Ольга Рыбакова
Аня ждет рассвет

Белое пальто

Мама до слез, до красных пятен на щеках хотела белое пальто. Недлинное, с перламутровыми пуговицами, широкими рукавами и воротником-стоечкой – оно было пределом её мечтаний. Когда-то она не вышла в таком замуж, не повесила в шкаф на широкие черные плечики и не могла гордо демонстрировать его дочери.

− Платье было красное, − рассказывала мать. – Длиной аккурат на ладонь выше колена. Сапоги такие, знаешь, на шпильке. Двенадцать сантиметров! И как я только стояла?

Она тихонько вздыхала, словно поражаясь своему тогдашнему безрассудству, и весело улыбалась.

− Красивые были сапоги, белые, кожаные. Фата на голове крепилась на гребешок из слоновой кости – тот, который папа из Индии привез, с мелкой россыпью алмазиков. Хотя потом они оказались фианитами. Ох и лопух твой отец! Фата сама коротенькая, до середины спины, и вся дымно-белоснежная, расшитая цветами. Чудо, а не фата!

Мама вела рукой по голове, поправляла гребешок в волосах. Искрились камни в томном свете электрической лампы.

− Погода уже прохладная стояла – снежок выпал. Шубу еще рано, в курточке несолидно. Я пальто-то и накинула. Ничего пальто, приталенное, с пояском, до колена. Хорошо смотрелось, хоть и черное.

Кажется, крылась в этом какая-то роковая взаимосвязь – в том, что не успели черное поменять на белое. И пошла-покатилась жизнь, перешитая шерстяными теплыми нитками.

В пожаре сгинул весь свадебный наряд: и платье, и фата, и сапоги. В суматохе потерялись фотографии и прочие нужные вещи. Только каким-то странным образом пощадил огонь пальто в целлофановом, от моли, пакете на дне сундука. Мама тогда досадливо повела узким плечом и хорошенько его встряхнула.

Когда папа попал в аварию, сломал ногу и не мог ходить, мать распустила рукав нелюбимой одежды и вязала ему носки. Он смеялся и обещал купить белую – молочную, говорил – пряжу. Когда папа уходил к другой, мама ему это припомнила.

− Давай, − гордо говорила мама, рисуя себе стрелки на веках. – Давай. Не держу. Насильно мил не будешь, так? Шиты белыми нитками все твои обещания!

− Какие обещания? – рискнул робко уточнить он.

Она посмотрела на него своим отрепетированным пренебрежительным взглядом и вздохнула:

− Пока смерть не разлучит нас, Валентин!

Папа осекся, побледнел и вышел, плотно прикрыв дверь. Карандаш в маминых пальцах дрогнул и прочертил коричневую кривую линию по ее щеке. Никто не мог бы сказать, что папа не держит своих слов. Он больше не вернулся. Он просто рухнул по ту сторону двери и не поднялся.

− Инфаркт, − горько цедила мама, распуская второй рукав. Нервно звякали друг о друга спицы. – Переволновался. Но верен, черт, остался до конца.

Когда брата забирали в армию, набирала цвет сирень. Мать промокала сухие глаза платком и под рукой проводника проталкивала в тамбур вязаную жилетку.

− Чечня – что ж за место такое, сынок?

Стыл на кухне оставленный чай. Андрей не вернулся тоже.

− Засада, − глухо шептала мать, заправляя под цветастую бабушкину косынку враз поседевшие пряди. Аккуратный черный берет она на похороны надевать не стала – в последний момент кинула его в угол прихожей. Оцинкованный серый гроб был будто в снегу – в белых лепестках яблонь.

− Платье было красное, − рассказывала мать, хватала меня иссохшей рукой за запястье. Хрипло дышала. – Как дальше, дочка?

− Сапоги белые, на шпильке. Двенадцать сантиметров. Как ты только стояла? Фата дымно-снежная, в цветах на гребешке, который папа из Индии привез. Ну тот, с россыпью алмазов. Снег уже выпал, но шубу еще надевать было рано. Ты пальто-то и накинула.

− Пальто? – улыбалась она тонко. – Какое?

− Белое, мама. Белое.

У мамы сияли глаза, и она облегченно откидывалась на подушки.

Ведь мама до слез, до красных пятен на щеках хотела белое пальто.

Ромашки. Клевер. Васильки

Воробьи − суетливые птицы. Не могут замереть на месте. Прыгают, охорашиваются, щебечут, наклоняют головку то в одну сторону, то в другую. Василий Иванович наблюдал за ними уже полчаса и пришел имен- но к этому выводу: суетливые птицы. Хорошее начало для рассказа.

Впрочем, при чем здесь воробьи? Начать рассказ лучше с разговора о крови. Кровь в организме человека непрерывно циркулирует по двум кругам – большому и малому. Непрерывно – значит, всегда. Под

«всегда» человек обычно понимает состояние или обстоятельства, не изменявшиеся в течение долгого срока, например в течение его жизни. Порой случается так, что стенки коридоров, по которым движется кровь – артерий или вен, – расширяются. Это называется аневризма.

Аневризма. «От греческого «аrteriectasia» – частичное патологическое расширение артерии (реже – вены)». Василий Иванович искал в поисковых системах этимологию слова, но находил только эту фразу.

Когда ему сказали, что у него в мозгу аневризма, он сказал:

– Звучит красиво, но неприятно.

Он дослушал всё, что ему имели сказать врачи по этому поводу, коротко попрощался и вышел. Он дошел до парка и теперь сидел на скамейке и смотрел на воробьев, суетившихся возле лужи.

В парке было тихо. Солнце пробивалось сквозь листву и светлыми пятнами ложилось на лица проходящих по аллейке людей.

«Совсем по-серовски, − подумал Василий Иванович. − Люди, освещенные солнечным светом».

Воробьи прыгали, а Василий Иванович смотрел на них. Он был больше обескуражен, чем опечален свалившимся на него известием о болезни. Василий Иванович был писателем и, говорят, довольно неплохим. Все неплохие писатели так или иначе пишут о смерти. Бывает, что они делают это так часто, что потом уже ничего не боятся. В конце концов, написать о смерти можно сотню раз, а умереть на самом деле − только один.

Внезапно Василий Иванович вспомнил летние луга – зелено-желтое разнотравье, волной идущее под ветром. Когда-то он шел по этому лугу, задыхаясь от восторга. Поле казалось бескрайним, как море. Трава пружинила под ногами, стрекотали невидимые кузнечики, в ноздри ударял пряный аромат цветов. Ему казалось, что он может идти вечно и это поле никогда не закончится… И огромное счастье наполняло его до краев.

«Еще бы только раз», − подумал он, с ожесточением растирая глаза. Слова комом встали в горле. «Еще бы только раз увидеть», − хотел он сказать и не смог. Василий Иванович встал и медленно пошел по ровной асфальтовой дорожке.

Тридцать лет назад он уехал из России. Он говорил себе, родителям, всем окружающим, что больше так не может, что это выше его сил – жить в этой беспомощности, в страхе, в немом ужасе, обрушившемся тогда на всю страну.

− Бежишь, − сказал ему отец. − А от себя не убежишь, Васёк.

Он пытался оправдываться. Кричал, что это его жизнь, что он не хочет и не должен погибать тут во цвете лет на славу непонятно каким идеалам. Он был прав. Он и сейчас уверен, что был прав тогда. Но быть правым и поступать правильно – все-таки разные вещи. Америка его приняла. Да, может быть, она не приобрела в его лице Бродского или Набокова, но он честно работал и честно жил, и к нему не могло быть никаких претензий. Быть гением – дар судьбы, а быть хорошим

человеком – еженощный труд.

Василий Иванович иногда ездил на бывшую Родину. Когда на творческой встрече его спрашивали, скучает ли он по березкам, он говорил: конечно, конечно, это же наши корни, душа наша… и тонко улыбался. Он не лгал. Он просто не мог подобрать для себя определения того чувства, которое он испытывает по отношению к стране, где он родился, на языке которой мыслил и писал.

Бывшая Родина – ему не нравилось такое сочетание слов. Вообще, может ли что-то быть подлинно бывшим? Вот говорят: «бывший дом», «бывшая жена»,

«бывшие друзья», и значит, что эти события, места, люди прошли, исчезли с карты твоей жизни. Так ли это на самом деле? Ты не заходишь в дом, но он всё еще стоит. Ты можешь не говорить с женой, с которой развелся много лет назад, но от этого она не перестанет существовать и уж тем более не перестанет звонить с пустыми вопросами. С друзьями всё понятно – интересы поменялись, стало не по пути, но они тоже спокойно продолжат жить и дышать вместе с тобой одним и тем же земным воздухом. Что значит «бывшие»? Что значит «было»? Если думать, что время едино в сути своей, значит, они всё еще есть без приставных слов, обозначающих прошедшее действие. Да и, в конце концов, даже если что-то у тебя было, а теперь нет, − всё равно! Остались воспоминания, мысли, чувства – частицы того, что ушло. Всё это живет внутри тебя. А ты – здесь. Ты же для себя не бывший.

Из поездок он возвращался в Нью-Йорк. Говорил себе, что испытывает радость, когда изредка выбирается в Центральный парк и, как турист, кормит хлебом сдобных уток. При этом деревья были обычными деревьями, пруд – прудом, а утки – просто птицами. Он говорил, что ему нравятся высокие величественные стены университета с вековой историей и он любит свой кабинет с окном во двор, где гуляют модные пестрые студенты. Приличное заведение, думал он рассеянно, не то что провинциальная серая школа с промозглыми классами и безликими коридорами, где было так весело, так легко.

Василий Иванович достал из кармана мобильный телефон. Набрал номер.

Лёша, − сказал он в трубку. – Лёша, я хочу поехать в Россию. Давай со мной? Куда? – он назвал город. – Когда? А посмотри, пожалуйста, рейсы. Хоть сегодня. Не шучу. Серьезно. Да, дело срочное. Я к тебе приеду.

Когда они переехали, Лёше было всего три года. Он пошел здесь в детский сад, а затем в школу, а потом в колледж. Английский язык – родной, французский – учил в школе, русский – чтобы общаться с родителями, как он сам шутил. Чтобы этот странный мир принял их быстрее и охотнее, Василий Иванович сознательно выбрал для жизни дом подальше от русских кварталов. Так что в окружающей его сына среде улицы, учебных заведений, рабочем кругу привычнее было слышать

«Алекс», но с не свойственной Василию Ивановичу сентиментальностью он упрямо звал его или Лёшей, или – по случаю – Алексеем. Лёша отворил ему дверь квартиры.

– Вот, я посмотрел рейсы, − сказал сын, двигая к нему ноутбук. – Завтра утром удобный перелет, если тебе так срочно надо. Кстати, зачем?

Ромашки, − сказал Василий Иванович, улыбнулся, добавил: − Клевер. Васильки.

Что? – вежливо спросил Алексей и, кажется, вздохнул про себя. Он привык, что вместо вразумительных ответов на вопросы, от которых хотелось бы уйти, люди, подобные его отцу, несут какую-то околесицу вместо откровенной лжи. Это называется «творческий человек».

– В детстве родители отправляли меня на лето к бабушке. Твоей прабабушке. Вера Афанасьевна её звали. Она очень рано вставала – деревня, хозяйство, понимаешь? Не понимаешь… Ничего. Я вставал вместе с ней в пять утра, а досыпали мы уже днем – устраивали себе перерыв на часок. Вечером, бывало, ходили через луг к лесу. Какой это был луг, Лёша! Ромашки, клевер, львиный зев, ковыль, пастушья сумка, васильки! − Василий Иванович чувствовал, что рассказывает сбивчиво, но ничего не мог с этим поделать. − Я часто пишу, что в мире всё скоротечно и ничто не стоит на месте. Всё меняется – это закон природы. Я думаю: а изменился ли тот луг? Может быть, я неправ. Может быть, есть вещи, которые остаются неизменными?

Леша молчал. Он пытался представить себе луг и лес, но перед его мысленным взором возникали только аккуратные стриженые газоны.

Первое время было тяжело – это он помнил. Отец говорил: ни шагу назад, и сам, человек с высшим образованием, кандидат наук, шел разгружать вагоны. Алексей восхищался отцом, гордился тем, что может назвать себя русским. Хотя в глубине души и вообще он знал, что, прежде всего, он американец с русскими корнями, каких много. Полностью понять то, о чем часто говорили его родители, в частности отец, было трудно. Слова произносили знакомые, а их смысл упорно ускользал от него, будто бы они переходили на не известный науке язык, сотканный из воспоминаний, неуловимых сентенций другого мира, в котором сам Алексей никогда не жил. Другая прошивка. Другой культурный код, не поддающийся его неуверенным хакерским атакам.

– Ты хочешь полететь туда, в ту деревню? – спросил он, внимательно глядя на отца. – Увидеть этот луг?

Да, − коротко ответил Василий Иванович. – Мне это очень нужно, Лёша. Полетишь со мной?

Они приехали в аэропорт налегке. Алексею показалось, что отец, была бы его воля, взял бы с собой только паспорт и очки.

−Мы ненадолго, − говорил Василий Иванович, почему-то отводя глаза. – Одна нога здесь, другая там. Покажу тебе бабушкин дом. Могилы в порядок приведем. Троица недавно прошла. Надо.

«Столько лет было не надо, а сейчас вдруг понадобилось», − подумал Алексей про себя, но промолчал. Пока ждали приглашения на посадку, он пытался гуглить слово «Троица». Поисковик выдавал информацию про богословские термины, праздники и многочисленные картинки с тремя скорбными ангелами.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, − сказал Василий Иванович, мимоходом взглянув в его телефон. Объяснить не успел или не захотел: объявили их гейт, и отец ушел вперед.

Тридцать лет – это много или мало? Звучит, будто бы много, особенно если приплюсовать к ним предыдущие двадцать восемь. Василий Иванович не мог жаловаться на судьбу. Чем он может измерить качество своей прошедшей жизни? Написанными книгами, прочитанными лекциями, созданной семьей, количеством комнат в квартире, счетом в банке?

Курицу или ягненка? – спросила милая китаяночка в кителе стюардессы.

– Курицу, пожалуйста, − сказал Василий Иванович. – И «Бейлис» с кофе, пожалуйста.

Когда самолет наконец опустился на бетонку в российском аэропорту, где у них была пересадка, Алексей отключил режим полета на телефоне и увидел четырнадцать пропущенных от матери. Он удивился. Пересчитал. Четырнадцать: двенадцать раз с интервалом в час и два звонка один за одним, когда они только вылетали. Он перезвонил.

Василий Иванович сидел на высоком стуле возле стойки и ждал заказанный капучино. Со странным умилением он смотрел новости на небольшом телевизоре над кофемашиной. В новостях говорили на русском, и субтитры шли на русском и не думали даже переключаться на какой-то другой язык. И мальчик за стойкой взял у него заказ на русском. Это было логично и выше всякой логики вместе с тем. Он помахал рукой Алексею, замершему на другом конце зала. Сын подошел, и по его изменившемуся лицу Василий Иванович понял, что раскрыт.

Бармен принес капучино в белых фарфоровых чашках на белых круглых блюдцах. На тарелочках лежали пакетики с сахаром и печенье. Василий Иванович пододвинул сыну его чашку, аккуратно надорвал пакетик с сахаром и высыпал ему в чашку. Сказал на английском:

– Две ложки, да?

Мама говорит, что ей звонили из больницы, − резко сказал Алексей. – Ты сам всё знаешь. Тебе нужно срочно начинать лечение. Мы летим обратно.

– Зачем? – буднично спросил Василий Иванович. – Чтобы я прожил еще неделю? Полторы? Или четыре дня? Так я лучше проживу их здесь. Прогуляюсь по улицам памяти, так сказать. В церковь зайду.

– Ты можешь прожить еще годы, − возразил сын, отрывисто дергая лямки рюкзака: вверх-вниз, вверх- вниз.

Тогда я вернусь и проживу, − просто сказал Василий Иванович. – Лёша, пожалуйста. Я хочу пройтись по тому лугу.

– Этот луг могли закатать в бетон! – почти крикнул Алексей. Люди начали оглядываться на них.

– Возможно, − сказал Василий Иванович. Он снял очки и надавил пару раз пальцами на глаза, затем вернул очки на место. – Возможно, деревня сгорела, лес вырубили и устроили там мусорный полигон. Но если позволишь, я предпочитаю увидеть что-то своими глазами, а уже потом делать выводы. Ведь если этого не произошло, значит, я смогу вернуться в прошлое. Если этот луг всё еще там, значит, в моей жизни было что- то… То, что было для меня всегда.

Лёша взял чашку с блюдца. Его рука немного тряслась, и оттого пышная белая пена капучино накатывала на бортики кружки, как волна в шторм на берег.

– Это глупости какие-то, папа, − сказал он беспомощно и сделал глоток. – Луг, цветы… я не понимаю. Но если ты хочешь – поехали. Одна нога здесь, другая там.

В пункте проката автомобилей они выбрали для путешествия серый блестящий «Рено Каптюр». Алексею казалось, что для езды по российским дорогам, о которых он был так много наслышан, большая машина должна быть уместна. Василий Иванович помог сыну настроить местный навигатор и тихо дремал всю дорогу на заднем сиденье. Нервы, долгий перелет, а потом еще объяснение с сыном совершенно его измотали. Правда, за час до конечной точки маршрута он проснулся и пересел на переднее сиденье. С каждой минутой в нем нарастало болезненное возбуждение.

– Смотри, Лёша, там за деревьями болото, − говорил Василий Иванович, щуря глаза и промакивая вспотевший лоб носовым платком. – Смотри, березы идут, а потом сосны… я сюда последний раз на «пазике» добирался, знаешь, с синими занавесками… А до этого поворота мы, бывало, на велосипедах гоняли с деревни. А вон там видишь остатки стен? Мой отец говорил, что тут цыганский барон дом построил, но долго не прожил − погорел…

Возле большого зеленого дуба Василий Иванович попросил остановиться. Шагах в двухстах отсюда виднелась белая табличка с названием деревни. Он вышел из машины. Леша, хлопнув дверью с другой стороны, подошел к нему.

Василий Иванович смотрел на огромный луг, заросший путаной травой, в которой проглядывали синие васильки, розовый клевер, нежно-желтый львиный зев и белоснежные лепестки ромашек, шелковых на ощупь. Ветерок гнал волну по высокой траве. Стрекотали кузнечики.

– Спасибо, − с трудом сказал Василий Иванович.

– Ладно, − сказал Лёша, оглядываясь кругом с улыбкой. – Ладно, ты иди.

Василий Иванович потрепал его по плечу и сделал шаг в шелестящее марево трав. Солнце казалось белым и слепящим на бледно-голубом небе. Василий Иванович приставил руку к глазам и взглянул на этот яркий сияющий круг высоко над ним. В глазах у него резко потемнело. Он упал на пружинящие травы и почувствовал душистый запах лета. Он не успел улыбнуться, хотя безграничное искрящееся счастье теснило грудь его до такой степени, что стало трудно дышать. Аневризма тут была ни при чем: у него не выдержало сердце.

Городок на Новый год

Света шла по дорожке парка, считая вдохи-выдохи и размеренно взмахивая палками для скандинавской ходьбы. На заснеженной баскетбольной площадке она заметила мужчину в черном пальто. Подойдя ближе, узнала соседа дядь Славу. Знакомство их началось давно: она успела вырасти и повзрослеть, а дядь Слава состариться. Так что по летам он был, конечно, уже дед.

– Здравствуйте, дядь Слав! – громко закричала Света, останавливаясь на краю площадки.

Дед обернулся на голос и посмотрел на неё из-под нависающей шапки.

– Кто там? – пробасил он в ответ. Света подошла ближе. – Светлана, ты, что ли?

– Я, дядь Слав, – отозвалась Света и огляделась. – Вы чем тут занимаетесь в потемках?

– Темно, светло, вот разница-то, – заворчал дед, снова взялся за лопату и принялся приминать снег. Сугроб перед ним был высоким. – Я же на пенсии. Мне хоть когда.

– А, – покивала Света. – А делаете-то чего?

–Так, горку, – разъяснил дядь Слава и добавил, поразмыслив: – Ребятишкам. Кататься.

– Городок же на площади будет, дядь Слав. Там горки большие поставят, ёлку, аттракционы разные.

– Не поставят, – буркнул дядь Слава. Огляделся по сторонам.

Света огляделась вместе с ним и заметила большое пластмассовое ведро. Дед взялся за круглую ручку и тихо пошел к одному из сугробов. Зачерпнул снега, вернулся обратно, высыпал на горку. Света взяла лопату и пошла к сугробу вместе с ним. Вдвоем они быстро насыпали новый ворох снега поверх утрамбованного слоя.

– Почему не поставят? – спрашивала Света.

– Так Мишка, − дядь Слава поднял палец вверх. – С девятого этажа. Читал в тырнете, что у мэрии денег нет. Городка не будет. Не слыхала, что ли?

–Да не может быть, дядь Слав, – не поверила Света. – Мишка не так понял. Не бывает так, чтобы без городка.

– Бывает – не бывает… – отозвался дед. – Дай лопату.

Света пришла домой, уронила палки в угол и встала у окна. Вдалеке, в парке, у одинокого фонаря маячила темная фигура − без устали собирала и утрамбовывала снег. Света вспомнила, как тысячу лет назад, когда она была маленькой и веснушчатой и все вокруг звали её Светочкой, каждую зиму дядь Слава и Валерка выходили во двор и строили горку. Строил, конечно, дядь Слава. Валерка крутился рядом, лепил снеговиков, валялся в снегу, хохотал и всячески наслаждался жизнью. Смотреть на это было невыносимо, поэтому Светочка быстро-быстро делала уроки и поглядывала в окно – караулила. Когда дядь Слава и Валерка выходили из дома, она стремглав неслась одеваться – влетала в шубу, впрыгивала в валенки и вываливалась из подъезда, чтобы скорей успеть к ним. Света и Валерка носились друг за другом по сугробам, визжали, как сотня чертенят, а дядь Слава делал вид, что вот-вот сыпанет им за шиворот снега с лопаты.

Света достала телефон. Набрала нужный номер. Замерла, вслушиваясь в гудки, протянувшиеся по воздуху в далекое далеко.

– Да, – голос в телефоне был усталый.

– Привет, Валер, – Света выдержала паузу.

– Привет, – отозвался Валерка, а теперь, скорее, Валерий Вячеславович: грузный, немолодой, представительный дядька. – Случилось что, Свет?

– Отец твой, – засмеялась Света и поспешила продолжить, пока Валера не придумал себе плохого. – Отец горку строит. Представляешь?

– Столько лет не брался, – сказал Валера и, кажется, улыбнулся – голос стал теплее. – Пусть занимается. А звонишь-то чего?

– Так, Валер, – замялась Света. – Ты бы приехал. Помог. Ему теперь тяжело – возраст уже не тот.

Валера молчал в трубку. Она молчала тоже.

– Я весной собирался, – наконец сказал Валера виновато. – Работы много. Сложно вырваться. Мы с детьми хотели в Казань на Новый год – тур на три дня, знаешь?

– Знаю, – вздохнула Света.

– «Новогодняя сказка в Казани» − всё включено! – продолжал Валера. – Экскурсия по городу, банкет, про- грамма «В новогоднюю сказку Иске Казан»…

–Ты читаешь рекламный буклет? – догадалась Света.

–Читаю, − признался Валера. – Фотографии красивые. Ёлки огромные, всё в огнях.

– Понятно, – сказала Света, и по её тону почувствовалось: понятно, Валера, всё. Езжай в свою Казань, да вообще куда хочешь езжай, о чем с тобой говорить?

Вечером следующего дня Света снова шла по парку. Она успела уже несколько раз сделать полный круг, а дядь Слава всё не появлялся. Наконец он показался из подъезда – с салатовым ведром, лопатой наперевес – и зашагал к своей горке. Света изменила маршрут и решительно направилась к старику.

– Доброго вечерочка, дядь Слав, – сказала она, втыкая палки в сугроб. – Давайте, значит, мне ведро. Я набираю, вы трамбуете. Вдвоем веселее будет.

Дело у них и правда спорилось. Света носила снег. Дядь Слава ловко его прихлопывал.

– Леденцов придёт, – говорил дядь Слава, размахивая лопатой. – Виктор Дмитрич.

– Скульптор-то? – спрашивала Света, припоминая дедушку из пятого подъезда.

– Ну, художник, – кивал дядь Слава. – Поставим снежного зайца для пущей красоты. Дмитрич сказал − зайца несложно. Заяц – не сфинкс.

Назавтра и правда пришел Леденцов – в очках, шапке-ушанке, желтом дутом пуховике. Принялся за зайца.

– Снегурочку поставили на площади, видали? – бодро спросил он. – Ехидная такая.

– Почему ехидная? – заинтересовалась Света.

– Глаза узкие, – пояснил Виктор Дмитрич, посмеиваясь в белые усы.

– Мишка сказал, китайцев набрали городок строить, – подладился тут же дядь Слава. – Никто больше не взялся за такие деньги. А мы лучше построим.

– Мишке бы лучше учиться, а не в интернете сидеть, – назидательно сказала Света.

Большую горку закончили вечера за четыре – помог Светин муж. Получилась хорошо: длинный скат, бортики, ступеньки – всё как положено. Поодаль начали строить маленькую − для карапузни всякой, как сказал дядь Слава.

– Настоящий городок у нас, – с гордостью сказала Света, оглядывая преобразившуюся баскетбольную площадку. – Горки, скульптуры… ёлки только не хватает. Съездим на выходные в лесхоз.

В субботу встали пораньше, отправились за ёлками всей семьей − Света, муж Павел и ребенок номер один – Леночка. Привезли из питомника две хорошенькие сосны: для городка − побольше, для квартиры − поменьше. На площадке их уже поджидал дядь Слава. Рядом стояла картонная коробка. Павел торжественно установил новогоднее дерево в высокий сугроб.

– Вот, – сказал дядь Слава, подтащив коробку. – Матвевна принесла. Я ей сказал, что ёлка сегодня будет. Она и принесла.

Света открыла коробку, и на солнце засверкали стеклянные шары: красные-голубые-желтые-зеленые-серебряные – разные! У одних завитки на круглых боках, у других – рисунки, у третьих – блестящие полоски.

Начали дерево украшать. Леночка тоже помогала – подавала игрушки.

– Почему это ёлка, когда это сосна? – спрашивала она.

– Что нарядишь, то и будет ёлкой, – отвечала Света.

– Хоть на деда игрушки вешай, – поддержал дядь Слава.

– Ха-а-а, дед-ёлка! – хохотала Леночка.

Повесили все шары из коробки, а всё равно не хватило. Света решила дома свои игрушки перебрать и снова прийти украшать. Вечером взглянула случайно в окно, а на ёлке гирлянда горит! Побежала во двор. На каждой веточке – шишки, сосульки, фонарики, зайчики-белочки, на стволе – мишура, на верхушке – золотая звезда.

– Подружки Матвевны были – каждая по игрушечке нарядила, – рассказал дядь Слава утром. – Еще детишки прибегали из третьего подъезда, сказали, мамка отправила мишурой обмотать. Мишка гирлянду навертел. И Зоя Пална была – звезду приладила.

Горки залили. Виктор Дмитрич разошелся и сделал еще двух зайцев – целая скульптурная группа вышла. Дядь Слава каждый вечер обходил свой городок – смотрел за порядком: ребятни много на горках возилось, даже очереди бывали.

– Сфотографируй на свой аппарат, – сказал он как- то Свете. – Чтобы ёлка, горки, заяц там хоть один. Отправь Валерке.

– Вы вставайте тоже, – велела Света, доставая телефон.

– Не хочу, − запротивился дядь Слава. – Чо им на меня смотреть? Дед и дед. Городок отправь.

Света щелкнула площадку и украдкой – пока дядь Слава отвернулся – щелкнула и его тоже, как он стоит у ёлки, смотрит вверх на звездочку. Отправила снимки Валерке.

В новогоднюю ночь, уже в начале одиннадцатого, когда все устали от салатов и приступили к горячему, Света посмотрела в окно. На площадке, освещенной тусклым фонарем, между горок бродила темная фигура. Загорелась гирлянда на ёлке. Вместе с разноцветными лампочками что-то вспыхнуло у Светы внутри.

– Одеваемся! – скомандовала она семье. – Леночка, берешь бенгальские огни. Павлик – ледянки. Идём кататься с горки!

Дядь Слава удивился, разглядев их веселую компанию.

– Вы чего это? – спросил он.

– Мы – кататься! – ответила за всех Леночка.

– Мы тоже хотим кататься! – закричали с дальнего края площадки, и оттуда, из темного парка, вдруг выбежал круглолицый мальчишка в шапке с красным помпоном. Света даже глаза протерла – как похож на Валерку! Да вот же и сам Валерка – пыхтит, но спешит за сыном, тянет за собой снегокат.

– Что же это? – опешил дядь Слава, подслеповато прищурился. – Это кто там, Света?

– Папка, встречай! – смеялся Валера. – Светик, привет! Мы на последней электричке! Чуть не опоздали, впрыгивали в вагон!

– Валерик, ты, что ли, это? – не верил глазам дядь Слава, хлопая сына по плечам, по спине. – Сашка тут? И Надя тоже?

– Все здесь, – рапортовал Валерка.

– Мы здесь, папа, здесь, – сообщала Надежда, Валерина жена, только что подошедшая с младшим сыном. – Иди, Артёмка, поиграй. Давайте – три раза с горки, и пойдем смотреть президента.

– Дед, это ты построил? Сам построил? И зайцев тоже? – с восторгом спрашивал дядь Славу внук.

– Так я, – крутился дядь Слава, не зная, на кого смотреть. – Так мы. Всем двором. Светланина семья помогала, зайцев Леденцов сделал – художник, помнишь, из пятого подъезда? Игрушки бабушки принесли − Матвевна, Зоя Пална. Помнишь, Валера, Зою Палну? Звезду принесла, говорит, пошорканная, а я говорю − да в темноте не видать.

– Помню! – кивал Валерка. – Всех помню, и звезда хорошая!

Дети побежали на горки. Три раза прокатиться растянулись на сто. Шумно катались, валялись в снегу, бегали между зайцами, как по полосе препятствий. Света зажгла бенгальские огни и вручила взрослым.

Все разом начали смеяться, говорить и махать руками, и блестящим веером летели по воздуху серебряные потрескивающие искры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.