Валерий Александрович Пушной
Запахи приносятся неожиданно

© Пушной В. А., 2024

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом «СКИФИЯ», 2024

Глава первая. Дорога, которую не выбирали

В середине лета решили всем скопом сгонять на речку, немного проветриться на рыбалке. Предложил Малкин. Остальные согласились. Ничего плохого в том, чтобы прокатиться до речки и с удовольствием провести денек на берегу. Сбежать от уличной сутолоки, забыть о часах и телефонах. Сидение в городе приелось. Бить баклуши на раскаленном асфальте надоело. Вяло стрелять глазами по девчатам наскучило. Смотреть, как в городской маете, прячась от солнца, люди забиваются в душную тень – тоска зеленая. Жара, как в пекле, теперь одно притягивает – сидеть по уши в воде. Расслабиться на берегу, размякнуть. Поймать на крючок рыбешку и сварганить ушицу на костерке, похлебать с аппетитом, чтоб за ушами трещало. Слюнки у всех потекли, и в мозгах закипело от предвкушения классного отдыха на природе.

Всех было трое: Ванька Малкин, Андрюха Раппопет и Володька Лугатик.

Ванька Малкин – длинный рыжий парень с аляповатой прической. Пару дней назад обкорнала его начинающая парикмахерша, потренировалась, как на манекене. А он парень смирный, не скандальный, проглотил язык и только краснел, смотря в зеркало. Думал, лучше было бы остричься наголо. Но вслух сказать – стеснялся. Жалко обидеть парикмахершу. Уж так долго и старательно кружила та вокруг его головы. Что-то бурчала себе под нос и обезоруживающе улыбалась. Дома он попытался подправить прическу ножницами, но получилось еще хуже, и Ванька бросил экспериментировать. На следующий день знакомые изрядно нахохотались над его головой, и все пошло прежним чередом. Всегда он какой-то нескладный. Казалось, ну что с него возьмешь? Ванька, он и есть Ванька. Ни то ни се – не украсть, не подарить. Не случайно и фамилия подкачала. Малкин. Это же не Большов, не Крупнов и не Великанов. Скромник и молчун, носа не высовывает. Хотя, если глубже копнуть, упрется иногда рогом и не отступит. Не спорит, никому не навязывает свое мнение, но давит молчком бескомпромиссно. И зачастую оказывается прав.

У Андрюхи Раппопета характер другого склада. Он разнес бы парикмахерскую вдребезги, если б с ним сотворили подобное. А парикмахерша забилась бы в темный угол, и до конца смены никакие силы не смогли б ее выцарапать оттуда. Впрочем, парень он неплохой, был на хорошем счету у друзей, никому свинью не подкладывал. Но в компании любил лидерство. Мускулистый толстячок невысокого роста, однако подвижный и прыгучий. Андрюха предложил поехать на машине его отца, знал неплохое местечко у реки. Красота.

Так и решили.

Володька Лугатик, средний по росту между двумя приятелями, пообещал раздобыть удочки. Пронырливым был, пройдоха. Черта мог достать. Через игольное ушко пролезть, любому незнакомцу в приятели навязаться. В одно мгновение подбить клинья. Ловкач. Изворотлив как уж. И на лице всегда приятная улыбочка. Девчата западали на это сразу. А он просто сортировал их по параметрам в своей мозговой картотеке. Ходок был еще тот. И внешне-то не скажешь, что красавец, но обаятелен чертовски. Все при нем. Вряд ли парикмахерша смогла бы с ним сотворить такое действо, как с Ванькой Малкиным. Скорее, не решилась бы дотрагиваться до волос, убеждала б, что у него и без стрижки замечательная прическа.

Поздно вечером разошлись по домам, напоминая друг другу, чтобы никто завтра не проспал.

Наступило завтра.

Малкин утром в условленное время появился из прохладного слабо освещенного подъезда, на ходу окончательно просыпаясь. Одет был легко, без премудростей: мятые серые штаны, синяя футболка, видавшие виды кроссовки. В руках – сумка с кастрюлей для ухи, ложками, ножиком, спичками и другой необходимой на отдыхе мелочевкой. Нескладно затоптался на истертом подошвами крыльце. Не ко времени зачесалось под правой лопаткой, вывернул левую руку назад, поцарапал. Ночью снился отвратный сон, Ванька несколько раз просыпался, отгонял его, но стоило заснуть, как сон снова продолжался. И все одно и то же: душераздирающий хохот над головой и окровавленные пасти вокруг. Они тянулись к его горлу, клацали зубами и говорили человеческим языком, выбрасывая в лицо кровавые слюни. Но что именно говорили, разобрать не мог из-за страшного злобного рыка. Тяжелые серые лапы ударили в грудь, он едва не упал, отчаянно подмял под себя страх и начал дико махать руками. И пасти отступили, оставив сгустки крови на шерсти, на асфальте и на его теле. Проснулся весь в холодном поту и первое, что сделал – сонно глянул на руки. Они странно гудели, будто всю ночь трудились без передышки. Плечи ныли, мышцы мелко дрожали. А ладони сжаты в кулаки так крепко, что потребовалось усилие, чтобы разжать. Он машинально сбросил с себя одеяло, осмотрел тело. Чисто, никакой крови. Облегченно вздохнул. Снова упал на подушку. Причудится же черт знает что. Не выспался из-за этого. Состояние скверное, не прочь был бы еще вздремнуть, да вставать пора. Пока собирался и спускался с этажа по немытым ступеням подъезда, все мерещилось, будто чьи-то дикие въедливые глаза непрерывно следили за ним. Это чувство покинуло лишь тогда, когда Малкин оказался на улице. Здесь легко дышалось, и сон быстро забылся.

Пятиэтажный дом отбрасывал длинную жирную тень на сторону подъезда, накрывая ветвистые рябины, высаженные под окнами. Каждый год рябины плодоносили красным буйством ягод. Красовались не только в зеленой массе листвы, но и глубокой осенью на тощих ветках после опадания листьев. Но особенно ярко играли в нежном белом обрамлении начальной зимы, когда и ветви, и ягоды, и земля покрывалась первым пушистым снегом. Чуть позже птицы начинали теребить подмороженные ягоды, объедками осыпая белый бархат снежного ковра под кронами деревьев.

Как условились, к подъезду подкатила машина. С небольшим опозданием. Тихо, почти бесшумно. Только это не был автомобиль Раппопета, у которого бесшумно машина никогда не ездила. Малкин узнал авто отца Катюхи. И совсем не ожидал, что из распахнувшейся двери высунется круглое Андрюхино лицо. И на весь двор прогорланит:

– Ванька, ныряй сюда! Такое дело, понимаешь, колеса моего папаши не завелись! Я провозился без толку! Аккумулятор сдох подчистую! Ни бэ, ни мэ, ни кукареку! Отходную можно заказывать. Хорошо, что Катюха подвернулась. Уговорил компанию разбавить. А что? Катюха – своя в доску. Покатим сегодня на тачке ее бати. Места всем хватит. И потом – есть кому уху заварганить.

Малкин поежился – вот еще невидаль уху замудрить, как будто без Катюхи некому ухой заняться. А девушка сидела за рулем красных «Жигулей» и улыбалась. Брюнетка. Глаза в прищур, небольшой нос, губы приоткрыты. На голове короткая стрижка, открывающая красивые уши и высокий лоб. Была не обижена природой, скроена с тщательной аккуратностью. Черты лица миловидные, глаза веселые, многие пацаны засматривались на нее и пытались найти контакт. Но осторожная, иногда пугливая, пацанов отваживала только так. Раппопет приврал, конечно, нигде она ему не подворачивалась. Он сам, запыхавшийся, разбудил ее утром и ну с порога в карьер. Не сразу согласилась, потому что поняла, не она нужна компании, а машина. Получив отказ, Раппопет потускнел, как окислившаяся бронза. Девушка фыркнула смехом и быстро собралась: джинсы, светлый топ, кроссовки. Хлебнула чай, схватила из-под носа отца ключи от его машины. Прихватила тощий сверток с одеждой для отдыха у реки и бросила в багажник. Лугатик было однажды попытался применить к Катюхе свои залихватские способности, да крепко схлопотал по носу. После этого стал как шелковый. А зачем ему сдались такие нагрузки? Он любил жить легко, без напряга. Они вчетвером дружили с первого класса, и, хотя были довольно разными, и не всегда между ними все происходило гладко, ничто не развело их по разным сторонам, так и толкались вместе, словно стянутые в один узел. Малкин, глядя на Катюху, подумал, что на нее в его сумке не приготовлена ложка. Ведь договаривались втроем порыбачить, сугубо пацаньей компанией. Вздохнул. Как-то все не так начиналось. Плюхнулся на заднее сиденье «Жигулей». Теснота, подогнул длинные ноги, колени почти в подбородок, в сумке забрякало. Прижал ноги к животу, поймал насмешливый взгляд Катюхи, буркнул, что все нормально.

Машина затряслась по неровной дороге. Асфальт желал быть лучше. Катюха свернула к девятиэтажному дому, где жил Лугатик. Дом кирпичный, с одним подъездом, с железными дверями, подернутыми снизу ржавчиной, выступившей сквозь облупившуюся серую краску, и неровными ступенями невысокого бетонного крыльца. Раппопет зашнырял глазами сквозь стекла – приятеля не было. Подождали.

– Вот черт, – выплеснул Андрюха, крутясь на сиденье, как на горячих углях, – всегда опаздывает! Ну, куда бы ни намылились, его все время надо за хвост подтягивать. Единственно, с девчатами вперед забегает. Ведь предупреждал, чтобы не водил Му-Му, просыпался раньше. Бесполезно. Осталось только врезать промеж глаз. Придется, наверно, сгонять наверх, клизму вставить! Разозлил он меня.

Володька вывернулся из-за угла дома, откуда его никто не ждал. Шел быстро, но при этом не очень торопился, фасонил. Одет франтовато. Тонкие просторные брюки со стрелками, светлая безрукавная рубашка-сеточка, пошитая на заказ, легкие светловатые туфли. Рядом семенила загорелая длинноногая девушка-шатенка на шпильках, в короткой юбчонке, играла бедрами и голым пупком, который выглядывал из-под куцего топа с цветными бретельками.

– С кем это он? – вытянул шею Андрюха, но его вопрос одиноко повис в салоне автомобиля. Никто не знал ответа. Раппопет приоткрыл дверь и яростно замахал рукой, привлекая внимание Лугатика. – Где ты болтаешься, чертов племяш? Мы тут время транжирим, ждем, а ты уже по росе ягоды собираешь! – Заметив пустые руки Володьки, закричал, кривя лицо от ярости. – А где удочки? Ты чего обещал вчера? Память отшибло? Куда, собственно, намылился без удочек? Голыми руками ловить рыбу собрался? Без удочек я тебя в машину не пущу!

– Вместо удочек, сегодня фейерверк. – Володька поравнялся с машиной и восторженно показал на девушку. – Куда приятнее смотреть на нее, чем целый день не сводить глаз с поплавка, – веселая улыбочка бабочкой запорхала по лицу Лугатика. С девушками Володька старался быть куртуазным, впрочем, когда его гладили по шерсти. – Принимайте в компанию, она рыбку одним пальцем ловит, ухой объедимся, – распахнул дверь «Жигулей» и подтолкнул девушку внутрь. – Знакомьтесь, Карюха!

Малкин поморщился, дело пахло табаком, без удочек не видать ухи, как собственных ушей, и зачем только притащил с собой сумку с кастрюлей. Карюха юркнула на заднее сидение, устроилась возле Ваньки. Володька фасонисто нырнул в салон следом за нею:

– Все в сборе, как договорились. По расписанию. Никто не опоздал, отлично. Сверим часы, – стукнул по голому запястью. – Ах, черт, ведь договорились: едем без часов и телефонов. Тогда чего ждем, двигаем «вдоль по Питерской»!

– Куда двигать? – усмехнулся Раппопет, окидывая паленым взглядом спутницу Володьки. – Твоя знакомая не в той униформе. Парадно-выходной костюмчик на рыбалке не сочетается с рыбой. Такими каблуками только песок ковырять. Попроще костюмчик нужен.

– Куда уж проще, друзья? – прозвучал в ответ веселый голос Карюхи. – Девушка должна показывать, а не прятать. А униформа прикрывает все, что надо показывать. Без нее я лучше смотрюсь. Не правда ли? Или не заметили? А Володька обещал познакомить с классными ребятами. Хвастал, вешал лапшу на уши, как паутину на деревья. Говорил, что глаз у ребят горит. Но, видно, обманул. Оказывается, привел к сонным мухам. Не вижу горящего глаза, не слышу восторгов. Скучный вы народец, если хотите упаковать мое тело в униформу. Я для упаковки не предназначена, для меня еще не придумали достойной упаковки. Так что любуйтесь тем, что видите, пока я не сбежала от вас. Трогать руками запрещается, опасно для жизни, но глазеть можете, сколько влезет, разрешаю. Сегодня я добрая. Давайте знакомиться. Карюха, что в переводе на международный означает Карина, – сбоку глянула на Ваньку, словно желала взглядом подпалить ему щеки, прижалась голыми красивыми коленями.

Малкин назвал свое имя и подумал, какого черта с собой на отдых тащить девичье племя, когда у реки этих русалок будет, хоть пруд пруди, выбирай и цепляй на крючок любую. Но вслух не произнес. Андрюха Раппопет хмыкнул, называя свое имя, похлопал ладонью по животу, расстегнул пуговички на груди тонкой желтой рубашки, закрыл дверь и опустил боковое стекло. Катюха протянула Карюхе руку:

– Вдвоем будет веселее. Остальные не в счет. Ты правильно по ним проехалась. Что в них классного? Посмотри, так себе, мешком ударенные. Лугатик соврет, не почешется. Мастер конопатить мозги хорошим девочкам. Фантазии у этих классных – никакой. Полная пустота в полушариях. Отсутствие извилин. Какую-то рыбалку придумали. Как тебе это нравится? С девушками на рыбалку собрались. Девушки им уху должны кашеварить, а они будут у речки прохлаждаться. Не на тех нарвались, чудики. Рыбалку отменяем, – завела мотор. – Едем куда глаза глядят!

Карюха засмеялась, смех был тихий и уверенный:

– Мне все равно, Катюха! Крути баранку, дави на газ! Люблю с ветерком покуражиться. В любую сторону готова, лишь бы не в обратном направлении. Знаешь, Катюха, когда задумаешь повернуть назад, высади меня. Я одна пойду на горизонт. Обожаю горизонт. За ним непременно может открыться чудо. Так что двигаем за чудом, Катюха.

– Какого черта! – вспыхнул Раппопет и прикусил язык от рывка машины. – Ладно, черт с вами, – отмахнулся, – Чуда захотели? Ну-ну, поглядим на ваше чудо. Но с вас и спрос. Наше дело – сторона. Если испортите день, не пеняйте на себя, будет вам тогда и горизонт, и чудо. Почует кошка, чье мясо съела. Кстати, телефон с собой? – повернулся к Карюхе. – Отключай и давай сюда, брошу его в бардачок, чтоб никого не смущал своими звонками! – после того, как девушка подала ему телефон, положил в бардачок, закрыл, буркнул. – Вот теперь то, что надо.

Ванька вздохнул, дело, кажется, швах. Удочек нет, девчат заклинило, в крайность ударились, покатили, а куда неизвестно. Машина, пропетляв по городским улицам, приблизилась к окраине города. Ванька посмотрел на сумку с кастрюлей, и какого рожна в нее вцепился, в багажник бы бросить, не догадался сразу, а теперь вот слушай бряканье причиндалов. Думал, что на всех ложек не хватает, а ложки, оказывается, совершенно не нужны. Определенно все пошло наперекосяк. Автомобиль вырвался за город, и асфальт автомагистрали стремительно понесся назад под колеса. Катюха гнала машину по наитию, лишь бы ехать, без определенной конечной цели. Резала долго по главной дороге, со свежими разделительными белыми полосами, по которой в дикой пляске дорожного движения, лавируя на обгонах или вовремя ретируясь, бешено сновали другие автомобили. Потом Катюха, ни с кем не советуясь, свернула на примыкающую, эта дорога то превращалась в подобие стиральной доски, на которой трепало колеса машины, то щерилась разрушенным асфальтовым покрытием, раздражая до отвращения. Приходилось гасить скорость и смещаться на обочину. Проехали несколько крутых поворотов и выкатили на узкую змеистую грунтовку, присыпанную мелким щебнем. Он вылетал из-под колес, барабанил по днищу, а сзади тянулся длинный шлейф густой пыли. По сторонам грунтовки захлебывались одичавшей травой поля, торчали редкие постройки, в низкой лощинке с маленьким ручейком на дне маячил небольшой лесок. Катюха выбрала пологий склон и свернула к лесу, газуя через поле. Сминая шинами траву, миновала его, остановила машину в тени деревьев. Друзья высыпали из салона.

– И куда ты нас привезла? – Андрюха осмотрелся, придавливая каблуком бежевой туфли жука, разминаясь и закатывая брючины желтоватых, под цвет рубахи, тонких бесформенных штанов. – Значит, это и есть чудо?

Катюха пожала плечами. Жирная трава разрослась под солнцем, густо подступала к лесу. Куст разлапистого лопуха разметался перед капотом, разложил толстые листья поверх травы и поигрывал на ветру ершистыми липучими колючками. Россыпь крапивы стала хватать приятелей за ноги. В лесной тени трава была скуднее, припадала к земле. Среди деревьев кое-где торчали тощие блеклые фиолетовые цветы, названия которых никто не знал. Ближе к ручью их было больше. Фиолетовые пятна оживляли укрытую тенью траву. Тянулась вверх редкая тонкая поросль. Вцепившись корнями в землю, кряхтели и шумели кронами старые деревья. Ручей был узким и неглубоким, с холодной и быстрой родниковой водой.

Сбросили верхнюю одежду, стали осваиваться. Через час трава вокруг машины была изрядно вытоптана, пробиты тропки в разных направлениях. Андрюха не любил обходных путей, всегда пер прямиком, поэтому сразу угодил в крапиву, весь изворчался, изругался, плевался и тер руками ноги. Малкин достал из машины злосчастную кастрюлю, пристроил в траве вверх дном и уселся на нее под раскидистым деревом. Досаждали мухи, стрекотали кузнечики, в ветвях копошились птицы. Катюха выдернула из багажника старенькое походное с выцветшими красками одеяло, которое друзьям примелькалось по прежним походам, вытряхнула и расстелила на траве. Карюха подхватила за уголок, поправила. Вдвоем расположились одна против другой.

– Давно с Володькой познакомилась? – Катюха вытянула перед собой ноги.

– За полчаса до знакомства с тобой, – улыбнулась Карюха. Она никак не могла найти удобное положение, под нею торчала кочка, и Карюха ерзала туда-сюда. Наконец, усевшись, пояснила. – Я коммуникабельная. Легко адаптируюсь в любой компании, – приняла свободную позу. – Ты знаешь, приходилось бывать в разных компаниях, одни лучше, другие хуже, но, в основном, когда найдешь общий язык, неплохо проводишь время. Правда, иногда коммуникабельность не помогала. С некоторыми, у которых всего одна извилина, не удавалось найти стиля общения. Тогда приходилось действовать по обстоятельствам. Что поделаешь, в семье не без урода. Представляешь, сколько уродов слоняется вокруг? Всегда есть шанс столкнуться на перекрестке. А вы вроде неплохие ребята. По крайней мере, на первый взгляд. У меня интуиция хорошо развита. – Карюха сделала паузу. – Хотя, признаюсь, сегодня с утра мурыжит какое-то странное предчувствие. Объяснить не могу. Как будто куда-то несет. Я даже Володьку сразу не восприняла. Вынырнул сбоку и клеиться начал. Глянула, как будто ничего особенного, улыбочка во весь портрет, отшить хотела, послать куда подальше, но он языком, как на балалайке заиграл. Слово за слово, анекдот к месту, рассмешил. И заболтал. Вижу, донжуанит парень, но рук не распускает и не хамит. Присмотрелась и сдалась на предложение отдохнуть на природе. Подумала, может, предчувствие подсказывает отдых. И успокоилась после этого. Однако, чтобы между мной и тобой не возникло конфликта, ты сразу скажи, который из них твой парень? – повернула лицо к Малкину. – Я его на пушечный выстрел не подпущу, – игриво погрозила ему пальцем, заставив смущенно опустить глаза.

– Подпускай всех, не бойся, конфликта не будет, – засмеялась Катюха.

Раппопет веткой отмахивался от мух и кружил бесцельно неподалеку. Он не любил бестолкового времяпровождения, надувал губы и недовольно кидал взгляды на девчат. Такого отдыха не признавал. Ругал себя за то, что уступил, не хотел выглядеть в глазах Карюхи упертым бараном. Искоса охватывал взглядом ее фигуру, отмечая про себя, что она притягивала его внимание. Если Лугатик без труда входил в контакт с девушками, то для Раппопета это был труд. Эмоции Лугатика были на его языке, эмоции Раппопета – внутри. Авторитет Андрюхи держался на его твердости и умении внушить друзьям, что он знает, что и как делать. И он тщательно скрывал, что в отношениях с девушками ему приходилось всегда перешагивать через робость, что беззлобно немного завидовал Лугатику. Он поискал глазами Володьку. Тот брел от ручья, тоже отмахивался от мух и хлестко щелкал ладонями по телу, пытаясь всмятку раздавить надоедливых насекомых. Чаще мазал, но иногда удавалось, и тогда Лугатик громко восторженно злорадствовал, смахивая их останки на землю. Поравнялся с Андрюхой, и вдвоем направились к девчатам. Пристроились на одеяло сбоку. Лугатик поджал под себя ноги, оперся на локоть. Андрюха прислонился плечом к стволу дерева. Расслабились, говорили обо всем и ни о чем, так, о разной чепухе. Парни сожалели, что рыбалку пустили побоку, и с любопытством рассматривали Карюху. Та была почти голой, гибкие стройные формы в чисто символическом, дорогом с гипюром цвета морской волны бюстгальтере и трусиках-стренгах. Лугатик, как умел, заливался соловьем, расточал комплименты. Держал марку, пускал пыль в глаза, привирал и останавливался, когда улавливал усмешку в глазах Катюхи, впрочем, и Карюхи тоже. Переводил на шутку, ведь треп на природе, как ветер в поле: пролетит – и забылся. Карюха производила на него сильное впечатление. Тонкие черные брови, сияющие глаза, красивая грудь, шелковистые с модной стрижкой волосы, порывистые движения. Не подпускала, правда, но и не отталкивала.

Часа через два небо на северо-западе резко очертилось темнотой. Сначала над горизонтом возникло черное пятно, которое медленно стало разрастаться и поползло в обе стороны по горизонту. И когда черная полоса закрыла весь горизонт, кромешная темнота начала быстро подниматься вверх и приближаться. Целая стена непроглядной тьмы метр за метром поглощала световое пространство, двигаясь на юго-восток. Первым заметил эту стену Малкин, вскочил с кастрюли, всех отрывая от болтовни.

– Ливень, что ли, – неуверенно обронила Карюха. – Ливня нам сейчас не хватало. Странно как-то. Солнце, ни облачка, и вдруг – ливень.

– Мигом в машину! – скомандовал Раппопет. – Надо выехать на дорогу, иначе застрянем тут надолго.

Сорвались с места, на ходу собирая в охапку одежду. Андрюха, загребая руками, как веслами, первым втиснулся в салон. Катюха торопливо выхватила из-под себя одеяло, скомкала вместе с одеждой и распахнула водительскую дверь. Лихорадочно сунула все между сиденьями, рука, срываясь, два-три раза ткнула в бок Раппопету, затем вцепилась в руль, а тело само скользнуло на сидение. Карюха легко, как бабочка, впорхнула в салон на свое место в центре заднего сиденья, а Лугатик следом приклеился к ее бедру и плечу, с удовольствием вдыхая запах девушки. Малкин схватил кастрюлю, сунул подмышку, кастрюля выпала под ноги, опять подхватил и последним втиснулся в салон «Жигулей». Подумал, стоило бы оставить кастрюлю под деревом и забыть о ней, но, коль уж прихватил, черт с нею, может, пригодится. Карюха напряженно сквозь стекло смотрела на надвигающуюся стену тьмы, нервически покусывала губы. Катюха резко развернула машину, мотор зарычал от натуги. «Жигули», подпрыгивая на неровностях, подминая бурьян, помчались к грунтовке. Черная, плотная, как застывший битум, стена проглатывала все на своем пути и уже была близко.

– Это не ливень, – прошептала Карюха, ей сделалось жутко, липкий трепет прошелся по телу, руки вцепились в колени парней.

Пронзительно подул ветер, будто стена черным монолитом толкала его перед собой. Вихрь ворвался в салон, жестко лизнул лица, раскидал волосы, обдал мертвенным трепетом вспотевшие тела. Андрюха быстро закрыл боковое стекло, Катюха – тоже. Машина подпрыгнула на последнем пригорке, зацепила его днищем, вылетела на грунтовку. И тьма накрыла их. Дорога исчезла. Катюха ударила по тормозам, включила фары, но света никто не увидел. Тот увяз в тяжелом, непробивном мраке. Тьма ослепила, сковала дыхание, делая тела ватными и непослушными. Карюха почувствовала, как напружинились мускулы Малкина и Лугатика, тревога крупной дрожью вцепилась ей в скулы.

– Ничего не вижу, – раздался в темноте сдавленный шепоток Катюхи, пролился по салону, как густая, липкая масса.

И будто разрытая ноздреватая муравьиная куча выпустила на приятелей сонмище обеспокоенных переполошившихся ледяных мурашек. Карюха икнула, парни крепились, Катюха нащупала плечо Раппопета:

– Ты что молчишь? Как это так? Стена мглы белым днем. Полный стопор, ехать невозможно, – встревоженные слова трепетали, как мухи в паутине, и умирали, будто захлебывались болотной гнилью. – Где свет от фар? Я их включила. Я же их включила. Что за темнота? Я никого не вижу. А ты видишь? Скажи что-нибудь.

– Включи в салоне, – странной хрипотцой раскололся в ответ голос Раппопета.

Она пошарила рукой, щелкнула выключателем, свет екнул и умер там же, где возник. Все притихли. Темень изнуряла, укрыв, как сажей, жгучей чернотой. Собственный голос слышался едва, слова пропадали, будто их никогда не было. Сознание жалобно попискивало. Секунды, казалось, растягивались в минуты, минуты – в часы. Мертвило от жути, точно провалились в глубокую пропасть, из которой не существовало выхода. Все сильнее стучало в висках, стук громыхал в голове, доводил до неистовой боли, можно было сойти с ума. Тьма с вдохами людей входила в каждого и заполняла изнутри. Вечность стала мгновением, а мгновение – вечностью. Карюха не улавливала собственных мыслей, только сердце яростно било в ребра. Ощущение полной незащищенности бросало в дрожь. Парни, точно каменные истуканы, вытянуты в один мускул. Время остановилось.

В этот момент ледяные пальцы Раппопета прикоснулись к руке Катюхи. Неожиданно. Она вздрогнула, как от удара током, и в полный голос завопила, вытаращив ошалелые глаза. Крик ошеломил остальных, словно запустил цепную реакцию. Широко раскрывая рот, во все горло завизжала Карюха. В темноте никто не видел, как ее лицо стало некрасивым. Разом загалдели парни, задергались, разбрасывая по салону «Жигулей» бессвязные выкрики. Это разрушило накопившееся напряжение. Темнота словно раздвинулась, легче вздохнулось, страх перестал доставать до пяток.

И тут, разрывая темь, как лист бумаги, хлестнул как жгучий удар бича, свет по салону. Стеганул по глазам, ослепил, темнота сгинула, вернулось солнце. Глаза быстро впитали его, как губка влагу. А уже через десять минут казалось, что тьма просто померещилась, ибо за стеклом та же дорога, тот же пейзаж, те же лица в салоне. Молчали, смотрели на Катюху, ждали, когда тронет машину. Андрюха бычился исподлобья. Володька крутил шеей. Ванька, как обычно, смущенно краснел. Карюха часто дышала.

Катюха повернула ключ зажигания, мотор ожил, автомобиль поехал.

Наконец грунтовка с летящим из-под колес мелким щебнем, шлейфом густой пыли, осталась позади. Выехали на асфальт, отмахали по автомагистрали километров двадцать, и тут Ванька, обнимая кастрюлю, обратил внимание, что навстречу не попалось ни одной машины. Дорога пустынна. А ведь совсем недавно на ней кишмя кишел транспорт, не пробьешься. Снова вспомнили о темноте, нет ли тут какой-то связи, ответа не было. Дальше ехали в сосредоточенном ожидании.

Километров через тридцать пять открылся вид на какой-то город. Но – никаких дорожных указателей. Непонятно, куда приехали. На окраине увидали крупную бронзовую скульптуру, изображавшую волка, вцепившегося в глотку собаки. А за нею – одноэтажные домики, огороженные невысокими заборами из штакетника, с садами и огородиками. Только все это показалось странным. Вблизи вид строений обескуражил. Сбитые с толку, пучили глаза. Вместо привычной городской архитектуры, глазам открылась полнейшая нелепица. Дома стояли перевернутыми: вниз коньковыми крышами.

– Что за черт с рогами? Новое зодчество, что ли? А, может, тут и ходят вверх ногами? – выпихнул из себя Андрюха, глубже вдавливаясь в мягкое сидение. – Куда ты опять заехала, Катюха? Или это галлюцинация, затмение в мозгах? Интересный фасон, скажу я вам. Называется сдвиг по фазе. Как в кривых зеркалах. Кто-нибудь из вас видел подобное раньше? – Все промолчали, Раппопет крякнул: – Так куда же ты нас пришвартовала, подруга? Может, ошивалась тут когда-то? Чего ж никогда не перемалывала? Давай, развязывай язык. – Раппопет нахмурился, ибо Катюха не ответила. – Чего молчишь как рыба на берегу. Колись.

Свернув на обочину, Катюха остановила машину. Она, как и все остальные, впервые оказалась на этой окраине, потому не могла ничего объяснить. Необычный вид домов еще ни о чем не говорил, но странное пугающее беспокойство настораживало. Двери распахнулись, и приятели выскользнули из душного салона, как маринованная сельдь из опрокинутой тесной дубовой бочки.

– Может, это декорации? – уже ни к кому не обращаясь, предположил Раппопет. Точных ответов у него не было, но он не хотел выпускать из своих рук инициативу. Упустить легко, восстановить трудно. – Точно кино снимают. Сейчас, куда ни ткни, везде кино снимают. Киношников я уже видел два года назад у родственников в деревне. Двигаем, глянем, что здесь творится. Жителей поспрашиваем, – широко работая локтями, одним духом натянул рубаху с брюками, вернулся в салон. – Забирайтесь! Катюха, ты где? Заводи мотор!

Приятели также влезли в одежду, нырнули в машину. Катюха медленно въехала на окраину города. Миновали первый решетчатый заборчик. За вторым Малкин заметил хозяина. Его спина маячила за штакетником. Катюха прижала тормоза.

Раппопет мгновенно очутился возле дощатой калитки, в глаза бросилось, что доски плотно подогнаны, обструганы, часто прошиты гвоздями, на которых не видно следов ржавчины, какая обычно выступает от дождей и влажного воздуха, глянул поверх калитки во двор, окликнул хозяина. Тот спиной к Раппопету присел на корточки возле большой конуры, держал в руках миску с едой. На оклик Андрюхи не обернулся, как будто не слышал. Голос Раппопета словно провалился в пустоту. Солнце жарило. Андрюха поднес козырек ладони ко лбу, переступил с ноги на ногу. Под подошвами поскрипывал свежий песок на дорожке к тротуару.

Вместе с остальными в машине Катюха щурилась от солнца, скользя взглядом по забору сквозь боковое стекло. Лучи солнца, ныряя в тень листвы деревьев и снова выползая наружу, извивались, как змеи, на асфальте тротуара. В траве кювета тускло сверкало бликами стекло пустой бутылки, рядом топорщилась помятая консервная банка, а муравьиная куча жила неуспокоенной жизнью маленьких трудяг. В щель забора из ограды лениво выглянула холеная морда черной с шелковистой шерстью кошки, глаза отправили взгляд через тротуар на ветви дерева с копошившимися мелкими птахами. Облизнулась, выбирая жертву, затем ввинтила взор в серую пичужку, напружинилась, пригнулась, аккуратно без суеты и шума задом пролезла под забором и, прячась в траве, мягко и осторожно двинулась к стволу.

Андрюха позвал хозяина дома громче. Широкоплечий, мускулистый, он на этот раз отреагировал необычно. Поставил на землю миску, стал на ноги и задом сделал к калитке несколько шагов. А из конуры выполз на коленях человек в зеленых пятнистых штанах и красной рубахе, волоча за собою цепь, пристегнутую к ошейнику. Худой, дерганый, босой. Раппопет оторопел, язык прилип к нёбу, новый вопрос, который прокатился по мозгу, застрял во рту. Человек из конуры повернулся задом к калитке и враждебно заурчал, застучал кулаками по земле. Потом жадно схватил миску и начал из нее хлебать. У Андрюхи глаза превратились в пушечные ядра, полезли из орбит. С трудом выпихнул слова, обращенные к хозяину:

– Ты чего это, дядя, белены объелся? Ты зачем человека на цепь посадил? У тебя с головой все в порядке? Или ополоумел? Дом крышей вниз поставил, чокнулся, небось, или чесноку объелся, ногами по потолку ходишь, наверно. Да мне наплевать, хоть набок ставь свое логово, но человека из конуры выпусти. Я тебе, дядя, по-хорошему предлагаю, два раза повторять не собираюсь. И повернись ко мне своим носом, чего раком пятишься, или зад перевешивает?

Хозяин дома спиной вперед подошел ближе, полуобернулся:

– Философ сказал: не смотри вперед, опасность всегда сзади. Всем нужны деньги, деньги, деньги. Деньги не любит только тот, кто их не любит. Но разве есть тот, кто откажется от денег? Философ говорит: никогда не считайте деньги, потому что деньги любят счет. А чужие деньги никогда не бывают чужими, если их положить в свои карманы.

Раппопет замешкался, его в данный момент совсем не интересовали деньги, эти слова сбили с толку. Потоптался, продолжая глядеть поверх калитки на профиль местного жителя:

– Деньги? Ты на что намекаешь, дядя? Говори открытым текстом, нечего туда-сюда юлить. Поживиться захотелось? Губа не дура. Только номер не пройдет. Я тебе не Лох Дурилыч, чтобы на твои уловки клюнуть. От меня денег не дождешься, ты не продавец, а я не покупатель. Не собираюсь перекладывать свои деньги в твой карман. Не надейся, дядя. Охолонись тютельку. Нос-то повороти. Так и будешь перетаптываться ко мне задом? Меня не стоит опасаться, я парень мирный. А ты все-таки отпусти человека с привязи.

– Философ говорит: всему бывает причина, беспричинно не происходит ничего. Как верно, как верно все подмечено. Все в жизни загадочно и непредсказуемо. Например, никогда не знаешь, в какой миг появится первая дождинка, – через плечо с запалом выдохнул горожанин. – Дождь может начаться в любую минуту. Но дождь не нужен, от него одни беды, от него много сырости. Справедливо сказано Философом: дождь вреден, как собаки.

– Кем сказано, дядя? Каким философом? Плюнь ему в глаза, потому что без дождя все засохнет, – мысль Раппопета вдруг ушла в ретроспективу, в стародавние времена, когда ведуны и колдуньи с мольбой просили о дожде и урожае, принося человеческие жертвы каменным истуканам. Жертвы извивались в страхе, понимая, что не смогут остановить течение судьбы, как не сумеют изменить русло реки, что их конец неминуем и безудержен. Между тем после жертвоприношения дождь проливался на землю живительными потоками, заставляя людей бесноваться от радости. Однако здесь сейчас, кажется, все наоборот, хотя дождем даже не пахло. – Впрочем, дядя, мне глубоко наплевать на твое отношение к дождю. Ты лучше перестань корчить из себя безмозглого. Я не собираюсь с тобой словоблудие разводить, – пыхнул Андрюха, его задело, что горожанин, разговаривая с ним, не слушал его, молол какую-то чушь. Тем не менее не взорвался, осадил себя изнутри, не орать же, не разобравшись, что к чему, проглотил раздражение и заговорил миролюбиво, намеренно поддерживая тему, предложенную горожанином. – С тобой не соскучишься, дядя, сплошной цирк у тебя. Только точно скажу, не бойся дождя, его в ближайшей перспективе не ожидается. Небо, глянь, чистое, как зеркало, ни одного облачка. Хотя мне по барабану твои проблемы. И к собакам я дышу ровно. Тебе, видно, нравится париться на этой жаре, а по мне дождичек сейчас не помешал бы. А еще лучше было бы теперь оказаться у реки. Мы этим утром решили сгонять на речку, да сам понимаешь, от отдыха с девчатами одни издержки, свяжешься – каши не сваришь. Поддались на их глупые уловки, погнали куда глаза глядят и очутились в ваших краях. Скажи хотя бы название города. На въезде ни одного указателя, как в беспросветном захолустье. Только бронзовая скульптура. – Раппопет за ручку подергал калитку, запертую изнутри. – И вообще, что тут у тебя творится, почему твоя берлога стоит крышей вниз, последний крик моды, что ли? Зачем человека на цепь посадил, да еще в конуру затолкнул? Игра такая или римское рабство развел на виду у честного народа? Ответь вразумительно, дядя, без болтовни и всякого пустозвонства. Некогда трёпом с тобой заниматься.

– Ветеринарная служба усыпляет собак, – вразумительно сообщил хозяин дома. – Это злобные существа, собачьи пасти зубасты и опасны, – профиль горожанина приобрел настороженный вид. – От них следует избавляться. Философия мудрости в собачьей смерти. От собак одно спасение – их смерть. – Горожанин повернулся к Андрюхе и Раппопет увидал молодое, лет тридцати пяти, загорелое, пышущее здоровьем, краснощекое, курносое лицо. Оно улыбалось как ни в чем не бывало, растягивая губы до ушей, и смотрело сквозь Андрюху, не задерживая на нем взгляда – так смотрят махровые адепты на своих противников, ставя собственное верование превыше всего.

Раппопету не понравилось, что его словно не видели, явно игнорировали, он насупился:

– У тебя, дядя, похоже, голова криво затесана, помешался на собаках, только ты ври да не завирайся. Собака, как известно, друг человека, – Раппопет перевел взгляд на конуру и повторно, теряя терпение, резко потребовал. – Отпусти человека, изверг, а то мы тебе сейчас накостыляем за такие дела. Ты посмотри, до чего довел его, он уже лакает из миски, как пес домашний. Тебя бы самого посадить на цепь и заставить вылизывать эту плошку. Какого черта лыбишься, дуб осиновый? – вспыхнул, неистово топчась у калитки и смотря поверх нее. – Справился, здоровый бугай, с тощим и хилым. Накачал мускулы и думаешь, все с рук сойдет? Обещаю, что самого сейчас харей в поганую чашку запихнем, посмотрим, как понравится! Отопри калитку, не прячься за нею, иначе мы ее разнесем вдребезги, – слегка зацепил калитку носком обуви и засомневался, что в состоянии осуществить угрозу, нажал плечом – не тут-то было, запор держал.

– Философ говорит: петух никогда не станет собакой, потому что волк не начнет лаять, – хозяин дома улыбался мирно и приятно. – Последнее время петухов заслушаешься, они изумительно поют. Нет более благородной птицы и более благородного пения. Философ говорит: пение петуха подобно хрюканью свиньи, а пение свиньи, как хрюканье петуха. Любите петуха и свинью, они никогда не заскулят по-собачьи. Лай собаки противен крику петуха и хрюканью свиньи. – Он сделал короткую паузу. – Чириканье соловья – жалкая пародия на пение петуха и свиньи. Чик-чирик и попрыгал дальше. А у петуха и свиньи – душа. Они великолепны.

– Скажи еще, что вороны красиво каркают, – презрительно резко съязвил Раппопет и сплюнул, вспомнив, что не получил ответа на свои вопросы. Снова сменил тон на примирительный. – Слышь, дядя, брось мозги конопатить, давай поговорим нормально, я ведь ничего не имею против тебя, живи, как знаешь, это твои заморочки, мне, что в лоб, что по лбу, только давай ближе к делу, без прибамбасов, скажи название города и разойдемся по сторонам. Хватит гонять из пустого в порожнее. Третий раз по одному кругу, – Андрюха поморщился. – Повторяю для глухих. Мы тут немного заблудились. Я говорил тебе, выехали на природу, чтобы отдохнуть, искупаться и позагорать, и случайно завернули к вам. Мы на твоих петухов чхать хотели. Нравится тебе, вот и слушай их, хоть до посинения, хоть сам кукарекай вместе с ними, но прежде ответь все-таки на мой вопрос!

– Зачем ломиться в дверь, надо зайти с другой стороны и открыть ее. Это ведь так легко и просто, – закивал головой горожанин, глядя прямо в глаза Раппопету. – Ничего нет лучше самого худшего. И ничего нет хуже самого лучшего. Мне всегда хорошо, когда соседу плохо. Но мне всегда плохо, когда соседу хорошо.

Андрюха мученически скривился и опять стал отчаянно дергать калитку, ручка болталась, того гляди, оторвется, но калитка не поддавалась, задвижка с обратной стороны дребезжала и клацала, но держала крепко:

– У тебя точно не все дома, дядя! Ты меня окончательно вывел из терпения! – ударил кулаком по доске, вскипая от ярости, понимая, что ему вряд ли удастся добиться ответа. – Козел ты с петушиным гребешком, было бы у нас время, мы б тебе показали, как надо с людьми разговаривать, ноги мало выдернуть за твой бред, вправить бы тебе мозги, чтобы поумнел немного, да желания нет. – Нервно развернулся и пошел к машине, так же нервно плюхнулся на сиденье и на вопросительный взгляд Катюхи нехотя пробурчал. – Дурень какой-то, человека на цепь пригвоздил, про собак, петухов и свиней чушь несет. Видите ли, собаки ему не нравятся. Какого-то философа приплетает. Ненормальный, не иначе. Похоже, из сумасшедшего дома сбежал. Нравится ему, как петухи поют, и свиньи хрюкают, говорит, это лучше, чем соловьи чирикают.

Пауза. Удивление в глазах Катюхи. Потом тягучий, как бы заинтересованный вопрос:

– А соловьи чирикают разве?

– Поехали дальше, – рассердился на глупый вопрос Раппопет, – спроси у кого-нибудь другого. – Настроение у Андрюхи без того было испорчено, а тут еще Катюха подначивает.

Миновав дворы трех перевернутых домов, увидели, как распахнулись широкие дощатые ворота, и из них задом выкатил синий автомобиль. Засверкал ядреной краской на ярком солнце. Высокое дерево у ворот, некогда молодое и роскошное, с сочной зеленью крупной листвы, теперь чахло, покрытое ржавчиной усыхания, гнулось к земле под тяжестью предсмертной агонии. Умирало медленно, затухало, скорбно вспоминая о короткой жизни, умирало ветвями и стволом, теряя некогда полную здоровья кору. Умирал дух дерева, и, хотя корни все еще взахлеб отправляли соки к чахоточным ржавым листьям, но уже не могли оживить то, чему не суждено было больше существовать, чей век неумолимо заканчивался. Соки не пробивались сквозь дух умирания. Дерево стонало изо всех сил, кряхтело, готовясь к последнему выдоху. И все-таки, усыхающее и согбенное, оно пыталось набросить на автомобиль свою дырявую тень. Но та лишь ущербно цеплялась местами за кузов, и тут же оставляла попытку, сползая на землю. А дерево подбирало остатки рванья под себя. Синяя автомашина, не разворачиваясь, задом покатила к дороге, и тем же ходом двинулась вдоль улицы. На изумленный возглас Катюхи Раппопет озадаченно почесал за ухом, оттопыривая его:

– Я же говорю – ненормальные. Один про петухов, свиней и собак молол, другой на машине задом наяривает. У всех и мозги, и дома вверх ногами. Посмотреть на это – цирк какой-то. Куда ты нас привезла, Катюха? Вместо того чтобы прохлаждаться у реки, как положено, мы колесим неизвестно где.

Ворота закрывать вышли двое парней в разноцветных клетчатых рубахах и потертых дырявых джинсах, примерно в том же возрасте, в каком были Раппопет, Лугатик и Малкин. Пятились неторопливо. Закрыв, задом потопали вдоль улицы по неширокому асфальтовому тротуару, мимо опрокинутых домиков и одинаковых по высоте и устройству заборов из штакетника. Вдоль тротуара торчали редкие неухоженные деревья с сизой запыленной зеленью и порослью от корней. Ощущение было такое, что все вокруг как-то застоялось и отдавало нафталиновым запахом.

– Ну и дела, – ошеломленно протянул Лугатик. Было заметно, как его разъедало любопытство, и он отбарабанил – Настоящий цирк, бесплатное кино. С какого бодуна это авто задом наяривает? Неудобно таким манером выруливать по улицам – все равно что штаны через голову надевать. Помните, как наш физрук заставлял всех задом бегать? Я однажды так приложился задницей к полу спортзала, что целую неделю после этого копчик болел. И у этих двух недоумков, которые вон в клетчатых рубахах по тротуару пятятся, я думаю, синяков тоже немало. Наверняка скоро кто-нибудь из них грохнется на асфальт. Больно будет.

Между тем, к большому удивлению, двое шли живо, привычно, легко ступая по тротуару, крутя головами по сторонам и спокойно разговаривая на ходу. Деревья по бокам время от времени опутывали их паутиной теней и снова отдавали солнцу на растерзание. Раппопет на этот раз посоветовал Лугатику самому задать свои вопросы горожанам. Катюха подрулила к тротуару, духота вытолкнула Володьку из салона наружу, и тот с бодрящимся видом мелким шагом засеменил наперерез парням.

А впереди из переулка один за другим задом выехали еще два автомобиля, и стали приближаться по встречной полосе. Ехали довольно быстро, виртуозно объезжая выбоины. Отвлекли внимание от Лугатика. Когда первый автомобиль задом проезжал мимо Катюхи, водитель, глядя на девушку сквозь боковое стекло, покрутил пальцем у виска. Так смачно это сделал, что палец словно ввинтился в висок.

– Чем я ему не понравилась? – не поняла Катюха. – Сам не дружит с головой, едет задним ходом по дороге, а мне, как чокнутой, мозги прочищает. Вы посмотрите, они тут все такие.

– Я же говорил – двинутые, – в который раз лениво уточнил Раппопет. Потрепал пальцами на груди рубашку, разгоняя застоявшийся под тканью жар. – Похоже, у всех включена задняя скорость.

Лугатик в этот момент догнал парней. Они прекратили разговаривать, уставились на Володьку, по-прежнему продолжая быстро идти задом. Один из них был с густыми черными бровями и стрижкой под ноль, он часто проводил ладонью по круглой голове, будто проверял, насколько отросли волосы, и не пришло ли время снова постригаться. Другой, с короткими светлыми волосами, шел, ступая на асфальт мягко, как бы перекатывая ступни с пальцев на пятки. Одна рука была согнута в локте и двигалась, как у солдата в строю, вторая менее подвижна и опущена вниз.

– Парни, тут такое дело, – семеня за ними, начал издалека Лугатик, – у нас девушки в машине, вы им приглянулись, спрашивают, нельзя ли познакомиться? Девчата что надо, – вскинул кверху большой палец, – это я вам, как знаток, обещаю. Меня зовут Володька, а вас? Может, тезка среди вас есть? – изобразил приятную улыбочку. – Чего это вы задом чешете? Не боитесь к асфальту копчиком приложиться? Или это разминка у вас такая, вроде зарядки? Хорошее дело. Одобряю. Я в школе всегда любил уроки физры. Одно время физруком у нас был ломовой дядя, сажень в плечах и голова, как боксерская груша, а ладони во – медвежьи, гонял всех на уроках как сидоровых коз. Визжали от его упражнений, особенно девчата, но старались, и парни тянулись, я лично всегда без труда справлялся с заданиями. Так вот, этот дядя заставлял нас тоже задом бегать. Получалось с трудом. А у вас ребята шикарно это выходит, заюливаете, как балеруны на сцене Большого театра, чувствуется тренировка, класс, скажу я вам. – И он протянул одному из них руку для пожатия.

На его жест никто не отреагировал, не удостоил рукопожатием. На тираду парни не произнесли ни единой ответной фразы и по-прежнему активно пятились, Лугатику приходилось ускорять шаг.

– Что в молчанку играете, воды в рот набрали, или девчатами не заморачиваетесь? Девушки отличные, без вранья говорю, уверен, понравятся, – весело подмигнул, пытаясь расположить парней к себе. – Две красотки, Катюха и Карюха, все при них, особенно Карюха, поверьте на слово. Сам шалею. Вы знаете, парни, я умею в любой толпе заметить изюминку. Глаз – алмаз. Знакомлюсь легко, просто беру штурмом. Не подумайте, не хвастаю. Бывали, конечно, и осечки, и проколы, а у кого не бывает, но это редко. Ну, например, ножки не понравятся, или рот откроет, а оттуда такая глупость польется, что в ту же минуту заткнул бы этот рот хорошим кляпом. Вот и приходится пяткам ход давать. Однако это не про наших девушек. Катюха и Карюха вне конкуренции. Тут все честь по чести. Мне нет резона врать, сами можете убедиться. Они в машине. Ну, так как, познакомить?

Парни переглянулись, покивали головами, словно перебросились между собой несколькими фразами, и тот, у которого были черные густые брови, озабоченно произнес:

– Философ говорит: не смотри в зеркало, чтобы не видеть собачьей морды, но смотри в зеркало, чтобы видеть рыло свиньи! – поднял палец. – А в огороде снова куры.

– И чучела, чучела, чучела, – подхватил второй, со светлыми волосами, кивнув.

Лугатик замешкался, сбитый с толку:

– Да какие куры, – запротестовал, принимая услышанные слова в адрес девушек. – Нормальные девчата. Говорю же, красавицы, а не чучела. Вы сначала посмотрите на них. Советую познакомиться. Не пожалеете. Кстати, как им вас представить? В смысле, как ваши имена? – заглянул парням в глаза.

– Откуда появляются больные? Они опасны, как собаки. Щадить нельзя. Ветеринарная служба в сумасшедшем доме должна оперативно избавляться от них, – хмуро бросил чернобровый светловолосому и засунул руки в карманы, затем вытащил и посмотрел на ладони.

– Кваканье лягушек далеко слышно. Оно безобразно . Философ говорит: петух не может квакать лягушкой! – снова кивнул светловолосый в унисон чернобровому. – Квакают больные, много больных. Их надо отстреливать и усыплять, – причмокнул и часто заморгал. – Ветеринарная служба плохо работает.

У Лугатика удивленно поползли вверх брови, он даже замедлил шаг, несколько отстал от горожан, внимательно вгляделся в их мрачноватые лица. Глаза ему показались пустыми, застывшими, помертвевшими. И трава сбоку от тротуара будто съежилась и пожухла. Репейник возле дерева свернул потемневшие листья. Лугатик сглотнул слюну, прогнав кадык снизу вверх и обратно, подумал, что час от часу не легче, от скуки не умрешь в этом городе. Догнал парней и с хрипотцой просипел:

– Парни, вы о каких больных? – вопрос повис в воздухе. Горожане по-прежнему не входили в контакт и смотрели на Лугатика без особого желания, с неприязнью, причину которой Володька не мог понять. – Кого отстреливать? – в ответ молчание. Лугатик поперхнулся. – В общем, приятели, ваши проблемы нас не интересуют, мы тут проездом. – Он глянул вдоль улицы. – Вот только интересно, почему у вас машины задом едут, и все дома перевернуты?

– Плечи без головы, – чернобровый хмуро почесал ребра под клетчатой рубашкой, убыстрил шаг. – Как всегда, ветеринаров не видно, – покрутил головой. – Для перевернутых все перевернуто.

– Плохо день начинается, совсем плохо, нехорошая примета, – светловолосый сморщился, тоже прибавил шаг и покривил губы. – Откуда ветер дует? Откуда смрад приносит?

Володька потянул в себя воздух, теряя терпение:

– Слышите, парни, кончайте треп, хватит дурака валять. Мозги пудрить я сам умею. Могу так замутить, что девчата от восторга пищат. Давайте потолкуем по-человечески.

– Ветер с юга, – поежился, как от холода, чернобровый. – Противный ветер. Скверные запахи. Так всегда бывает, когда разлагаются трупы собак. Плохая примета.

– С юга, – охотно подхватил светловолосый и часто заморгал. – Он всегда приносит гадость, с ним все время появляются перевернутые. Для перевернутых все перевернуто.

Лугатик хотел возразить, ведь ветер был северный, но, подчиняясь какому-то десятому чувству, обратил глаза к небу. Жгучая бездонная яркость небосвода обожгла знойной до скрипа сухостью. Красно-голубая даль поразила непривычной глубиной цвета. И солнце. Оно было с другой стороны. Лугатик стушевался, он же ясно помнил, что с самого утра они двигались с севера на юг. Так и в этот город въехали. С севера. Впереди юг, за спиной север. До обеда, до наступления жуткой тьмы, которая пришла и ушла внезапно, солнце было слева, на востоке. Теперь, когда день перешагнул середину, солнце должно находиться справа, на западе. Между тем Лугатик обнаружил, что солнце продолжало светить слева. Что за черт, не мог же он перепутать стороны света. С географией у него всегда был полный порядок. Он не любил математику, иностранный, не любил запоминать исторические даты и учить стихи, но географию в школе щелкал слету, как орешки. Наизусть. И сейчас ничего не путал. Ведь после кромешной темноты он четко отслеживал, куда рулила Катюха. Правда, не обратил внимания на солнце. Недоумение расползлось по мозгу, как метастаз. Что это? Сдвиг по фазе, или красный диск действительно катится не в том направлении? Разве Земля закрутилась в обратную сторону? Лугатик напряг мозг. Что за ерунда, как будто в голове что-то перевернулось. Впрочем, эти двое, за которыми он едва поспевал, не лучше. Молотят языками сплошную глупость. Поди разбери, что скрывается за всей их тарабарщиной. Странный город. Какая-то релятивная цивилизация. Ничего, кроме возмущения, не вызывает. Лугатик опять было раскрыл рот, но его опередил чернобровый.

– На краях краев водятся разные звери, – хмуро буркнул он. – Всегда, где появляются звери из разных, возникает разнозверье. – Плечи чернобрового нервно качнулись и налились упругостью. – Шумная река прячет собак, от воды несет псиной. Волки не пьют собачью воду.

– Настоящая охота! – подхватил светловолосый, свирепо раздувая ноздри, как будто ему не хватало воздуху. – Философ знает, что делать волку! Философ говорит: молодой волк страшен, – светловолосый осклабился, недобро глянул на Лугатика. – Особенно когда он страшен, – добавил многозначительно и наклонил голову, скрывая выражение лица.

Лугатик ровным счетом ничего не понял, не успел переварить, чернобровый неожиданно оглушил его, и Володька мешком свалился на асфальт. А двое, как ни в чем не бывало, прибавили шаг, оставив Лугатика лежать поперек тротуара. Опростоволосился бедолага, дал маху, не помогла изворотливость, не выручила удачливость, не вывезло ловкачество.

Раппопет в салоне автомобиля подскочил на сиденье, будто осой ужаленный, когда увидал, как стремительно все произошло с Лугатиком, оглянулся мимолетно на Ваньку:

– Ты посмотри, эти задоходые Лугатика вырубили. Ну, уж нет, даром им не пройдет! – дернул головой и распахнул дверцу. – Пошли, мозги им вправим! – выскочил из салона.

Ванька замешкался, передавая кастрюлю Карюхе, а когда вывалился наружу, то успел ухватить глазами, как Андрюха подбежал к парням, махнул пару раз кулаками и завалился на бок, уткнувшись носом в траву рядом с асфальтом. Малкин растерялся и приостановился. Парни удалялись. Приведя в чувство Лугатика и Раппопета, под язвительные смешки девушек вернулся с ними в машину.

– Вояки, узнали бы лучше, где тут кафе, кишка кишке заворот устраивает, а вы кулаками машете, – насмешливо съехидничала Катюха.

– С этими красавцами только на природе уху варить, да и то рыбу самим добывать надо, – подлила масла в огонь Карюха. – В городе с ними с голоду опухнешь, – резко сунула кастрюлю в руки Малкину.

Тот смутился, проглатывая издевательства девушек.

– Проще самим найти кафе, чем узнать у этих недоумков, – тихонько и виновато буркнул Раппопет. Чувствовал он себя отвратительно, такого унижения в глазах девушек, да и парней, ему никогда не приходилось переживать, все случилось настолько стремительно, что, придя в себя, никак не мог взять в толк, как такое могло приключиться с ним.

– Тогда ищем, – не откладывая в долгий ящик, прозвенела Карюха. – Вы что, нюх потеряли? Надеюсь, не разучились читать вывески и указатели. Двигаем в центр, Катюха, там что-нибудь обязательно наклюнется.

Окраина города осталась позади, дальше выросли многоэтажные, опрокинутые на коньковые крыши дома. Из «Жигулей» рассматривали улицы, по которым ехали. Вдоль улиц, как и на въезде в город, тянулись асфальтовые тротуары, местами асфальтовое покрытие перемежалось серой тротуарной плиткой. Редкие деревья между дорогой и тротуаром. Дома как нарисованные, здания выделялись раскраской и хорошей отделкой. Белым пластиком или свежей краской сияли окна и балконы, и пялились в глаза жирные стебли растущей почти на всех балконах и лоджиях кукурузы. Стриженые газоны, дороги с четкими разделительными полосами. Заполнены транспортом. Весь транспорт двигался задним ходом. Машина Катюхи ехала не так, как все, выбивалась из ряда, резала глаза, городские водители возмущенно сигналили, долбили пальцами по вискам, стучали кулаками по лбу, давая понять, что у нее не все в порядке с головой. Но Катюха возмущалась не меньше, отвечая им идентичными жестами. Тротуары были переполнены пешеходами, двигающимися задом. С удивленным видом горожане провожали «Жигули» Катюхи, будто ее авто было возмутителем привычного спокойствия, разворотившего осиное гнездо. Ни одной вывески по сторонам улиц прочитать не удавалось. Надписи не схватывались налету, казались странными и непонятными. Лишь по картинкам на рекламных щитах можно было догадаться, где рекламировали бытовую технику, где мебель, где автомашины, где нечто иное. Обратили внимание на небольшую площадь с высоким гранитным постаментом и гранитной скульптурой огромной свиньи и такого же огромного петуха. От постамента начиналась длинная зеленая аллея с красивыми скамейками вдоль. Переглянулись недоумевая. С чего бы свинья и петух удостоились чести? А на другой улице привлекла внимание площадь с еще более высоким мраморным пьедесталом и мраморным изваянием голого зада. Недоумение возросло, от души похохотали. Притормозили, выглянули из машины. Раппопет, веселясь, подмигнул прохожему, показывая на изваяние:

– Дядя, чей это зад, чем он знаменит, почему его выставили на всеобщее обозрение?

– Вы, безусловно, благоразумны, – подпрыгнул как ужаленный неулыбчивый прохожий с петушиной прической на голове и в коротких шортах, из которых торчали кривые тощие волосатые ноги. – Философ говорит: благообразный зад – это лицо цивилизации.

В машине зашевелились, и Андрюха, не ожидавший подобного ответа, сначала что-то беззвучно пробормотал, потом громко хмыкнул, кашлянул, сделал гримасу, пыхнул и вопросительно вытянул лицо:

– В таком случае, что является задом цивилизации?

– Совершенно справедливо, совершенно справедливо, – охотно вновь подхватил прохожий, выпрямился, выпятил вперед тощую грудь, как будто намеревался изречь нечто высокое и неопровержимое, и из-под петушиной прически брызнуло. – Философ говорит: мудрость свиньи в ее хрюканье, хрюканье свиньи выражает мысль – это голос разума.

В салоне автомобиля опять зашевелились. Андрюха хмыкнул:

– И какую мысль выражает хрюканье свиньи?

– Об этом знает только Философ, – заговорщически прошептал прохожий.

В ответ был короткий и вялый смешок. Происходящее начинало утомлять.

– С тобой все понятно, – махнул рукой мгновенно скисший Раппопет и подтолкнул в плечо Катюху. – Поехали, спрашивать у больных о здоровье – все равно, что доить быка.

Свернув в какой-то двор средь перевернутых домов, Катюха остановила машину, чтобы немного прийти в себя и собраться с мыслями.

– Ну, и где же будем искать кафе, подружки? Вы нам обещали, – съязвил Андрюха. – Что-то не вижу, чтобы мы стояли возле него, а, может, вместо кафе этот город показал нам свой голый зад? Возможно, это у них историческая ценность, но знаете, девочки, желудку сейчас нужны другие ценности. Похоже, мы оказались в каком-то тупике. С одной стороны, вокруг много местных жителей, но, с другой стороны, каждый новый житель, как новый тупик. С такой публикой долго придется нам искать кафе. Что вы скажете на это?

Вопрос оставили без ответа, лишь Карюха после небольшой паузы пискнула на заднем сиденье:

– Итак, что мы знаем? – стала она загибать пальцы. – Первое: мы не сумасшедшие. Второе: мы точно не сумасшедшие. И третье…

– А третье, – хмуро вклинился Лугатик, – крыша у нас, кажется, все-таки поехала, – на этом его хваленое красноречие иссякло. Не та была обстановка, в которой он хотел бы и мог проявить себя.

Острым локотком Карюха недовольно ткнула его в бок, она не желала быть причисленной к тем, у кого поехала крыша:

– Таким образом, выяснилось, – продолжила она, а Лугатик потирал ребра. – Мы не сумасшедшие. Но тогда все вокруг определенно сошли с ума.

– Я давно об этом толмачил, – кисло ввернул Раппопет.

Поведя рассеянным взглядом по подъезду дома, Катюха задержала взор, медленно вчиталась в непонятную табличку над дверью и вскинулась возбужденно:

– Понятно, все понятно, и как я не додумалась сразу!

На нее удивленно уставились, ожидая объяснений. Она оторвала от руля руки, торжествующе сжала кулачки, поднимая вверх:

– Посмотрите над подъездом надпись сверху вниз «№ 1 дзеъдоп». Прочитайте наоборот. Снизу вверх. Получается «подъезд № 1», – минуту длилось ликование. – У них надписи перевернутые. Всё с ног на голову. Весь город перевернутый.

– Я никогда раньше не слышал об этом городе, – растерянно пожал плечами Лугатик. Ему вообще не нравились всяческие ребусы, он не любил напрягать мозги, чтобы разгадывать их. Стремился жить проще, лавировать и обходить преграды, вместо того чтобы уперто пробивать их. – Но судя по тому, сколько мы ехали, он не так далеко от нашего города, – подождал, что скажут приятели, не дождался. – Ненормальный город, – заключил озадаченно. – Чудны́е жители.

– Какие-нибудь староверы со своими сдвинутыми устоями и перевернутым образом жизни, любители сажать на балконах кукурузу, – смущенно, озадаченно выпихнул из себя Малкин. А сам подумал – ну, какие, к черту, староверы, это же не таежная глухомань. Здесь все давно исхожено и изведано.

Повисла, как рваная паутина, нудная противная тишина. Андрюха помял рукой шею, болела после стычки с двумя ненормальными. Девушки сквозь стекла оглядели двор. Жителей немного, все легко и ловко пятились, кто в подъезды, кто из подъездов, кто шествовал мимо. Присмотрелись к немолодому лысоватому горожанину с тросточкой в руке, в длинном пиджаке орехового цвета и черных брюках. Тот медленно пятился мимо их автомобиля. Девушки выпорхнули наружу и подступили к нему:

– Мужчина, разрешите обратиться? – заверещала Катюха, заглядывая в глаза. – Скажите, как называется ваш город? – повела вокруг себя руками, обратила внимание, как горожанин заинтересованно проследил за движением рук, убрала их за спину, подалась грудью вперед.

– Вы поразительны. Философ говорит: для хорошего зада – хорошие руки! – разнеслось кряхтение горожанина, и он остановился, явно любуясь красивыми формами девушек. – Ловись рыбка большая и малая, – выпалил, облизнулся и широко заулыбался, показывая сразу все зубы, крупные и крепкие, как у хорошего самца.

– Да этот сумасшедший элементарно издевается над нами, – фыркнула Карюха. – Надо спросить у кого-нибудь другого, – дернула Катюху за локоть, потянув за собой.

Но Катюха не двинулась с места – взыграло самолюбие. Неужто она соломой набитая, не способна добиться положительного результата.

– Вы ведь здешний? В каком мы городе? Тут поблизости есть кафе?

– Философ говорит, – горожанин вытаращил крохотные глазки, истово вытянул вверх палец и отчеканил. – Не бейтесь лбом в стену, потому что можете прошибить ее.

Некоторое время Катюха оторопело моргала, медленно стараясь ухватить сознанием смысл услышанной фразы, чтобы разговор не получился, как у глухого с немым, а затем усмешливо заметила:

– Мозги крутит ваш философ, скорее лоб расшибете! – потерла лоб, будто ударилась им о стену. – Но, вообще-то, биться головой о стену – это занятие для психов. Не стоит уподобляться им.

Рядом Карюха прыснула громким коротким смехом.

– Философ сказал, – назидательно лилось изо рта горожанина, – кто бьется головой о стену – за стеной натыкается на кошмары.

– Кажется, мы уже находимся за этой стеной, – вздохнула Карюха, сердито посмотрела на горожанина, потом – на Катюху и снова потянула за локоть. – У меня, похоже, начинаются кошмары, – нетерпеливо переступила ногами. – От этого типа мы вряд ли чего добьемся. Он явно с придурью. Метет языком как метлой. Они тут все одним миром мазаные. Не могу сообразить, как между собой разбираются, – взгляд в сторону горожанина неприязненный. – Топайте, дядечка, дальше пятками вперед, морочьте головы другим.

Горожанин безразлично качнул затылком и, опираясь на трость, задом зашагал прочь. Раппопет лениво опустил стекло:

– Ну, что, съели? И где же все-таки обещанное кафе? То-то же. Не говори «ам», пока не заглотнул крючок.

И все-таки перевернутое кафе они нашли. Было крупно выписано сбоку двери: «сажУ ефак». Припарковались возле, некоторое время приглядывались, раздумывая, стоит ли испытывать судьбу в кафе с таким названием. Но выбора не было, кроме того, от голода подводило животы.

Деревянная дверь, выкрашенная в индиговый цвет, находилась посреди перевернутой коньковой крыши, покрытой шиферным металлом. Друзья подошли, дверь перед ними вдруг превратилась в огромный рот, губы раскрылись, вытянулись вперед, и рот вдохнул в себя воздух. Мощная струя подхватила людей и мгновенно втянула внутрь. Друзья кубарем влетели в узкую глотку, и губы закрылись. Глотка оказалась коридорчиком, из которого к проему в потолке вел лестничный марш с хромированными металлическими перилами и ступенями в красной плитке. Над лестничным маршем крепился яркий небольшой светильник, который неплохо освещал все пространство.

Люди вскочили на ноги, осмотрелись, приводя себя в порядок, и с опаской стали всходить по лестнице. Помещение кафе наверху было солнечным, с мраморного оттенка плиткой на полу. Яркая раскраска стен поднимала настроение, что совсем не вязалось с названием кафе. Справа винный бар, за стойкой которого, лениво покачиваясь, разливал вино долговязый бармен с золотой цепочкой на тонкой шее, в кремовой рубахе и какой-то нелепой кремовой шапочке. Открытые по острые локти худые руки не создавали лишних движений. Возле стойки переминались два невысоких, стройных официанта, цепко наблюдая за столиками, чтобы вовремя крутнуться и подать новое блюдо, либо убрать освободившуюся посуду. Столики, расставленные в шахматном порядке, располагались в центре. Стоял шум от голосов посетителей. Музыкальные колонки издавали квакающие звуки, которые назывались музыкой. Все было обыкновенно, как в любом нормальном кафе. Однако появление Катюхи и ее друзей вызвало ненормальное оживление, после которого наступила полная тишина, даже музыкальное кваканье перешло на монотонное завывание. Головы, как по команде, повернулись в их сторону. Взгляды пытливые и вместе с тем настороженные.

Друзья разместились за двумя столиками: девушки сели отдельно от парней. Тут же возле столиков выросли официанты, как оловянные солдатики. Оба одинакового роста, в черных отутюженных брюках, белых рубахах с коротким рукавом. Как братья-близнецы. Предупредительно поправили столовые приборы, улыбаясь и подобострастно заглядывая в глаза новым посетителям. Особенно лез из кожи официант около девушек, шнырял задом от одной к другой, буквально сдувал с них пылинки. При этом не казался навязчивым, скорее такая молчаливая обходительность удивляла и нравилась. Улыбка на лице официанта излучала радость, словно для него не было большего счастья, чем увидеть этих красавиц. Непривычно было лишь то, что, находясь рядом с Катюхой, он улыбался Карюхе, а возле Карюхи он поедал глазами Катюху.

Раздосадованные предыдущими неудачами и ожидавшие здесь встретить такое же непонимание, девушки быстро сбросили напряжение и заглянули в меню. Но вычитывать текст наоборот было утомительно, и Катюха, отложив меню, попросила наугад, не очень мудрствуя:

– Салат из любых овощей, бифштекс или котлетку с картофельным гарниром, кофе и хлеб.

Официант выдернул из кармана рубашки узкий блокнотик с авторучкой, стремительно записал, развернулся и задом шагнул к Карюхе. Та заказала то же самое, глядя ему в спину. Официант опять крутнулся и, пока пятился к стойке бара, неотрывно смотрел на девушек, улыбаясь во все лицо обеим.

Около второго столика было примерно то же самое, с той лишь разницей, что улыбка официанта была более официальная.

Остальные посетители с любопытством хранили молчание: то на короткое время отводили взгляды, обращая глаза к блюдам, то опять пристально рассматривали ребят.

Ванька усмехался про себя, ну, что за дикость такая, что в нем может быть интересного, таращатся во все глаза, как на новые ворота, настроить бы им козу, чтобы уткнули в блюда свои носы. Это ему следовало таращиться на них, удивляться их перевернутости.

Официанты обслужили быстро. Поставили тарелки с блюдами и вернулись к стойке бара.

У парней глаза полезли на лоб, когда глянули на кушанья. Катюха подавилась собственной слюной, Карюха поперхнулась и закашлялась. Мгновенно рядом очутился официант и заботливо стукнул по спине. Девушка закипела, оттолкнула:

– Ты чего притащил, чокнулся совсем, что ли? Издеваешься надо мной? Разве я такое заказывала?

На одном блюде – кость без мяса, на другом – ботва картофеля с листьями одуванчика, затем – стакан воды и горстка овса.

– Жуй сам все это, черт улыбчивый! – вскинулась Карюха, и внешний лоск слетел одним махом. – Подавиться бы тебе собачатиной, ненормальный! Это не мой заказ. Посмотри, что ты записывал в своем блокноте? – кинула взгляд на приятелей. – За кого они нас принимают, за собак или жвачных животных? За это я могу глаза выцарапать! – и официанту. – Ты чего шары на меня выкатил? Кто тебя тут официантом держит? Ты сам-то пробовал жевать такую дрянь?

Вскочив с мест, Андрюха и Володька угрожающе надвинулись на официанта. Катюха схватила Карюху за руку, стараясь охладить пыл. Катюхе самой было чертовски не по себе, но не доводить же дело до драки – легко остаться голодными, так и не постигнув происходящее до конца. Впрочем, обстоятельства, кажется, складывались однозначно: они не понимали, что происходит вокруг них, а окружающие аналогично не понимали их, хоть и разговаривали все одними словами. Но окружающие были жителями этого города, а они свалились им на головы и пытались соваться со своим уставом в чужой монастырь. Вряд ли из этого могло получиться что-то хорошее. У Раппопета и Лугатика уже был незавидный опыт, повторять его не было смысла. Надо всем успокоиться и взять себя в руки. Малкин тоже сообразил, что следует быть умнее, горячностью делу не поможешь. Резким рывком посадил Раппопета на стул, чего тот никак не ждал и от этого опешил больше, чем от голой кости на тарелке. Глянул на Малкина и по глазам того уловил, что выглядит сейчас таким же придурком, каким представлял официанта. Поерзал на стуле и выпил до дна воду из стакана. Лугатик, оказавшись в одиночестве, потоптался на месте, покрутил головой, одному было глупо петушиться, даже для Карюхи хорохориться не стоило, потому что предусмотреть и предсказать явно ничего невозможно. Вокруг образовался какой-то вакуум, вырваться из которого не удавалось. Но голодным оставаться тоже не хотелось. И Лугатик следом за Раппопетом ткнулся задом в сидение стула. Малкин прикинул, что так будет лучше, чем оказаться выброшенными из кафе. Хорошо, если только выброшенными, а то ведь все посетители разом привстали, отложили столовые приборы, вперив в Раппопета и Лугатика взгляды, и в глазах горожан Малкин не заметил радушия.

Отдышались. Угомонились. После этого Катюха поскребла ножом по кости и заговорила с официантом мирным голосом:

– Такое только собаки любят глодать. Я не умею этого делать.

Официант опять стал улыбаться, сейчас эта улыбка показалась Катюхе противной, но в ответ тоже сгримасничала. Кивком указала на другие столики с вкусно пахнувшей едой перед горожанами:

– Принеси нормальной еды, как у них. Как она у вас называется? Ответь, когда к тебе девушка обращается.

Официант выгнул спину, наклонился к ее уху, и поплыл голос, похожий на негромкое мурлыканье:

– Некоторые думают, что солнце светит всем, – было нечто заговорщическое в его позе, и Катюха оторопела, затем у нее с языка чуть не сорвалось, что и она так думает, но вовремя спохватилась и промолчала, а он продолжил. – Это неправда, это неправда. Ночью оно никому не светит, – посмотрел торжествующе, как будто выиграл в рулетку.

Его утверждение было нелепым, как и все, происходящее с ними, но Катюха не собиралась спорить, за рубаху притянула официанта к себе и задышала в лицо:

– По поводу ночи я с тобой не спорю, но ведь сейчас не ночь. Поэтому как насчет еды? Мы изрядно проголодались. Ты ведь не можешь девушек оставить голодными. С твоей стороны это было бы неуважительно и не по-джентльменски.

Официант засуетился, подхватил под локоть Катюху. Она, не понимая, чего он хочет, подалась за ним. Он, пятясь, потащил ее к другому столику, за которым сидели двое мужчин в просторных тонких рубашках с коротким рукавом. Один, с вислыми усами, в бежевой рубахе. Другой, безусый, – в розовой. Смачно уплетали пищу, причмокивая и прихлебывая. Ладони крупные, пальцы толстые, на пальцах кольца. Тот, что был с вислыми усами, отправляя пищу в рот, то и дело салфеткой вытирал усы и губы. Безусый тоже часто хватался за салфетку, но в основном промокал ею испарину на лбу и подбородке. У обоих были тщательно прилизаны волосы, у безусого – широкий пробор слева, усатый без пробора, но с эллипсовидной проплешиной на затылке. Официант усадил девушку на свободное место и, ничего не говоря, отдалился. Мужчины тут же прекратили жевать, не церемонясь, внимательно окинули взглядами Катюху, живо поднялись, задом приблизились к ней, осматривая со спины:

– Перевернуто? – спросил у безусого усатый. – Работа ветеринарам.

– Перевернуто, – подтвердил безусый. – Из рук вон.

– А солнце не светит тем, кто смотрит на него, – заключил усач.

Молчком Катюха ждала, что будет дальше. Вступать в разговор не спешила, хотела понять, почему попала за этот столик, и что означал весь этот диалог? И вдруг в сознании смутно прорезалось: солнце слепит тех, кто смотрит на него. Тем не менее не понимала, как это могло относиться к ней. А диалог продолжался:

– Любопытно, – сказал усатый горожанин. – Но попробовать можно.

– Безнадежно, – ответил безусый. – Риск. Сильный запах. Опасно.

Напрягшись и пытаясь уловить смысл в диалоге, девушка терпеливо молчала не двигаясь. Наконец, мужчины вернулись на прежние места, заскрипели деревянными стульями и дружно придвинули ей свои объедки. Стали смотреть, как мартовские коты, девушке в глаза. Катюху покоробило. Значит, официант именно для этого пересадил за другой столик, накормить объедками. Но ведь не за спасибо же, наверно, собираются накормить, не просто так осматривали спереди и сзади, обсуждали что-то. Однако предлагать объедки, это уже слишком, жевать их, значило бы, потерять уважение к себе, нет, уж лучше убраться отсюда голодной, чем есть все это. Наверно, пришла пора уматывать хоть к черту на кулички из непонятного города от таких кретинов. А мужчины придвинули тарелки еще ближе и смотрели с прежним жадным любопытством. Она отрицательно покрутила головой. Но в ответ тут же тарелки придвинули к самому краю столика. Тогда Катюха решительно отодвинулась от столика и брезгливо сморщилась. Усатый глянул на безусого, отметил утвердительно:

– Перевернуто. Скоро рак на горе перестанет свистеть.

– Перестанет, перестанет, – поддержал безусый. – Но не боятся те, кому страшно.

Катюха усмехнулась:

– Вы сначала найдите ту гору и того рака, и заставьте его свистнуть, умники. А я со стороны посмотрю.

– Философ сказал: не думай, что ты выбрал место, это место выбрало тебя. Лишь собачье место там, где никому нет места! — отрезал усатый и скривил лицо. – Ветеринарная служба лечит собак от жизни, лечит от жизни, лечит от жизни.

Можно было попытаться опровергнуть услышанное, как некий бред сивой кобылы, вместе с тем мозг сверлила мысль, что все далеко не так, ведь эти двое хорошо понимали друг друга, стало быть, их логика просто не доходила до ее сознания. Черт бы их всех побрал! И зачем она тут находится? Принесла же неладная поутру Раппопета. Взбаламутил. Какого рожна после непроглядной тьмы она повернула машину в другую сторону от дома, словно какая-то сила потащила не в том направлении. Объяснить невозможно.

В то же самое время с Карюхой официант проделал аналогичное действо. Препроводил за другой столик и усадил рядом с двумя мужчинами в черных футболках, седым и чубастым. У седого горожанина слегка вились волосы, и речь была картавая. Чубастому явно надоедал длинный чуб, то и дело сползал на глаза, и горожанин рукой резко откидывал волосы набок. Карюха не сопротивлялась, следуя примеру Катюхи. За столиком стало происходить подобное, разница была в том, что диалог между седым и чубастым отличался другим набором слов и фраз, но смысл точно так же был непостижимым. Седой был старше возрастом, вел себя уравновешено и смотрел на Карюху с усталой жалостью, указательный палец на правой руке был травмирован, искривлен, и седой привычно зажимал его другими пальцами, пряча от посторонних глаз. Чубастый вел себя нервозно, размахивал руками, голос изредка срывался на фальцет. В его руках вилка с ножом мелькали перед глазами так быстро, как в цирке летали предметы в руках жонглера. Карюхе казалось, что он спорил с седым, и что они двое с трудом находили общий язык. Она, как и Катюха, не приняла объедков пищи. Но когда перед нею положили красное яблоко из вазы, стоявшей на столе, взяла его, повертела в руках, словно сомневаясь, что оно настоящее. Надкусила, чем сразу вызвала радостное оживление среди мужчин. Между седым и чубастым вдруг наступило единение. Они заулыбались с удовольствием и заговорили в унисон, показывая на яблоко. Карюхе, правда, есть его не очень хотелось, с радостью пожевала бы что-нибудь посущественнее, к тому же у других ее спутников маковой росинки во рту не было. Потому девушка вздохнула и отложила фрукт в сторону. А седой привстал и напористо заговорил:

– Философ сказал: если бы не было Евы, не было бы яблока. Но не всякое яблоко найдет Еву.

– Яблоко без Евы, как Ева без яблока, – дополнил чубастый.

– Что вы несете? – нетерпеливо вклинилась Карюха. – Будьте джентльменами, не жмотничайте. Угостите девушку приличным обедом. Или слабо́, жалко лишнюю копейку потратить? Не бойтесь, не объем. Ну, чего пялитесь, закажите, говорю, еду, какую сами только что лопали. Филе куриное уплетали, а мне яблоко суете. Ева жировала в раю, у нее все там было, от скуки яблоко на зуб попробовала. Так жить можно, я бы тоже иначе на него смотрела, если б оно было на десерт. Но вот чтобы яблоко было на первое, на второе, на третье и на десерт, это меня не устраивает. Понятно, скопидомы?

– Перевернуто! – воскликнул седой и радостно потер ладони.

– Ветеринары не упустят, – произнес чубастый и снова настойчиво придвинул к Карюхе фрукт.

Она упрямо отодвинула:

– Не навязывай мне это яблоко, я могу разозлиться. От твоего фрукта только сильнее аппетит нагуляешь. Если бы к нему ты прибавил жаркое, картошечку и хлебушек, тогда другое дело, тогда можно было бы и с яблока начать. Я бы даже слова тебе не сказала. А пока что меня воротит от слащавых лиц официантов и твоей жадности. Нормально накормить людей не способны. А, может, эти чудаки думают, что нам нечем заплатить? Успокой, пусть не опасаются, деньги у нас водятся, расплатимся.

– Не бухти, Карюха, – раздался голос Лугатика, – жуй яблоко, пока дает, не выступай, а то сам смолотит. Как знать, вдруг после яблока жаркое предложит? Ты как будто понравилась ему.

Седой расплылся в улыбке. Оглянулся вокруг, вскочил, схватил фрукт, наклонился через стол, близко поднес к лицу Карюхи. Та минуту раздумывала, было что-то ненормальное в этой обстановке, унизительное и противное. Все же взяла яблоко, повертела в руке, оно заиграло на солнце, точно само просилось в рот, и решительно начала грызть. А в душе появилась соленая злость на себя и на все вокруг. Съела быстро, чем вызвала явное удовлетворение седого и чубастого.

– В карманах дыры, – выпалил чубастый и провел взглядом по горожанам.

Те в ответ закивали, притихли, напряглись. В кафе сидели разновозрастные местные жители, мужчины и женщины, в разных одеждах, с разными лицами и прическами, но выражение лиц, когда они смотрели на Карюху, было идентичным, как будто размножено под копирку. Карюха, да и все ее спутники насторожились, пытаясь разгадать суть происходящего. Но суть не постигалась, было лишь ясно, что приняли их в этом кафе – хуже не придумаешь, и ждать лучшего вряд ли приходится. У Малкина почему-то возникла мысль, что не стоило Карюхе грызть яблоко, мысль мимолетная, но досадная. Вслух Ванька ее не произнес, что толку после драки кулаками махать. Однако Раппопет насупил брови:

– О чем они? – спросил. – В чьих карманах дыры, при чем здесь карманы с дырами? Не нравится мне это представление, чего они добиваются? – пожал плечами и умолк, ответов пока не было, и не было смысла задавать вопросы.

Заметили, как бармен поднял трубку телефона, выполненного в стиле старых моделей, и крякнул:

– Ветеринарная служба? Слышите, громко лают собаки? В карманах дыры!

После этого у Малкина появилось паршивое предчувствие. Он негромко пробормотал, что кормежку они явно не получат, надо сматывать удочки. Друзья раздраженно согласились. Лучше убраться отсюда, пока не угодили в новую неприятность. Хотя животы подтянуло. В воздухе парили аппетитные запахи, оторваться тяжело. Но придется уматывать несолоно хлебавши. Разгромить бы это дьявольское кафе вместе с его посетителями, да неизвестно, куда кривая выведет. Странный город, странные нравы. Появилось ощущение, что их путь проложен по геликону, карабкаются куда-то, но того и гляди могут сорваться вниз и войти в штопор. За стойкой сусликом вытянулся бармен, моргая мутными глазами и прижимая острые худые локти к бокам. Его тонкие, как папиросная бумага, щеки втянулись и стали еще тоньше. За соседним столом пискнул и затих женский голос, но никто не повернул голову на этот звук. Катюха поднялась со стула первой. Карюха глянула с неприязнью на горожан в черных футболках:

– Ждете, что буду благодарить за яблоко? – усмехнулась и с шумом отодвинула стул. – Не дождетесь!

Седой и чубастый не противились, молчали, равнодушно смотрели сквозь нее, как будто Карюхи за столом уже не было.

Первым направившись к выходу, Раппопет не успел приблизиться к лестничному проему, как из него, спиной вперед, пулей вылетел полицейский, и таким же порядком, как черти из табакерки, выпрыгнули шесть крупных парней в белых халатах. В голове у Андрюхи промелькнуло, что, видимо, их здесь называли ветеринарами. Полицейский с погонами лейтенанта подступил к Раппопету, повернулся грудью и осмотрел. Андрюха увидал серьезное неулыбчивое лицо, неприветливое и даже враждебное, с глазами, похожими на мыльные пузыри. Брови сошлись у переносицы, и раздался трескучий голос:

– Зашухарила Мурка.

Вся эта картина с полицейским и ветеринарами вызвала у Раппопета неприятные чувства. Кажется, припрыгали верзилы по их души. И хотя, по мнению Андрюхи, ничего противозаконного никто из приятелей не совершил, но что-то стало нудно разъедать изнутри.

– Слушай, лейтенант, у меня вот уже где все эти загадки, – Андрюха ребром руки отчаянно стукнул себя по шее. – Ты хоть растолкуй по-человечески, куда мы попали?

Полицейский в ответ как-то странно замычал, пробежал руками по карманам формы и жестко ткнул Раппопета коротким тупым пальцем в грудь:

– Ножички по ребрышкам.

– Что? – не понял Андрюха. – Ты чего, лейтенант, какие ножички? – подмышками вдруг жарко запотело, показалось, что в воздухе потянуло паленым, уж не хочет ли этот полицейский навесить на них мокрое дело. Раппопет обратил внимание, как горожане навострили уши, будто получали удовлетворение от того, что происходило. Обрадовались, ненормальные. Андрюха напрягся. – Не выйдет, лейтенант, у нас с полицией никогда никаких проблем не было. Мы ножичками не балуемся, мозги еще не атрофировались. В вашем городе мы люди новые, недавно тут очутились, ни с кем не знакомы и никому вреда не сделали. Поэтому ищи среди своих! – Андрюха показал на горожан за столиками.

Но полицейский даже ухом не повел в сторону завсегдатаев кафе, однако пронизал приятелей внимательным взглядом.

– Геморрой – скверная штука, – недобро заметил он после некоторой мрачноватой паузы.

Это утверждение, хоть и высказано было в мрачной форме, Раппопета несколько расслабило и чуть рассмешило:

– У тебя, что ли? – усмехнулся прищурившись. – Или у всех сразу? – кажется, с этим полицейским тоже не соскучишься. Андрюха на шаг отступил. – Ты, случайно, не такой же психопат, как все в этом городе? – парень, впрочем, уже не очень сомневался в обратном.

– Чтобы защититься от собаки – убей ее! – крикнул полицейский, вскипая раздражением. – Собачий лай не заглушит пения петуха.

Ну, пошла писать губерния, поморщился Андрюха. По большому счету ему было наплевать, верил ли полицейский в то, что говорил, или просто пургу гнал, напускал туману, так сказать, огорошивал, чтобы оказать психологическое давление. В том и в другом случае Раппопет приготовился дать отпор. Одного не понимал, с какой целью устраивался цирк. В этом городе как бы все ломали комедию, и полицейский, по всему видно, не был исключением.

– Послушай, лейтенант, что тебе от нас надо? – спросил, сжимая кулаки. – Мы никого не трогаем. Зачем привел бугаев в белых халатах? Чего вы все хотите?

Ветеринары окружили плотным кольцом Карюху и, стоило ей оказать сопротивление, скрутили и потащили вниз. Раппопет рывком отодвинул полицейского и вместе с остальными кинулся на выручку, но трое в белых халатах у проема преградили дорогу. Полицейский неожиданно выхватил пистолет и заорал во всю мощь легких:

– Сюрприз, сюрприз! – и грохнул предупредительный выстрел в потолок.

Размахивая стволом, помог ветеринарам оттеснить спутников Карюхи к стене, отступил, когда приятели угомонились. Но стоило ему скрыться в проеме, как Раппопет кинулся вниз. Выбежал на улицу, увидал, как отбивавшуюся девушку втолкнули в санитарную машину, и та задом покатила от кафе. Друзья стали преследовать ее, нарушая все здешние дорожные правила. Карюха в санитарной машине вовсю бушевала, пока здоровяки-ветеринары мощными волосатыми руками не придавили к стенке и не сделали укол в бедро. Она сникла и потеряла сознание. Санитарная машина подъехала со двора к перевернутому разукрашенному зданию с решетками на окнах. Вплотную к высокому, выложенному рифленой плиткой крыльцу. Распахнулась выступающая из кровли крыши металлическая дверь, выкрашенная в белый с глянцевым блеском цвет. Одним махом обездвиженное тело Карюхи внесли внутрь. И машина отъехала. Спутники девушки из «Жигулей» метнулись к двери, но та захлопнулась перед носом. Стали кулаками настойчиво по ней колотить, сотрясая и грохотом наполняя двор. Гулкий звук металла стоял в ушах. Глухой щелчок засова прервал стук, петли заскрипели железным хрипом, точно выражали недовольство, что их вырвали из состояния неподвижности. В образовавшуюся узкую щель высунулась знакомая физиономия полицейского. Свирепо глянула на Катюху и прожевала:

– Собачья кровь пахнет псиной.

– Отпустите Карюху! – крикнула, будто плюнула в физиономию. – По какому праву схватили ее? – оглянулась на ребят и вцепилась полицейскому в рубаху. – Думаешь, напялил форму, и все тебе позволено?

– Вот, вот, был бы ты без нее, козел, мы б тебе вмиг мозги прочистили! – пробурчал Лугатик, но с места не двинулся. После недавнего нокаута на улице он не испытывал желания еще раз ударить лицом в грязь. Но хорохориться из-за спин приятелей – дело беспроигрышное.

Полицейский набычился, хмыкнул, оттолкнул Катюху и упер ствол ей в живот. Но в нее словно дьявол вселился: лицо загорелось, глаза блеснули, как у дикой кошки. Завизжала и дергала, дергала, дергала рубаху полицейского, не обращая внимания на пистолет. Лицо полицейского налилось звериной яростью, Малкин почувствовал реальную опасность, подумал, у этого не заржавеет, этот, не раздумывая, пальнет в девушку из ствола, ему, похоже, все равно куда и в кого стрелять. Двумя руками обхватил Катюху сзади и с усилием оттащил от двери, бегло бросил остальным:

– Осторожно, парни, у него хватит в башке киселя нажать на курок.

– Ну, погоди, недоумок, – сплюнул Раппопет, хмуро отодвинулся в сторону, наступил на ноги Лугатику. – Это не конец! Мы вырвем у тебя Карюху.

Отступили. Надо было все обдумать, найти решение, как действовать дальше. Напором не получилось, следовало включить мозги. Все сложно уже потому, что непонятно. Схватили Карюху, не тронули их, и они оказались беспомощными в этой истории. Вопрос «почему?» повис без ответа. Выходит, настоящими тупицами в этом городе оказались не горожане, а они. Полезли в воду, не зная броду. Осторожно убрались в машину. Полицейский спрятал пистолет, сердито осклабился, удовлетворенный, что сломил сопротивление, и, пятясь, прикрыл дверь. Разнеслось железное уханье, скрежет, снова изнутри шумно брякнул засов, и – тишина. Раппопет выругался, выплескивая злость и бессилие, и затих, не находя других слов. В машине наступило гнетущее молчание. Никто не хотел обнаруживать свою растерянность и слабость.

Глава вторая. Городские тайны

Долго еще торчали возле разукрашенного перевернутого здания, надеясь понять, где находятся. Мотались вдоль крыши и томились в жарком салоне «Жигулей». Заглянуть в окна сквозь решетки было невозможно, оконные проемы высоко над крышей. Попытались руками приподнять Лугатика к окну, но, как черти из коробочки, налетели зеваки, загалдели невесть что, пришлось прекратить попытку. Попробовали хоть что-нибудь выяснить у зевак, но затея обернулась пустым номером. В ответ – бессмысленная тарабарщина. Махнули рукой.

В коньковой крыше было несколько одинаковых белых дверей. Все двери оказались прочно запертыми изнутри. Лугатик пробежал, подергал каждую за блестящую ручку и отступил, громко ругаясь.

– Что делать будем? – спросил у приятелей, топтавшихся возле машины. – Целый час под окнами петли вяжем, подошвы трем. Толпу собрали вокруг себя и больше никакого привару. Нет ни одной вывески на всем здании. Больница не больница, полиция не полиция. Решетки на окнах, как в тюрьме. Хоть бы одна физиономия изнутри нарисовалась, кроме полицейской. Никого. И вообще, друзья, здесь что-то не то. Не оказались бы мы на очереди вслед за Карюхой. Я, конечно, не собираюсь попадать в эту очередь, но тут, кажется, не мы ее устанавливаем. И угораздило нас завернуть в этот город. Ты что, Катюха, по другой дороге не могла поехать? Не хотел бы я в мои бесшабашные годы попасть в историю, в которой мало девчат, и из которой невозможно выкарабкаться. Подозреваю, что вы того же мнения. Тогда раскиньте мозгами. Я не знаю как, но надо спираль раскручивать в обратную сторону. И чего мы выставились тут? Чтобы зеваки глазели на нас? Вы, как хотите, а я – в машину, может, эти олухи сгинут с глаз долой, – и юркнул мимо Катюхи к двери автомобиля.

Остальным ничего не осталось, как последовать его примеру. Но Володька ошибся, надеясь, что зеваки рассосутся. Они стали спинами вперед ходить кругами вокруг авто, заглядывать сквозь стекла внутрь, показывать руками на людей в салоне и крутить пальцами у висков. Теперь лица зевак не казались простоватыми, были хищными и отталкивающими. Спины горожан как на подбор мускулистые, некоторые чуть-чуть сутуловатые, с мощными выпирающими лопатками, и руки с крепкими бицепсами. Раппопет морщился, духота в салоне давила, пробирал пот. Отдуваясь, привычным движением расстегнул верхние пуговицы рубахи. Было ощущение, что друзья сидели в тесной клетке, как обыкновенные канарейки, а те, за стеклами, как хозяева жизни рассматривали и обсуждали их. Абсурд полный.

– Все, хватит крутить мозгами, – проговорил Андрюха. – Чем дольше мозгуешь, тем хуже получается. От этих недоумков в глазах рябит. Пора клин вышибать клином. Как они с нами, так мы с ними. Перевернем все вверх тормашками. Ждем ночи, потом вламываемся внутрь, вытаскиваем Карюху. Полицейского запихнем головой в унитаз. Я лично постараюсь. Вот это для него будет настоящий сюрприз.

– Где ж мы ее там найдем? Домина большущий, – буркнул Лугатик.

– Отыщем! – отсек Раппопет, не объясняя.

Идея друзьям понравилась. Но идея, хоть и привлекательная, это не конкретный план, и как такую идею осуществить в деталях, пока никто себе не представлял. Даже Андрюха. Сказать просто, сделать трудно. Поэтому Раппопет добавил:

– Время еще есть, покумекаем. А пока пожевать бы нам было б не лишним. Не дергайтесь, я не предлагаю возвращаться в кафе. Посмотрите через дорогу, там магазинчик продуктов. По-ихнему «низагам йывоткудорп». Кому-нибудь из нас придется сгонять. Разжиться хоть бы куском колбасы, а то в брюхе урчит, – глянул на Катюху, будто предлагал сбегать ей, но, когда та зашевелилась, удержал. – Нет, тебе нельзя. Эти задоходые красивых девчат хватают прямо на глазах. Мы уже убедились. Хватит сюрпризов. Лучше слетать Лугатику, у него язык метет, как помело, должен выкрутиться из любого положения. Хотя в этом городе от его языка толку никакого. Пример имеем. Зато теперь знает, что надо бить первым, и – ноги в руки. К тому же, больше идти некому. Дерзай, друг, не дай приятелям умереть от голода, – Обернулся к нему, мотнул головой. – Мы будем на стреме.

Тот поерзал, вздохнул, переглянулся с Малкиным, подумал, что от Ваньки в таком деле пользы меньше, чем от него, хлопнул ладонью по колену Малкина и потребовал, чтобы гнали рубли. Руки друзей зашныряли по карманам и протянули деньги. Он распахнул дверь. Вперед него вырвалась тень, расправила плечи, распрямилась. Он втянул в себя свежий воздух после душного салона. А еще в лицо Лугатику дыхнули разинутые рты зевак. Парень кинулся к дороге, оставляя ротозеев позади. На переходе метнулся между машинами на красный свет светофора, вызывая беспорядочный гомон среди пешеходов. Автомобили просигналили ему в спину, лица водителей зло вытянулись.

Вход в магазин посередине перевернутой коньковой крыши. Ярко-зеленая двустворчатая дверь, высокое крыльцо с витыми металлическими перилами оранжевого цвета. Сбоку входа красно-желтая вывеска. Крыша в металле с окраской под морскую тельняшку. Над нею стены во всех цветах радуги. На крыльцо вели ступени в желтой плитке. Опережая пятившихся вверх по ступеням покупателей, Володька с ходу заскочил на крыльцо и – в магазин. Очутился в зале со стеллажами с продуктами. От сердца отлегло, когда увидал хромированные турникеты с надписями «дохв» и «дохыв». Магазин работал по форме самообслуживания, стало быть, не надо ломать голову, как объяснять продавцам, чего и сколько хочешь купить. Плитка под ногами гладкая, имела приятный зеленый оттенок. Подошвы ног заскользили от спешки, Лугатик схватил тележку, уцепился за нее двумя руками, покатил перед собой. Покупателей было немного, но все уставились на него, как на диковинку. Расступались, вежливо улыбались и не отводили взглядов. По их твердому убеждению, двигаться лицом вперед было верхом безрассудства. Ни одному жителю города не придет подобное в голову.

– Что, олухи задоходые, глазеете, нормального человека не видели? – усмехался Володька, проворно набивая тележку продуктами. Ценники, как и вывески на улицах, читались шиворот-навыворот, это было непривычно, но не смертельно. – Жрете тут от пуза, а людям перекусить негде. Кафе устроили только для себя, приезжим предлагаете с голодухи пухнуть. Гостеприимный городишко, ничего не скажешь. Прямо на глазах средь бела дня людей хватают. У всех за пазухами фиги. Что таращитесь, как на рептилию, не нравлюсь я вам? А вы думаете, вы нравитесь мне? Часа того не дождусь, когда ваши физиономии останутся в воспоминаниях. Не верю ни одной вашей улыбке. Насмотрелся уже, на собственной шее испытал.

– Перевернуто, перевернуто, – переговаривались между собой покупатели, кивая головами.

По незнанию можно было подумать, что они соглашались со словами Лугатика, как бы подтверждая, что, мол, да, не все в порядке в их городе, однако Володька не заблуждался на этот счет.

– Называйте хоть горшком, только в печь не ставьте, – посмеивался в ответ, глотал пустую слюну и жадно вдыхал запахи продуктов, предвкушая удовольствие от предстоящей трапезы. Сейчас ему казалось, что никогда прежде, ни в одном магазине, он не замечал таких ароматов. Случалось раньше, заскочит в магазин, покрутится в толчее, набросает в корзину того-сего по записке матери и к кассе с мыслью быстрее убраться на улицу. Даже когда бывал голодным, не испытывал такого трепета перед запахами, просто не обращал внимания на них, но тут аж за душу берут. А там, на улице, у друзей сосет под ложечкой. Они с нетерпением ждут его. Знали бы, какой еды он набирает для всех, не раз облизнулись бы.

Нагрузил тележку с верхом, другой случай может не представиться, мало ли что еще произойдет с ними в этом диком городишке, зато пожевать есть чего. Набрал на все деньги, чтобы душа пела, и чтобы не только им, но и Карюхе с лихвой досталось. Он чувствовал свою вину перед нею. Не окажись она из-за него в их компании, все с нею было бы иначе. По гладкому полу покатил тележку к кассе, лицами к нему выстроилась очередь покупателей. Лица были всякими: молодыми и старыми, мужскими и женскими. Легкая одежда по погоде. Володька хотел пристроиться, но очередники раздвинулись, пропуская его к кассиру. Черт побери, какое почтение, не то, что в кафе, тут все для тебя вне очереди. Он, не задумываясь, воспользовался этим. Хоть тут отыграться на тех, кто настроил козу в кафе. Протолкнул тележку вперед. Кого-то зацепил локтем, но извиняться не стал, все равно не поймет. И хотя этот кто-то улыбкой говорил, мол, пожалуйста, ничего особенного, можете сколько угодно, но пробурчал нечто несуразное, в чем Лугатик угадывал совершенно противоположный смысл. По крайней мере, он сам на месте горожанина покрыл бы крепким словцом.

Кассир, молодая весьма приятная девушка с раскосыми зелеными глазами, улыбалась во все лицо. Эти глаза подходили под цвет плитки под ногами покупателей. На щечках две ямочки, бровки дугами, губки бантиком. И пальчики на ручках тонкие и длинные, как соломинки. Мелированные пряди волос сбоку были схвачены брошью, приподняты над затылком и ниспадали по длинной шее пышным хвостиком. Недурственная девочка, очень недурна. В другое время Володька волчком закрутился бы около нее, навешивая лапшу на уши. Впрочем, для такой девушки лапша была ни к чему, здесь можно было бить по цели со стопроцентным попаданием, не напрягаясь, без словесной шелухи. Девушка действительно хороша. Лугатика подмывало развязать язык, так хотелось испытать здесь свое красноречие. И на языке уже готовы были завертеться слова и целые фразы. Однако на этот раз разум взял верх, вовремя вспомнил, что его язык тут никому не понятен, к тому же терять золотое время даже на такую девушку было сейчас довольно глупо и опасно. С усилием, которое далось нелегко, сдержал себя. В результате попросту глупо замурчал себе под нос. Пока кассир своими изящными пальчиками стремительно перебирала по клавиатуре компьютера, прогоняя цены продуктов, Володька залихватски выхватил из кармана коричневый кожаный кошелек с деньгами. Восхищенно подмигнул девушке и отсчитал итоговую сумму, которая замерла на экране монитора. Положил перед кассиром, а сам поспешно, не отрывая взгляда от хорошенького лица, начал укладывать продукты в пакеты. Кассир улыбчиво глянула на деньги, зеленые глаза часто задергали ресницами, приятная улыбка стала мгновенно превращаться в маску, раздался сначала всплеск, а за ним внезапный визг, резко, как бичом, хлестнувший по тонким перепонкам Лугатика. Тот на мгновение опешил.

– Мусорный контейнер, мусорный контейнер, – затрещала кассир на весь магазин, а затем пронзительно заблажила в полный голос. – Жуки в мусоре!

Володька отпрянул, померк лицом, закрутил головой, силясь понять, что происходит. Покупатели оцепенели, сжались, и как по цепочке в затылки друг другу понесли пулеметной очередью:

– Окошко в клеточку, окошко в клеточку, окошко в клеточку! Почему нет ветеринарной службы?

Из разных углов магазина спинами вперед выпрыгнули охранники в пятнистых сине-желтых рубашках, засуетились, и задом ринулись к кассе. Лугатик едва успел сообразить, что волнение горожан вызвано его действиями, как охранники подхватили его под локти, заломили руки за спину, согнули парня пополам. Вывернули карманы, вытряхнули из кожаного кошелька на прилавок остатки денег.

– Отпустите, идиоты! – кричал Лугатик. – В чем дело? Вы думаете, я мало заплатил? Посчитайте сами.

– Вы правы, вы правы, работа для ветеринаров! – вопил ему в ухо сине-желтый охранник.

Боковым зрением Лугатик уловил, как кассир, изящно выгибая спину и привставая над прилавком, тыкала тонкими пальцами в его деньги, трясла их в руках и взвизгивала, повторяя слова об окошке в клеточку. Ее зеленые раскосые глаза горели жарким негодованием, а губы дрожали. Покупатели, в свою очередь, крутили в ответ головами и сбивчиво перемалывали языками услышанное. В середине очереди с продуктовой металлической корзинкой в руке суетливо выделялась костлявая спина покупателя, на котором свободно болталась рубашка и широченные брюки. Мотая длинным носом по сторонам, он высоко вздернул плечи и хрипловато крякнул, надеясь на поддержку остальных:

– Надо опасаться летающих ворон.

– Не всякая ворона несет крутые яйца, – тугим басовитым голосом заметила рядом стоящая круглощекая женщина необъятных размеров с выпуклыми глазами, огромным животом, огромным задом, дюжими руками с неухоженными сбитыми ногтями, и мощными ногами, обутыми в босоножки без каблуков. Притопнула ногой, и половая плитка под босоножками словно бы прогнулась. Обвислый подбородок задрожал. На несвежей кофте и помятой юбке видны грязные пятна.

– У всякой вороны есть испражнения, – пробуя на ощупь деньги Лугатика, вертя ими перед глазами и причмокивая, включилась в разговор еще одна женщина с прыщеватой кожей на длинном лице. Она была в длинной белоснежной юбке с поперечными красными полосками, в сером топе, из которого вываливалась большая, тяжелая, словно переполненное молоком коровье вымя, грудь.

– В любую минуту воронье испражнение может упасть на голову, – вставил костлявый покупатель, суетливо втянув голову в плечи, будто это испражнение уже шваркнуло ему на темечко, прилипнув к реденьким волосикам.

– Помните, что сказал Философ? – подала звонкий голос худенькая старушка с мелкими морщинами на лице и с проседью в гладко причесанных волосах, неподвижно и чуть отстраненно от всех стоявшая возле кассы. Чистенькое старенькое платьице обтягивало ее хоть немолодую, но складную фигуру, подчеркивая то, что эта особа, вероятно, была в свое время довольно привлекательной. И, без сомнения, такие ловеласы, как Лугатик, пчелиным роем кружили возле нее, а она отщелкивала их по одному без всякого сожаления, зная наверняка, что этот рой будет жужжать вокруг нее до тех пор, пока огонь играет в молодом теле.

Вся очередь закивала в ответ и загудела, хотя старушка еще не закончила фразу, но очередь торопливо опережала, дабы было понятно, что никто из присутствующих не забыл слова Философа. А она с пафосом вскинула острый подбородок, и певуче повторила утверждение Философа:

– Настоящее дерьмо не пахнет.

Лугатик задергался, согнутый, зажатый и придавленный жесткими лапищами сине-желтых охранников, повернул лицо к старушке:

– Пахнет, пахнет, – выдохнул ей, никак не улавливая смысла разговора. – Всякое пахнет! Окунуть бы вашего Философа головой в него, послушал бы я потом, что он запоет.

– У ворон нет мозгов, – возгласила старушка, с антипатией глянула на круглый затылок Лугатика, и чистым звонким голосом продолжила. – Там, где они летают, мозги не нужны. Велик Философ, потому что Велик. – Она вскинула палец и продолжила незаконченную фразу Философа. – Пахнет только дерьмовое дерьмо!

– Да, да, да, – подхватили остальные.

Володьке показалось, что разговор мог идти о нем, ведь именно вокруг него затеялась возня. Вот только причины никакой не видел. Все в тумане, как в истории с Карюхой. Мысль о Карюхе прошлась против шерсти. Кажется, с ним может произойти подобное. Наверно, просто отлавливают по одному. Лугатик снова дернулся, пытаясь распрямиться, но это не удалось, два щекастых охранника знали свое дело крепко. Было больно, заскрипел зубами. Все паршиво. Не везло сегодня Володьке, явно не везло. Не его был день. Куда ни кинь – не его. Сначала получил по загривку на тротуаре, теперь здесь скрутили, как последнего идиота. Те, кто только что славно улыбался ему в лицо, сейчас ядовито щурились, поливая откровенным презрением. Все было скверно, не удавалось вникнуть в обстоятельства, а без этого невозможно найти выход из положения.

В дверь пятясь втерлись двое в полицейских формах. Один со свежей стрижкой щеголеватого вида, на другом форма висела мешковато, как на корове седло. Щеголеватый выпячивался задом, играя лопатками, мешковатый вразвалку медлил. Толпа возле кассы загудела, одни замахали руками, другие показывали на Лугатика. Прыщеватая женщина в белоснежной юбке кудахтала, как курица. Костлявый покупатель суетливо размахивал корзинкой, из которой, того гляди, могли посыпаться продукты. Женщина с выпуклыми глазами ворочала огромным задом так, что горе было тому, кто вдруг соприкасался с нею – она отбрасывала всех вон, освобождая пространство для себя. Пафосная старушка вскидывала кверху подбородок и мотала пальцем над головой, пытаясь обратить на себя внимание. Толпа колыхалась. Голос сине-желтого охранника перекрыл общий шум:

– Перевернуто, перевернуто! – прогорланил он полицейским.

– Сами вы перевернутые, – огрызнулся Володька, исподлобья наблюдая за спинами полицейских. Сразу отметил, что среди них отсутствовал тот, который был в кафе. Но это ничего не значило. Эти двое могли быть еще хуже. По крайней мере, хорошего для себя Лугатик не ожидал. Не сомневался, что тоже схватятся за пистолеты, если он начнет взбрыкивать. Руки занемели от жесткой хватки охранников и уже не чувствовали боли, в коленях появилась дрожь. Вот незадача, кажется, он изрядно испугался. Столько раз в жизни выкручивался, иногда, правда, доводилось получать по сопатке, смельчаком никогда не был, но никогда не испытывал такого страха, как теперь. И только потому, что этот страх уводил в неизвестность, абсолютный туман на всем, что могло произойти дальше. Главное, непонятно из-за чего. А когда не понимаешь главного, тогда может испугать просто обыкновенный чих. Одним махом мысли Володька настроил его против полицейских.

Сине-желтые охранники ослабили нажим, и Лугатик выпрямился. Полицейские развернулись к нему лицами и уставились, как на рогатого черта. У щеголеватого было молодое холеное, с несколько крупноватым носом, лицо. Этот нос его немного портил, чуть-чуть косил, видно, когда-нибудь в драке был сломан. В общем, догадка Володьки попадала в десятку. Действительно, нос полицейского пострадал в схватке. И не только нос. Володька рассмотрел застарелый неглубокий шрам на скуле возле правого уха. Это еще больше напрягло Лугатика. Полицейский казался битым зверем, он будто источал опасность. Смотрел исподлобья и молчал, смотрел и молчал. Мешковатый больше походил на простака, хотя своим парнем такого назвать тоже нельзя. Глаза на широком расстоянии, постоянно открытые, совсем не моргали. Губы большие, но не мясистые, и рот до ушей. Всегда мнится, что такой рот вмещает не тридцать два зуба, а все шестьдесят четыре. Мешковатый, как и щеголеватый, тоже безмолвствовал и смотрел. Под этими взглядами Володька почувствовал себя инопланетянином, его как будто готовились разложить на разделочном столе, чтобы изучить каждый орган. А кассир сбоку трещала, как пулемет, показывая на деньги Лугатика:

– Кривое зеркало, кривое зеркало. Полная тележка, полная тележка. Бумажные продукты.

Щеголеватый двумя пальцами, как бы брезгуя и фасоня одновременно, взял Володькины деньги, медленно повертел перед глазами. Пошелестел купюрами, ткнул под нос напарнику:

– Мудры, мудры слова Философа: не ищите в зеркале своего отражения, чтобы оно не убило вас.

– Да, – отозвался напарник, – мухи гадят днем.

Кассир вскинула руки, ее розовое платьице, которое с большой натяжкой можно было назвать платьем, задралось, открыло красивые длинные ноги и узкие стринги. Когда выгнула спину и сильнее наклонилась вперед, показала весь зад. Володька на мгновение забыл о том, что здесь происходило, восторженно поедая глазами девушку, не желая упускать ни одного движения ее тела. Та собиралась что-то добавить к ранее сказанному, но ее решительно опередила пафосная старушка, охотно вклиниваясь в разговор между полицейскими:

– Философ сказал: хрюканье свиньи выражает мысль, а ее рыло – красоту мирозданья.

Щеголеватый полицейский кивнул и недобро глянул на ухмыльнувшегося Лугатика, помахал купюрами, взял сотенную, расправил, поднес к глазам парня. Тот замер, не понимал, какого рожна ему показывали его деньги. Кассир в это время тонкими пальчиками изящно достала из кассового аппарата такую же сотенную и торжественно передала второму полицейскому. Под нос Володьке ткнули вторую купюру. Он пожал плечами, пробежал глазами по деньгам – деньги, как деньги, – собрался фыркнуть, но вдруг взгляд остановился. Что за чертовщина, вгляделся внимательнее. При беглом взгляде вроде бы одинаковые, а на самом деле разные. Даже не в зеркальном, а в перевернутом исполнении. Лугатик расширил глаза, вот те на, так и есть. И по мозгам заелозила догадка, стало быть, его купюры принимают за фальшивки. Ну и дела, кому скажи – не поверят, настоящие деньги в этом городке стали фальшивыми. Получается, его схватили как фальшивомонетчика. Никогда не рисовал деньги и вдруг оказался фальшивомонетчиком. Даже подумать не мог. И ведь этим олухам ничего не докажешь. Лугатик напряг мускулы, но сине-желтые охранники держали цепко, руки за спиной, не вырвешься. Кто бы мог подумать, что так запросто можно вляпаться! Ни на чем. Слинять бы с глаз долой, но, кажется, вряд ли удастся.

– Да это у вас фальшивки, – заорал он во все горло, и вены на шее вздулись, покраснел от натуги, как Малкин обычно краснел от смущения. – У меня настоящие деньги! – мгновенно забыл о голоде, какой голод, когда заваривается каша с двумя полицейскими. Затравленно втянул голову в плечи. Никого тут не убедишь в своей правоте. Надо бы уходить отсюда, но так скрутили, что и пробовать бесполезно. Цепкая хватка охранников опять начинала сжиматься.

– Мухи бьются о стекло, – почти женским голосом проговорил мешковатый полицейский, сгребая деньги Лугатика в свой карман.

– Философ сказал, – снова вклинилась старушка, вскидывая палец и крутясь на месте, – не верьте зеркалам, все они кривые, никогда не смотрите в зеркала, потому что в них вы можете увидеть себя. Увидеть себя в зеркале – страшно. – выговорила и назидательно добавила от себя. – Верьте только Философу, он никогда не отражается в зеркалах.

Вокруг одобрительно зашумели. А Лугатик удрученно подумал, что для него наступил настоящий кошмар. Охранники накинули ему на запястья наручники и вслед за полицейскими задом вывели из магазина на крыльцо. Вот дела, никогда не собирался пятиться, а пришлось. Полицейские попятились вниз по ступеням и потянули Володьку. А он перекинул взгляд на другую сторону дороги, высматривая автомобиль Катюхи. С крыльца увидал машину полицейских. Двери уже распахнуты, чтобы принять его. Володька машинально пробежал глазами по бамперу, заметил, что левое заднее крыло помято, краска содрана. Задергался, пытаясь сопротивляться. Знал, приятели наблюдают за магазином. Те действительно наблюдали из автомобиля. Насторожились, когда к крыльцу задом подкатило авто полицейских, а увидев теперь Володьку, поняли – засыпался, бедолага. Раппопет прогнал пальцы по пуговицам рубахи, как по клавишам гармошки, понял, что Лугатика надо спасать, что придется схватиться с полицейскими. Медлить нельзя, но у него будто заклинило, он не мог решиться отдать команду. Когда отправлял Володьку в магазин, никак не предполагал схватку с полицией. Не узнавал себя, словно в один миг превратился в мякиш. Малкин толкнул в затылок. И коснулся плеча Катюхи. Она надавила на педаль акселератора, машина пошла по газону, через дорогу под красный свет светофора. Перед крыльцом магазина резко затормозила. Лугатик был уже возле машины полицейских. Выбора не осталось, к Раппопету вернулся воинственный дух. Ринулся с Малкиным отбивать приятеля. Неожиданность дала результат. Полицейских раскидали. Кулак Раппопета отпечатался на затылке мешковатого. Тот, раскинув руки, бухнулся животом на асфальт. Малкин сбил с ног щеголеватого, удивившись, что получилось с одного удара. Обычно он больше вхолостую махал кулаками. Пока сине-желтые охранники задом спускались с крыльца на выручку полицейским, парни прыгнули в «Жигули», и Катюха сорвала машину с места. Щеголеватый, подхватываясь с земли, неловко зашарил рукой, выхватил из кобуры пистолет:

– Сюрприз, сюрприз! – выкрикнул дважды и дважды выстрелил вдогонку.

Лугатик отбил зубами барабанную дробь:

– Линяем, братцы, иначе за мордобой с полицией припаяют, мало не покажется. Ну и вляпались.

– Не догонят, – скривился Раппопет, снова чувствуя прилив сил. – Пупки надорвут, задом наперед катить за нами. Затеряемся, не найдут. Едем за город, отсидимся где-нибудь до ночи, браслеты с Лугатика сдернем, а потом вернемся за Карюхой. Не мы затеяли эти игры, но нам расхлебывать. Откуда нам знать, что у них тут свои правила? Не по-людски живут, не по-людски встречают, не по-людски обращаются. Итак, ищем, где пересидеть.

Так и решили. Катюха поехала по улицам города в обратном направлении к окраине. Но перед глазами все изменилось, дорога была иная, перекрестки, улицы, дома другие. Битый час тыркались в разные стороны, пока не убедились, что запутались, как в лабиринте. Город, представлявшийся небольшим, неожиданно оказался непреодолимой преградой. В глазах уже рябила его перевернутость. Лугатик на ходу рассказал о магазине, окончательно убил надежду на нормальный перекус. Невольно глянули на кастрюлю. Подумали об одном и том же, как будто от кастрюли потянуло запахом ухи. Впрочем, теперь было не до ухи. Лугатик нудил, разглядывая наручники на запястьях. Раппопет бычился, не находил выхода из сложившихся обстоятельств, видел, на него надеялись, а он растерялся, беспомощно втягивал голову в плечи и не мог ничего придумать. Лидерство в компании начинало трещать по швам. Малкин молчал. Катюха продолжала поднимать на дыбы автомобиль. И вот городские тиски как будто разжались, открыв длинный бетонный мост с тяжелыми металлическими перилами в черной матовой краске, и громоздкими литыми пузатыми стойками. Широкая река под мостом текла спокойной темной массой. С моста она виделась глубокой и такой же тяжелой, как металлические перила и стойки. У Малкина мелькнула мысль, что ему незнакома эта река. Миновали мост, свернули на узкую набережную с кованым чугунным витьем вдоль реки, поехали по гладкому асфальту. Вдоль набережной тянулись маленькие домики-перевертыши с жиденькими палисадниками вокруг садиков и огородиков. Это явно походило на окраину. Сердце зачастило радостно, наконец-то, нашли, что искали.

Набережная оборвалась вдруг, быстро закончилась нагромождением каких-то каменных глыб у самой воды и мятых металлических емкостей, затем асфальт прервался, машина запрыгала по колдобинам, колея едва проглядывалась, поросла травой, определенно эту колею давно забросили из-за ненадобности, либо по другим причинам. Справа за каменными глыбами – поросший сплошным кустарником и деревьями неровный берег реки, впереди затянувшаяся густыми травами поляна, слева – лес. Катюха на минуту оторопела, колея дальше пропадала, дорога сошла на нет, оставалось только повернуть назад. Притормозила, вглядываясь сквозь лобовое стекло, зеленый ковер укрыл все, отпустила педаль тормоза и решительно поехала по поляне, оставляя за машиной примятую и раздавленную траву. Поляна спускалась к воде пологим склоном. Остановила «Жигули» перед полосой хаотично растущего кустарника, заглушила мотор. Все выпрыгнули из салона – трава по грудь. Раппопет снова угодил в крапиву. Заворчал, чувствуя ожоги. От реки потянуло прохладой. Ноздри затрепетали от ощущения свободы. Радовались, что вырвались из города. Пошли к реке. Ноги путались в траве, обо что-то запинались, куда-то проваливались, но это было уже не важно. Крапива обжигала не только Андрюху, девушки пищали, а репейник цепко впивался в одежды – не оторвать. Вода была спокойной, но со свинцовой тяжелой синью. Для рыбака милое дело посидеть у тихой воды с удочкой в руках. Ему наплевать, свинцовая гладь воды либо сверкающая рябь. Малкин вздохнул, без удочек нет рыбы и нет ухи. Кастрюля без надобности. Раппопет сосредоточенно притоптал траву под ногами:

– Придется по огородам шуровать. Не пропадать же чужому добру на корню, да и нам не околевать с голодухи. Стемнеет, двинем в ближайший огородишко, ковырнем. Я присматривался из машины, у них там грядок полно, наверно, морковка, свекла, огурцы, может, еще какая съедобная дребедень. Разживемся зеленью. Какая-никакая – еда все-таки. Подножный корм. Хлеба не мешало бы, но, увы, булки на грядках не растут. И это очень плохо. О чем думают селекционеры, чем занимаются? Лишить бы их воскресного отдыха, чтобы мозгами лучше думали.

– Пацаны, покумекайте лучше над браслетами, пока не стемнело, – попросил Лугатик, поднимая руки над травой. Лицо виноватое, кособочился, стыдясь собственного положения. Любитель хорохориться теперь не похож на себя. – Окольцевали, изверги, глазом не успел моргнуть, вмиг обтяпали. Ловко у них получилось, проворные оказались, не смотри, что пятками вперед топают. Если бы не вы – хана мне. Воронок ждал. Упрятали б, куда и сам не знаю, где Макар телят не пас. А может, с Карюхой запечатали бы, хотя сомневаюсь, белых халатов на этот раз не было, и полиция с другими физиономиями. Впрочем, хрен редьки не слаще. Подумайте, парни, как снять.

Вернулись к машине. Катюха открыла багажник, показала Раппопету на сумку с инструментом. Андрюха наклонился, пошарил в ней, среди ключей нащупал отвертку, повертел в руках, бросил назад, выпрямился и пожал плечами. Ничего подходящего, покачал головой, с сожалением почесал затылок:

– Короче говоря, дела, как сажа бела. Ножовка нужна. Но где взять? Так что куковать тебе, Володька, до лучших времен. Подаваться надо из этого города, куда глаза глядят. Отобьем Карюху, и поминай как звали. Плохо, что ты теперь недееспособный, без тебя будет тяжеловато. Хотя и от тебя в последнее время толку никакого. Тебя тут пинают, как котенка. Прессуют по полной программе. То асфальт бороздить носом заставляют, то браслеты в магазине навешивают, – вспомнил, что и самому доставалось по первое число, покривился, подергал локтями и буркнул. – Не везет нам в этом городишке. Не знаешь, что в следующий миг произойдет. Сматываться надо.

Захлопнув багажник, Катюха опять спустилась к реке. Сделала несколько шагов вдоль берега и увидала сбоку крупную собачью морду, торчащую из воды. Собака затаилась, наблюдая за девушкой. Та вздрогнула от неожиданности, замерла, удивленно заметила еще несколько подплывающих морд, а затем отвлек посторонний шум. Трава вокруг пришла в движение, зашуршала, и макушки, как в истерике, замотались в разные стороны. Из нее выставились новые собачьи морды с оскалами и настороженными глазами. Девушка испугалась, откуда столько собак, и медленно повела правую ногу назад, но стоило только слегка попятиться, как собаки из воды и сквозь высокую траву угрожающе двинулись к ней. В горле у девушки пересохло, в коленях появилась вата. Ощетиненный вид псов ничего хорошего не сулил. Свинцовые немигающие глаза парализовали. Хотела закричать, но голос вдруг осип, с губ сорвалось бессвязное завывание. Парни тоже обнаружили, что кусты и трава кишмя кишели собаками. Их была целая стая. Казалось, так же много, как много травы на поляне. Агрессия и враждебное рычание. Столбняк прошелся по людям. Стая окружала. Не было времени раздумывать, сдавалось, все готово сорваться в пропасть, лететь в тартарары. Малкин опомнился раньше других:

– К машине, бегом, – выдохнул он.

Все сорвались с места, оставив собак в замешательстве. Забились в автомобиль, захлопнули двери. И тут же огромные псы плотным кольцом окружили «Жигули». Несколько собак запрыгнули на капот и багажник. Через стекла на людей уставились клыкастые оскалы, раздутые ноздри. Густые слюни жирно текли из раскрытых пастей и падали им под ноги, как расплавленный свинец.

– Это еще что за напасть? – с трудом выдавил Лугатик. – Только такого не хватало. Что вы скажете? Их тут целая пропасть. Они же могут запросто задрать. Одичавшие псы, я слыхал, хуже волков. Те на людей нападают в крайних случаях, а у этих каждый день может быть крайний случай. Тем более что такой огромной своре прокормиться надо. Вы представляете, сколько им всем жратвы требуется? Вагон и маленькая тележка. В один момент разорвут и фамилию не спросят. Говорят, одичавшие собаки жрут человеческое мясо за милую душу.

От мрачных слов Володьки у Катюхи зуб на зуб не попадал. Она зажмурилась, пальцы левой руки побелели, вцепившись в руль, правая рука дрожала и сновала от замка зажигания к рычагу переключения скоростей, а ноги путали педали. Раппопет ошалело щерился в ответ собакам, дескать, попробуйте, возьмите, возился на сиденье, кривился, приближая лицо к стеклу и грозя кулаком изнутри. Прямо против него на капоте сидел молодой крупный лохматый пес, весь в репьях, с отвислыми губами, желтыми огромными зубами, и въедался в него неприятным пугающим взглядом. Потом ударил тяжелой грязной лапой по стеклу, заставив Андрюху отпрянуть и вжаться в глубину сиденья. Вспомнились слова горожанина: собаки зубасты и опасны, и парень подумал, что теперь не возражал бы против такого утверждения. Он был уверен, что не будь между ним и псом лобового стекла, тот давно вцепился бы ему в горло. Эта мысль обжигала спину и грудь испариной. Уж лучше по городу неприкаянно мотаться, все-таки среди горожан, чем торчать на одном месте в окружении одичавших псов. Катюха нервно посигналила, но собаки даже ухом не повели. Тогда девушка попробовала тихо тронуть машину назад по наторенному следу, задний бампер уперся в псов, те заскулили, завизжали, залаяли, но не убрались. Кольцо вокруг машины сомкнулось плотнее. Несколько собак разъяренно ударили своими телами по кузову автомобиля, намеревались перевернуть, заскочили на крышу и когтями заскоблили по стеклам.

– Дави этих лохматых! – голос Раппопета сфальшивил, задребезжал, не получилось уверенного тона. – Не жалей, иначе твари загрызут! Ты видишь, что они делают! Высадят стекла, нам – крышка. Не тяни, не подставляй всех, газуй, жми на педаль!

– Не могу! – пискнула Катюха, губы побледнели, а щеки сильно ввалились и стали серыми. – Не могу я давить животных. Не могу и все. Может, сами уйдут.

– Ага, жди!

– И буду ждать.

После этих слов в машине установилось безмолвие. Андрюха уткнулся в приборную панель, обмяк и повесил голову. Желваки на щеках некоторое время учащенно ходили. С полчаса длилось ожидание. Но ничего не изменилось, разве что еще круче завечерело. Собаки, вытянув вперед грязные лапы, положили на них мрачные морды, не шевелились, тоже выжидали.

– На измор берут, животные, – все-таки не выдержал Лугатик, тоскливо глянул на наручники. – Этим псам некуда спешить, а нам тут ничего не высидеть, если мозги не напряжем. Думай, Андрюха, – он перевел взгляд на крепкую шею и затылок приятеля.

Тот почувствовал укоризну, но его мысли, как назло, перемкнуло коротким замыканием. Мозг искрил и плавился от беспомощности, и ничего нового не выдавал. Лишь руки задвигались, плечи приподнялись, голова дернулась. Он сквозь зубы пробормотал:

– Пошел ты, Лугатик! Домотался. У тебя тоже думалка есть! – и потом еще злее выпустил жало в сторону девушки. – Крути педали, Катюха! Хватит зверье жалеть, о своей шкуре подумай! Делай вперед и на разворот, впереди вроде их поменьше.

Мотор завелся с пол-оборота, машина тронулась вперед. Собаки на капоте и багажнике зашевелились, вскочили на ноги и стали спрыгивать в траву, а перед машиной начали разрывать кольцо и расступаться. Катюха объехала кусты шиповника. Псы продолжали уступать дорогу. Теперь сквозь бурьян к асфальту. И тут внезапно, как леший на болоте, на пути из травы возник человек. Перед самым капотом. В кольце собак, обросший косматой, нечесаной, густой бородой и усами, с патлатыми, торчащими в разные стороны волосами. Едва не наехала, прижала тормоз, мотор заглох. Человек стоял во весь рост, чуть наклонившись вперед, в какой-то несуразной просторной одежде. Вместо рубахи нечто тусклое, похожее на обыкновенную вручную пошитую накидку со свободными рукавами, широкие, немудреного покроя, домодельные штаны. Ногами, обутыми в мягкие кожаные ременчатые сандалии, притоптал к земле траву. Из-за его спины выступил крупный пес с гладкой шерстью, присел сбоку на задние лапы. У пса был холодный взгляд, Раппопету почудилось, что он заметил в нем некоторую пытливость. Друзья вытаращились через лобовое стекло на странное явление.

– Откуда он? – у Катюхи от затылка по шее к лопаткам побежал жар.

Вопрос умер в ушных раковинах приятелей. Ясно было одно: собаки не трогали этого человека, а он решительно преградил автомобилю дорогу. Андрюха выругался, час от часу не легче, этот город, видно, состоит из придурков, собак и бомжей, подобно тому, который торчал перед машиной. Толкнул локтем дверь, машинально проверил, крепко ли заперта. Убедившись, что все надежно, отодвинул сиденье назад, вытянул ноги. Малкин из-за плеча приятеля смотрел с любопытством, спокойно, будто ничего особенного не происходило. Интуиция никогда не подводила Ваньку, появление лохматого человека не добавило опасных ощущений. Володька, наоборот, забеспокоился, руки, схваченные наручниками, заметались по коленям, противно зудели ладони, а подмышками жарко запекло. Неприятный осадок потянул душу вниз на дно неведомого колодца в глубине подсознания. Как будто наручники охватили не только запястья, но перепоясали все тело. Внешность незнакомца настораживала. Лугатик поежился, развел колени, грудью прижался к спинке водительского сидения и засопел у правого уха девушки. Ему, как и Андрюхе, хотелось смести с дороги неожиданную преграду, но не давить же человека. Замешательство, неуверенность и ожидание замерли в глазах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.