Балтике и Северном море, в Ледовитом океане, на Черном море и островах моря Средиземного, на Каспии и прикаспийских странах, в Поволжье, Скандинавии и среди диких племен Прибалтики. Стали они завсегдатаями в Польше и Венгрии, полюбили Болгарию и особенно крепко – империю Ромеев с царственным градом Константинополем.

Поход дружины назывался не «хожение», а «путь». Некоторое время в пути предпочитали ладью, а со времен Святослава Игоревича начали путешествовать на конях. В XI в. путь воина стал почти исключительно конным. И оставался таким до XVIII–XIX вв., когда слова дворянин и кавалер, всадник, все еще были почти синонимами. «Пути» эти были невероятно быстры, далеки и трудны. Воины ими гордились, но, увы, редко их описывали. Подвиги князей и дружин воспевались в летописях, но «пути» сокращались до начального и конечного пунктов: вот они еще здесь – а вот уже там.

Приятным исключением было разве что наставление великого князя Владимира Мономаха своим сыновьям в начале XII в. Князь с большим увлечением рассказал о своих «путях». До того, как получить в возрасте 25 лет княжий стол в Чернигове, он совершил из Переяславля Южного 20 «великих путей» между пятью подлежащими его управлению городами, проскакав с дружинниками за 12 лет свыше 16 тыс. км (если мерять по карте). Затем настали военные годы, и походы князя умножились. Он мчался с дружиной в Польшу, четыре месяца воевал в лесах Чехии, много раз ходил в степи на половцев, управлял княжеством Смоленским, неведомо как раздобыл себе бежавшую из Англии жену Гиту Уэссекскую, дочь павшего в битве при Гастингсе короля Гаральда (что подвигом не считал), и снова отправился в походы.

Князь стремительно скакал во главе воинов из Переяславля в Туров и обратно, из Смоленска зимой в Новгород, оттуда летом в Полоцк, затем в Чернигов, оттуда в Смоленск и вновь в Чернигов. Он рассказывал сыновьям, как «опять из Смоленска же придя, пробился я через половецкие войска с боем до Переяславля», потом держал путь в Чернигов и назад в Переяславль. Оттуда Владимир полетел с «подводными конями» в поводу на Смоленск, преследовал врага до Лукомля, Логожска и Друцка, потом вернулся в Чернигов.

Даже молиться Мономах детям советовал «едучи на коне», ибо другого времени для молитвы найти нелегко. Только что сев в Чернигове, он узнал, что «в ту зиму повоевали половцы Стародуб весь»: нагнал половцев на Десне и порубил. Потом были два зимних похода в дремучие вятские леса, бои с князьями-соперниками в погоне «за Микулин», весной – княжий совет в Бродах, «в том же году гнались за Хорол за половцами, которые взяли Горошин. На ту осень ходили … к Минску, захватили город … В ту зиму (снова) ходили к Ярополку на сбор в Броды … И на весну … ходили за Супой. И по пути к Прилуку городу встретили нас внезапно половецкие князья, с восьмью тысячами», но воины Мономаха отбились, «и половцы, не смея сойти с коней, побежали к Суле в ту же ночь. И на следующий день, на Успение, пошли мы к Белой Веже … перебили девятьсот половцев и двух князей взяли … И потом на Святославль гнались за половцами, и затем на Торческ город, и потом на Юрьев за половцами. И снова на той же стороне, у Красна, половцев победили … И затем (я) ходил во Владимир опять … И снова … на (реке) Стугне бились мы с половцами до вечера, бились у Халепа … И потом Олег на меня пришел, – продолжает Мономах, – со всею Половецкою землею к Чернигову, и билась дружина моя с ними восемь дней … И отдал брату отца его стол, а сам пошел на стол отца своего в Переяславль. И вышли мы … из Чернигова и ехали сквозь полки половецкие, около ста человек, с детьми и женами. И облизывались на нас половцы, точно волки … И ходили на воинов их (половецких) за Римов, и … перебили их … и вежи их взяли, идя за Голтав. И к Стародубу ходили на Олега, потому что он сдружился с половцами. И на Буг ходили со Святополком на Боняка, за Рось. И в Смоленск пошли, с Давыдом помирившись. Вновь ходили во второй раз с Вороницы. Тогда же и торки пришли ко мне с половцами … и ходили мы им навстречу на Сулу. И потом снова ходили к Ростову на зиму, и три зимы ходили к Смоленску. Из Смоленска пошел я в Ростов. И опять со Святополком гнались за Боняком, но … не настигли их. И потом за Боняком гнались за Рось, и снова не настигли его. И на зиму в Смоленск пошел; из Смоленска после Пасхи вышел … В Переяславль вернувшись к лету, собрал (я) братьев. И Боняк пришел со всеми половцами к Кснятину; мы пошли за ними из Переяславля за Сулу … и полки их победили … и … пошли к Смоленску. И потом пошел к Ростову. Придя из Ростова, вновь (я) пошел на половцев на Урусову со Святополком … И потом опять ходили на Боняка к Лубну … И потом ходили к Воиню со Святополком, и потом снова на Дон ходили … К Ромну пошли мы … на них, и они, узнав, убежали. И потом к Минску ходили на Глеба … И потом ходили к Владимиру на Ярославца, не стерпев злодеяний его».

Этот рассказ о почти непрерывной скачке воинов по не отягощенной дорогами Руси и бездорожному Дикому полю пугает даже на слух. Князь не хвастался, говоря, что «из Чернигова в Киев около ста раз ездил к отцу, за один день проезжая, до вечерни (это 140 км. – А. Б.). А всего походов было восемьдесят и три великих, а остальных и не упомню меньших». – То есть даже тот список походов, который нас столь сильно поражает, был неполон! Таков был «великий путь» воина, – неведомо, более или менее опасный, чем хожение паломника.

Говоря: «Се написах свое грешное хожение за три моря», Афанасий Никитин скорее отличает свои приключения от воинского похода, чем старается уподобить его истинному хожению по святым местам. Поэтому относить его сочинение к жанру хожений по самоназванию и ждать особого сходства с другими письменными «хожениями» не приходится. Для торговой поездки, в которую купец отправился, литературного термина не было. Первоначально Афанасий шел по Волге в компании дипломатов и купцов, вооруженным, но судьба распорядилась так, что он остался один среди моря чужеземцев, как настоящий паломник.

Назвать сочинение Никитина «записками путешественника» также невозможно. В путь шествовали, с XVIII в.[37], когда появилось это название, дворяне-кавалеры, наследники воинов Святослава Игоревича и Владимира Мономаха. Вспомним хотя бы «Фрегат Паллада, очерки путешествия Ивана Гончарова», незабвенного автора «Обломова». Даже тут «путешествие», хотя в море, где корабль в бурных волнах одинок, как паломник, – ходят. Не очень понятно, правда, к кому относилось в Средние века и раннее Новое время слово «путник», если он не «шествовал». Но то, что «записки путешественника» – явление поздней дворянской культуры, несомненно.

Купец Афанасий не путешественник; он, если нам вдруг полюбится позднейшая лексика, странник. Которого сама судьба влечет по белу свету.

Рукописи запираются

А что, если «Хожение гостя Василия» – вовсе и не труд будущего дьяка Василия Мамырева? – Спросит читатель. Действительно, это только возможное, но не подкрепленное фактами предположение. Судя по сочинению, гость Василий был человек книжный, прилежающий к языкам, каким с юности был и дьяк. Паломничеством по святым местам, как и торговым интересом, его миссию назвать трудно: разведывательные, военно-политические цели очевидны из его маршрута и круга интересов.

Но прямой связи с дьяком Василием ни содержание, ни рукопись «Хожения гостя Василия» не дают. Непонятно даже, из какого этот гость княжества или вечевой республики (ни Великий Новгород, ни Вятка в 1465–1466 гг. еще не были покорены Москвой). А рукопись с «Хожением гостя Василия» из поля зрения ученых надолго пропала, как будто ее состав был абсолютно неинтересен. Причем пропала она не случайно.

Филологи, увлеченно переиздававшие хожения последние десятилетия, упорно дистанцировали их от рукописного окружения. Когда они сами понимали, что откуда пошло, то не уделяли этому внимания в тексте. Но и понимали не всегда. «Самые ранние записки русских путешественников известны нам по летописям, – пишет, например, Н.И. Прокофьев. – С развитием литературы на Руси хожения широко распространились отдельными рукописными текстами». Однако уточнить, откуда нам ведомы конкретные сочинения, не спешит. «“Хожение гостя Василия” известно в двух списках. – констатирует он. – Оно издано по списку XVI в. в «Православном палестинском сборнике» (Т. II. Вып. 3. Кн. 6. СПб., 1884), откуда и взято для настоящего издания»[38]. В Словаре книжников и книжности древней Руси, вопреки правилам этого издания, рукописи «хожения гостя Василия» вообще не упомянуты[39].

Двух списков в издании архимандрита Леонида (Кавелина), откуда взял текст «хожения гостя Василия» Н.И. Прокофьев, мы не обретаем. Великий археограф XIX в. точно указывает: «Единственная, известная доселе, рукопись хожения находится в московской синодальной библиотеке под № 420, на стр. 450–468, в 4 д(олю) л(иста), письма XVI в., и хотя известна была археографам (см. у Строева), но напечатана не была, за исключением весьма кратких из нея извлечений, помещенных А.Н. Муравьевым в его Путешествии по Святым местам в 1830 году 5 изд. СПб., 1848 год стр. XXXV»[40]. Действительно, известный паломник и историк Русской Православной Церкви А.Н. Муравьев сравнивал свои впечатления от Святых мест с собранными им «хожениями», в особенности с «Проскинитарием» Арсения Суханова как крупнейшем из них[41]. Он использовал именно синодальный, а не иной список «хожения купца Василия»[42].

Сборник с этим списком[43] описал архимандрит Савва (Тихомиров, впоследствии архиепископ), который и присвоил ему № 420[44]. А.Д. Седельников в рукописном «Описании сборников Синодального собрания» (М., 1924–1927) подчеркнул, что это «единственный известный список». В «Описание рукописей Синодального собрания» Т.Н. Протасьевой вкралась досадная ошибка: «Хожение гостя Василия» описано как «Хожение гостя Василия Гагары в Иерусалим» в 1466 г.»[45], хотя путешествие казанского купца Василия Яковлевича Гагары в Святую земли проходило в 1634–1637 гг.[46], – датировать сборник с ним XVI в. было бы никак нельзя. Вдобавок опытный археограф поместила начало «хожения» на л. 350 (вместо 450). Состав сборника описан поверхностно, но его нетрудно уточнить.

Аккуратно переписанный сборник середины XVI в. включает подробное оглавление (л. 1–4 об.) и состоит из церковно-исторических сочинений. Среди них (л. 5–167) – «Слово о житии и учении» Стефана Пермского, написанное Епифанием Премудрым, по преданию, сразу по кончине святого в 1395 г. (реально может быть и в начале XV в.), в основной редакции. Прославленный гуманист и просветитель зырян Стефан был почитаем еще при жизни и причислен освященным собором к лику святых в 1549 г.; тогда же его уникально яркое житие работы Епифания было включено митрополитом Макарием в Великие Минеи Четьи под 26 апреля[47]. Список издан Н.И. Костомаровым[48]. Сборник также содержит (с л. 266 об.) минейную редакцию Жития Симеона Сербского (13 февраля), повесть о новгородской иконе Знамения (с л. 344 об.) и Послания Нила Сорского к Вассиану Патрикееву, Гурию Тушину и Герману Подолному (л. 277–312), которые Протасьева приняла за одно послание[49].

Уникальный список «Хожения гостя Василия» завершает Синодальный сборник (л. 450–464), составленный любителями церковно-исторической книжности лишь в середине XVI в. Никаких ниточек к дьяку Василию сборник не дает, в отличие от рукописей, в которых мы видим списки «Хожения за три моря». Они-то связаны в Василием Мамыревым неразрывно. И вокруг этого очевидного факта в науке разыгралась драма «посольского дьяка», очевидная в текстах, но малопонятная непосвященным.

Драма «посольского дьяка»

Достаточно посмотреть, как Я.С. Лурье в приводимом нами ниже академическом издании активно уверяет, что Василий Мамырев никогда не был посольским дьяком[50], чтобы понять: здесь что-то не так. Даже в краткой словарной старье он посвятил этому вопросу больше страницы![51]

«В научной и научно-популярной литературе путешествию А(фанасия) Н(икитина) часто придается большой практический или даже государственный смысл. – Сообщает Лурье. – А. Н. рассматривается как «торговый разведчик» Ивана III, «предприимчивый купец», разыскивавший некогда существовавший, но потерянный путь в Индию; особое значение придается тому, что его записки передал одному из летописцев Василий Мамырев, в котором видят «дьяка посольского приказа» (М.Н. Тихомиров, Н.В. Водовозов, Н.И. Прокофьев)»[52].

Почему «передал одному из летописцев», как будто «Хожение за три моря» могло попасть во времена Мамырева в разные летописи, или великокняжеский свод с его текстом вел «коллектив авторов», – загадка. Но каким образом великий историк М.Н. Тихомиров мог увидеть в Василии Мамыреве сотрудника приказа, возникшего лишь через 59 лет после кончины дьяка, – загадка намного большая. Тихомиров такого и не увидел[53]. Не случайно Лурье не дает ссылки на работу, где академик якобы сделал детскую ошибку. Не рассказывал такого и московский филолог Н.В. Водовозов в своей популярной лекции: у него дьяк лишь ведал посольскими делами[54]. Что «Василий Мамырев … в 1470 г. был назначен Иваном III дьяком посольского приказа» неосторожно заметил филолог Н.И. Прокофьев в рассказе о «Хожении гостя Василия» и комментарии к «Хожению за три моря»[55]. Но и он даже не намекает на официозность миссии Афанасия Никитина, явно или тайно служившего Москве, а не родной Твери.

В походе против коллег, якобы представивших Афанасия Никитина «торговым разведчиком» Москвы, Лурье сам впадает в ошибку, утверждая, что «Василий Мамырев, получивший записки А(фанасия) Н(икитина), никогда не был посольским дьяком»[56]. При отсутствии приказов и заметного разделения функций дьяков при Иване III, посольским дьяком был дьяк при посольстве. Василий Мамырев выступал таковым в посольстве митрополита Вассиана, боярина В.Ф. Образцова Симского и конюшего В.Б. Тучко-Морозова к братьям великого князя в феврале 1480 г.[57], – и Лурье это хорошо знал.

Заблуждения филологов стали искаженным отражением не очень явных споров историков о том, что предшествовало образованию Посольского приказа. С.А. Белокуров полагал, что еще не оформившаяся в центральное государственное учреждение дипломатическая служба в XV и первой половине XVI в. находилась в ведении казначея[58]. В этой связи родились домыслы, что казенная палата, где собирались важные документы, была местом работы подчиненных казначею дьяков, из которых кому-то могли быть поручены дела посольские. Это чисто умозрительное предположение опровергалось мнением В.И. Саввы, уверившего нас, что великокняжеские казначеи не являлись по своей должности руководителями дипломатической службы[59]; следовательно, и постоянного посольского дьяка не было. Затем Е.И. Индова показала, в ведении казначеев находилась некоторая часть посольских документов[60]. Призрак посольского дьяка без посольства возник вновь.

Реконструкция формирования государственного архива А.А. Зиминым, о которой мы упоминали выше, вновь вернула ученых к пониманию, что распределения документации (и, соответственно, функций дьяков) по тематике, близкой к будущим приказам, при Иване III еще не было. Пример самого Василия Мамырева хорошо показывает, что он исполнял разные поручения и был причастен к самым разным документам.

В любом случае он не был общеизвестным официальным лицом, ведавшим внешними сношениями, кому купцы непременно должны были принести сочинение Афанасия Никитина, умершего по дороге в Смоленск из крымской Кафы через земли великого княжества Литовского. В этом несколько запутавшийся в терминах Я.С. Лурье прав. Впрочем, так думали и понимавшие характер службы дьяков историки (А.А. Зимин, В.А. Кучкин и др.; М.Н. Тихомиров этот вопрос не затрагивал).

Правда, замечательный текстолог Лурье и здесь не удержался от преувеличения, заключив, что раз Мамырев «не был посольским дьяком», то и «путешествие А(фанасия) Н(икитина) было предпринято на свой риск и страх, без какой-либо официальной помощи»[61]. Помощь в виде княжеских охранных грамот ему как раз оказана была, причем не только из Твери, но и их Москвы. Другое дело, что она не очень-то помогла. Все пошло не так, как планировал купец и благословляли княжеские дьяки.

Гневная (чем и объясняются неточности) отповедь Лурье придуманным им оппонентам, которые де изображают Афанасия Никитина «торговым разведчиком» Ивана III, посланным непременно Василием Мамыревым, вытекает из неясности вопроса, почему купцы принесли «Хожение за три моря» именно этому дьяку. Но «гости» могли просто обратиться к великокняжескому казначею, из дьяков при котором именно Василий Мамырев был склонен заинтересоваться уникальным рассказом о странах почти неведомых. Причем настолько, чтобы передать «Хожение» Афанасия Никитина летописцу, связь которого с дьяком очевидна.

Рукописи рассказывают

Чтобы понять, насколько в действительности важна роль Василия Мамырева в передаче нам «Хожения за три моря», следует обратиться к рукописям этого сочинения. Прежде всего, они связаны именно с тем великокняжеским летописным сводом, из которого летописцы черпали богатые сведения о дьяке Василии. А неведомый нам составитель этого свода четко указал на то, что рукопись «Хожения за три моря» была получена им именно от Василия Мамырева, и ни от кого другого[62].

Насчет личности составителя Свода 1480‑х гг., летописца большого таланта и безусловного патриота Руси, при том весьма критичного к деяниям великого князя Ивана III, существуют лишь предположения. Из них самое интересное, что Свод составлял дьяк митрополита Московского и всея Руси Родион Кожух[63], оставивший во владычных документах 1461–1482 гг. не менее яркий след, чем Василий Мамырев в великокняжеских[64]. Его именем подписаны два вошедших в Свод сказания о событиях 1460 г.: «о трусе (землетрясении. – А. Б.), бывшем в земли нашей» и «чюдеси великого чюдотворца Варлаама о умершем отроце»[65]. Увы, предположение это умозрительное: составитель Свода пишет о себе от первого лица, но не называет своего имени и не дает намека на свое звание.

Предваряя текст «Хожения за три моря», вставленный в Свод в описании событий 6983 г. от Сотворения мира, т. е. от Рождества Христова 1474/1475 г., летописец рассказал, что в этом году он получил («обретох») рукопись тверского купца Афанасия, который четыре года был в Индии[66]. Свое имя и отчество Афанасий сын Никитин назвал в молитве, которой начинается древнейший Троицкий список его «Хожения»[67]. Летописец эту молитву пропустил, ограничившись тем, что назвал имя Афанасия в своем предисловии; он сразу начал текст с фразы «Се написах грешное свое хожение за три моря». Зато летописец стал выяснять происхождение сочинения тверского купца, как на его месте сделали бы и мы.

Дат отправления Афанасия в путь и возвращения на Русь, как мы знаем, в «Хожении за три моря» не было: летописец ее и не нашел. Но там было сказано, что тверской купец начал путешествие с Василием Папиным, посланным великим князем Иваном III с кречетами в подарок ширванскому шаху. «Я же, – говорит летописец, – выяснял («опытах»)», когда была поездка Папина. Ему сказали, что тот вернулся в Москву за год до похода дмитровского князя Юрия Васильевича, брата Ивана III, на Казань; в этом походе Василия Папина застрелили. Ничего больше о Папине узнать не удалось, да и современные ученые не нашли о нем и его миссии никаких других известий.

Летописец знал, конечно, что казанский поход князя Юрия был в 1468/69 г.[68] Его логика понятна. Если Василий Папин вернулся в 1467/68‑м, то Афанасий Никитин пошел в ним в 1466/67 г., а завершил 4‑летнее путешествие в 1469/70 г. Обрати летописец внимание на слова Афанасия Никитина, что среди иноземцев он праздновал Пасху 6 раз, а не четыре, его возвращение пришлось бы на 1474/75 г., когда летописец и получил рукопись «Хожения за три моря». Это было бы близко к истине.

Однако летописец благоразумно не стал делать расчетов времени путешествия Афанасия Никитина, из-за которых ученые позже сломали много копий[69], и поместил его сочинение в Свод под несомненной датой 1474/1475 г., когда сам получил «Хожение за три моря» в автографе Афанасия Никитина из рук дьяка Василия Мамырева. Летописец так и написал: «Се же написано не обретох, в кое лето пошел или в кое лето пришел из Ындея, умер, а сказывают, что деи Смоленьска не дошед, умер. А писание то своею рукою написал, иже его рукы те тетрати привезли гости к Мамыреву Василью, к дияку великого князя на Москву».

Собственноручно написанные тетради тверского купца, умершего в великом княжестве Литовском на пути из генуэзско-крымской Кафы[70] (к которой относятся его последние записи) не доходя Смоленска, пришедшие оттуда в Москву купцы отдали дьяку Василию Мамыреву. Было ли это завещано Афанасием Никитиным, или вернувшиеся из Кафы через Смоленск московские купцы сами обратились к дьяку, служившему, как и другие дьяки, при казне, тайна велика есть. Летописец не говорит, что тетради Никитина вручил ему сам Мамырев. Но подчеркивает, что дьяк получил не список, а оригинал сочинения.

Летописца можно понять так, что этот оригинал у него в руках и оказался, причем вскоре после того, как его получил Мамырев. Что составитель Свода 1480‑х гг. обрел текст «Хожения за три моря» в год кончины Афанасия Никитина, вытекает из хронологической раскладки путешествия тверского купца. Обретение замечательного сочинения само стало событием, достойным занесения в летопись. После этого предисловия в Своде следует сам текст «Хожения» в Летописной редакции (по Лурье – изводе), первичность которой по отношению к Троицкой редакции не доказана, но утверждается в издании 1986 г. как факт.

Вернул ли летописец оригинал Мамыреву, или тот оставил себе список «Хожения», или сказал летописцу об оригинале, дав ему копию, – хороший вопрос для исследования. Главное, что менее чем через десятилетие после кончины дьяка в обители его упокоения, Троице-Сергиевом монастыре, появился древнейший список «Хожения за три моря»: Троицкий, хранившийся в обители.

В 1640‑х гг. пытливые троицкие иноки, трудясь над величественной исторической компиляцией, поместили свою редакцию «Хожения» по Троицкому списку под 6969 (1461) г.: «В та же лета некто именем Офонасей Микитин сын тверитин ходил с послы от великого князя Московскаго Ивана, и от великого князя Михаила Борисовича Тверскаго, и от владыка Тверскаго Генадия за море. И той тверитин Афонасей писал путь хожения своего сице»[71].

С этим вынужденным, в связи с незнанием о предисловии в Летописном изводе, вычислением согласился величайший русский археограф XVII в., троицкий же инок, бывший келарь, Арсений Суханов, редактируя компиляцию 1640‑х гг. в своем втором Хронографе[72]. И снова старинные наши историки не ошиблись, сказав в записи под 1461 г. «в та же лета», т. е. «в те же годы», вместо обычного «в то же лето» или «того же лета»: Афанасий Никитин действительно отправился в путь в 1460‑х.

Рассказ летописца о том, как он получил сочинение Никитина, есть только в летописных списках «Хожения за три моря», которые дошли до нас в Львовской и Софийской II летописях (в последней – в двух списках).

Львовская летопись 1530‑х гг., доведенная до 1533 г. и подробно рассказывающая нам о дьяке, была издана дважды. Первый раз, сокращенно, Н.А. Львовым по утраченной затем рукописи Спасо-Евфимьева монастыря, а второй раз под редакцией С.А. Адрианова по рукописи императорской Публичной библиотеки, середины XVI в., принадлежавшей в начале XIX в. русскому ученому Карлу Антоновичу Эттеру (1775 – до 1831)[73].

В Эттеровом списке Львовской летописи мы читаем, по мнению филологов, лучший на сегодняшний день, хотя и неполный (с пропуском не только молитвы, но и описания пути Никитина от Дербента до Ормуза) текст «Хожения за три моря»: с предисловием летописца Ивана III, рассказывающим о появлении сочинения Афанасия Никитина в его летописном своде благодаря любезности дьяка Василия Мамырева, получившего его от купцов.

Аналогичные пропуски имеет Архивный список составленной в начале XVI в. Софийской II летописи (до 1518 г.), начала 1530‑х гг.[74] Он также неплохо передает текст «Хожения за три моря» с предисловием, по общему летописному источнику с Львовской летописью. Опубликовавший Софийскую II летопись Б.М. Клосс уверен, что этот список, под названием «Софийский временник», является оригиналом памятника[75]. Кроме летописи, в кодексе больше ничего нет.

Почти одно предисловие к «Хожению за три моря» мы читаем в Воскресенском списке Софийской II (до 1534 г.), середины XVI в., выполненном одним писцом[76]. Он сделан не непосредственно с Архивного списка: тот начинается с 1397 г., а Воскресенский до конца XIV в. передает Софийскую I летопись. Здесь текст сочинения Афанасия почти целиком механически вырван, осталось самое начало и несколько последних слов.

Эти летописи прекрасно изданы в Полном собрании русских летописей, а содержащие их кодексы полностью описаны в предисловиях к изданиям.

Все три списка летописей с «Хожением за три моря» в рассказе о временах Ивана III передают летописный Свод 1518 г. Однако списки самого Свода 1518 г.: Уваровский 1530‑х гг., и Троицкий 1540‑х гг. (с приписками иноков Троице-Сергиева монастыря 1551–1558 гг.), – не содержат «Хожения за три моря», хотя сохранили, как мы видели выше, три важнейших известия о Василии Мамыреве[77].

Вполне понятно такое сокращение Свода 1518 г., передающего более ранний летописный «свод 1480‑х гг.» (реально общий текст Львовской и Софийской II летописей здесь как минимум до кончины Василия Мамырева в 1490 г.)[78]. «Хожение за три моря» весьма трудно для восприятия и даже простой переписки летописцами. Афанасий Никитин использовал, написав кириллицей, множество слов, предложений и целых абзацев на самых разных языках. Ученым стоило немалого труда их расшифровать, для летописцев же это выглядело как тайнопись. Для простой передачи текста требовался заинтересованный и ученый человек. Поэтому списков интереснейшего для нас памятника мало. И все они найдены в выдающихся рукописных книгах.

Еще три списка «Хожение за три моря» связаны с Троице-Сергиевым монастырем, где, как мы помним, принял схиму и упокоился в 1490 г. дьяк Василий Мамырев. Сюда, по логике вещей, он должен был принести величайшее для того времени сокровище: принадлежавшие ему рукописи. Если бы филологи обратили бóльшее внимание на содержание рукописных книг, не выделяя отдельные их фрагменты, они давно поняли бы, что здесь, в стенах Троицкой обители, «Хожение за три моря» высоко ценилось и переписывалось с конца XV до середины XVII в.

Древнейший из этих списков был сразу распознан как Троицкий благодаря своей счастливой истории. Он входит в сборник-конволют (т. е. составленный из разных, переплетенных вместе частей), веками принадлежавший ризнице Троице-Сергиевой обители и попавший в ее составе сначала в библиотеку Троицкой семинарии, затем Московской духовной академии, оттуда в собрание рукописей Московского Публичного и Румянцевского музеев, хранящееся ныне в Российской государственной библиотеке имени В.И. Ленина[79]. Приключения рукописи в Библиотеке были небольшими: поначалу сборник попал в Музейное собрание[80], затем в Фундаментальное собрание рукописных книг Лавры[81], в 1983 г. был возвращен в ризницу[82], а в XXI в. – снова в Фундаментальное собрание[83].

Главное, что ошибиться в пути сборника было никак нельзя. Как и в его принадлежности: в конце конволюта на л. 393 читаем запись середины XVI в.: «Летописец Троицкой Сергиева монастыря», – а на л. 393 об. (последнем), почерком XVII в.: «Сия книга Троицкого Сергиева монастыря ис книгохранителные казны». Н.М. Карамзин, издавший начало «Хожения за три моря» и привлекший внимание к этому памятнику, нашел сочинение именно в этом сборнике, названном им Троицкой летописью[84].

Троицкий сборник действительно был описан как «Русский летописец, от начала славянских народов до царя Ивана Васильевича Грозного, писан полууставом разных рук XVI века». Эта датировка ввела во искушение К.Н. Сербину, в академическом издании 1948 г. указавшую просто, что Троицкий список «Хожения за три моря» находится «в сборнике XVI века»[85]. Между тем, еще А.А. Шахматов, изучавший Ермолинскую летопись, составляющую первую часть сборника, разобрался, что перед нами конволют, и верно датировал список «Хожения за три моря» концом XV в.[86]

Не учесть мнение отца-основателя научного летописеведения Я.С. Лурье в издании 1958 г. не мог, но, явно предпочитая летописный извод «Хожения», о котором мы говорили выше, попытался слегка «сдвинуть» Троицкий список в XVI в., ссылаясь на то, что «водяные знаки четвертой части рукописи (тиара и бычья голова) совпадают с водяными знаками остальных частей и относятся к концу XV – началу XVI в.»[87].

В ответ В.А. Кучкин, изучив весь Троицкий сборник по составу и бумаге, указал, что части в нем всего три, «водяные знаки всех трех частей сборника различны», при этом третья часть, список «Хожения за три моря», датируется без вариантов – концом XV в.[88] Согласившись с таким делением сборника на части, Лурье издании 1986 г. упорно возражал, что все равно «третья часть датируется концом XV или самым началом XVI в. (если учесть возможную залежность)»[89].

Упорство Лурье объяснялось тем, что такая датировка позволяла объявить более ранним другой список «Хожения», Музейный, неведомого происхождения (о нем ниже)[90], и не связывать этот извод сочинения Афанасия Никитина именно с Троице-Сергиевым монастырем. Но ссылка на «залежность» бумаги, методы расчетов которой хорошо известны[91], попросту ложна. Бумага с одним водяным знаком (маркой фабриканта или бумажной мельницы) могла использоваться как после, так и до даты, когда знак обнаружен на датированной рукописи. При наличии нескольких знаков, датированным разными годами, наиболее вероятной будет дата где-то между ними, но ближе к верхней дате. Кучкин это учел. Указав, что в трех тетрадях написанного в одно время Троицкого списка «Хожения» три водяных знака, 1480‑х гг., 1481 г. и 1497 г., он сделал единственно верный научный вывод: «следовательно, Троицкий список «Хожения за три моря» был написан около 1497 г., уже после смерти Мамырева», подтвердив мнение Шахматова. Сдвинуть список из Троицкого сборника в XVI в. никак нельзя.

Не вышла у Лурье и попытка объявить Троицкий список «Хожения» Ермолинским, по названию Ермолинской летописи конца XV в., составляющей первую и бóльшую часть Троицкого сборника. Эта замечательная летопись, названная по наличию уникальных сведений о русском зодчем Василии Ермолине за 1462–1472 гг., была составлена в Ростове, при дворе вдовствующей великой княгини Марии Ярославны, матери Ивана III, в тесной связи с великокняжеским летописанием[92]. Летопись доведена от начала Руси до 1481 г. и продолжена другим почерком за 1485–1488 гг. (л. 2 об. – 3 об.); далее приписан летописный отрывок за 1505–1507 гг. (л. 299 об. – 301 об.)[93].

В Троицком сборнике Ермолинская летопись составляет совершенно отдельную рукопись (л. 1, 2–297, 2), датированную Б.М. Клоссом концом 1480‑х – началом 1490‑х гг. Завершающий конволют столь же отдельный список «Хожения за три моря» (л. 369–392) датирован ученым по бумаге (1487, 1488 гг.) тем же временем[94]. Между ними находятся интересные, но уже не уникальные статьи религиозного содержания, написанные на другой бумаге, с особой нумерацией тетрадей (л. 313–368[95]) и позднейшими приписками. Кучкин по бумаге датировал эту среднюю часть временем чуть раньше первой и последней (водяные знаки 1477–1480 и 1468–1477 гг.). Конец ее был утрачен еще до сложения и переплетения конволюта[96].

Итак, Троицкий сборник был составлен в месте упокоения Василия Мамырева из очень ранних частей: списков церковно-исторических текстов 1470‑х гг. (вторая часть) и конца 1480‑х – начала 1490‑х гг. (летопись и «Хожение за три моря»). Редакция текста «Хожения» в нем отразилась еще лишь в крохотных выписках из сочинения Афанасия Никитина в церковно-историческом сборнике примерно того же времени из Музейного собрания РГБ, где, как мы помним, одно время пребывал и Троицкий список.

Небольшой по объему, но интереснейший по содержанию и поражающий ученостью составителя сборник М‑3271[97] был получен Московским публичным и Румянцевским музеями в 1889 г. через их директора, М.А. Веневитинова; откуда он его взял – неведомо[98]. Неизвестный составитель этой рукописи сделал, тщательно просеивая и перерабатывая тексты, 83 выписки из интереснейших источников, но при этом сумел остаться инкогнито, невзирая на немалые усилия ряда замечательных исследователей[99].

Рукопись нескольких профессиональных писцов сразу по обнаружении была правильно датирована концом XV – началом XVI в.[100] Из нее были опубликованы уникальные материалы о борьбе с новгородской ересью жидовствующих[101], древнейшие списки Повести о воеводе Евстратии[102], «Речи посла цесарева»[103], русского перевода «Истории Иудейской войны» Иосифа Флавия[104], Послания на Угру ростовского архиепископа Вассиана Рыло[105]. Списки сборника рассматривались в исследованиях Повести о Митяе[106] и работе о социальных движениях в России[107]. Богатейшую летописную часть сборника исследовали А.Н. Насонов[108] и, наиболее основательно, И.М. Кудрявцев. При этом богатство Музейного сборника далеко еще не раскрыто.

Все четыре фразы из «Хожения за три моря», выписанные в Музейном сборнике, были опубликованы А.А. Зиминым, полагавшим, что это – древнейший список сочинения Афанасия Никитина. Такое заблуждение, впрочем, небольшое (Троицкий список старше Музейного всего на несколько лет), вошло в академические публикации «Хожения» с 1958 г.[109]

Выписки их «Хожения» входят в первую из трех частей сборника. По Кудрявцеву это части: 1) л. 1–65, собрание статей и записей исторического, естественнонаучного и богословско-полемического содержания, записанные разными почерками, причем даже один писец менял чернила, перья и стиль написания, делая выписки в разное время; 2) л. 66–255 летописные тексты, переписанные двумя писцами; 3) л. 256–291 перевод «Истории Иудейской войны», написанный одним писцом. Бумага 1‑й части с выписками из «Хожения» датирована Кудрявцевым по водяным знакам 1478, 1485, 1492 и 1498 гг., а также, приблизительно, 1514 г.; второй и третьей части (на бумаге с одними знаками) – 1470–1475, 1488–1492 гг. Сохранившийся переплетный лист имеет водяной знак 1534 г. Где-то в это время части ученого сборника-конволюта были собраны вместе. Очевидно, рукописи писались и хранились в каком-то крупном и устойчивом книжном центре.

Сделанное в литературе сравнение текстов Музейного сборника с массой других рукописей указывает на связи с Троице-Сергиевым монастырем, московской митрополичьей и новгородской владычной кафедрой, с ведущими летописными центрами того времени, но … таких наблюдений оказывается слишком много, и результаты их слишком многообразны, чтобы поместить составителя Музейного сборника, работавшего чуть позже (буквально на несколько лет) составителя Троицкого сборника, в какое-то конкретное место. Впрочем, нам понятна общая среда его обитания: круг самых просвещенных книжников великого княжества Московского конца правления Ивана III.

В частности, составители Музейного сборника представили нам особую редакцию Вологодско-Пермской летописи (тщательно рассмотренную И.М. Кудрявцевым), в которой, как мы видели, отразилось множество сведений о дьяке Василии Мамыреве. Но его кратчайшие выписки из «Хожения за три моря», изданные А.А. Зиминым, по общему мнению ученых – той же редакции, что текст сочинения Афанасия Никитина в Троицком списке, а отнюдь не летописной.

Разумно предположить, что рукопись тверского купца составители Музейного сборника обрели в Троице-Сергиеве монастыре. Там же они нашли текст о венчании на царство царя Мануила из «Хожения Игнатия Смолянина», в списке инока Троицкой обители Елисея 1474 г.[110], у которого выписали дословно, исключая одно исправление ошибки протографа («паря» на «царя»)[111]. Другие списки этого текста более поздние и текстуально не близкие нашему сборнику[112]. Этого, конечно, слишком мало, чтобы локализовать Музейный сборник в богатейшей обители России.

Однако именно в Троице память о подвиге Афанасия Никитина была возрождена в середине следующего, XVII столетия. Сделал это, как мы читаем в изданиях «Хожения», известный книжник Арсений Суханов. Я.С. Лурье указывает, что тот создал особый извод именно Троицкой редакции «Хожения», нейтрально называя Арсения «известным церковным деятелем» и забывая упомянуть, что Суханов был келарем (главой хозяйства) Троице-Сергиева монастыря: вторым по чину, после архимандрита, но первым по влиятельности лицом богатейшей, идеологически активнейшей и в высшей мере книжной обители России.

Арсений Суханов был продолжателем славных дел келаря Авраамия Палицына, героя и летописца Смутного времени[113], одного из создателей Великой России, и прямым преемником своего друга, образованнейшего келаря Симона Азарьина, пламенного идеолога справедливой войны с Речью Посполитой за освобождение Белой и Малой Руси, и не меньшего любителя русской истории[114].

В новых условиях иеромонах, затем келарь Троице-Сергиева монастыря (1655–1660 гг., в 1661–1664 гг. руководитель государева Печатного двора) Арсений Суханов проложил свой путь идейного воздействия обители на русское государство и общество. В 1650 г. великий русский ученый археограф обосновал ведущую роль Святорусского царства в мировом православии в «Прениях с греками о вере». В 1651–1653 гг. он совершил паломничество в Святую землю и описал свое хожение в книге «Проскинитарий», не утратившей значение до сего дня; здесь читатель видел превосходство русского православия воочию, на каждом шагу от границ Руси, через захваченный турками Царьград, к Палестине. Не успокоившись на том, что, по его уверению, вся святое уже перенесено с Православного Востока на Русь, троицкий старец в 1654–1655 гг. обследовал библиотеки Афонских монастырей, изучил, описал и лучшее купил. Он вывез на Русь многие сотни бесценных греческих манускриптов, составивших основу Патриаршей библиотеки (ныне Синодальное собрание ГИМ) и Библиотеки государева Печатного двора (в РГАДА).

Еще в 1640‑х гг. троицкий старец Арсений взялся составить новый Хронограф Русский, где положение Российского православного царства как центра мира было бы обосновано всем ходом мировой истории[115]. Первый его Хронограф, завершенный до начала 1650‑х гг., содержал, помимо прочих сокровищ, оригинал первых авторских редакций знаменитых «Прений с греками о вере»[116]. Чуть позже, совершив три хожения на православный Восток (1649–1655) и отслужив троицким келарем (1655–1660), Суханов включил во второй авторский Хронограф сочинение Афанасия Никитина, найдя производный от Троицкого список «Хожения за три моря» в богатейшей библиотеке обители. Второй Хронограф Арсения тоже сохранился в авторской рукописи, над текстом которой Суханов активно работал, правя своей рукой, в 1561–1563 гг., когда он жил на Богоявленском подворье Троице-Сергиева монастыря и руководил работой государева Печатного двора[117].

В каждом из Хронографов Арсения Суханова работа составителя и редактора была в высшей мере творческой. За основу первого он взял II-ю редакцию Хронографа Русского[118], обильно дополняя его текст. Троицкий иеромонах руководил группой писцов и проверял их работу, в завершение которой написал оглавление, вставил на чистых местах и на полях заголовки, которые были намеренно пропущены переписчиками для исполнения их киноварью и в десятках мест не дописаны. Рукой Арсения была сделана основательная правка рукописи и написано в ней несколько листов, в основном вставных. Но получившаяся в итоге собственная редакция его не вполне устраивала.

Опыт путешествий в качестве агента Посольского приказа, личного посланница царя, а затем патриарха Никона, идейных споров с греческим духовенством и погружения в море древних греческих рукописей, изучения мест и нравов православного Востока, тяжких трудов в должности келаря Троице-Сергиева монастыря в разгар буйных реформ Никона, отрицавших убеждения Суханова[119], – все это заставило руководителя Печатного двора отложить свой первый Хронограф и начать работу над новым с нуля.

На этот раз он взял за основу Хронограф 1‑го разряда III-й редакции и огромную Никоновскую летопись Троицкой редакции из библиотеки своего монастыря. Не удовлетворившись весомостью этих фундаментальных источников, он, постоянно давая ссылки (что войдет в русскую практику после него), вставил в текст выписки из Хронографической палеи, книги Козьмы Индикоплова, Синоксаря, толкового Евангелия, «от Библии», из «Хожения» игумена Даниила, сочинений Максима Грека, «Криницы Григория мниха», «литовского Пролога печатного», Космографии, Степенной книги, Киево-Печерского патерика и Хроники Мацея Стрыйковского[120], не забыв и входившую в моду легендарную Повесть о Словене и Русе, которой он начал русскую историю[121]. Завершался текст популярным памятником о сражениях казаков с турками за Азов в 1637–1642 гг.[122] Частично инновации Суханова напоминают нам о том, как будет выглядеть впоследствии 3‑й разряд III-й редакции Хронографа[123]. Но это и близко не его протограф: Арсений лишь предвосхитил тенденции развития текста великого памятника.

Большинство изменений в Хронографе Русском редакции Арсения Суханова не отразилось в последующей русской книжности, хотя сам он вместе с патриаршим списком Никоновской летописи был положен в основу крупнейшего в XVII в. патриаршего летописного свода в 1670‑х гг.[124] Чересчур ярким и слишком авторским оказалось его произведение для летописно-хронографической традиции. Все источники подвергались Сухановым редактуре: не удивительно для ответственного автора, который и самого себя упорно редактировал. Его «Прения с греками о вере» 1650 г., составляющие вторую (церковную) часть отчета в Посольский приказ, были радикально отредактированы автором трижды[125]. И следующий статейный список, о хожении по государевой воле на Восток в 1651–1653 гг., в первой авторской редакции для Посольского приказа сильно отличается от тщательно «приглаженной» Арсением книжной редакции в его «Проскинитарии»[126].

Аналогичное «приглаживание» филологи отметили и в Сухановском изводе «Хожения за три моря». Уже в Троицкой редакции были якобы «удалены явно тверские детали, а сама манера изложения сделана более книжной»[127]. Сухановский «извод», как именуют его филологи, тем более является не изводом (результатом ряда случайных изменений и исправлений текста), а полноценной редакцией, с осознанным и целенаправленным «улучшением» сочинения Афанасия Никитина, многократно отмеченным учеными. «Характерной особенностью этого извода является тщательное удаление всех черт религиозного свободомыслия», справедливо пишет Я.С. Лурье[128]. «Так, в этом изводе из текста исключено рассуждение автора о том, что «правую веру бог ведает, а правая вера бога единого знати, имя его призывати на всяком месте чисте чисту»; исправлено отождествление намаза с русской молитвой, и т. п. В Сухановской редакции опущены или переведены почти все обращения к богу на восточных языках, уточнены некоторые слова и названия (например, Грузинской земли, куда Суханов путешествовал в 1637–1640 гг.[129]). Наконец, старец Арсений попросту удалил затруднявшие чтение своей непонятностью арабские, тюркские и персидские выражения, написанные кириллицей. Это обедняло текст Никитина для нас, имеющих перевод ученых востоковедов, но не для читателей XVII в., которые понять загадочные слова, фразы и целый абзац в конце все равно не могли.

Но только ли Арсений Суханов сознательно редактировал «Хожение за три моря», чтобы вернуть его читателям XVII в.? В монографии 1980 г. Б.М. Клосс доказал, что работа бывшего келаря над его Хронографом была лишь малой частью огромных усилий иноков Троице-Сергиева монастыря по сохранению русской истории и углублению представлений о ней. Сочинение Афанасия Никитина попало во второй Хронограф Суханова в составе реконструированного Клоссом Троицкого сборника конца 1630–1640‑х гг., в котором была уже использована Троицкая редакция монументальной Никоновской летописи, созданная в обители около 1637 г.

Троицкий сборник, содержавший, среди многих интереснейших памятников, «Хожение за три моря», был реконструирован Клоссом по двум рукописям: второму Хронографу Суханова и богатому историческому сборнику из собрания Ундольского, созданному в Троице-Сергиеве монастыре примерно на 20 лет раньше него, в 1640‑х гг.[130] Их общий текст охватывает период с 1303 до 1582 г., но, вероятно, в использованном Арсением протографе списка Ундольского он начинался раньше, с древнейших событий.

Троицкий сборник уже включал сплав выписок из Троицкой редакции Никоновской летописи 1637 г. с фрагментами Степенной книги, Хронографа II редакции, извлечениями из Воскресенской летописи и др. источников, среди которых оказалось и «Хожение за три моря» Троицкой редакции. При включении в Троицкий сборник сочинение Афанасия Никитина уже было отредактировано сравнительно с первоначальным Троицким списком, а Арсений Суханов продолжил эту редактуру.

Понятно, почему Суханов отказался от своего первого Хронографа, располагая таким сокровищем, как Троицкий сборник. Он и его, как говорилось выше, усиленно дополнял и обогащал, но основа для работы была превосходной. «Хожение за три моря» в его редакции стало настоящим шедевром русской книжности XVII в. Вероятно, именно литературные достоинства Сухановской редакции привели в издании 1986 г. к нелепой ошибке: текст «Хожения» в Троицком сборнике, который редактировал в своем хронографе Суханов, был дан в разночтениях к Сухановской редакции. – Первичная по текстологии и времени создания редакция XVII в. была сочтена вторичной.

Для нас важно, что Троицкий список, предположительно взятый дьяком Василием Мамыревым в обитель его пострижения и кончины (в своем протографе или сохранившемся оригинале, списанном в десятилетие по кончине дьяка) и в середине XVI в. хранившийся в Троице-Сергиевом монастыре (по владельческой записи этого времени), в XVII в. был троицкими монахами переписан, как минимум, трижды: в протографе Троицкого сборника и списке Ундольского в конце 1630–1640‑х гг., а затем во втором Хронографе Суханова к 1661 г.

Кроме иноков Троицкой обители, «Хожение за три моря» книжников XVII в. не заинтересовало. Важно отметить, что отраженная в списках Ундольского и Суханова редактура Троицкого списка последовательна: Арсений редактировал по редактуре Троицкого сборника. Тайна велика есть, отчего Я.С. Лурье, который работу Б.М. Клосса прекрасно знал, в описании рукописей поместил список Ундольского 1640‑х гг. после списка Суханова около 1661 г., а в стемме списков обозначил их как одновременные[131].

Роль Троицкой обители пострижения Мамырева в сохранении «Хожения за три моря» в Троицкой редакции столь же очевидна, как его роль в передаче сочинения Афанасия Никитина летописцу ясна из предисловия к летописной редакции. Рукопись героического тверского купца московские гости передали дьяку, который высоко ее оценил и сделал все возможное для сохранения бесценного текста в двух местах: в летописи и библиотеке Троице-Сергиева монастыря. Никаких путей спасения «Хожения за три моря» помимо дьяка Василия Мамырева рукописи не позволяют даже подозревать (чего не скажешь о «Хожении гостя Василия»).

Уверение М.А. Булгакова, что «рукописи не горят», было воплощено в жизнь талантливым московским дьяком, человеком на своем месте. Да и сам Афанасий Никитин оказался крепким русским человеком, который не только преодолел все свалившиеся на него невзгоды, но превратил их в настоящий подвиг и сумел талантливо рассказать нам о нем.

«Хожение за три моря» в жизни

Купец богохранимого града Твери

Афанасий Никитин был уроженцем великого княжества Тверского – славного государства, которое за столетие до его путешествия первым на Руси подняло знамя борьбы с Ордой. Соперничая с Москвой и нередко опережая ее, Тверь опиралась на свою поначалу превосходящую экономическую мощь, духовно воплощенную тверскими книжниками в сильных идеях. Главной из них было завещанное предками, древнерусскими книжниками, единство Святой Руси, духовного центра мира, избранного Богом Нового Израиля, Удела Пресвятой Богородицы[132]. Все как в Москве, только истинным вождем спасения и возрождения Руси считалась Тверь. И сограждане Афанасия Никитина имели все основания выражать такую уверенность.

Великое княжество Тверское, сидевшее на Великом Волжском пути между богатейшей Азией и уже начавшей великое ограбление мира, но раздираемой войнами Европой, играло огромную роль в международной торговле. Тверские купцы были завсегдатаями на рынках Хорезма, где мусульманские купцы держали в своих руках китайскую торговлю и даже производство китайских товаров (включая шелк). Смешанный из разных наречий «купеческий язык», которым пользовался Афанасий Никитин, пошел именно оттуда.

Ходили тверичи и на Православный Восток, в Османскую империю и земли мамлюков; и на юг к персам, через Каспий; и на Запад, сушей и по рекам и Балтийскому морю. Все эти торговые пути были чрезвычайно прибыльны, но крайне опасны. Отважное их преодоление выковало из тверских купцов настоящих, уверенных в себе героев. Они отдавали должное подвигам храбрых соплеменников, прежде всего, московских и новгородских купцов, но были уверены, что уж они-то безусловно лучшие.

Общерусским образом такого купца в эпосе является Садко (имя которого на слуху), но богатырями в былинах представлены и Дюк Степанович из Индии, и богатый гость, морской купец Соловей Будимирович, и новгородец, как и Садко, Ставр Годинович, который хвастался, что его широкий двор «не хуже будет города Киева». Впрочем, богатством превосходили в былинах великого князя и Чурила Пленкович, и Соловей Будимирович. Безудержное хвастовство у всех них оттеняло факт, что герои с их беспредельной отвагой не видели для себя в мире ничего невозможного. При этом каждый был уверен в превосходстве своей малой родины над всеми городами и княжествами святой Руси.

Для понимания деяний и взглядов Афанасия Никитина следует преодолеть несколько стереотипов нашего, что уж греха таить, москвоцентричного сознания.

Первый из них, что Москва была центром объединения Руси, а Тверь – своего рода сепаратистом. На деле и москвичи, и тверичи свято верили, что именно они являются настоящими объединителями всей Руси. Тверь в глазах Афанасия была тем зерном, из которого вырастет обновленная, по-прежнему и даже более великая Русская держава. Москвичи, новгородцы, нижегородцы, даже подданные Литве смоляне не были для него чужаками, несмотря на массу междоусобных войн, длящихся уже как минимум 100 лет. Они были русскими, которые в итоге все сойдутся в одно счастливое царство Тверское. Сказать «мы тверские» значило гордо объявить: мы те герои, которые призваны Русь спасти и объединить, кто отвечает за ее судьбу.

На восприятие роли Твери в русской жизни при Афанасии Никитине сильно влияет понимание, что всего через 10 лет после его кончины, в 1485 г., Тверь была вооруженным путем присоединена к Москве. Но видел ли он какие-то признаки такого итога в 1466 или 1468 г., когда отправлялся в путь? – Да ни малейших! Великий князь Московский Иван III «начал теснить» тверичей только в 1483 г. А до этого много десятилетий отношения двух равных, что подчеркивалось в договорах, великих княжеств выглядели просто лучезарными, особенно на фоне прежнего открытого соперничества.

Юный сюзерен Афанасия Никитина, великий князь Тверской Михаил Борисович (1453–1505), сев на престол в 1461 г., жил в мире и благоденствии. Ни Литва, ни Москва, ни Орда ему не угрожали, а тверичи давно забыли о прежних разорениях. Отец Михаила, великий князь Тверской Борис Александрович, правил в не столь спокойные времена, но все же долго и счастливо (1426–1461). В свое время, имея главным соперником великого князя Литовского, он выкупил из ордынского плена, а затем укрывал в Твери великого князя Московского Василия Васильевича (Темного), которому помог вернуть Москву. Заключив с уже ослепленным соперниками, изгнанным из Москвы Василием брачный договор на руку своей дочери Марии, Борис Александрович через несколько лет, в 1452 г., благополучно выдал Марию, старшую сестру Михаила, за сына Василия, Ивана – наследника и соправителя отца. В 16 лет (1458) Мария Борисовна родила Ивану III наследника и счастливо правила его домом до своей кончины в 1467 г., когда Афанасий Никитин уже был далеко на востоке.

Благодарный тверичам Василий Темный скончался в 1462 г., но отношения двух равных, как подчеркивалось в документах, великих княжеств не ухудшились. В историографии, с легкой руки Н.М. Карамзина, мирные договоры Твери что с Литвой, что с Москвой часто нелепо толкуются как «подчинение» великого князя Тверского соседям, будто бы Тверь искала чужого покровительства, а не была сильным суверенным государством (с формальным подчинением Орде, как и Москва).

Так толкуют даже брак Марии Борисовны с Иваном III, хотя тексты договоров говорят нам о равенстве сторон, а ситуация – о спасении сильной Тверью ослабленной раздорами Москвы. Странность такого толкования брака дочери великого князя Тверского очевидна из сравнения с браком Софии Витовтовны с великим князем Московским Василием Дмитриевичем (1391): тесть выступал покровителем зятя, как повелось на Руси с давних времен (достаточно вспомнить отношения отца Александра Невского Ярослава Всеволодовича и его тестя, непобедимого и мудрого Мстислава Мстиславовича Удатного). Но важнее наших рассуждений то, что сами тверичи с восторгом восприняли этот брак как союз их великого княжества с Московским, а Московского с Тверским, для блага всей Руси.

Афанасий Никитин, если не находился в 1447 г. в торговой экспедиции[133], должен был помнить пафос обручения 7‑летнего княжича Ивана Васильевича (1440–1505) с 3‑летней Марией Борисовной (1442–1467) в Тверском кремле. Тверской инок Фома, прославляя своего великого князя Бориса Александровича и всю землю Тверскую, после торжественного бракосочетания Ивана и Марии в Москве (текст доходит до 1453 г.), искренне полагал именно великого князя Тверского покровителем великого князя Московского, но и москвичей не унижал, считая главным – радость объединения русских людей. Об этом ясно сказано в описании обручения детей Тверского и Московского великих князей (цитирую в переводе на современный русский):

«И в ту же зиму обручил великий князь Василий сына своего, князя Ивана, с дочерью великого князя Бориса, великой княжной Марией. И был при том обручении боголюбивый епископ тверской Илия и все князья и вельможи, сколько их ни есть под властью великого князя Бориса; а от другой стороны – сам великий князь Василий и с ним множество князей и бояр. Так было там многолюдно, что город не мог всех вместить. И была радость великая … И москвичи радовались, что учинилась Москва Тверью, а тверичи радовались, что Тверь стала Москвой, два государя соединились в одно»[134].

Части русской земли тогда реально «воедино совокупишася». И тверской купец Афанасий Никитин должен был, как нормальный русский патриот, искренне радоваться этому вместе с иноком Фомой, твердо зная при этом, что светом миру и солью земли является именно Тверь. «Похвальное слово инока Фомы» – это огромный трактат, состоящий из серии похвальных «Слов», целая летопись великих деяний и яркое описание замечательных качеств Бориса Александровича, в котором нам сейчас важны сравнения. Инок Фома прямо уподобил Тверь империи Ромеев, а ее великого князя, «царя и самодержца» Бориса Александровича – императору Константину Великому. Империя Ромеев, названная в западной историографии Византией с целью скрыть факт, что не завоеванная варварами Восточная Римская империя простояла до 1453 г., была единственным в мире православным царством. А ныне таковым становится Русь с центром в Твери, – не без оснований полагали тверичи.

Инок Фома красноречиво передал нам мнение образованных граждан Твери, к числу которых относился Афанасий Никитин. Трактат его настолько хорош, что его надо читать целиком. Но приведем только одну линию сравнений. Фома доходчиво объясняет, почему именно великий князь Борис Александрович – лучший в мире, отчего «государь наш и защитник Тверской земли, великий князь Борис Александрович, прославляется и восхваляется во всех концах земли и народах», почему люди заслуженно «Моисеем его именуют, с Божией помощью мудро правящим новым Израилем – Богом спасаемым городом Тверью, другие же – вторым Константином» Великим.

Тверской князь ромейскому императору был «возлюбленным братом во Христе». Имя его слышимо во все концы земли. Он – новый Давид. Его княжество настолько процветает, что «все, и из князей, и из вельмож, вплоть до простых людей, желают пребывать в том государстве». Он лучше царя Соломона: к мудрости того прибегла только царица Савская, а мудрости Бориса Александровича припали все «великие русские князья и вельможи». Он справедлив, как император Тиберий, и не смущается блеском своих подданных. Он лучший строитель, чем император Лев Премудрый. Он правит лучше, чем сам (Октавиан) Август. По книголюбию он «новый Птолемей». Он «укрепил всю свою державу добрыми делами во имя Бога» не хуже, чем императоры Константин Великий, Юстиниан и Феодосий. Он, как «новый Моисей человеколюбивый, каждого из нас привел от ничтожества и многотрудной жизни в свое радостное и Богом обетованное царство». Он накормил больше людей, чем Иосиф Прекрасный. Проще сказать, «много искал я в премудрых книгах и среди царств, но не нашел ни среди царей царя, ни среди князей князя, кто бы был подобен сему великому князю Борису Александровичу … Многие, жившие прежде нас, желали видеть такого государя … но не увидели, и даже слышать не сподобились», – уверяет Фома.

Конечно, легко быть идеальным государем на лучшей в мире Тверской земле, – констатирует Фома очевидное для слушателей его Слова. «И так как Царьград славен Константином, Киев – Владимиром, а Тверская земля, почитающая их обоих, Михаилом прославлена[135], то поэтому Бог вывел великого князя Бориса Александровича не от какого-то другого корня, но от Михайлова … Ибо великий князь Борис Александрович стяжал Константинову доблесть и Владимирову веру, Ярославово мужество и Михаилов разум».

Борис Александрович правит с мудростью Августа. Он победил москвичей у Ржева, как Авраам у Дамаска. «Он созидает церкви и основывает города, мудрого устройства которых ни у кого нет слов описать, и строит села». «Много есть цветов различных, но один среди них державный. Много есть великих князей, но нет такого, как государь наш великий князь Борис Александрович. И сей по милости Божией есть держава и опора нашему городу». «Соревнуясь со своими праотцами», он превзошел даже прежних тверских князей!

В своем пафосе инок Фома не только книжен, но и конкретен. Он вспоминает множество деяний Бориса Александровича, хорошо известных тверичам, и обосновывает ими похвалы великому князю, еще не называя его царем. Но в годы великого княжения Михаила Борисовича, когда Афанасий Никитин собирался в дальний путь, в «Предисловии летописца княжения Тверского» тверские князья были названы царями и самодержцами. «На мудрости основаны твердость и крепость стен, и утверждение ворот … благочестивый самодержец … – писал летописец, – на твердом камне Христовой веры, которая никогда не поколеблется бурею забвения, как и любовь к Церкви Божией Михаила, великого самодержца. Поистине искусно основал себе дом премудрости, богоразумный град, в основании которого положил страх Божий в сердце, как камень веры, и крепко стены водрузил, то есть, благие нравы»[136].

Эта державная тенденция «богохранимаго града Твери», о котором писал инок Фома, была выражена также в изученной Б.М. Клоссом тверской агиографии, продолжавшейся и в XVII в.[137] Традиция прославления тверских «царей» отразилась в найденном А.Н. Насоновым «летописце о великих княжениих» в списках первой половины XVII в.[138] Как видим, даже покорение Твери Иваном III и ее разорение Иваном IV не заставили тверичей отказаться от сознания, что именно их земля есть духовный центр мира, что именно они – истинный краеугольный камень Святой Руси.

Тем паче не было никаких сомнений у Афанасия Никитина, когда он собирался в путь, взяв охранную грамоту у слишком юного для самостоятельного правления великого князя Михаила Борисовича. Тверь была лучшим городом мира, ее князь – идеальным правителем, а ее купцы – первыми среди всех. Тверской купец не был ограниченным местным патриотом: он любил всю Русь, центром которой была Тверь. Кроме Твери важным центром была Москва, чьи купцы соревновались с тверскими, а великий князь имел влияние, с которым следовало считаться в дальней дороге. Но ведь он приходился Михаилу Борисовичу Тверскому зятем, Москва процветала при своей великой княгине из Твери, так что проблем с москвичами не было. Афанасий Никитин просто и естественно использовал их в своих целях.

Раздобыв в кредит значительные средства на свою Каспийскую экспедицию и закупив нужные товары, купец озаботился безопасностью маршрута. Хороший прием в городах на Волге и берегах Каспия ему должны были обеспечить грамоты, удостоверяющие, что он – добропорядочный купец под защитой Твери. Смысл этих грамот нужно пояснить, уж больно слабую они давали защиту в пути. Заодно мы представим себе, что за путь Афанасию Никитину предстоял.

Ни гарантии безопасности, ни просто надежной защиты в русской земле и тем паче за ее пределами грамоты дать не могли. С современной точки зрения Волга ниже Нижнего Новгорода представляла собой сплошное разбойничье гнездо, где промышляли банды всех окрестных племен, не исключая русских и включая крупные, хорошо организованные пиратские флотилии. Причем наши профессиональные пираты, новгородские и вятские ушкуйники, грабили не менее лихо, чем татары и ногайцы, марийцы и чуваши, и т. д., и т. п. (не хочу никого обидеть невниманием – все, кто жил или кочевал по берегам Волги, в этом отличились).

За сто лет до путешествия Афанасия Никитина ушкуйники разграбили и сожгли Кострому и Ярославаль: не то, что грамоты, а рать великого князя Тверского не смогла их защитить. В первой половине XIV в. бывало, что разбойники захватывали и самих князей. Вы скажете, что это дела давние. Но в 1471 г., когда Афанасий Никитин был в Индии, рать вятских ушкуйников воеводы Кости Юрьева прошла Камой и Волгой до столицы Орды Сарая, разграбила город и ушла, разбив по пути водное войско казанских татар[139].

Не то, чтобы я желал убавить славу позднейших пиратов Карибского моря, но в целом по сравнению с Волгой и Каспием (вспомним хотя бы наши пиратские рейды от Вещего Олега до С.Т. Разина) это далекое море было тихим местечком. Так повелось исстари. Великий Волжский путь был, до открытия заокеанских путей, богатейшим в Европе. Именно здесь, больше, чем на Днепровском и Донском путях, зародились и вошли в силу древние русы, воины-торговцы[140].

Пройти Великим Волжским путем всегда было нелегко. Я сам прошел его на древнерусской ладье: там и без разбойников страшно, когда посреди необъятного простора внезапно налетает гроза: ладью если вихрь не опрокинет, то молния поразит. Парус требует постоянных забот: русло реки извилисто, ветер переменчив. Много приходится грести; путь такой дальний, что и у могучих предков занимал не один месяц. А ведь их еще всюду подстерегали разбойники. Все берега там покрыты кладами с серебром, за которыми хозяева не смогли вернуться, с VIII в. до XVIII. Огромное богатство, которое могла принести купцу дальняя торговля, давалось ценой огромного риска. Тверичи, державшие на Руси XV в. первенство в волжской торговле, имели все основания гордиться своими отважными купцами.

Но вернемся к охранным грамотам. С татарами и ногайцами в Казани, Сарае, Астрахани и т. п. русские князья веками заключали договоры о неприкосновенности купцов и их товаров. Они соблюдались к взаимной выгоде до момента, когда местным правителям срочно требовалось много денег и/или они решали воевать. Тогда русских купцов организованно грабили и благо если не убивали и не продавали в рабство. Тем не менее, после войны договоры неизменно возобновлялись. Значит, грамоты князей русским купцам имели смысл. Княжеская власть охраняла своих купцов: часто неудачно, но с достойным уважения упорством.

Тверского государственного архива тех времен не сохранилось. А московский, о котором мы говорили, вспоминая деятельность дьяка Василия Мамырева, начинается делом 1474 г. о поездке дьяка Никиты Васильевича Беклемишева в Крым, где мы читаем имена московских купцов, ограбленных генуэзскими хозяевами города Кафа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Для восточной Руси Новое время началось с 1453 г., когда падение Константинополя сделало Московское государство центром православной вселенной. По крайней мере, в русской литературе XV – начала XVI вв. (главным образом летописании и агиографии) это был общепризнанный переломный момент, с которого Московское православное царство (еще столетие оставаясь де-юре великим княжением) приняло на себя мировую ответственность с вытекающими из нее внутренними обязанностями. Обзор этой литературы см.: Богданов А.П. «Прения с греками о вере» 1650 г.: Отношения Русской и Греческой церквей в XI–XVII вв. М., 2020. С. 259–306.

Вернуться

2

Фактически это одно развивающееся издание, за 10 лет глубоко переработанное: Хожение за три моря Афанасия Никитина: 1466–1472 гг. / Под ред. Б.Д. Грекова и В.П. Адриановой-Перетц. При участии К.Н. Сербиной, Н.С. Чаева, Б.А. Романова, И.П. Петрушевского. Серия «Литературные памятники». М.; Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1948; Изд. 2‑е, дополненное и переработанное / Под ред. В.П. Адриановой-Перетц. При участии Я.С. Лурье, Н.С. Чаева, М.К. Кудрявцева, И.П. Петрушевского. Там же. М.; Л., 1958.

Вернуться

3

Хождение за три моря Афанасия Никитина: 1466–1472 гг. / Предисловие, подготовка текста, перевод и комментарии Н.И. Прокофьева. Художник А.С. Бакулевский. М.: Советская Россия, 1980.

Вернуться

4

Не бросаю в него камень: ведь и я полагал, что раз государственная концепция Российского православного самодержавного царства в речи 1687 г. к средним и младшим командирам уходящей в поход армии была понятна русским людям XVII в., то зачем тратить объем издания на разъяснение ее просвещенному современному читателю?! Достаточно рассказать о контексте этого выступления Игнатия Римского-Корсакова в комментариях в конце книги. См.: Памятники общественно-политической мысли в России конца XVII века: Литературные панегирики / Подготовка текста, предисловие и комментарии А.П. Богданова. Вып. 1–2. М.: Ин-т истории СССР АН СССР, 1983.

Вернуться

5

Хожение за три моря Афанасия Никитина / Издание подготовили Я.С. Лурье и Л.С. Семенов. При участии М.Д. Каган-Тарковской, А.Д. Желтякова и О.Я. Роменской. Наука, Серия «Литературные памятники». Л.: Наука, 1986.

Вернуться

6

«Хождение за три моря» Афанасия Никитина. Подготовка текста М.Д. Каган-Тарковской и Я.С. Лурье, перевод Л.С. Семенова, комментарии Л.С. Лурье и Л.С. Семенова // Памятники литературы Древней Руси. Вторая половина XV века. М.: Художественная литература, 1982. С. 444–477; то же: Библиотека литературы Древней Руси. Т. 7: Вторая половина XV века. СПб.: Наука, 1999. С. 348–379.

Вернуться

7

Эттеров список Львовской летописи: Российская национальная библиотека (далее – РНБ). Р.IV.144. Л. 442 об. – 458 об.; исправления по Архивному списку Софийской второй летописи: Российский государственный архив древних актов (далее – РГАДА). Ф. 181. № 371/821. Л. 193–220 об. и Троицкому списку: Российская государственная библиотека. Отдел рукописей (далее – РГБ). Ф. 178. № 8665. Л. 369–392 об.

Вернуться

8

РГБ. Ф. 304. Собрание Троице-Сергиевой лавры. III. № 24. Л. 369.

Вернуться

9

Напомню, что это кодекс РГБ. Ф. 304. III. № 24.

Вернуться

10

РГБ. Ф. 178. № 3271.

Вернуться

11

Государственный исторический музей (далее – ГИМ). Синодальное собр. 420/931.

Вернуться

12

Богданов А.П. «Прения с греками о вере» 1650 г.: Отношения Русской и Греческой церквей в XI–XVII вв. М., 2020; 2‑е изд.: М., 2022.

Вернуться

13

Самые яркие «хожения» издал, с пояснением стилистики и хорошим переводом, Н.И. Прокофьев в серии «Сокровища древнерусской литературы». «Хожение гостя Василия» помещено здесь прямо перед «Хожением за три моря». См.: Книга хожений. Записки русских путешественников XI–XV вв. / Составление, подготовка текста, перевод, вступительная статья статья и комментарии Н.И. Прокофьева; Худож. А.С. Бакулевский и А.А. Бакулевский. М.: Советская Россия, 1984. См. также: Малето Е.И. Антология хожений русских путешественников XII–XV века: Исследование, тексты, комментарии. М.: Наука, 2005.

Вернуться

14

Книга хожений. С. 418.

Вернуться

15

Рогожин Н.М. Посольские книги России конца XV – начала XVII вв. М.: ИРИ РАН, 1994. Документированные и собранные в архив сношения Москвы с Крымским ханством начинаются с 1474 г., с королевством Польским и великим княжеством Литовским с 1487 г., т. е. при Василии Мамыреве. Материалы этих фондов РГАДА (Ф. 123, 79) за XV в. изданы: Памятники дипломатических сношений Московскаго государства с Крымскою и Нагайскою ордами и с Турцией. Т. 1. С 1474 по 1505 год, эпоха свержения монгольскаго ига в России / Под ред. Г.Ф. Карпова. Сборник РИО. Т. 41. СПб., 1884; Памятники дипломатических сношений Московскаго государства с Польско-Литовским. Т. 1. С 1487 по 1533 год / Под ред. Г.Ф. Карпова. Сборник РИО. Т. 35. СПб., 1882; Посольская книга по связям России с Ногайской Ордой 1489–1508 гг. / М.П. Лукичев, Н.М. Рогожин. М., 1984. Увы, традиции дьячьих приписей на посольских документах в те времена еще не было (в отличие от другой документации; приписи же в посольских делах появились при сыне Василия Мамырева, тоже дьяке, а традиция такого удостоверения подлинности окончательно сложилась во второй половине XVI в., с появлением системы центральных ведомств – приказов). Сами записи о передаче посольских документов дьяку начинаются с преемника Василия Мамырева, государева дьяка Данилы Мамырева, в 1497 г. (Памятники дипломатических сношений Московскаго государства с Польско-Литовским. С. 227, 284–288, 303, 308, 310, 407, 437, 440, 445), хотя сам архив посольских документов начал формироваться уже при Василии.

Вернуться

16

Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI в. Т. 1. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1952. № 204. С. 145. Датирована по игумену.

Вернуться

17

ГИМ. Собр. А.С. Уварова. № 87, 1°. Зимин А.А. Дьяческий аппарат в России второй половины ХV – первой трети ХVI в. // Исторические записки. М., 1971. Т. 87. С. 251.

Вернуться

18

Этой летописной записью был поражен даже величайший знаток русских источников С.М. Соловьев. Он процитировал ее как ясное свидетельство «современности летописца» временам Ивана III (текстологически доказал эту современность только А.А. Шахматов полвека спустя). См.: Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. 3. Т. 5–6. М.: Наука, 1989. С. 207.

Вернуться

19

Полное собрание русских летописей. Т. 20. Ч. 1. СПб., 1910; 2‑е изд. М., 2005. С. 355. Ср. Летописный свод 1518 г.: «Того же (1590) лета, месяца июня 5, противоу недели, в 3 час нощи, преставися дияк великого князя Василей Момырев в чернцех, в схиме, и наречен бысть Варсонофей; а в дияцех был 20 лет без двоу и 8 месяц, а всех лет 60 без двоу да полшестадесят дний; и полоджен оу Троици в Сергееве монастыри июня 7». – Полное собрание русских летописей. Т. 28. М.; Л.: Наука, 1963. С. 320.

Вернуться

20

Полное собрание русских летописей. Т. 26. М.; Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1959. С. 265; см.: Назаров В.Д. Свержение ордынского ига на Руси. М., Наука, 1983. С. 42; ср.: Алексеев Ю.Г. Освобождение Руси от ордынского ига. Л.: Наука, 1980.

Вернуться

21

Связь событий в Москве с международным положением читателю не слишком очевидна, поэтому поясню. Хан Большой орды Ахмат (1460–1481), сюзерен великого князя Московского до 1480 г., потерпел поражение в стоянии на Угре во многом благодаря союзнику Москвы, Крымскому хану Менгли-Гирею, с 1478 г. вассалу турецкого султана. В жесткие объятия Стамбула Менгли-Гирея толкнули попытки Ахмата резко усилить Большую орду, установив власть над Крымом. Менгли-Гирей еще в 1465 г. своим нападением сорвал поход на Москву Махмуда, брата Ахмата, правившего тогда Большой ордой. Претендовали Махмуд и Ахмат и на наследство Тимуридов, за которое лихо рубился и туркменский султан Узун-Хасан, досаждая одновременно османам. Последний, правда, был непричастен к тому, что в 1472 г. Ахмад был вынужден свернуть поход на Москву, так и не перейдя Оки, – этого добился узбекский хан, чингизид Мухаммед Шейбани, разгромив экспедиционный корпус Ахмата и оставив того без наследства Тимуридов, которое Ахмат отвоевывал с конца 1460‑х г. Представление о ситуации в Большой, Крымской и Астраханской ордах, узбекском ханстве и Османской империи в Москве, через купцов, имели, но без понимания сил и возможностей властителей, которых посетил гость Василий, картина была неполна. Вы скажете, что Москва в своих размышлениях об отношении с Ахматом, исправно платя тому дань, заходила слишком уж издалека. Но ведь Иван III, которому служил посольский дьяк Василий Мамырев, и перед Стоянием на Угре 1480 г., и во время Стояния сомневался в необходимости и возможности освобождения от вассальной зависимости. – Об этом сообщает нам великокняжеский летописный свод конца XV в. (к которому восходит и который помогает нам реконструировать Львовская летопись), уделивший столько внимания Мамыреву.

Вернуться

22

Полное собрание русских летописей. Т. 20. Ч. 1. С. 339; там же. Т. 6. Вып. 2. М., 2001. Стлб. 294.

Вернуться

23

Государственный архив России XVI столетия. Опыт реконструкции / Подготовка текста и комментарии А.А. Зимина. Ч. I–III. М.: Ин-т истории СССР АН СССР, 1978. С. 90–127. «Приписи» (удостоверяющие записи) дьяка Василия Мамырева есть и на документах великого князя Ивана III, не попавших в госархив. См.: Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI веков. Ч. 1. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1951. № 193. С. 175; Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI в. Т. 1. № 346. С. 253; Т. 3. М.: Наука, 1964. № 19. С. 36; № 88. С. 119–120; № 206. С. 216; № 273. С. 288; № 467а. С. 507; и др.

Вернуться

24

Полное собрание русских летописей. Т. 39. М.: Наука, 1994. С. 161.

Вернуться

25

Иоасафовская летопись. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1957. С. 119.

Вернуться

26

Свод конца XV в.: Полное собрание русских летописей. Т. 25. М.; Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1949. С. 329, 331, 333 (то же: М., 2004). Последнее известие подтверждают Летописные своды 1497 и 1518 гг.: «Тое же весны (1492) посылал князь великий дияка своего Василя Коулешина рубити города Володимеря древяна по Василеву окладу Мамырева; и срубиша его в два месяца». – Полное собрание русских летописей. Т. 28. М.; Л.: Наука, 1963. С. 157, 322, а также Софийская II летопись: Полное собрание русских летописей. Т. 39. М.: Наука, 1994. С. 166. Еще один источник уверяет, что Мамырев закончил работу сам: «Того же (1485) лета срублен град Володимерь, а рубил его дьяк Василей Мамырев». – Видимо, ошибочно, так как под 1492 г. (в несохранившейся в рукописи части сочинения, восстановленной по списку Оболенского Никоновской летописи) приведена статья о строительстве Владимира «по Васильеву окладу Мамырева» дьяком Василием Кулешиным: Иоасафовская летопись. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1957. С. 126, 184.

Вернуться

27

Сводов этих, построенных один на другом, предположительно, было множество (Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. М.: Наука, 1976; Клосс Б.М., Лурье Я.С. Русские летописи XI–XV вв. (Материалы для описания) // Методические рекомендации по описанию славяно-русских рукописей для Сводного каталога рукописей, хранящихся в СССР. Вып. 2. М., 1976. С. 113–122; Лурье Я.С. Генеалогическая схема летописей XI–XVI вв., включенных в «Словарь книжников и книжности Древней Руси» // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. XC. Л.: Наука, 1985. С. 190–205; и др.). Но, учитывая разногласия в их атрибуции, здесь картину лучше упростить. В основном текстологи ведут речь о Московском великокняжеском летописном своде 1572 г., отраженном Вологодско-Пермской и Никаноровской летописями; об основанном на нем своде 1479 г., вначале реконструированном А.А. Шахматовым по отражению в последующем летописании, а позже найденном им в списке XVIII в; о своде митрополита Геронтия, составленном около 1489 г.; о своде конца XV в., продолжившем официозное освещение событий до 1490‑х гг. К самому концу XV в. относится Летописный свод 1497 г., изданный К.Н. Сербиной и описанный Я.С. Лурье как «Летописец от 72‑х язык», В 1518 г. был создан еще один крупный свод, отразившийся в Львовской и Софийской II летописях; он также опубликован К.Н. Сербиной в ПСРЛ.

Вернуться

28

Мельник А.Г. Московский великокняжеский дьяк Данило Мамырев // Древняя русь. Вопросы медиевистики. 2006. № 2 (24). С. 28–32.

Вернуться

29

О дьяках времен Ивана III, которых за все годы насчитали уже 62, см.: Зимин А.А. Дьяческий аппарат; Алексеев Ю.Г. У кормила Российского государства: Очерк развития аппарата управления XIV–XV вв. СПб.: Издательство СПб ун-та, 1998; Савосичев А.Ю. Дьяки и подьячие второй половины XV в. // Вопросы истории. 2009. № 9. C. 110–120.

Вернуться

30

Или одним летописцем: велококняжеское летописание 1470–1480‑х гг. подчеркнуто безавторское, о личности летописца трудно даже строить предположения, несмотря на немалую, местами, смелость его текстов, в которых некоторые усматривают даже «оппозиционность» великому князю Ивану III.

Вернуться

31

Прохоров Г.М. Пахомий Серб // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2. Ч. 2. Л.: Дмитрий Буланин, 1989. С. 167–177.

Вернуться

32

Клосс Б.М. Избранные труды. Т.I. Житие Сергия Радонежского. М.: Языки русской культуры, 1998. С. 378, 404, 412, 425, 432–438; Т. II. Очерки по истории русской агиографии XIV–XVI веков. М.: там же, 2001. С. 91–97, 126–128, 158–161 и др.

Вернуться

33

РГБ. Ф. 173. Собрание МДА. Кн. 20. Л. 1 об. См.: Кучкин В.А. Судьба «Хожения за три моря» Афанасия Никитина в древнерусской письменности // Вопросы истории, 1969, № 5. С. 69–71; Кучкин В.А., Попов Г.В. Государев дьяк Василий Мамырев и лицевая книга пророков 1489 г. // Древнерусское искусство. Рукописная книга. М., 1974. С. 112–115.

Вернуться

34

ГИМ. Собр. Успенского собора. Кн. 64. Л. 36 об. Указано: Веселовский С.Б. Дьяки и подьячие XV–XVII вв. М.: Наука, 1975. С. 316.

Вернуться

35

О его жизни и трудах: Богданов А.П. «Прения с греками о вере» 1650 г.: Отношения Русской и Греческой церквей в XI–XVII вв. М., 2020.

Вернуться

36

Автор признает возвышенность целей внешней разведки и отдает должное подвигам русских разведчиков: Плугин В.А., Богданов А.П., Шеремет В.И. Разведка была всегда. М., Армада, 1998. – Однако служение Родине, хотя в итоге и спасает душу, отличается от хожения по святым местам с конкретной целью спасения души.

Вернуться

37

Употребление термина для сочинений более раннего времени – традиция позднейших издателей (ср.: Путешествие стольника П.А. Толстого / Толстой Д.А. М., 1888; Путешествие стольника П.А. Толстого по Европе 1697–1699. Издание подготовили Л.А. Ольшевская, С.Н. Травников. М.: Наука, 1992).

Вернуться

38

Книга хожений. С. 418. Другие современные исследования «хожения гостя Василия» в контексте жанра также сделаны по публикациям: Seemann K.D. Die altrussische Wallfahrtsliteratur. Theorie und Geschichte eines literarischen Genres. München, 1976. S. 267–270; Малето Е.И. Антология хожений русских путешественников XII–XV века; и др.

Вернуться

39

Белоброва О.А. Василий (Гость) // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2. Ч. 1. Л.: Наука, 1988. С. 116–117.

Вернуться

40

Хождение гостя Василия 1465–1466 гг. / Под редакциею Архимандрита Леонида // Православный Палестинский сборник. Т. II. Вып. 3. СПб., 1884. С. III. Изд. текста с. 1–16.

Вернуться

41

Богданов А.П. «Прения с греками о вере» 1650 г.: Отношения Русской и Греческой церквей в XI–XVII вв. С. 52–53.

Вернуться

42

Муравьев А.Н. Путешествия по Святым местам в 1830 году. Изд. 5‑е. СПб., 1848. С. XXXV.

Вернуться

43

ГИМ. Синодальное собр. № 420/931. 4º. 464 л. Полуустав и скоропись разных рук. Водяные знаки 1542 и 1564 гг. «Хожение гостя Василия» л. 350–364.

Вернуться

44

Савва, архимандрит. Указатель для обозрения московской Патриаршей (ныне Синодальной) библиотеки. М., 1858.

Вернуться

45

Протасьева Т.Н. Описание рукописей Синодального собрания (не вошедших в описание А.В. Горского и К.И. Невоструева). Ч. II. М.: Государственный исторический музей, 1973. С. 63–64.

Вернуться

46

См.: Житие и хождение в Иерусалим и Египет казанца Василия Яковлевича Гагары // С.О. Долгов. СПб., 1891 (Православный Палестинский сборник. Т. II. Вып. 3); Адрианова-Перетц В.П. Хождение в Иерусалим и Египет Василия Гагары // Сборник российской публичной библиотеки. Материалы и исследования. Пг., 1924. Т. 2. Вып. 1. С. 230–247.

Вернуться

47

Один из двух главных списков ВМЧ (Успенского собора, вклад митрополита Макария), первый том: ГИМ. Синодальное собр. № 986/784. 1º (развернутый александрийский лист). Л. 370–410. Издан в составе ВМЧ: Апрель, дни 22–30. М., 1915. Стлб. 988–1109.

Вернуться

48

Слово о житии и учении святого отца нашего Стефана, бывшего в Перми епископа / Н.И. Костомаров // Памятники старинной русской литературы, издаваемые графом Григорием Кушелевым-Безбородко. СПб., 1862. Вып. 4. С. 119–171. Указание на рукопись и анализ публикации: Духанина А.В. Издание жития Стефана Пермского: современное состояние и перспективы // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2010. № 4 (42). С. 20–22

Вернуться

49

Это послание «к брату, вопросившему его о помыслех», послание «к иному брату о пользе» и послание «к брату, просившему написати ему еже на ползу души». См.: Прохоров Г.М. Послания Нила Сорского // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. 29. Л., 1974. С. 125–143. Список ГИМ. Синодальное собр. № 420/931 среди 47 учтенных рукописей не отмечен.

Вернуться

50

Хожение за три моря Афанасия Никитина. Л.: Наука, 1986. С. 65: «Василий Мамырев, передавший составителю неофициального свода 80‑х годов записки Никитина, никогда не был посольским дьяком и не занимался посольскими делами» и т. д.

Вернуться

51

Лурье Я.С. Афанасий Никитин // Словарь книжников и книжности Древней Руси. Вып. 2. Ч. 1. С. 82–83.

Вернуться

52

Там же. С. 82.

Вернуться

53

Тихомиров бегло упоминал о компании московских купцов, сопровождавших Афанасия Никитина в путешествии по Волге (Тихомиров М.Н. Древняя Москва. XII–XV вв. // Средневековая Россия на международных путях. XIV–XV вв. М., 1992. С. 6–181), положительно отзывался об издании «Хожения за три моря» Грековым и Адриановой-Перетц (Тихомиров М.Н. Русская культура X–XVIII веков. М.: Наука, 1968. С. 251–254), сам публиковал отрывок из их издания 1948 (Хрестоматия по истории СССР. М., 1960. № 106. С. 617–624), но ничего и близкого приписанному ему Лурье не утверждал.

Вернуться

54

Водовозов Н.В. Записки Афанасия Никитина об Индии XV в. М.: Знание, 1955.

Вернуться

55

Прокофьев Н.И. Книга хожений. С. 418, 421–422.

Вернуться

56

Лурье Я.С. Афанасий Никитин. С. 83.

Вернуться

57

Полное собрание русских летописей. Т. 39. М.: Наука, 1994. С. 161.

Вернуться

58

Белокуров С.А. О Посольском приказе. М., 1906. С. 15–19.

Вернуться

59

Савва В.И. О Посольском приказе в XVI в. Харьков, 1917. Вып. 1. С. 374.

Вернуться

60

Индова Е.И. Русская посольская служба в конце XV – первой половине XVI в. // Феодальная Россия во всемирно-историческом процессе. М., 1972. С. 310. Ср.: Леонтьев А.К. Образование приказной системы управления в Русском государстве. М.: Наука, 1961.

Вернуться

61

Лурье Я.С. Афанасий Никитин. С. 83.

Вернуться

62

РНБ. F.IV.144. Л. 441 об. – 442; РГАДА. Ф. 181. Собрание МГАМИД. № 371/821. Л. 193–193 об.

Вернуться

63

Лурье Я.С. Общерусские летописи XIV–XV вв. Л.: Наука, 1976. С. 237.

Вернуться

64

Акты феодального землевладения и хозяйства. Т. 1. № 121, 137, 152; Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала XVI в. Т. 1. № 457, 499.

Вернуться

65

Полное собрание русских летописей. Т. 6. Вып. 2. С. 182–184, 320–325.

Вернуться

66

Текст: Полное собрание русских летописей. Т. 6. Вып. 2. Стлб. 221; Т. 20. Ч. 1. С. 302–303.

Вернуться

67

«За молитву святых отец наших, господи Исусе Христе, сыне Божий, помилуй мя, раба своего грешнаго Афонасья Микитина сына». – РГБ. Ф. 304. III. № 24. Л. 369.

Вернуться

68

Но не учел, что князь Юрий Васильевич ходил на Казань и в 1468 г., и осенью 1469 г., при Новом годе 1 сентября и дате от Сотворения мира на два года позже: Хожение за три моря Афанасия Никитина. Л., 1986. С. 94.

Вернуться

69

В академических изданиях 1948 и 1958 гг. в заглавии значится: 1466–1472 гг. В издании 1986 г. даты из заглавия сняты, а в статье о хронологии путешествия Никитина, где приведена богатая историография его датировок, по привязкам рассказов Афанасия к событиям в Персии и, главным образом, в Индии, сделано заключение, что по Индии купец ходил в 1471–1474 гг., выйдя из Твери в 1469 г. См.: Семенов JI.С. Хронология путешествия Афанасия Никитина // Хожение за три моря Афанасия Никитина. Л., 1986. С. 88–107.

Вернуться

70

Здесь мы видим отчетливую верхнюю дату путешествия: «Хожение» написано до захвата Феодосии (Кафы) турками 1–6 июня 1475 г.

Вернуться

71

РГБ. Ф. 310. Собр. В.М. Ундольского. № 754. Л. 300.

Вернуться

72

РНБ. F.XVII.17. Л. 411.

Вернуться

73

РНБ. F.IV.144. 2º. 872 л. «Хожение» на л. 441 об. – 458 об. Публ.: ПСРЛ. Т. 20. Ч. 1. С. 302–313. Фонд К.А. Эттера см.: РНБ. Ф. 886.

Вернуться

74

РГАДА. Ф. 181. Собрание МГАМИД. № 371/821. 4°. 441 л. «Хожение» на л. 193–220 об. Публ.: Полное собрание русских летописей. Т. 6. Вып. 2. Стлб. 221–240.

Вернуться

75

Полное собрание русских летописей. Т. 6. Вып. 2. М., 2001. С. VII.

Вернуться

76

ГИМ. Воскресенское собр., бумажное, № 154 б; 1°. Л. 1192 об. – 1193. Публ.: Там же.

Вернуться

77

ГИМ. Уваровское собр. № 188. 8º. 525 л.; ГИМ, Синодальное собр. № 645. 2º. 439 л. Публ.: Полное собрание русских летописей. Т. 28.

Вернуться

78

Предположительно, главным источником Свода 1689 г. был летописный свод митрополита Геронтия, составленный около 1489 года. См.: Насонов А.Н. Летописные памятники Тверского княжества // Известия АН СССР. Отделение гуманитарных наук. 1930. № 9. С. 721; и др.

Вернуться

79

РГБ. Ф. 304. III. № 24, прежний номер М(узейное) 8655. 4°. 394 л. (по старинной нумерации 393 л., но номер л. 286 повторен дважды на соседних листах). Старый переплет: доски в тисненой коже, ребра крышек с углублениями, на верхней крышке узорные бронзовые наугольники и круглый средник, на нижней жуковина посредине и две по углам, застежки утрачены. Новый переплет: доски в коже без украшений. Рукопись полностью оцифрована и доступна на сайте: https://lib-fond.ru/lib-rgb/304‑iii/f‑304iii‑24/

Вернуться

80

РГБ. Ф. 178. № 8655.

Вернуться

81

РГБ. Ф. 173. I. № 195.2. Ермолинская летопись. В сети: https://lib-fond.ru/lib-rgb/173‑i/f‑173i‑195–2/#image‑2

Вернуться

82

См.: Ф. 304/III. Троице-Сергиева лавра. Ризница. Рукописные книги из ризницы. Опись. Т. 3. Раздел III (машинопись). С. 12.

Вернуться

83

Клосс Б.М. Предисловие // Полное собрание русских летописей. Т. 23. М.: Языки славянской культуры, 2004. С. IV.

Вернуться

84

Карамзин Н.М. История государства российского. Том VI. СПб., 1842. Гл. 7. Прим. 629.

Вернуться

85

Хожение за три моря Афанасия Никитина: 1466–1472 гг. М.; Л., 1948. С. 131.

Вернуться

86

Шахматов А.А. Ермолинская летопись и Ростовский владычный свод. СПб., 1904 (Отд. оттиск из: Известия Отделения русского языка и словесности. 1903, кн. 4). С. 74.

Вернуться

87

Хожение за три моря Афанасия Никитина: 1466–1472 гг. М.; Л., 1958. С. 161–162.

Вернуться

88

Кучкин В.А. Судьба «Хожения за три моря» Афанасия Никитина С. 71.

Вернуться

89

Хожение за три моря Афанасия Никитина. Л., 1986. С. 111.

Вернуться

90

Стемма списков «Хожения» в издании 1986 г. (с. 123) помещает Музейный список выше (т. е. раньше) Троицкого. Впрочем, на этой стемме и верно датированные Лурье (по Клоссу) рукописи XVII в. странно сдвинуты: список Ундольского 1640‑х гг. указан как одновременный со списком Суханова начала 1660‑х гг.

Вернуться

91

Детально: Богданов А.П. Филигранология: наука о бумаге ручного производства с водяными знаками. Учебное пособие. М.; Берлин: Директ-Медиа, 2019. С. 195–207.

Вернуться

92

Публ.: Полное собрание русских летописей. Т. 23. СПб., 1910; изд. 2‑е. М., 2004.

Вернуться

93

Опубл.: Зимин А.А. Иоасафовская летопись. М., 1957. С. 197–200.

Вернуться

94

Полное собрание русских летописей. Т. 23. С. IV.

Вернуться

95

Кучкин отнес перечень «Князи русстии» на л. 310–312 к первой части, Клосс полагает, что это может быть отельная, часть (или вторая, но точно не первая).

Вернуться

96

Основной состав: Апокрифическое Житие богородицы иеромонаха Епифания (313–333); слова Иоанна Златоуста и патриарха Геннадия (л. 333–343); выписки из популярного сборника «Пчела» (л. 343 об. – 364); Служба пророкам, из общей минеи, без конца (л. 364 об. – 368).

Вернуться

97

РГБ. Ф. 178. № 3271. 4°. 292 л. Рукопись реставрирована в 1958 г. и заново переплетена в 1962 г.

Вернуться

98

Постатейно описан: Опись (машинопись): Музейное собрание. Русская часть. Раздел 1. Том 2. № 583 (3271). С. 101–108. Поступление указано на с. 108.

Вернуться

99

Обзор историографии и глубокий анализ всего сборника: Кудрявцев И.М. Сборник последней четверти XV – начала XVI в. из Музейного собрания. Материалы к исследованию // Записки ОР ГБЛ. Вып. 25. М., 1962. С. 220–288.

Вернуться

100

Отчет Московского Публичного и Румянцевского музеев за 1898 год. М, 1899. С. 17.

Вернуться

101

РГБ. Ф. 178. № 3271. Л. 11–15 об. Долгов С.О. Московский собор 1490 года против жидовствующих. По новооткрытым документам // ЧОИДР. Кн. 3 (202). М., 1902. С. 111–125; Казакова Н.А., Лурье Я.С. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV – начала XVI века. М.; Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1955. С. 382–386 (в т. ч. л. 5 об. – 6).

Вернуться

102

Там же. Л. 65. Сакулин П. Русская повесть о воеводе Евстратии. (К литературной истории саги о Велизарии) // «Под знаменем науки». Юбилейный сборник в честь Николая Ильича Стороженка, изданный его учениками и почитателями. М., 1902. Ср. 481–487.

Вернуться

103

Там же. Л. 4 об. – 5 об. Изучена часть рукописи л. 1–65. Седельников А.Д. Рассказ 1490 г. об инквизиции // Труды Комиссии по древнерусской литературе. Т. I. Л., 1932. С. 33–57.

Вернуться

104

Там же. Л. 256–291 об. Istrin V. La Prise de Jerusalem de Josephe le Juif … Tome second. Paris, 1938. Мещерский согласился, что это древнейший список русского перевода, но оценил его не высоко: Мещерский Н.А. История Иудейской войны Иосифа Флавия в древнерусском переводе. М.; Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1958.

Вернуться

105

Там же. Л. 19 об. – 26. Послание на Угру Вассиана Рыло / Подготовка текста Е.И. Ванеевой, перевод О.П. Лихачевой, комментарии Я.С. Лурье // Библиотека литературы Древней Руси. СПб., 1997. Т. 7: Вторая половина XV века. 1999. С. 386–399, 553–555.

Вернуться

106

Там же. Л. 27 об. – 33. Ржига В.Ф. Литературная деятельность Ермолая-Еразма // Летопись занятий Археографической комиссии за 1923–1925 годы. Вып. 33. Л., 1926. С. 165–166.

Вернуться

107

Там же. Л. 40 об. «Десятина нивы: сеавшему девять снопов…». См.: Клибанов А.И. Реформационные движения в России в XIV – первой половине XVI в. М.: Наука, 1960. С. 250–251.

Вернуться

108

Там же. Л. 66–255 об. Насонов А.Н. Летописные памятники хранилищ Москвы. (Новые материалы) // Проблемы источниковедения. Вып. IV. M., 1955. С. 250–251.

Вернуться

109

Там же. Л. 35 об. Зимин А.А. Новые списки «Хожения» Афанасия Никитина // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. XIII. М.; Л., 1957. С. 437–439. Ср.: Хожение за три моря Афанасия Никитина. 1466–1472 гг. М.; Л., 1958. С. 161; и др.

Вернуться

110

РГБ. Ф. 304. № 224. Л. 174–175 об. См.: Описание славянских рукописей Библиотеки св. Троицкой Сергиевой лавры. Ч. II. М., 1878. С. 6–9.

Вернуться

111

РГБ. Ф. 178. № 3271. Л. 37.

Вернуться

112

Кудрявцев И.М. Сборник последней четверти XV – начала XVI в. из Музейного собрания. С. 253–254.

Вернуться

113

Сказание Авраамия Палицына об осаде Троице-Сергиева монастыря / Подготовка текста Е.И. Ванеевой, перевод и комментарии Г.М. Прохорова // Библиотека литературы Древней Руси. Т. 14: Конец XVI – начало XVII века. СПб.: Наука, 2006.

Вернуться

114

Богданов А.П. «Летописец выбором» по списку Симона Азарьина: Краткий летописец в литературно-публицистической жизни середины XVII в. // Герменевтика древнерусской литературы. Сборник 21. М.: ИМЛИ РАН, 2022. С. 7–73.

Вернуться

115

Эту задачу неплохо решал уже Хронограф Русский, составленный иноком Иосифо-Волоцкого монастыря Досифеем Топорковым еще в 1516–1522 гг., но и над ним книжники XVII в. работали очень активно, не столько продолжая, сколько улучшая, дополняя и изменяя классический текст. См., напр.: Богданов А.П., Белов Н.В. Хронограф Русский III редакции из 182 глав. Ч. 1. Хронограф патриаршего скриптория 1680‑х гг. // Словесность и история. 2021. № 3. С. 73–122; Богданов А.П. Рукописная традиция Русского Хронографа III редакции (продолжение изысканий А.Н. Попова // Quaestio Rossica. Вып. 11. 2023. № 1. С. 291–308.

Вернуться

116

РГАДА. Ф. 181. Собрание МГАМИД. Оп. 8. № 659/1171. 2°. 360 л. Полууставная и книжная скоропись середины XVII в. с автографами Суханова. 9 видов бумаги 1640‑х – начала 1650‑х гг. «Прения» приложены после нескольких чистых листов в конце кодекса, л. 348–360. Они написаны на более ранней бумаге, которую Суханов использовал в посольский миссии 1649–1650 г. для особо важных документов. Описание рукописи: Богданов А.П. Автограф «Прений с греками о вере» Арсения Суханова // Источниковедение отечественной истории. Сборник статей за 1989 г. М., 1989. С. 175–205. Исследование кодекса c обильной правкой рукой Суханова и издание текста «Прений»: Богданов А.П. «Прения с греками о вере» 1650 г.: Отношения Русской и Греческой церквей в XI–XVII вв.

Вернуться

117

РНБ. F.XVII.17. 2°. 473 л. Полууставная и книжная скоропись. 4 вида бумаги 1648–1658 гг. (по Клоссу). Основной текст кончается перед повестью об Азове дополнительной троицкой статьей 7129 г. о новой церковной пристройке в «трапезе братцкой». Кодекс с правкой рукою Суханова 1661–1663 гг. (судя по хронологическим замечаниям на л. 7 и 14) основательно изучался: Орлов А. Исторические и поэтические повести об Азове. М., 1906. С. 28–40; Насонов А.Н. История русского летописания XI – начала XVIII в.: Очерки и исследования. М.: Наука, 1969. С. 486–487; Каган-Тарковская М.Д. Младшие редакции «Повести о двух посольствах» // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. XXX. Л., 1976. С. 304–306; Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII веков. М.: Наука, 1980. С. 274–276. «Хожение» на л. 411–421.

Вернуться

118

О редакциях Хронографа Русского см.: Попов А.Н. Обзор хронографов русской редакции. Вып. 1–2. М., 1866–1869; Творогов О.В. Древнерусские хронографы. Л.: Наука, 1975; Богданов А.П. Хронограф Русский III-й редакции // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2021. № 2 (10). С. 457–490; и др.

Вернуться

119

Его «Прения с греками о вере», напомню, стали знаменем староверов и, пожалуй, сильнейшим памятником их публицистики, по крайней мере то трудов братьев Денисовых в XVIII в. Да и другие произведения Суханова, на выступавшего прямо против Никона, поддерживали убежденность староверов в правоте их позиции.

Вернуться

120

Основной состав и дополнения кодекса рассмотрены: Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII веков. С. 274–276.

Вернуться

121

О ее жизни в исторической книжности XVII в: Богданов А.П. Русь от Новгорода, Новгород от Ноя: новгородский вклад в общерусское летописание XVII в. // Novogardia. Международный журнал по истории и исторической географии Средневековой Руси. 2019. № 2. С. 252–279.

Вернуться

122

Каган М.Д. Повесть об Азове историческая; Повесть об Азове особая; Повесть об Азовском взятии и осадном сидении сказочная; Повесть об Азовском осадном сидении документальная; Повесть об Азовском осадном сидении поэтическая // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. XCI. Л., 1988. С. 48–49, 106–111.

Вернуться

123

О нем: Попов А.Н. Обзор хронографов русской редакции. Вып. 2. Гл. 3. С. 147–229; Богданов А.П. Хронограф Русский III-й редакции.

Вернуться

124

РГАДА. Ф. 181. Собрание МГАМИД. № 351/800; РГБ. Ф. 556. Собрание Вифанской духовной семинарии. № 34. Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII веков. С. 280–295.

Вернуться

125

Ср.: РГАДА. Ф. 181. Собр. МГАМИД. Оп. 1. № 659. Л. 348–360 (авторский беловик с многослойной авторской правкой и дополнениями); РГАДА. Ф. 52. Сношения России с Грецией. Оп. 1. Св. 7157 г. № 8. Л. 37–71 (список Посольского Приказа с правкой рукой Суханова). См.: Богданов А.П. «Прения с греками о вере» 1650 г.: Отношения Русской и Греческой церквей в XI–XVII вв. С. 156–204, 432–500 (публикация редакций).

Вернуться

126

Ср.: РНБ. Собр. Санкт-Петербургской духовной академии. № 317 (оригинальный статейный список с массой нелестных для греков деталей и резкими выражениями); ГИМ. Синодальное собр. № 574 и 575 (подносные книги «Проскинитария», написанные на одной бумаге и уже тщательно отредактированные, с дополнительной правкой рукой Суханова). Опубл. (со статейным списком в приложении): Проскинитарий Арсения Суханова с рисунками и планом: 1649–1653 гг. / Подгот. текста X.М. Лопарева. Ред. и предисл. Н.И. Ивановского // Православный палестинский сборник. Т. 7. Вып. 3 (21). СПб., 1889.

Вернуться

127

Уханов Г.П. Синтаксис «Хожения за три моря». Автореф. дис. канд. филол. наук. Калинин, 1952. С. 7; Хожение за три моря Афанасия Никитина. Л., 1986. С. 114–117.

Вернуться

128

Характеристика Сухановского «извода»: Хожение за три моря Афанасия Никитина. Л., 1986. С. 120–122.

Вернуться

129

Статейный список: РГАДА. Ф. 110. Сношения с Грузией. Оп. 1. Д. 4. 1637–1640 гг. Публ.: Белокуров С.А. Поездка старца Арсения Суханова в Грузию (1637–1640 гг.) // Христианское Чтение. 1884. Март-апрель. № 3–4. С. 443–488. Отд. оттиск: СПб. 1884.

Вернуться

130

РГБ. Ф. 310. Собр. В.М. Ундольского. № 754. 4º. 690 л. (л. 1–689 + двойной л. 431 а). Конволют из двух рукописей разного времени. На л. 1–184 об. неполный текст Софийской I летописи младшего извода, скопированный с известного списка Царского на рубеже XVI–XVII вв. (водяные знаки 1687–1596, 1597–1601, 1600 гг.). С л. 185 начинается троицкая историческая компиляция с 6811 до 7090 г., причем составитель ее начал писать на чистых листах в конце Софийской летописи (л. 185–189), а продолжил на бумаге с водяными знаками 1631–1633, 1635, 1636, 1639, 1440 и 1646 гг. Эта оригинальная компиляция, послужившая в своем протографе (включавшем отсутствующий в Троицком списке Хронограф и присутствующую компилятивную русскую летопись до 1583 г.) источником для второго Хронографа Суханова, завершена на той же бумаге двумя памятниками, Арсением не учтенными. Это история казанского взятия по «Летописцу начала царства» редакции 1556 г. (л. 382–455 об.) и замечательного качества списком Нового летописца в редакции 1630 г. (л. 456–689 об.), копию оригинала списка, использованного при составлении Троицкой редакции Никоновской летописи. Текст «Хожения за три моря» находится во второй части на л. 300–319. См. машинописную опись фонда (в этой части работа Г.П. Георгиевского), замечания Насонова (Насонов А.Н. Летописные памятники хранилищ Москвы // Проблемы источниковедения. Т. IV. М., 1955. С. 265) и, главным образом, монографию: Клосс Б.М. Никоновский свод и русские летописи XVI–XVII веков. С. 277–280. Рукопись в открытом доступе: https://lib-fond.ru/lib-rgb/310/f‑310–754/

Вернуться

131

Хожение за три моря Афанасия Никитина. Л., 1986. С. 112, 123.

Вернуться

132

Обзор развития державной идеологии в русской книжности XI–XVII вв. см.: Богданов А.П. «Прения с греками о вере» 1650 г. С. 235–427.

Вернуться

133

Года рождения Афанасия мы даже приблизительно не знаем. Но в 1466 г. он отправился в большую и дальнюю торговую экспедицию, взяв солидный кредит. 15‑летнему юнцу, считавшемуся в те времена вполне взрослым, серьезных денег никто бы не доверил. Значит, Никитин уже завоевал авторитет в торговых делах Твери, где знали толк в торговле. На то, что он имел опыт торговых экспедиций, указывает и владение им «торговым языком», пришедшим от хорезмийских гостей.

Вернуться

134

Инока Фомы слово похвальное о благочестивом великом князе Борисе Александровиче / Сообщил Н.П. Лихачев. СПб., 1908; то же: Памятники литературы Древней Руси. Т. 5. Вторая половина XV века. М.: Наука, 1982. С. 268–233 (текст и перевод).

Вернуться

135

Имеется в виду святой благоверный великий князь Тверской, Владимирский и всея Руси (1271–1318), убитый в Орде.

Вернуться

136

См.: Тверские летописи. Древнерусские тексты и переводы. Тверь: Тверское областное книжное издательство, 1999. Полное собрание русских летописей. Т. 15. Вып. 1. Пг., 1922 (фототипическое воспроизведение: Рогожский летописец. Тверской сборник. М.: Наука, 1965). Ср. переиздание классических тверских памятников: Рогожский летописец. Тверской сборник / Предисловие Б.М. Клосса. М.: Языки русской культуры, 2000. Обзор сочинений: Насонов А.Н. Летописные памятники Тверского княжества // Известия АН СССР, Отделение гуманитарных наук (VII серия). 1930. № 9. С. 714–721.

Вернуться

137

Клосс Б.М. Тверская агиография XIV–XVII вв. // Избранные труды. Т. II. М.: Языки русской культуры, 2001. С. 173–246.

Вернуться

138

РНБ. Q.IV.216; РГАДА. Ф. 181. Собрание МГАМИД. № 617/1127. К XVII в. относится также фрагмент тверского летописного свода в рукописи ГИМ. Музейное собрание № 1473. Насонов А.Н. О тверском летописном материале в рукописях XVII в. // Археографический ежегодник за 1957 г. М., 1958. С. 30–40. Ср.: Конявская Е.Л. Литература Твери XIV–XV веков (Текстология, проблематика, жанровая структура). Дис. … канд. филол. наук. М., 1984; она же. Тверское владычное летописание конца XШ – XIV в // Средневековая Русь: Вып. 9. М., 2011. С. 139–152.

Вернуться

139

Полное собрание русских летописей. Т. 24. Пг., 1921 (2‑е изд. М., 2000). С. 191; Т. 37. Л., 1982. С. 93.

Вернуться

140

Богданов А.П. Начало русской истории. М.: Альма Матер, Гуадеамус, 2022.

Вернуться