Блики смерти

Авторы: Гриневич Наталья, Фили Елена, Ярось Галина, Корбут Янина, Тирас Рита, Карелина Алена, Бондарь Наталья, Марс Маргарита, Калакун Оксана, Гулкова Елена, Жигалова Ольга, Мидлтон Хельга, Решетникофф Соль, Новиков Андрей, Анатоль Мари, Тушева Ирина, Григ Ирма, Букер Некто, Ивка Арина, Василевскя Гульнара, Прохорова Полина, Дар Зара, Тучин Василий, Литвиненко Александр, Тумина Елена, Грив Саша, Росси Анна, Бриолле Елена

Продюсерское агентство Антон Чиж Book Producing Agency

Корректор Ольга Рыбина

Дизайнер обложки Клавдия Шильденко

© Наталья Гриневич, 2024

© Елена Фили, 2024

© Галина Ярось, 2024

© Янина Корбут, 2024

© Рита Тирас, 2024

© Алена Карелина, 2024

© Наталья Бондарь, 2024

© Маргарита Марс, 2024

© Оксана Калакун, 2024

© Елена Гулкова, 2024

© Ольга Жигалова, 2024

© Хельга Мидлтон, 2024

© Соль Решетникофф, 2024

© Андрей Новиков, 2024

© Мари Анатоль, 2024

© Ирина Тушева, 2024

© Ирма Григ, 2024

© Некто Букер, 2024

© Арина Ивка, 2024

© Гульнара Василевскя, 2024

© Полина Прохорова, 2024

© Зара Дар, 2024

© Василий Тучин, 2024

© Александр Литвиненко, 2024

© Елена Тумина, 2024

© Саша Грив, 2024

© Анна Росси, 2024

© Елена Бриолле, 2024

© Клавдия Шильденко, дизайн обложки, 2024

ISBN 978-5-0062-5691-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Убийство, страх, атмосфера, расследование, твисты, напряжение… Французский триллер сегодня можно рассматривать как отдельный феномен. Он вырос на американском саспенсе и французском нуаре, и сегодня книги Франка Тилье, Мишеля Бюсси, Бернара Миньера, Жана-Кристофа Гранже, Максима Шаттама и Оливье Норека пользуются любовью читателей по всему миру и вдохновляют новое поколение писателей.

На моем курсе мы разбирали суть триллера как жанра на стыке других жанров: экшена, детектива и хоррора. Мы учились создавать злодеев и выстраивать сюжет вокруг расследования убийства, учились закладывать твисты, выбирать нужный ритм повествования, удерживать внимание читателя с помощью различных приемов создания напряжения… И самое главное – участники попытались применить все полученные знания на практике и написали прекрасные детективные рассказы-триллеры.

Сборник «Блики смерти» получился тревожным и полным совершенно разных, страшных, но захватывающих историй. Он точно понравится любителям жанра. Браво всем участникам!

С любовью к детективным триллерам,

Елена Бриолле, мастер курса

«Секреты французского триллера»

Наталья Гриневич. Хирург

– Что там случилось?

– Девушку убили. Совсем молоденькая, говорят.

– Изрезали – жуть. И чего ходят по ночам! Так еще, говорят, и розами осыпали.

– Да только одну розу и нашли. А вот руку ей отрубили…

– Что вы такое говорите?! На месте у нее все руки и ноги. Понапридумывают!

– А когда тело поднимали, кровь-то как закапала!..

* * *

Кап-кап-кап – за окном начинался дождь. Инга Сергеевна, начальник оперотдела, отвернулась от окна.

Прошло два месяца, как она возглавила отдел. Ребята достались ей неплохие. Макс – шустрый любитель пошутить, надежный, в Чечне воевал. Володька – еще молодой и неопытный, но старается! Каждую мелочь проверяет.

Только дисциплина в отделе хромала, причем на обе ноги. Вообще-то двадцать минут назад начался рабочий день.

– С добрым хмурым утром! – в кабинет, резко открыв дверь, изображая, что торопился, влетел Макс. – Я не опоздал – всех преступников переловили?! – Макс поймал взгляд начальства и стал оправдываться: – Ну, Инга Сергеевна, неубиваемые пробки! Я даже не знаю, сможет ли человечество когда-нибудь их победить.

Инга почувствовала запах женских духов. Укол ревности не заставил себя ждать. Макс ей нравился, и, судя по шуточкам в ее адрес, притяжение было взаимным.

– Извините, я проспал, – в кабинет вошел Володя и медленно закрыл за собой дверь.

Детский сад, а не работники.

– Попрошу впредь высыпаться и не попадать в пробки! – Голос Инги звучал серьезно, но потом она не удержалась и добавила: – Ты заспанным не выглядишь, а ты и не ложился! – Инга бросила взгляд в сторону Макса и тут же перешла к текущим делам.

Вернее, к главному делу, которое никак не сдвигалось с мертвой точки.

Две недели назад во дворе дома на улице Комсомольской, возле мусорных баков, обнаружили тело девушки со следами насильственной смерти. Оно было прикрыто черной пленкой. А чтобы пленку не унес ветер, преступник придавил ее по углам кирпичами. Поэтому тело не сразу заметили. Его обнаружили мусорщики.

Тело жертвы было изрезано – преступник «рисовал» розочки. На груди убитой лежала настоящая засушенная роза.

Опрос ясности не внес: никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Но тело, очевидно, привезли на машине или вынесли из подъезда.

– Володя, что у нас с опросом жильцов? – Инга решила, что необходимо еще раз пройтись по квартирам.

– Я почти всех обошел. Осталось еще пять квартир, где не открыли.

– Обойди и соседние дома.

– Да я там уже был. Я и так, в отличие от некоторых, как вол…

– О! Да ты у нас Воло-димир! – перебила Инга – ее раздражал запах духов.

– Воло-димирволо-четволо-… – включился, переводя все в шутку, Макс.

– А Макс тебе поможет. И открой, пожалуйста, окно побольше – дышать нечем, – попросила Инга.

Но Володя не успел выполнить просьбу Инги – раздался телефонный звонок. Опергруппу вызвали на очередное убийство.

Дождь не останавливался.

Кап-кап-кап…

Так не хотелось выходить из теплой машины на этот нудящий дождь! Еще и зонтик дома забыла.

Инга помедлила и решительно открыла дверцу полицейской машины. К ней торопливо подошел участковый. Инга знала его еще с детской комнаты.

– Что там, Михалыч? – не здороваясь, спросила она у Михаила Карпова. Он дорабатывал последний год.

– Да вот дед, – начал рассказывать Михалыч, подстраиваясь под шаги Инги и стараясь держать над ней зонтик, – это из шестнадцатой. Шел рано утром мусор выносить, не спится ему. Ну и видит, черная пленка лежит. Не дырявая – для дачи пригодится. Потянул, а там…

– Понятно, я здесь осмотрю-осмотрюсь, а ты минут через тридцать приведи ко мне этого деда, – попросила Инга, чувствуя внутри нарастающую волну «охотничьего азарта».

Ни Макса, ни Володи уже не было. Пошли на поквартирный обход, молодцы.

Рядом с трупом суетился эксперт-криминалист Сосновский. Инга не очень любила работать с Сосновским – его не поторопишь, но дело свое он знал.

– Похоже, у нас серия намечается.

Инга кивнула и, надев перчатки, начала рассматривать розочки, вырезанные на теле девушки.

– На ней еще лежала засушенная роза, – доложил Сосновский.

– И где она? Как лежала? – раздраженно спросила Инга.

– Все сфотографировали, Инга Сергеевна. Розу взяли на экспертизу – на шипах кровь, возможно, преступник оставил.

Инга хотела вспылить, но порыв ветра донес до нее запах женских духов. Она подняла голову – рядом не оказалось ни одной женщины, кроме…

А запах был тот же. И духи – те же!..

Инга безотчетно мотнула головой, стряхивая наваждение, сняла перчатки и пошла допрашивать свидетеля – деда из шестнадцатой.

– Так вы, Павел Иванович, точно больше никого не видели? – не унималась Инга, по второму кругу спрашивая об одном и том же. – Может, машина отъезжала? Проходил кто-нибудь? Вы не торопитесь, припомните.

К ним шел Макс, наверное, уже закончил со своими квартирами.

– Павел Иванович, покажите, как шли из подъезда, куда дальше направились.

– Да, вспомнил! Точно же, как шел – машина проехала! Как же это я… – Дед обрадовался, что может хоть чем-то помочь.

– Какая машина: наша или иномарка? Цвет какой? – Инга цепко ухватилась за ниточку. – Вон машины стоят – похожи?

Они подошли к припаркованным авто.

– Да вот эта. Точно похожа! И цвет вроде тот. Темновато было, – оправдывался дед. – И трещина у нее на стекле была.

Инга взглянула на иномарку. По спине пробежал неприятный холодок – это была машина Макса. Они с Володей приехали на ней на место преступления, а ее задержало начальство, и Инга поехала на служебной.

– Да, и выходил из нее мужчина – багажник у него вроде незакрытый был, – рассказывал и дальше удивлялся дед – как же он забыл.

– Не разглядели? – без надежды на успех спросила Инга.

– Да не особо. Вот только у него выправка военного – или служил, или служит.

Больше дед ничего вспомнить не смог. И поквартирный обход пока ничего не дал.

Надо ждать результатов экспертизы. А Сосновского не поторопишь…

– Поедем в отдел? – предложил Макс. – Обход продолжу вечером, когда народ с работы придет.

Инга сердито посмотрела на него.

– Да не сердись! Ну, опоздал. Я к сестре ездил в гости, за город. Они оставили меня ночевать. Далеко же. Время не рассчитал. – Макс подумал, что Инга все еще сердится из-за опоздания.

Инга посмотрела на Макса и, как будто отменяя свое прежнее решение, согласилась:

– Поехали.

В машине она села на заднее сиденье и, сделав вид, что роется в сумочке, осмотрелась. Возле самой двери заметила зеленый лист. Листик розы! Инга достала из сумки зеркальце и «нечаянно» его уронила. Нагнулась и забрала улику.

– Ты чего там?

– Да зеркало уронила.

Ее рацио сопротивлялось: ты с ума сошла! С чего вдруг? Ты выгораешь.

Интуиция вопила: не может быть столько совпадений – духи, машина, лист розы, близость места нахождения трупа со зданием ОВД. Привез, бросил труп – поехал на работу.

К концу рабочего дня стало известно, что на шипах розы оставлена четвертая группа крови, а у жертвы – вторая. Это была так себе зацепка – и продавец мог уколоться, и, например, курьер. Но все же!

Раздавшийся телефонный звонок заставил Ингу вздрогнуть и прервать размышления.

– Инга Сергеевна, взяли тут одного – свидетели утверждают, что он утром крутился возле мусорных баков, – с радостной ноткой в голосе сообщил Володя.

– Везите! – сказала, как выдохнула, Инга.

Это не Макс. Понапридумывала себе. Пора отпуск брать.

В допросную, после снятия отпечатков пальцев, привели тщедушного мужичка лет шестидесяти пяти. Его помятый вид, одежда, запашок говорили о том, что он еще не бомж, но близок к этому.

После всех формальностей выяснилось, что после смерти жены и недавнего переезда из двухкомнатной квартиры в однокомнатную в другой район Николай Петрович, что называется, «заскучал» и «бодрил себя, как мог».

Но на убийцу-серийника мужичок не тянул.

«А Чикатило тянул?» – оборвала свою мысль Инга.

– Я не скрываю, я там был. Но я не убивал! Нет… Я… да, взял грех на душу… – Допрашиваемый прокашлялся и продолжил: – Я как подошел, запнулся о кирпич… Да, и отдернул полиэтилен, чтобы пройти… А там рука женская, с кольцом. Ну, я побольше открыл – девушка, мертвая, изрезанная – жуть… А рука с кольцом прям передо мной… Ну и… бес попутал, денег-то нет. В общем, снял кольцо, потом прикрыл все как было и ходу.

– Макс, закончи допрос, – попросила Инга, не глядя на удивившегося Макса, встала и пошла.

Уже подойдя к двери, услышала последнюю фразу допрашиваемого:

– Я ведь… как домой прибежал, хотел даже вернуться… Ага! А потом принял – у меня оставалось – и успокоился.

Инга вышла из здания ОВД. Дождь перестал, но серая хмарь еще висела над городом.

Она решила обойти все близлежащие цветочные магазины и показать фото Макса. В одном из них Макса узнали. Ну еще бы не узнать – видный, рост, выправка, еще и шуточки наверняка отпускал. А вот в другом магазине узнали и Макса, и Володю – Инга показывала фото, где они всем отделом сидели в кафе.

«Точно, я с ума схожу! Да тут наверняка почти все наши цветы покупают», – одернула себя Инга.

Дома, не раздеваясь, она метнулась в комнату, включила ноутбук и нашла записи по первому убийству.

18 сентября. Макс в этот день брал отгул, она точно помнила, потому что хотела уйти пораньше с работы на юбилей подруги, а не получилось. Вообще не получилось – поехали на вызов. Так, если еще совпадет группа крови…

Инга долго не могла уснуть – ей нравился Макс. Но неужели Макс… С чего она взяла? Нет, чушь все это, домыслы влюбленной ревнивой дуры. Надо называть вещи своими именами.

И мужичок еще этот. Наверняка дети попросили квартиру разменять. Придурки! А отец остался без жены, без привычной обстановки, соседей и двора. И дети редко приезжают и почти не звонят.

Одиночество.

Жаль его…

* * *

Жаль?

Ты не пожалела меня, нет. Ты смеялась надо мной! Все вы смеетесь надо мной! Почему я должен жалеть?! А?

О! Как вы извиваетесь! Как просите пощады! Как вздрагивает, как дергается ваше тело!

А я смотрю: есть там у вас сердце? Горячее ли оно? Стучит ли ваше холодное сердце?

Смотрю, как оно затихает – дернется еще раз-другой и затихнет, и мне спокойно.

Поздно, поздно…

Вы все ответите!

* * *

В последующие два дня никто из подчиненных Инги не опаздывал – во-первых, не стоило нарываться, во-вторых, сегодня – барабанная дробь! – у Инги Сергеевны, капитана, начальника оперотдела и просто интересной женщины, был день рождения.

Первым пришел на работу Володя и, смущаясь, подарил розу.

Инга, увидев цветок, натянуто улыбнулась – ей не хотелось брать розу в руки.

Разрядил-усугубил обстановку Макс, ворвавшийся в кабинет следом за Володей, – он принес целых пять алых роз. Алых – как кровь. И группа крови у Макса – четвертая.

От всего происходящего веяло ирреальностью: как будто ей подарили те самые розы, как будто неведомая рука протянула ей эстафетную палочку чьей-то безумной игры. Инга на мгновение отчетливо увидела – вспомнила разводы на лице второй жертвы. То ли слезы, то ли капли дождя. И девушка так похожа… на нее.

Инга схватила вазу и поставила цветы. Роз стало шесть.

– Мальчики, спасибо! Чай с тортом потом, а сейчас давайте вернемся к нашему расследованию, – торопливо начала Инга. – Эти два преступления объединяем в одно дело. Рабочее название – «Хирург». Как показала экспертиза, все надрезы были сделаны, скорее всего, скальпелем. Какие у нас подвижки? Меня уже начальство торопит. Володя?

– Я сделал запросы: были ли похожие случаи в городе за последний год. Пока ответы отрицательные.

– Надо проверить за три года. Если это маньяк, с ним что-то могло случиться и раньше. А потом спровоцировало… изменения в психике. Здесь явно обида на женщин. Макс?

– Да, Инга Сергеевна, все зло от женщин!

– Макс!!!

– Простите. Тела нашли в одном районе, совсем рядом. Может быть, преступник или живет где-то здесь, или работает.

– Ну да, привез, бросил, и заметьте, возле мусорных баков. Возможно, он относится к своим жертвам как к мусору. Ненужному мусору. А потом идет на работу… – задумчиво произнесла Инга и быстро продолжила: – Володя, посмотри похожие случаи. Макс, ты прозондируй район: сидевшие, состоящие на учете, лечившиеся, лечащиеся и так далее. У меня встреча с психиатром…

– Что, уже так далеко зашло? – не удержался от шпильки Макс.

– Не-смеш-но! Работаем.

Во второй половине дня отметили день рождения Инги.

Макс, как всегда, шутил. Досталось и Инге, и еще больше Володьке.

Потом Инга ушла, пораньше – все-таки день рождения, а поработать можно и дома. Да, собственно, ничего такого грандиозного не намечалось – посидеть часика два в кафе с подругами.

Не успела она сесть за столик, как пришла эсэмэска от Макса: «Приезжай сегодня ко мне».

Инга улыбнулась, но отвечать пока не стала. Потом нахмурилась. В ней боролись два чувства: влюбленность женщины Инги и подозрительность опера Инги Сергеевны.

У них с Максом уже было одно свидание. Можно сказать – не в полной мере состоявшееся.

Ингу тогда привлекла коллекция ножей, красиво расположенная на стене в кабинете. Макс сказал, что это еще его дед начал собирать, отец-хирург продолжил, а теперь он старается пополнять.

Ей понравилось, что Макс сам хозяйничает на кухне, не привлекая ее. Но потом она услышала грохот. Подумала, что Макс что-то уронил, но оказалось, что на полу лежит он сам.

Макс извинился – приступ. Легкая контузия на войне. Все это время не беспокоила, а тут…

Инга помнила свое чувство, когда вышла из его квартиры. И это была не досада, а… облегчение.

Она тогда не поняла причину. А сейчас ответ напрашивался сам собой.

В конце вечеринки Инга отправила СМС Максу: «Скоро приеду». Она должна все выяснить. Хватит строить предположения.

Макс жил в старом доме, в трехкомнатной хрущевке, доставшейся ему от родителей. Во дворе росли раскидистые тополя.

Стемнело. Накрапывал дождь, а она опять забыла зонтик.

У окон первого этажа Инга охнула от неожиданности – ее кто-то схватил. Она почувствовала легкий укол в плечо и потеряла сознание.

Инга медленно приходила в себя. Над ней серел бетонный потолок и качалась тусклая лампочка.

Инга лежала голая. Руки и ноги почти не двигались, привязанные к стальным полукольцам, вбитым в деревянный приподнятый настил. Рот был не заклеен, значит, кричать бесполезно.

Пахло подвалом и еще чем-то знакомым. Инга догадалась – кровью. Несвежей кровью.

Как глупо она вляпалась! И что теперь? Спокойно. Надо попытаться разговорить его. Хотя бы попытаться.

Послышались медленные, осторожные шаги. Кто-то спускался.

Сердце забилось сильнее. Тело напряглось. Она услышала, как шуршат колеса и позвякивает что-то железное. И этот звук становился все отчетливее.

Инга склонила голову, приоткрыла глаза и увидела сначала подкатывающийся к ней столик с ножами и розой, а потом мужчину, одетого в черную водолазку и черные брюки. Лицо было скрыто под вязаной черной балаклавой. Инга не могла понять, знает она его или нет.

Мозг лихорадочно перебирал пути спасения. Разговорить, вывести из себя, утешить, уговорить, подчинить себе! А сердце замирало от страха: нет, это не ее роза. Нееет!!! Ее розы остались в кабинете!..

Инга молчала, молчал и похитивший ее.

Неожиданно послышался отдаленный звук грохочущего железа.

Инга замерла, а преступник, схватив со столика нож, бросился к двери.

– Инга!

Макс! Значит, не он, не он!.. Он нашел меня, он спасет, стучало в висках.

Инга потянулась рукой к столику. Не достать. Как больно! Плевать! Вторая попытка удалась – она нащупала что-то похожее на скальпель. Есть! Резать! Резать! Только не выронить! Все – правая рука свободна! Быстрее – вторая рука. Быстрее!!!

Там тихо. Они больше не дерутся. Быстрее – нога, вторая нога. Все!

Кто-то спускается. Она не успела встать и встретить – черт! Так, надо лежать и делать вид, что привязана.

Медленно идет. Ранен? Хоть бы это был Макс!

Но к Инге шел тот, в черном.

Он убил Макса?!

Нет. Теперь-то она не отдаст свою жизнь так просто. Нет. Инга приготовилась. Только ты подойди поближе. Вот так. Еще ближе.

Перед Ингой, в ногах, остановился ее похититель. Его одежда была в крови. Он тяжело дышал, держа правой рукой окровавленный нож, а левой – зажимая бок.

Преступник потянулся, чтобы снять балаклаву.

Вот то мгновение, когда он не будет ее видеть. Вот тот момент, который нельзя упустить.

Инга свела ноги вместе, оттолкнулась и ударила как можно сильнее в грудь черному. Он не устоял и опрокинулся на спину. Инга со скальпелем в руке прыгнула сверху.

Она собиралась вложить в последний удар все свое волнение, страх и ужас. Инге очень хотелось колоть и колоть этого ненормального, как ядовитого паука, заползшего к ней в постель. Но она приставила скальпель к горлу и резко сдернула с преступника балаклаву.

Володька?!

Он закашлялся. Губы окрасились красным, и тонкая струйка крови потекла по его щеке. Он обмяк, остановив взгляд на сером потолке.

Инга отшатнулась и побежала наверх – к Максу. Ее душили слезы, а в голове вертелся один вопрос: почему?

* * *

Ну почему? Ну зачем ты так со мной?

Я же тебя люб…

* * *

– Машину твою я в ремонт отвезла, – говорила Инга Максу, которого из реанимации наконец-то перевели в палату. – Ну ты разнес гараж!

– Так я сообщение увидел, думаю: кто послал? Только Володька мог приколоться. Я телефон на столе оставлял. Хотя не ожидал от него. Я же действительно хотел тебя тогда пригласить и не решился. А потом: тебя нет, на звонки не отвечаешь, он тоже не отвечает. Тут меня и стукнуло. Я ж у него был в гараже. Подъезжаю – гараж изнутри заперт. Ну, значит, там, голубки. – Макс усмехнулся, поймал взгляд Инги. – Прости. Я – задний ход, потом газанул. Ворота снес. Тут он выбегает с ножом… А чего он с катушек слетел?

– Девушка его обещала ждать из армии. А сама с другим закрутила, но письма ласковые писать продолжала. А он вернулся немного раньше, ей об этом не написал – сюрприз хотел сделать. При параде, розы купил, приходит, звонит, а там – его девушка с новым ухажером. Начались разговоры-выяснения. В общем, несправедливо и грубо девушка с ним обошлась, еще и розы вслед кинула. Как раз осенью это и произошло. Другой бы погоревал да другую нашел, а этот, по всему, головой поехал. И, кстати, он в армии медбратом служил. Лекарства знает и укол поставить может. Мог… Ближе к лету девушка исчезла. Следов не нашли. И преступника тоже. Мать сказала, с девушками с тех пор у него не складывалось. – Инга посмотрела в окно. – Снег! Первый снег!

За окном шел снег, густой, лохматый – радостный и в то же время немного грустный.

Елена Фили. Трем смертям не бывать

Вой летящего снаряда, казалось, ввинчивался в самую душу. Число́в тихо, сквозь зубы, матерился. Из-за раздирающей боли в раненой ноге, из-за беспомощности и страха за человека, который сейчас тащил его на себе с поля боя. Взрыв. Комья мерзлой земли пополам с глиной и мелкими камнями посыпались сверху, человек лег на Числова, прикрывая собой.

– Не дрейфь, Числов, немного осталось. В лесу схоронимся. И я за нашими схожу.

Снова взрыв. Человек, прикрывший Числова, вдруг обмяк. Числов подождал пару минут, потом пошевелился. Боль в ноге выстрелила в голову и рассыпалась мелким салютом. Он потерял сознание.

А очнулся от громкого бормотания. Человек то матерился, то шептал что-то похожее на «Отче наш…» и продолжал его тащить, только теперь одной рукой, и лицо у него было залито кровью.

* * *

Спустя три года

За садом с голыми яблонями просвечивал старый деревянный дом. Ближе к вечеру на крыльцо вышли пятеро молодых мужчин. Что-то было в них общее: то ли военная выправка, то ли одинаковое выражение лиц – терпеливо-злое. И обращались они друг к другу не по именам, а по привычным позывным: Бычок, Шаман, Шахтер, Лютый, Юрист. Доски крыльца уныло заскрипели. Все разом задымили.

– А известно, кто напал на тетю Пашу?

– Соседка сказала, трое отморозков, совсем молодых. Тетя Паша пенсию получила и с продуктами домой шла, так они сумку распотрошили и продукты в грязный снег втоптали. Посмеялись, пока она, собирая, ползала, и ушли. Тетя Паша домой пришла, села на стул и умерла. Официальное заключение: остановка сердца. Если бы рядом кто-то был и быстро вызвал скорую, лекарства дал… А так… просидела до утра, пока соседка не увидела, что дверь в дом открыта. Зашла, а тетя Паша остыла уже.

– А полиция что? Вы так никого и не нашли? А, Юрист? – неприязненно процедил Лютый – высокий плотный качок, бритый налысо.

– Начали розыск, – сильно затянувшись, угрюмо сказал капитан полиции Числов.

Четверо глухо зароптали. Бычок, совсем молодой парень по фамилии Быков, одетый в камуфляжный костюм охранника с биркой «Росинка» на нагрудном кармане, аккуратно затушил окурок о перила крыльца, спрятал его в карман и буркнул, поддерживая Лютого:

– Столько дней прошло, вон схоронили уже, а у тебя только «начали розыск»? Что бы сказал наш командир?

– Сказал бы, что врагов надо уничтожать, а не разыскивать, – выкрикнул Шахтер. – Командир многим из нас жизнь спас, с поля боя вытащил, а мы его мать не уберегли. Давайте сами найдем подонков и накажем? Навыки есть: Шаман – разведчик, Лютый с Бычком – штурмовики, я снайпер, ты, Юрист, за командира будешь. Главное, пару фактов нам подкинь, а дальше мы сами…

– Даже не думай, ясно? – Числов шагнул и схватил Шахтера за грудки. – Это тебе не война, здесь мирные люди!

Помешал им начать драку Шаман. Невысокий, очень худой, в неприметном сером полупальто, он, словно бритва, втиснулся между ними и оттолкнул Лютого.

– Чего ты с ментом связываешься? Пусть проводит свой розыск. А мы подождем и, если никого полиция не найдет, подключимся. Понял, Числов? Сроку тебе – пара недель, не больше. И не нужна нам твоя информация. Я соседей опрошу не хуже опергруппы.

Раздался звонок мобильника.

– Слушаю, капитан Числов. – Молча выслушал и кивнул, словно собеседник мог его видеть. – Выезжаю.

Числов оглядел бывших сослуживцев и покачал головой.

– У меня на участке труп. А вы… Ну, не занимайтесь вы самодеятельностью, мужики. Мне же придется потом вас разыскивать. А оно мне надо?

Он сбежал с крыльца и быстрым шагом вышел за ограду.

Четверо смотрели ему вслед, пока он не скрылся, затем Шаман оглядел оставшихся и вытащил мобильник.

– Встречаемся через две недели у меня. Диктуйте адреса, кто живет не по прописке, и телефоны, если есть другие.

…Труп висел на веревке, обмотанной вокруг толстой ветки дерева, и с противным скрипом раскачивался на ветру. Из-за туч выглядывало неяркое осеннее солнце, отчего на земле колыхалась уродливая тень. Числов смотрел на синее лицо повешенного и гадал, кому мог помешать мальчишка, убитый таким зверским способом. На куртке жертвы спереди степлером был приколот обычный листок из школьной тетради с одним только словом, выведенным шариковой ручкой: «ГНИДА».

Судмедэксперт Тамара, старательно отводя глаза от трупа, укладывала в пакетик найденный на земле окурок. Числов понятливо хмыкнул. У нее имелся сын-семиклассник, и совсем недавно Числову пришлось отбивать мальчишку у злых родителей одноклассников. Одноклассникам парень знатно навалял, причем отказался сообщить, за что. Буркнул только: «Им полезно», – и Числов поверил. У них были особые отношения. И Тамара, с которой Числов встречался, в эти отношения не вмешивалась.

– Есть что-нибудь? – спросил у Тамары Числов.

– Листок вырван из школьной тетрадки, отпечатков нет. Ручка обычная, шариковая. Веревка тоже обычная, новая, видимо, купили в хозяйственном. В общем, порадовать нечем. Есть окурок. Сделаю анализ слюны на окурке и прогоню через базу. Результат доложу.

Тамара повернулась, чтобы продолжить работу, и ее взгляд снова остановился на повешенном.

– Снимайте, – дал команду подчиненным Числов. – Вон, труповозка подъехала.

На следующий день в убойный отдел вбежал оперуполномоченный Саня Зверев:

– Нашли! Хозяин окурка – бывший зэк, недавно откинулся. Его брат живет с матерью в том же доме, где жил убитый. Участковый сказал, что между ними вечно были терки.

– Так, я за ордером и опергруппой. – Числов сорвался с места. – А ты мухой лети по адресу, найди участкового и понятых.

* * *

– Утрись, гражданин начальник! Я позавчера на работу целый день устраивался, то тут, то там. Только со справкой никто не взял. Но свидетели имеются.

Бывший зэк в застиранных трениках и видавшей виды майке сидел на табурете и радостно улыбался железными фиксами. Еще бы! Утер нос ментам.

Числов скривился. Двухчасовой обыск ничего не дал, и у подозреваемого имелось алиби. Шаткое, его еще предстояло проверить по часам и минутам, но раз бывший зэк так торжествующе улыбается, значит, все в порядке у него с алиби.

Коротко звякнул телефон. «Прошло два дня, – было написано в сообщении. – Мы ждем». Следом шли четыре позывных.

– Черт! – выругался Числов.

– Сам черт! – обозлился бывший зэк. – Проверяй давай мое алиби. Я на себя чужую мокруху не возьму. Даже не знаю, кого закопали.

– Твой брат постоянно с убитым Токаревым дрался. А ты только что откинулся. Посмотрим мы твое алиби, и, если не гонишь, никто тебя не посадит.

– Так это Токаря грохнули? – снова развеселился бывший зэк. – Туда ему и дорога! И дружкам его. Достали всех, гаденыши!

– Каким дружкам? – насторожился Числов и оглянулся на участкового. Тот пожал плечами.

– А че, я тебе помогать должен? – вызверился зэк. – Сам ищи.

И отвернулся к стене.

Снова звякнул мобильник. «Шаман Юристу», – было написано на экране, и дальше перечислялись три фамилии и три адреса. Фамилия Токарева стояла первой. И была зачеркнута.

Числов показал экран мобильника со списком участковому.

– Не мой участок. – Тот снова пожал плечами. – На моем только Токарев живет. Жил.

– Зверев! Поехали!

– По второму адресу или по третьему?

– По тому, что ближе.

Дежурная машина, сверкнув мигалкой, рванула со двора, выбралась на проезжую часть и помчалась туда, где, как написал Шаман, жил «Петр Сивцов двадцати лет от роду, студент».

…В полутемном гараже слышались сдавленные возгласы, возня и звуки ударов.

– Я не виноват! Это они!

– А ты просто рядом стоял и смотрел, как старуха ползает в грязи?

– Они бы меня избили!

Раздался смех, словно каркал старый ворон, который уже не мог крикнуть в полный голос.

– Зато сейчас ты бы не сидел в дерьме и не готовился к смерти.

Тот, что каркал-смеялся, перевернул на спину связанного парня и стал пристраивать на его груди листок из школьной тетради.

– К смерти? – завизжал парень, задергал ногами и вдруг зарыдал: – Я не хочу… Я же все сделал, как ты сказал… Ты обещал…

…Дежурная машина с шумом и спецсигналами, распугивая бродячих собак, ворвалась во двор, зажатый с четырех сторон высотными панельными домами.

Числов и Зверев бегом поднялись на шестой этаж и затарабанили в дверь. Им открыла женщина в домашнем халате и пушистых шлепанцах.

– Где ваш сын?

– На улице гуляет.

– Где именно?

– Я не знаю, обычно они с друзьями встречаются у гаражей. А что случилось?

…В полутемном гараже на веревке, плотно обмотанной вокруг потолочной балки, висел, чуть покачиваясь, труп. Он был еще теплым, когда в распахнутую настежь дверь гаража вбежали Числов и Зверев. На груди трупа белел листок. Простой шариковой ручкой там было написано: «ГНИДА».

Числов вызвал опергруппу и вчитался в сообщение Шамана, запоминая третий адрес. Внезапно в гараже грянула мелодия из кинофильма «Бригада». Зверев и Числов вздрогнули.

– Это мобильник Сивцова.

Зверев сделал шаг к жертве, но Числов его остановил.

– Я сам. Иди встречай наших, а то они заблудятся в гаражах.

Он достал носовой платок, подошел к висящему трупу и, стараясь не смотреть жертве в лицо, вытащил из его нагрудного кармана мобильник. «Васек», – высветилось на экране. Числов с облегчением вздохнул. Вот и третий. Сейчас он его предупредит.

– Ну? – нарочито тихо и небрежно буркнул Числов в трубку, чтобы не спугнуть.

– Ты что опять натворил, Петюня? Мать звонила, говорит, к нам мент приходил, расспрашивал про какого-то школьника, которого мы типа избили. Ты что, тупой? Я же сказал, нужно затаиться после смерти старухи, пока следствие идет! Короче, я сваливаю за город, отсижусь. А ты Токаря предупреди, он трубку не берет.

– Убили Токаря, Василий, – Числов постарался, чтобы его голос звучал строго и одновременно сочувственно. – И Сивцова тоже убили. Только что. Тебе не сваливать надо, а прийти к нам в полицию, пока и до тебя убийца не добрался.

В трубке повисло напряженное молчание.

– Я. Никого. Не избивал. Повесить на меня хотите? Не на того напали. Как разберетесь, матери сообщите, она найдет меня.

И в трубке послышались короткие гудки.

– Черт!

Числов с силой выдохнул. Не в полиции, но все-таки и не в руках убийцы. Спасется парень. Все нормально будет.

Первым, что увидел Числов, едва вошел в отдел, было заплаканное лицо Тамары.

– Что случилось? – Числов шагнул к ней, обнял и повернул, загораживая от любопытных глаз.

– Сына избили. Утром, когда он в школу шел. Сейчас из больницы позвонили, просят приехать, кровь сдать. Что это, Леша? Дети какие-то… как дикари.

– Я с тобой поеду, сейчас только наших предупрежу.

– Зверев!

– Здесь.

– Съезди по адресу третьего фигуранта, присмотрись к мамаше. Похоже, тетка не простая, но попробуй выведать у нее, где сын. И узнай, что за мент к ней приходил. Из детской комнаты, что ли? Кого они избили? По дороге зайди в техчасть, пусть выяснят, откуда Сивцову звонили в гараж. Поехали, Тамара.

Белое, как простыни в реанимационной палате, лицо, закрытые глаза и сухие потрескавшиеся губы. К обеим рукам Тамаркиного сына тянулись тонкие нити капельниц. Числов сжал руку девушки и проговорил:

– Я узнал у врача. Все обойдется. Парень спит. Повреждения поверхностные, внутренние органы целые. Много крови потерял. Найду гадов. Мы с твоим сыном вместе найдем. Наверняка это школьники, как и он. Ну, не плачь, милая.

Числов прижал к себе родное зареванное лицо и проговорил задумчиво:

– Вот только странно, что били так… грамотно. Школьники не знают про болевые точки. Тут спецподготовка нужна. Или опыт военный. Может, брат у кого из них воевал. Тогда все будет проще.

– Ты поезжай. – Тамара подняла на Числова красные опухшие глаза. – Ребята в отделе шумели, что у тебя на участке второй труп. А я здесь еще побуду. Мне отгул дали.

По дороге на работу Числов получил странное сообщение от Зверева: «Тебя отстраняют от дела. Майор лютует. Готовься».

Что могло произойти за три часа, пока он ездил в больницу? Что значит «отстраняют»?

При появлении Числова в отделе наступила нехорошая тишина. Числов на негнущихся ногах, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, прошел в кабинет начальника.

– Что случилось, Серый?

Отношения между майором и Числовым были приятельскими. И сейчас, глядя в налитые необычной злобой глаза, Числов опешил.

– Я тебе не Серый, а товарищ майор!

– Да что случилось-то?

– Что случилось? Ты выяснил, кто Тамариного сына избил? Не успел? А ребята успели. Это был Сивцов, наш сегодняшний труп. Так что у тебя мотив, капитан. Это залет. И еще. На месте преступления еще один окурок нашли. Сразу твои данные загрузили. И что выяснилось? Этот твой окурок, Числов. Ты что, курил на месте убийства?

– Нет, конечно. Есть же правила…

– Так откуда, твою мать, он там взялся?

– Да подожди ты орать! Я ничего не понимаю!

– Да что ты? Зверев только вернулся от мамаши Василия Ганина, к которой ты сам его отправил. Откуда ты так быстро адрес узнал? Так вот. Мамаша сообщила, что когда ее сын собирал вещи, пришел полицейский. И предъявил удостоверение на имя капитана Числова. Сказал, что забирает Василия для допроса. И забрал, твою мать!

– Я в больнице был с Тамарой.

– С Тамарой? Которая подтвердит любое твое алиби, потому что ты с ней спишь?

Числов растерянно опустился на стул.

– Встать! Сдать оружие и удостоверение! На время внутреннего расследования тебе запрещается заниматься любыми делами. Собери все материалы по делам, которые ведешь, и принеси мне.

– Есть, товарищ майор! – злобно выплюнул Числов, по-военному четко отдал честь, развернулся на каблуках и, печатая шаг, вышел из кабинета.

В отделе, не обращая внимания на взгляды и тихий ропот, он принялся копаться в столе, доставая и сортируя все, что могло потребоваться для проверки. Потом с остервенением кинул документы на стол и выпрямился, обводя товарищей взглядом.

– Так, орлы. То тут, то там слышу: «Числов продался», «Леха отомстил», «Капитан мог убить». Хватит шептаться за спиной. Кто смелый, давай поговорим лицом к лицу!

– Я могу и не за спиной, – донеслось из дальнего угла.

Немолодой старший лейтенант, которого в отделе все звали дядя Коля, протиснулся мимо сослуживцев к столу Числова.

– Все знают, Леха, что у тебя с Тамарой… отношения, – начал дядя Коля, – ты в школу ходил, отмазывал ее сына после драки с одноклассниками. Убитый Сивцов Тамариного сына страшно избил. Окурок твой нашли на месте убийства. И ты воевал, тебе убить просто.

– Я вместе со Зверевым был, когда Сивцова убивали! Мы в гараж вбежали, он еще теплый был! Подтверди, Саня!

Зверев с готовностью кивнул.

– Так ты не один воевал, Числов. У тебя друзья есть, с которыми ты демобилизовался. Друзья, может, и помогли?

В отделе зашумели, кто-то защищал Числова, кто-то обвинял.

– Всем заткнуться!

Майор заглянул в открытую дверь и выдал:

– Получены записи с камер видеонаблюдения в хозяйственных магазинах. Всего три магазина выявлено, где такими веревками торговали. На одном камеры нет, но рядом стоит супермаркет «Росинка», у них над входом камера с большим углом обзора, крыльцо хозяйственного захватывает. Разделиться на три группы и срочно на проверку. Смотреть начинайте за три дня до первого убийства – и по сегодняшний, обращайте внимание на тех, кто выходил с веревкой.

Отдел опустел. Последним вышел дядя Коля. Он задержался в дверях и проговорил, глядя на Числова:

– Надеюсь, что ни тебя, ни твоих друзей на этих видео не найдут.

Дверь закрылась, а Числов продолжал стоять, не двигаясь. Его подставили. У него есть мотив на оба убийства, и Сивцова, и Токарева, просто ребята и майор не знают о смерти тети Паши, мамы его бывшего командира. Этим делом занимается другой отдел. Если узнают, то уже не отмазаться.

Значит, Шаман выяснил, кто издевался над старой женщиной… И вот двое уже мертвы. А подозревают его, Числова. Даже удостоверение на его имя кто-то показал матери третьего пацана. Хотя это просто. Гражданские не знают, как выглядят настоящие удостоверения. Купить фальшивые корочки и сделать поддельный документ со своей фотографией – плевое дело. Главная улика – окурок. Как он мог оказаться на месте убийства Сивцова? И на месте первого убийства тоже лежал окурок. Но принадлежал бывшему зэку. И у того на первое убийство тоже был мотив. То есть убийца подставляет вместо себя других. Это понятно. Не понятно, почему разных, ведь сразу видно, что убийца в обоих случаях один и тот же. Или…

Числов с размаху сел на стул, тот возмущенно скрипнул под его весом. Или что-то произошло между двумя убийствами, и преступник решил, что кандидатура Числова больше подходит. Так. Первое убийство было в день похорон тети Паши. Хоронили ее четверо бывших сослуживцев и он, Числов. Его обвинили в том, что он не хочет возглавить группу и отомстить по-своему, по-военному… И он в доме тети Паши курил, все курили. Вот откуда окурок! Кто-то подобрал. Кто-то из его четверых друзей. И магазин «Росинка»… У Числова перед глазами словно возникла фотография: старый дом, голые деревья, на крыльце стоят пятеро, у одного из них на кармане камуфляжной формы бирка с надписью: «Росинка».

Числов уставился невидящим взглядом в стену. Не может быть… Он же спас его, Числова, вынес с поля боя на себе, дотащил до своих, хотя его тогда контузило. Нет. Нет.

Числов поднялся, чтобы доложить майору о своих подозрениях. Он теперь точно знал, кто его подставил и где искать третью жертву. Но вспомнил слова дяди Коли: «У тебя друзья есть, с которыми ты демобилизовался. Друзья, может, и помогли?» Не поверит майор.

Что же делать? Не допустить третьего убийства, вот что делать. Приказ самому себе такой: разыскать, где убийца прячет третью жертву, и спасти. И будь что будет.

Числов взглянул на закрытую дверь кабинета майора и быстро вышел из отдела. По дороге к машине он набрал номер Шамана.

– Ты обычно всю инфу собираешь. Мне нужен адрес Бычка. Срочно.

– Инфа за инфу. Зачем нужен адрес?

Числов заколебался. Сказать? А если не один Бычок в деле? Но Шаман удивился очень натурально. И время уходит. Есть вероятность наткнуться на еще один теплый труп.

– Ты мне список прислал. Там три фамилии было. Одна вычеркнута. Как ты узнал, что Токарева убили?

– Бычок сказал. Подожди… Зачем тебе адрес Бычка? Хочешь арестовать его? Да пошел ты!

– Сивцова тоже можешь вычеркнуть. И Бычок сегодня похитил третьего из тех, кто издевался над тетей Пашей. Думаешь, третьего он просто поругает и отпустит? Знаешь, как он тех двоих убил? Повесил. А на груди прикрепил листок со словом «ГНИДА». Помнишь, как он на войне после контузии подбирал везде недокуренные бычки? Его за это Бычком прозвали. Он мой окурок на место убийства подбросил, чтобы на меня подумали. Меня от дела отстранили. Внутреннее расследование назначили.

– Врешь!

– Нет. Давай адрес.

– Значит так, Юрист. Я еду с тобой. Если все так, как ты говоришь, я в деле. А если нет, то не обижайся, судить тебя будем. Мы все.

– Куда за тобой подъехать?

* * *

Задняя дверь тесного старенького «Рено», который стоял возле остановки «Дачный поселок „Радуга“», открылась. Сначала показался чехол от гитары, затем пассажир в теплой камуфляжной шапке.

– Куда прешь, гитарист? Перепутал машины. Я друга жду.

– Значит, дождался.

Следом показалась бритая голова Лютого. Оба, и Шахтер, и Лютый, устраивались на заднем сиденье, не обращая внимания на изумленного Числова.

– А вы куда собрались, мужики?

– Нельзя говорить «куда», закудыкаешь дорогу, надо говорить «далеко ли», – Лютый ухмыльнулся.

– И далеко ли собрались? – свирепея, рявкнул Числов.

– Недалеко, вон съезд с трассы, видишь? Бычок в дачном поселке дом зимой охраняет. Там и живет.

На переднее сиденье плюхнулся Шаман. С рюкзаком.

– Так. Никуда не поеду. Выметайтесь!

– Ты не ори. – Шаман протянул всем балаклавы. – Сам сказал, что тебя отстранили. Значит, удостоверения нет, оружия нет. Как ты собрался Бычка ловить? Он, на минуточку, штурмовик, да еще контуженный.

– Вы гражданские. Не имею права вас привлекать к операции, – остывая, проговорил Числов.

– Да ладно, Юрист. Нам Шаман все рассказал. Ну, не скажу, что я удивлен.

Шахтер любовно погладил гитарный чехол.

– Он так и остался на той войне. Для него каждый – либо враг, либо свой, – добавил Лютый. – И если что, это я ему веревку покупал. Он позвонил, попросил, мол, занят, а нужно срочно. Но ничего на протокол говорить не буду. Мы в одном окопе мерзли.

– А в гитарном чехле что, оружие? – недобро поинтересовался Числов.

– Охотничий карабин «Сайга». Разрешение есть.

– Ладно, черти. Шаман, показывай дорогу. Нужно парня спасти, если мы еще не опоздали.

Числов осматривал участок в бинокль, выданный Шаманом, и нигде не видел ни Бычка, ни похищенного Ганина. Крепкий кирпичный дом, в глубине сада еще один – гостевой, баня и сарай – все казалось безжизненным.

– Здесь они, оба здесь. Бычок в гостевом доме, он там зимой обитает, а пацан в сарае.

– Живой?

– Живой. Плачет.

– Пацана незаметно вытаскивайте и в машину переправьте. Только чтобы не сбежал, а то ищи его потом. А я на стреме побуду. Прикрою, если что.

– Принял.

Числов, прячась за кустами, подобрался к гостевому дому как можно ближе. Он услышал скрип открываемой двери и присел, машинально схватившись за место, где обычно висела кобура. Вспомнив, что оружие пришлось сдать, он мысленно чертыхнулся.

Бычок вышел полностью одетый. На плече у него удобно умостилась веревка, смотанная бухтой. Он направлялся к сараю.

Числов оглянулся, пытаясь определить, успели или нет друзья увести Ганина, никого не увидел и встал во весь рост.

– Окурок мой не забыл взять, Быков?

Бычок споткнулся и резко повернулся на голос, выставив перед собой руку с армейским ножом. Увидев Числова, обшарил глазами участок, так же как Числов минуту назад, никого не увидел и расслабился.

– Один? Без опергруппы? Или сбежал из-под ареста, гнида?

– Может, я и гнида, но точно не убийца.

– Я очистил мир от падали. Вчера они над старухой издевались, а вырастут – начнут убивать и калечить! Это выродки, а не люди. С каких пор ты стал таким чистоплюем, Числов? Мы же убивали вместе.

– Мы убивали тех, кто убивал нас. А не беззащитных малолетних пацанов.

– Да пошел ты!

Быков сделал резкий выпад вперед, целясь Числову ножом в ногу, покалеченную на войне.

Просвистела пуля и выбила фонтанчик земли, смешанной со снегом, прямо перед ногами Быкова.

– А, так ты со своими псами?

– Нет. Со мной твои бывшие друзья.

Из глубины сада вышли Шаман и Лютый.

Раздался еще один выстрел, словно приветствие.

– Это Шахтер предупреждает.

– Вы что? На стороне мента?! Мы же вместе в окопах жили. И всегда прикрывали спины друг друга. Я Числова на себе под пулями тащил. А теперь я – враг?

– А теперь ты убийца. Сдавайся, Быков. Я напишу в рапорте, что ты пришел с повинной и привел Ганина живым.

– Чтобы я в тюрьму к зэкам пошел? К этим гадам? Жил по их правилам? Не дождетесь!

Быков отступил от насторожившихся друзей, повернулся и бросился в дом. Друзья переглянулись.

– И что? Отправишь его и в самом деле в тюрьму? – Лютый, засунув руки в карманы, ковырял носком ботинка землю. – Как-то это…

Он не успел закончить – в доме грохнул выстрел. Друзья сорвались с места и кинулись к дому. Первым добежал Числов. Он повернулся и закрыл собой дверь.

– Подождите. Я посмотрю, что там.

– Я посмотрю. – Шаман легко, ужом, проскользнул мимо Числова и скрылся за дверью. Через минуту он вышел и, ни на кого не глядя, проговорил: – Все.

* * *

Звонок мобильника застал Числова, когда тот, поправляя только что выданную кобуру с оружием, выходил из управления.

– Слушаю, капитан Числов.

– Дядя Леша, это Вася Ганин.

– Привет, Васек!

– Вам, наверное, некогда, я быстро. Сегодня был в военкомате. Ухожу на срочную службу. А потом по контракту буду служить. Вот.

– Хорошо подумал?

– Хорошо. Хочу, как вы с Шаманом, Лютым и Шахтером. Чтобы настоящая дружба на всю жизнь. И чтобы людей защищать.

– А мать что говорит?

– Заплакала. Оказывается, все время боялась, что я в тюрьму попаду. Говорит, сходит в церковь, Георгию Победоносцу свечку поставит.

– Смотри, Василий. Весело не будет.

– Зато будет правильно.

Галина Ярось.
Фас!

Самолет заходит на посадку. На фоне ночной тайги десятки костров. Я могу разглядеть языки мощного пламени даже отсюда, с неба. Это факелы, сжигающие попутный газ при добыче нефти.

Мой родной Мегион живет в этом огненном ожерелье. Красное ночное небо над ним – и зимой, и летом. Оно открывается перед нами сразу за последним поворотом. И автобус, что везет меня домой из Нижневартовского аэропорта, прибавляет скорость. Обрадованно кидается под колеса снежная, заезженная до льда бетонка, начинают искриться розовым по краям лобового стекла узоры из инея. Я снимаю перчатки и дышу на замерзшие пальцы – крещенские морозы пришли без опоздания. Ничего, скоро буду дома, а там можно и не форсить, перебраться в бабушкины варежки. Начались мои первые студенческие каникулы. Я еду домой, к папе, сюрпризом.

Выбравшись из автобуса и свернув в проулок, ведущий к дому, натыкаюсь на стаю собак. Сидят на тропинке и смотрят прямо на меня. Матерый вожак слегка поднимает верхнюю губу, демонстрирует желтые клыки. Понимаю – придется идти домой в обход. Это через гаражи и примыкающие к ним балки́ – неказистые теплушки для жилья, собранные на скорую руку из подручного материала.

Там обычно пустынно и всегда темно, уличные фонари самостроевцам не полагаются. Но сейчас фары нескольких работающих милицейских газиков освещают толпу людей, окружившую что-то рядом со сломанным палисадником. Я подхожу ближе. На снегу – женщина. Простоволосая, в распахнутой на обнаженной груди шубе. Ноги, в мягких стоптанных валеночках, раскинуты в стороны, а между ними какой-то комок. Что-то желтое и синее на красном.

– Беременная была, рожать вот-вот, – слышу я шепот справа, – знаю я ее, в доме у музыкалки живет.

– Жила. Сволочи эти малолетние на животе ее, как на качелях, качаться удумали. Вон доска валяется. Ребеночка-то и выдавили.

– Как только земля таких носит! – всхлипывает кто-то из женщин. – И когда уже вы, ироды, словите их?

И толпа начинает разом голосить, причитать, обернув свое разгневанное внимание на растерявшихся милиционеров. Те, опомнившись, оттесняют собравшихся от трупа. Взвизгнув тормозами, подкатывает начальственная «Волга». Народ начинает расходиться.

– После восьми вечера чтобы из дома ни ногой!

Придя в себя от неожиданной встречи, накормив и отпоив меня горячим чаем, папа начинает расспрашивать о планах на каникулы.

Я уехала из Мегиона уже почти три года назад, сразу после восьмого класса. Вместе с мамой, после их развода. Собрались в неделю, я даже попрощаться толком ни с кем не успела. Сейчас первым делом хотела разыскать Ирку, свою лучшую когда-то подружку. Переписка у нас с ней, после моего отъезда, не заладилась.

– Папа, а ты Иринку давно видел?

– Это ту, с которой ты на каток ходила?

– Да, беленькую такую, кудрявую? Мама ее еще ангелом звала.

– Нет, ангелов давненько не встречал. У нас тут дьяволы зато объявились. Сама ведь видела, что творят. Люди говорят, какая-то банда подростков орудует. Что-то не верится, чтобы дети и такое… По вечерам, стыдно сказать, из дома стараюсь не выходить лишний раз. Знаешь, что завел себе? – Папа идет в прихожую и возвращается уже в полушубке, с увесистым обломком хоккейной клюшки, привязанной к крепкой резинке, торчащей из рукава.

– Вот беру с собой каждый раз, если вечером куда иду. – Он привычным движением втягивает резинкой клюшку в рукав полушубка. – Будет чем отбиться, если встречу этих бандитов.

Так странно смотреть на него, когда-то самого смелого и самого сильного, теперь прячущего в рукаве палку, так, на всякий случай.

Утром мороз еще прибавил. Градусник за кухонным окном показывает минус сорок. Я с сомнением смотрю на свои щегольские сапоги и пальто с чернобуркой и лезу в шифоньер – поискать, чем бы утеплиться. Знакомый запах маминых духов обволакивает сразу, стоит лишь открыть дверцы. «Наташа» – кажется, так они назывались. А был еще мужской одеколон «Саша». Флакон всегда стоял у зеркала на трюмо. Я оглядываюсь, на нем теперь лежит лишь стопка журналов «Наука и жизнь».

Шифоньер заполнен мамиными зимними вещами, рассчитанными на сибирские холода, которые она оставила тогда летом, когда увозила меня от отца. И все они теперь мне по размеру: и дубленка, и лисья ушанка, и теплые пимы, что отец когда-то выменял на пару ящиков тушенки у хантов.

Ирка живет на соседней улице. Ее оштукатуренная белая «деревяшка» выделяется на фоне таких же двухэтажных многоквартирных домов, но только серо-коричневых, оббитых некрашеными досками. Я осторожно подхожу к ее подъезду и заглядываю внутрь. Сейчас главное – не встретить собаку. Зимой они живут по подъездам, там есть отопление. Своих не трогают, но чужим лучше не нарываться. Мне везет – подъезд пуст.

Звонок не работает. Я снимаю варежку и стучу согнутым пальцем в дверь, выкрашенную коричневой половой краской. Тишина. Нет, так не пойдет. Примериваюсь и со всей силы несколько раз пинаю носком пима в уже полустертый низ двери. Слышу, как гремят ключи, дверь распахивается, в квартиру устремляются клубы морозного пара. Сквозь них, пьяно покачиваясь, в давно не стиранном байковом халате появляется босая тетя Валя, Иркина мама. Она равнодушно поднимает на меня глаза.

– Тетя Валя, а Ира дома?

Она смотрит на меня и будто не видит. Но вот в пустых глазах мелькает искра. Гримаса удивления искажает отекшее лицо и тут же сменяется беспокойством.

– Танечка? А где Иришка? – Я растерянно смотрю на нее. – Танечка, найди Иру, – она пытается приблизиться и что-то сказать мне на ухо. Я отшатываюсь от острого запаха перегара. Тетя Валя криво улыбается: – И ты…

Ошарашенная, выхожу из Иркиного подъезда, отойдя немного, оглядываюсь на ее окна. Кажется, за мной кто-то следит из-за штор. Тетя Валя? Что у них случилось-то за эти три года?

Раньше я любила ходить к Ирке в гости. У них дома всегда вкусно пахло пирогами и свежим хлебом. Тетя Валя работала в пекарне. Но тяжелая работа у печей не отбивала у нее желания стряпать и дома. Нигде больше я не ела ничего вкуснее тети Валиных плюшек. Помню еще ее веселые яркие ситцевые фартучки и такие же косыночки.

– С тестом работаешь, убирай волосы, Танечка.

Щечки с ямочками, роскошная золотая коса, завернутая корзинкой на голове, вечная возня по дому – что случилось-то?

Путь домой лежит мимо балков. Я вдруг, незаметно для себя, оказываюсь на том месте, где вчера убили женщину. Там уже вытоптан весь снег. Наверное, любопытные со всего Мегиона с утра уже побывали. Кровавое пятно на белом укатанном снегу, ярко освещенное солнцем, кажется сегодня огромным и нереально ярким. Я обхожу его по обочине, нога попадает на что-то скользкое, чуть присыпанное снегом. Разгребаю и достаю маленькое круглое зеркальце в вывязанном самодельном чехольчике в виде солнышка. Я знаю этот чехольчик. Я сама его вязала. Для Ирки, в подарок на Новый год. Верчу в руках зеркальце и оглядываюсь, как будто вот сейчас должна появиться Ирка и, всплеснув руками, заорать: «Танька! Приехала!»

Она вообще не умела разговаривать обычно, как все, только кричала, смеялась в голос, а иногда могла запеть прямо на улице.

Солнечный зайчик вырывается, пляшет по дороге и вдруг прилетает ответным отражением от стекла легковушки, что тихонечко едет ко мне, поскрипывая снегом по обочине. Зеркальные солнечные очки водителя затеяли эту игру. Машина проезжает мимо, и я вижу, что за рулем женщина, укутанная в белые песцовые меха. Редкая штучка для Мегиона.

Ту последнюю нашу общую зиму мы почти всю провели на катке. Каждый вечер дома натягивали на пару шерстяных носков хоккейные коньки, на пару размеров больше своего, и, стуча полозьями сначала по деревянным полам дома, а потом по укатанным снежным дорожкам, шли к катку. Его каждую зиму заливали на школьном стадионе. Натягивали надо льдом электрические провода с обычными лампочками, выстраивали по периметру невысокие щитовые заборчики – и нате, катайтесь. Днем лед, по негласному правилу, занимала малышня. Потом приходили девочки и пытались освоить фигурные па, а уже поздним вечером каток поступал в распоряжение парней-хоккеистов.

Настоящие коньки для фигурного катания были только у одной девочки в Мегионе. Она гордо рассекала на них по центру площадки и показывала всем, как надо делать прыжок. У нас не было на коньках зубцов, которыми она цеплялась за лед, но мы тоже научились прыгать на своих хоккейных. Лучше всего получалось у Ирки. Она вообще тогда во всем стала вырываться вперед. Солировала в хоре, первой была принята в комсомол и даже лифчик начала носить раньше всех. Причем не какого-то там нулевого или первого, а сразу второго размера.

На нее заглядывались парни из старших классов. А она выбрала вообще взрослого – Пастуха. Он работал в автомастерской и был нападающим у хоккеистов. На катке все звали его только по кличке, и ему это нравилось. Но Ирка по секрету сказала мне, что зовут его Андрей Пастухов и он главный у шанхайских пацанов. Шанхаем в Мегионе называли район балков на окраине поселка. Дома мне строго-настрого запрещали туда ходить.

Он все чаще и чаще стал появляться у катка задолго до своих тренировок, а однажды пошел провожать Ирку до дома. С того дня мы с ней стали видеться реже. Она даже коньки забросила, но неожиданно пригласила меня встречать вместе новый, 1975 год. И не у себя, а во взрослой компании Пастуха. Меня не отпустили. А утром к нам пришла тетя Валя и долго плакала у мамы на кухне.

На перекрестке, резко затормозив, передо мной останавливается желтый милицейский газик. Из него выбирается огромный парень и, сграбастав в охапку, чуть не валит меня с ног:

– А я еду и смотрю, ты или нет? Тань, ты откуда взялась?

В лихом сержанте, с выбившимся черным чубом из-под серой милицейской ушанки, узнаю Колю Кольянко, давнего дворового приятеля. Слово за слово, и мы договариваемся встретиться вечером. Коля обещает собрать всю нашу компанию. Конечно, тех, кто остался в Мегионе.

Собираясь вечером на встречу, с трудом отговариваю папу идти провожать меня в соседний двор. Выхожу на улицу. Морозное небо усыпано звездами. Я уже и забыла, какое оно бывает здесь. Высокий и сильный звериный вой вдруг пронзает тишину. Ему откликаются другие голоса. Где-то у реки хор дополняется тоскливым лаем. Его дружно подхватывают, разносят по округе. Весь поселок охвачен этой собачьей перекличкой. Жутко. Я тороплюсь, почти бегу к Коле.

К моему удивлению, собрались почти все. Кто живет и работает здесь, а кто, как и я, приехал на каникулы к родителям. Почти сразу разговор заходит о вчерашнем убийстве беременной. Я говорю, что видела ее своими глазами. Но мегионцев это не впечатляет. Они наперебой начинают вспоминать все убийства, произошедшие в поселке за последние месяцы.

– Помните ту семью, что сожгли вместе с балком?

– А продавщицу из «Северянки», Леночку, с косами? Ее, говорят, так собственной косой и удушили.

– А мужика, что топором зарубили? И ничего, что охотником был. Справился же кто-то.

Я смотрю на Колю, тот сидит хмурится и помалкивает. Он милиционер, ему нельзя с гражданскими это обсуждать. Перебирает струны на гитаре. Коля – цыган, и всегда, во время любого сборища, он и его «сорокинская» – в центре внимания. Но не сегодня.

– Коль, а правду говорят, что убивают молодые какие-то? Чуть ли не школьники?

– Если бы знали, кто убивает, давно бы уже посадили, да, Коля?

Он вместо ответа ударяет по струнам и затягивает свою любимую «Дорогой длинною…»

Я расспрашиваю то одного, то другого об Ирке. Но вижу, что люди стараются уклониться от этого разговора. Мне удается только узнать, что с матерью она не живет, а в последний раз ее видели чуть ли не на выпускном, еще в июне. Говорят, что и в десятом классе она почти уже не ходила в школу. Ходили слухи, что залетела. Но за аттестатом все-таки пришла. И это был последний раз, когда ее видели в Мегионе.

Тогда откуда взялось Иркино зеркальце на той обочине, где убили женщину?

Возвращаюсь домой уже за полночь. У подъезда встречаю взволнованного и разгневанного отца с палкой наперевес. Похоже, он торчит здесь уже не первый час. Рявкает на провожающего меня Колю. Мне кажется, он готов пустить в дело обломок клюшки. Уже заходя в подъезд, вижу, как от соседнего дома отъезжает белая легковушка.

Утром, вынимая свежие газеты из ящика, ловлю записку, летящую, как снежинка, на ледяной пол. Печатными буквами одно слово – «Уезжай!» Первая реакция – смешно. Как в романах Конан Дойля. Интересно, кому я тут помешала? Почему-то вдруг вспоминается дама в белых мехах за рулем. Может, она меня рядом с Колей увидела и приревновала к красавцу-цыгану? Он-то известный любимчик у женщин.

Крещенские морозы отступили, и крупными хлопьями повалил снег. В поселке сразу стало многолюдно. Дети высыпали во дворы, начали лепить снежных баб и крепости. Взрослые, пользуясь потеплением, разбежались по своим делам. В магазинах очереди, даже на почте, куда я захожу, чтобы позвонить маме, не протолкнуться.

Усаживаюсь на подоконник, жду вызова в телефонную кабинку и думаю, как разыскать Ирку. Тетя Валя не помощник. Интересно, почему подруга ушла из дома? И вообще, где она может быть? Знакомые ничего не знают. Остается только один вариант – Пастух.

Напротив, в другом углу телеграфа, подпирая угол, стоит высокий парнишка в черном пальто, с намотанным на шею длинным красным шарфом и нагло меня разглядывает. Внимание подростка неприятно. Хотя с чего бы? Он младше меня всего-то на пару лет или даже вообще ровесник. Пацаны ведь поздно взрослеют.

Высокий женский голос вызывает меня к телефону: «Краснодар на проводе. Кто вызывал Краснодар?» Мама отчего-то взволнована, все заказанные пять минут рассказывает мне свой кошмарный сон. Я уже начинаю засыпать, убаюканная ее голосом, – не выспалась, полночи папу успокаивала, но вдруг знакомое имя – Ира – выдергивает меня из полудремы.

«Я вижу ее, Танечка, в этом ее любимом голубом шарфике, танцующей на вашем школьном катке, а потом она прыгает, проваливается под лед и тонет, тонет… А ее топит мужская рука с таким большим родимым пятном на запястье. Как она поживает? Как Валя?»

Я отвечаю что-то невразумительное и тороплюсь повесить трубку. Мамин сон неожиданно растревожил меня. Я помню это пятно на руке Пастуха. Оно мне всегда казалось безобразным, а Ирка считала его знаком избранного.

– Вот увидишь, – говорила она мне, – Андрей еще прославится на весь Мегион, а может, и на весь Союз.

Вот только я не знала, что и мама моя помнит не только Иркиного ухажера, но даже и его родимое пятно на руке. Как странно… Уходя с почты, вижу, что пацан в черном пристраивается идти за мной. Чего прицепился?

В автомастерской, в которой три года назад работал Пастух, мне удается узнать, что он давно уже оттуда ушел. Где сейчас, никто не знает. Вроде видели в Нижневартовске этим летом. Но где его там искать?

Бреду домой под снегопадом. Останавливаюсь под фонарем. В надвигающихся синих сумерках снежинки, влетая в бледно-желтый конус света, начинают блестеть. Обычно я могу так стоять и, задрав голову, наблюдать за ними целую вечность. Но сегодня мне кажется, что они слишком холодные, слишком мокрые, слишком залепляют лицо и глаза.

Вдруг в спину влетает сделанный крепкими руками снежок. Больно. Снежок падает и даже не рассыпается. Вижу, что из него торчит уголок красной ткани. Вытаскиваю ее из почти ледяного комка. Это обрывок пионерского галстука. На тряпке одно слово, написанное шариковой ручкой, – «Уезжай!» Оглядываюсь, вижу, как парень в черном забирается в белую легковушку. Красный шарф его свисает по спине до самой земли.

Кто гонит меня из Мегиона? И главное – почему? На душе, впервые после приезда, становится неуютно. Я оглядываюсь по сторонам. Знакомые улицы кажутся чужими, лица людей хмурыми. Остро хочется увидеть родное, папино. Решаю идти встретить его с работы. Еще ведь не сильно поздно. Даже шести вечера нет.

Я сворачиваю к Прометею. Дом культуры и огромная снежная площадь вокруг него – как раз на пути к конторе геофизической экспедиции, где он работает. Она стоит на самом берегу реки.

Снег перестает идти, поднимается ветер и начинает гнать тучи со звездного неба. Выползает луна. На высоченной ледяной горке, которую каждую зиму лепят бульдозерами, сгребая в кучу сугробы, – дети. Как муравьи, карабкаются они по снежным ступеням, падают, лезут вновь, а потом скатываются на ледянках – облитые водой и замороженные картонки всех мастей и размеров. Освещает их возню еще не убранная после зимних каникул новогодняя ель. Бумажные разноцветные цепи оборваны снизу, и лампочки уже почти все разбиты, но света хватает. На некотором расстоянии от ледяной горы, на снегу, тут и там лежат собаки. Кто-то охраняет маленьких хозяев на прогулке, а ничейные псы просто наблюдают.

Я иду мимо и ощущаю спиной их взгляды. Собаки, наверное, тоже чувствуют мой страх. Краем глаза вижу – поднимается на ноги большой черный пес с разодранным ухом, потягивается. Как по команде встают еще с десяток кобелей и сук. Лениво поглядывают в мою сторону. Разбредаются. Я ускоряю шаг. Но широкая, освещенная елкой дорожка, ведущая к конторе, уже перекрыта стаей. Сворачиваю на узкую тропинку, которая по целине бежит за Прометей и дальше к реке. Там пустынно, темно и страшно, но идти навстречу собакам мне еще страшнее. Кажется, они выпускают меня. Я почти бегом огибаю коробку Дома культуры и опять поворачиваю к свету, к улицам поселка. Пройти всего одну стену, потом свернуть за угол…

…И почти налетаю на вожака. Он сидит молча, холка взъерошена, поблескивают в свете луны клыки, длинная слюна тянется до снега. За ним – вся стая.

У меня остается только одна дорога – к реке. Берегом тоже можно пробраться к папиной конторе. Там занесенные сугробами лодки на крепких железных цепях и десятки сарайчиков для рыболовных снастей, там зимой никто не ходит. Только пару тропинок протаптывают любители лыжных прогулок по реке. Я сама там пробиралась с лыжами много раз. Собаки, кажется, не возражают против выбранного мною пути. Они остаются сидеть у Прометея.

По колено в снегу я бегу, уже не выбирая пути, в снежную темень. У первого же сарая натыкаюсь на натоптанную тропинку и с облегчением выдыхаю. До конторы остается пара сотен метров. Сажусь в сугроб и начинаю вытряхивать из пимов набившийся снег. Не хочу, чтобы папа догадался о моем приключении.

Передо мной ночная река, луна и белые снега. Даже ночью видно, что они белые. Я оглядываюсь. Небо позади меня красным куполом висит над поселком. На границе между красным и белым появляются черные фигуры и устремляются вниз – ко мне.

Я рада. Это не собаки, а люди. Их немного, всего трое. Парень, подошедший первым, протягивает руку, поднимает меня из сугроба. Я отчетливо вижу в лунном свете черное пятно на запястье.

– Пастух? – Везет же мне. – А где Ира? Я вчера нашла ее зеркальце. Она в Мегионе?

Пастух не отвечает, оглядывается на приятелей и коротко бросает одному из них:

– Ты.

Я узнаю высокого пацана в черном. Красный шарф его опять намотан в несколько слоев на шею. Лицо белое, он смотрит куда-то поверх меня. Снимает вязаные перчатки, прячет их за пазуху. Руки у него отчего-то дрожат. Он потирает их и лезет в карман. Я вижу лунный отблеск на лезвии ножа.

– Не надо! Андрей, не надо! – По сугробам сверху катится белый шар и отчаянно кричит: – Тань, беги!

Я вижу за ним еще множество бегущих мужских фигур. И среди них, кажется, даже папу. Нож в руке пацана замирает, перестает дрожать. Властный голос Пастуха:

– Фас!

Парень неумело взмахивает рукой, и в этот момент в меня с разбега врезается что-то пушистое, меховое, пахнущее духами.

– Ир, ты?

Она крепко обнимает меня за плечи, совсем рядом ее шальные глаза, но объятие почему-то вдруг слабеет, она скользит вниз к моим ногам. Я нагибаюсь, вижу, как пузырится красная пена на Иркиных губах и как, улыбаясь, она устало закрывает веки.

Иру мы хороним под сосной на старом кладбище. Я боюсь встретиться глазами с тетей Валей. Но она, кажется, никого и не видит вокруг, только свою Иришку. На поминках не берет в рот ни капли водки. В день отъезда приходит к автобусу и сует мне в руки теплую коробку. Я открываю ее в самолете. Запах плюшек плывет по салону.

* * *

Суд над бандой Пастуха состоится через полгода. Папа напишет мне, что сначала хотели провести его открыто в Доме культуры в Мегионе. Но когда утром назначенного дня власти увидели, что вся огромная площадь у Прометея заполняется народом – родными, близкими, да просто знакомыми десятков убитых бандой за один только год, – испугались расправы. Заседание провели в закрытом формате, в Нижневартовске.

Янина Корбут. Вера, которой не было

Я просыпаюсь в гробу и сразу начинаю задыхаться. Выбиваю руками крышку и вижу вокруг цветы и свечи. Чувствую, как из темноты за окном на меня кто-то пристально смотрит. Швыряю в невидимого врага тяжелый подсвечник и уже по-настоящему просыпаюсь от звука разбитого стекла.

Так… Кровать в гостинице. Осколки стакана валяются на полу. Ощущаю чей-то взгляд и медленно поворачиваюсь. На подоконнике сидит стерх – священная птица местных. С минуту он глядит на меня, чуть наклонив голову, срывается и улетает.

Гостиница в этом угрюмом селе называется «Уютное место», но я не видел дыры хуже. Спасибо, хоть тараканов нет. Наверное, в этом царстве мерзлоты они просто не выживают.

Я сую ноги в казенные тапочки и спешу зажечь свет. Из зеркала на меня смотрит скуластая небритая физиономия. Странно, я знаю, что мне всего тридцать, но отражение как будто старше. Может, от таблеток? Я теперь их пью по девять штук в день. Утром мне нужно время, чтобы осознать, где я и что делаю.

Вспомни!.. Вспомни, кретин!.. Ты должен вспомнить…

Все это последствия того нападения. Я следователь, и в прошлом году мы отрабатывали преступную группировку в Чите, моем родном городе. Кто-то из этих подонков напал на меня в темном подъезде и пробил голову.

Дальше провал, месяцы в больнице, где рядом со мной была моя Вера. Если бы не она… Мы вместе около года, и наши отношения – единственное, что держит меня на плаву. Я и лечусь только ради нее, хотя прогнозы неутешительные. Как она только терпит рядом такую развалину? Не встречал более самоотверженной души. Главное, чтобы Вера не узнала, что я действительно псих.

Последние недели в голове вообще туман, все хуже и хуже. Но я не говорю об этом и не иду к врачам. Боюсь услышать приговор.

Воспоминания мои все чаще отрывочные. Кажется, за год я похоронил отчима и сводного брата Макса.

Резкий стук в дверь вырывает меня из мрачных мыслей. Иду открыть и замечаю, как дрожат ноги. На пороге стоит моя Вера – белоснежный ангел с каплями растаявшего снега на волосах. Ее любимые серьги в виде куколок приветственно раскачиваются.

– Как ты меня нашла? – спрашиваю я.

– Посмотрела историю запросов в ноутбуке. Почему ты сорвался, не предупредив?

– Хочу узнать, что случилось с отчимом.

– Именно сейчас?

Вера знает, что Михаил бросил нас много лет назад, уехал в Якутию, в это самое паршивое село, где я сейчас нахожусь. Тогда Макс был еще школьником. Мать почти сразу слегла и умерла спустя пару лет.

Мы не общались, а полгода назад пришли известия, что отчим погиб. Сорвался со скалы во время охоты на барана.

На похороны ездил Макс: я уже был в больнице. Тогда я обещал себе, что приеду позже. Разобраться. Из-за брата, ведь он этого хотел. А полицейское расследование смерти даже не начинали. Вот только неделю назад кто-то прислал мне фотографию этого села с подписью «Приезжай».

Почти сразу после похорон отчима брат умер от передоза. Я даже не знал, что он пробовал наркотики. Мне казалось, Макс в норме. Наверное, он переживал, ему нужна была моя помощь…

Наступили черные дни. Я пытался забыться в работе, жил затворником, общался только с Верой, но и это не помогало.

И вот я здесь. Твержу себе, что из-за брата, хотя главный мой страх – окончательно свихнуться. Тогда я потеряю работу, потеряю Веру. Наверное, поэтому я сразу и рванул сюда, ухватился за эту фотографию. Лишь бы не сидеть сложа руки и медленно сходить с ума.

– Здесь опасно, Вера. Поэтому я тебя и не звал…

Она берет меня за руку и смотрит глазами, полными слез:

– Хорошо, Леон. Раз ты так решил, значит, я с тобой.

Целую ее, зарываюсь лицом в волосы и, наконец, говорю наше «секретное»:

– Салют, Вера!

– Привет-привет. Ну, так что, какой у нас план?

Делаю ей кислый растворимый кофе, пакетик которого каждый день кладут в номер, и рассказываю, что успел накопать за вчерашний вечер.

– Сначала навестим женщину, с которой отчим жил последнее время. Это она звонила Максу.

– Ты думаешь…

– Не знаю, но у нее был мотив. Возможно, он переписал на нее дом. А еще Макс говорил, что у отчима был участок земли на берегу, с которым возникли какие-то юридические проблемы. С тех пор я ничего не выяснял…

Мы собираемся и выходим. Ледяной ветер щиплет лицо. Его порывы царапают, как лезвие ножа. Вера испуганно кутается в капюшон, я ее обнимаю.

– Знаешь, здесь жутко холодно, но я чувствую себя лучше. Последние пару дней даже туман понемногу рассеивается. В голове ясно, я четче вспоминаю лицо матери, брата.

Серьги-куколки озябли и прячутся в кашемировый шарф.

* * *

Сожительницу отчима зовут Сата. Это высокая худая женщина. Она стоит на пороге в сером меховом жилете поверх пальто и смотрит, как мы выходим из такси.

– Это ты звонил? – мрачно интересуется она.

Вера, робко улыбаясь, идет вперед и все объясняет. Женщина смотрит на нее сначала недоверчиво, потом взгляд ее смягчается. Еще бы! Вера ангел, который растопит любое сердце.

Сата понимает, что мы приехали узнать правду о смерти Михаила.

– Ты считаешь, я могла убить твоего отца?

– Он не был моим отцом. Но любой следователь…

– Я же говорила Максу, что дом отец завещал ему. Мы не были расписаны. У меня есть своя квартира, но я оставалась здесь. Ждала, когда ты приедешь, чтобы передать ключи и вещи. Давайте поступим так: приезжайте вечером, я как раз соберу свои пожитки и передам вам дом в полном порядке с документами. Или сейчас останетесь?

Я отрицательно мотаю головой, и мы с Верой уходим. На душе у меня сумрачно.

– Не показалось, будто она скрытничает? Хочет подчистить следы, чтобы я случайно не нашел чего-то такого…

– Леон, ты слишком возбужден. Пил сегодня таблетки?

– В обед – нет.

– Хорошо, что я взяла их с собой.

В местной забегаловке мы обсуждаем, чем заняться до вечера. Мне хочется как-то развеселить Веру. Я вижу, что она встревожена, хоть и не показывает вида.

– Помнишь, мы собирались летом во Францию? Ты рассказывала, что Пила – самая большая песчаная дюна в Европе. А ведь здесь есть ее копия – песчаные дюны, тукуланы.

– Давай спросим у официанта, как туда добраться! – оживляется Вера.

– Тукулан значит «пески», – подтверждает круглолицый паренек, расставляя посуду. – Это экзотика нашей якутской природы. Договоритесь с местными на базе, и вас отвезут.

Мы обедаем якутскими лепешками и строганиной, но мысли об отчиме не покидают меня. В голове снова начинает шуметь. На лбу испарина, рука с вилкой подрагивает.

– Леон, ты в порядке?

– Я отойду позвонить, закажи десерт.

Делаю вид, что иду в туалет, а сам хватаю куртку и выбегаю из кафе. Возвращаюсь к дому отчима и дергаю дверь. Закрыто. На всякий случай я стучу, но отклика нет.

Соседние дворы пусты, словно все вымерли. Вокруг ни души. Я беру кирпич и разбиваю стекло веранды. Выдавливаю осколки и просовываю руку, чтобы открыть дверь изнутри.

В доме пахнет травами, сгоревшими поленьями и чем-то кисловато-северным. Комнаты чисто убраны.

Делаю быстрый обход и выясняю, что обитаема только кухня и маленькая спальня. Там я воровато осматриваю шкафы, роюсь в вещах и сразу определяю, где полка отчима. Узнаю его старинную электрическую бритву, вспоминаю, как он мерно жужжал ею, собираясь на службу. А вот и альбом с фотографиями. Под ними нахожу тетрадь. Начинаю листать и слышу чьи-то осторожные шаги возле спальни. Хватаю охотничий нож Михаила и замираю.

Сильно кружится голова. Я понимаю, что сейчас упаду…

* * *

Когда снова открываю глаза, надо мной склоняется Вера. Я лежу в той же спальне. Сата приносит чашку с чем-то дымящимся.

– Пусть выпьет. Это отвар из осиновых веток.

– Я не буду ничего пить.

– Как почувствовала, куда ты рванул. Зачем разбил стекло? Сата просто вышла в магазин, – укоряет меня Вера, а я отворачиваюсь к стене. Но все-таки беру кружку и делаю глоток.

Сата спрашивает у Веры про работу. Кажется, пока я был в отключке, они успели познакомиться поближе.

– Мы с Леоном вместе работаем в полиции. Я штатный психолог. Занимаюсь сопровождением личного состава.

Сата вздыхает, качает головой.

– Да, Михаил рассказывал, что старший пошел по его стопам. Сам он тоже здесь работал. Люди его уважали. Он был честный. Может, за то и пострадал.

Я листаю записи отчима и вижу, что последние месяцы он занимался делом о незаконном захвате земель на берегу Лены. Кажется, его участок находился там же. Захватчики хотели выкупить землю, но он не соглашался. Спрашиваю об этом у Саты, но она хмурится:

– Вроде он хотел отдать участок местным, чтобы там поставили часовню. А потом явились эти пришлые и стали делать на священной земле свой бизнес. Люди пытались бороться… Не знаю всех подробностей. Михаил был молчаливым. Меня это устраивало. Так мы и жили – каждый в своих мыслях.

Я показываю Вере записи отчима, она молча водит глазами по строчкам и по-детски шевелит губами. Серьги-куколки тревожно дрожат.

– Думаешь, его убили, потому что он защищал свою землю?

Пожимаю плечами. Сата делает вид, что собирает вещи. Я снова обращаюсь к ней:

– Здесь в начале не хватает страниц, будто вырвали…

– Тетрадь была только у твоего брата. Когда он приехал на похороны, интересовался вещами Миши.

– Что же там было?

Сата виновато разводит руками. Она уже знает от Веры, что Макс погиб.

Когда мы покидаем дом, у меня снова есть план.

– Пойдем в отделение полиции. Я побеседую с начальником отчима. Тот должен быть в курсе дела.

– Нет, завтра. Сегодня тебе надо отдохнуть.

– И все-таки зайдем.

Хорошо, что это неподалеку, буквально две улицы. На крыльце молча курят сотрудники, я начинаю говорить им что-то несвязное. К языку будто привязали пудовую гирю. Со стороны, наверное, кажется, что я пьян. И опять выручает Вера, пытается объяснить мужчинам, кто я. Они кивают, вспоминая отчима. Я снова влезаю, говорю о незаконной продаже гектара земли, которая почему-то спускалась на тормоза. Мужчины настороженно переглядываются.

Их молчание выводит из себя, и я начинаю кричать. Вера пытается успокоить меня, но я с остервенением отбрасываю ее руку. Почти сразу хватаюсь за голову – в висок прострел. Мужчина с синим от щетины лицом обещает передать начальнику, что я приходил. Вера записывает на листке бумаги номер телефона и говорит, где мы остановились.

– Я не сумасшедший, – твержу скорее себе, чем огорченной моим приступом Вере.

Мы занимаем два смежных номера. Может, это и к лучшему. Вера спокойно отдохнет, не видя моей безумной рожи. Ужинаем внизу, в кафе на два столика, возвращаемся к себе. Вера говорит, что замерзла и хочет принять ванну, а я иду полежать. После таблеток всегда кружится голова, и я стараюсь не вставать. Веки быстро тяжелеют, туман погружает меня в сон.

Вдруг я слышу крик. Вскакиваю, кидаюсь к выключателю. Яркий свет ударяет в глаза. Соображаю, что кричит Вера. В ее номере распахнута дверь. Я влетаю в ванну и вижу, как она хватает ртом воздух.

Помогаю ей подняться, заворачиваю в халат и несу на кровать.

– Что случилось?

– Я ушла под воду… Меня хотели утопить…

Оказывается, Вера лежала в теплой воде, прикрыв глаза. Услышала шаги, но думала, что это я. А потом почувствовала чьи-то пальцы на горле. И ладонь, что закрыла ей глаза.

– Мне казалось, я уже перестала дышать! – по-детски всхлипывает Вера. – И вдруг меня отпустили.

– Может, ты просто заснула? – цепляюсь я за последнюю возможность, но вижу у нее на шее красные следы от пальцев. Бегу вниз, но администратор утверждает, что никого не видела. Возвращаюсь в растерянности.

– Черт… Это из-за меня… Тебе нужно уехать!

– Вызывай полицию!

– Полиция не поможет. Если тут замешан начальник отца, он покрывает кого-то из этих бандитов! И теперь те прислали сюда человека, чтобы заставить нас убраться из города.

– Кто еще знал, что мы здесь? – пытается думать вслух Вера.

– Сата и местные полицейские.

– Сата… А что, если ее подкупили? Кто-то из этих бизнесменов, что оформили землю… И она помогла избавиться от твоего отца. Нет, что я несу, она приятная женщина.

– Я разберусь с этим. А ты завтра же уедешь.

– Нет, ни за что не оставлю тебя здесь…

В моем номере звонит телефон. Начальник отчима, Валентин Олегович, спрашивает, что я хотел. Стараясь сдержать себя, прошу о встрече. Он не в восторге, но соглашается после минутного колебания. Мы договариваемся, что он подойдет к гостинице, потому как живет неподалеку.

Уговариваю Веру лежать, прошу сонную горничную принести ей чай, а сам выскакиваю и бегу к дороге. Так меня разбирает.

Валентин Олегович появляется в компании овчарки. В руках теребит поводок. Он глядит на часы, говорит, что у него всего пять минут, и спрашивает:

– Зачем вы меня искали?

Вываливаю ему все, что думаю о смерти отчима и о покушении на Веру.

– С ума сошли? – возмущается он.

– Нет.

– Думаете, это я столкнул Михаила?

– Вы покрывали пришлых мерзавцев, что нелегально оформили на себя землю. Не принимали заявление от местных…

– Если хотите знать, они бы его все равно прикончили. Повезло, что он сам…

Я хватаю Валентина за воротник пальто. Собака с лаем кидается в нашу сторону. Валентин сбрасывает мои руки.

– Полегче. Я тут ни при чем, сам предупреждал его, чтобы не лез. Эти участки… Я же понимал, что все решается наверху. Мне четко указали на мое место. После того, как Михаил погиб, ко мне пришел один наш местный, Тимур. Думаю, его наняли, чтобы расправиться с твоим отцом. Он следил за ним и, когда Михаил пошел на охоту, был поблизости. Видел, как тот с кем-то встретился у ущелья.

– Вы верите ему?

– Он же не на допросе признался. Наверное, этот идиот испугался, что с ним тоже могут разделаться. Вот и примчал. Просил, чтобы я включил его в программу защиты свидетелей. Насмотрятся сериалов…

– Где его найти?

– Я не знаю адрес, но он работает помощником на катере, который перевозит туристов на другой берег, к дюнам. Завтра сможете застать его на рабочем месте. Если, конечно, он еще жив. А лучше уезжайте, – кричит мне напоследок Валентин, подзывая собаку.

* * *

Настаиваю, чтобы Вера спала отдельно, закрыв окна и двери номера изнутри. Ночью я часто кричу во сне. И в этот раз просыпаюсь с открытым ртом. Подушка мокрая. На телефоне светится эсэмэска с незнакомого номера.

«Выходи».

Я за минуту одеваюсь, хватаю нож Михаила, выскакиваю на улицу. Поначалу вокруг только беспросветная тьма, но вот появляется светящаяся точка в конце переулка. Меня сильно тошнит, но я превозмогаю себя и иду на нее. Меня качает, но я ускоряюсь. Сворачиваю и понимаю: тупик. Светящаяся точка возникает чуть сбоку. Я кричу, инстинктивно взмахиваю ножом, но тут затылок пронзает резкая боль.

Звуки возвращаются постепенно, словно со дна колодца. Я жив. В голове шумит еще сильнее, мне жутко холодно, но я жив. Вижу застывшую кровь на ноже, рядом никого нет. Странно, но на улице вообще пусто. Задыхаясь, бегу назад в гостиницу. Мне везет: администратор храпит где-то в каморке, меня никто не видит. Долго мою нож, пью таблетки и засыпаю одетый, прямо в кресле.

С утра ночное происшествие кажется сном. Я боюсь за Веру и настаиваю, что ей лучше находиться в людных местах в центре поселка, там хоть можно оставаться на виду. Уверен, она деликатно думает, что я хочу побыть один.

Встречаюсь с Сатой, забираю документы и ключи. Вижу слезы в ее глазах: Сата прощается с домом. Затем я долго сижу на крыльце один, пытаясь собраться с мыслями.

После обеда мы с Верой ловим такси и едем на базу у берега, чтобы не опоздать на катер. В итоге приезжаем раньше и успеваем выпить кофе на террасе, заваленной стройматериалами. Я осматриваюсь. Впереди несколько низких песчаных холмов. К северу, на берегу выступает массивная каменная ограда – за ней начинаются дюны.

Управляющий, который сегодня за официанта, говорит, что пески могут засосать даже человека. Даже не верится.

– Летом мы катаем гостей на лодках по Лене, возим к островам, посещаем водопады. Тут масса достопримечательностей от Ленских столбов до заповедника Буотама. И бизонарий посетите! Но главное – это, конечно, дюны. Летом там красивый вид, а зимой можно кататься на лыжах, – отвечает управляющий на вопросы Веры.

Я говорю, что мне нужно увидеть хозяина, но управляющий разводит руками. Говорит, тот здесь практически не бывает.

На катере мне везет больше. Я почти сразу понимаю, кто из нескольких мужчин злосчастный Тимур.

Хмурый, в засаленном пуховике, он копается в углу с веревками. Мне сложно сдерживаться, и я сразу хватаю его за грудки. Вера влезает между нами и рассказывает о Михаиле. Даже с этим упырем она общается вежливо:

– Это сын погибшего Михаила Федосеева. Расскажите все, что знаете.

Тимур шарит глазами, словно хочет спрыгнуть в воду. Я предусмотрительно хватаю его за рукав, а Вера достает деньги. Чуть успокоившись, он начинает говорить. Повторят то, что я уже слышал от Валентина.

– Михаил встретился там с высоким типом в черной толстовке. Я не собирался его убивать. Они просили только припугнуть…

Меня тошнит то ли от качки, то ли от таблеток, и я опираюсь о палубу. Тимур быстро сваливает в рубку, больше я его не вижу.

Вера дает мне бутылку с водой. Замечает:

– Это мог быть случайный человек…

– В лесу? У скалы?

– Не знаю… Наверное, это все-таки был несчастный случай.

– Тогда кто прислал мне фотографию?

– Какую фотографию?

Я лезу в карман куртки в поисках того самого снимка, но его нет. Пусто. Невероятно! Ведь я точно помню, как положил его…

Боюсь поднять глаза и посмотреть на Веру. Теперь я уверен, что она считает меня свихнувшимся. А если она решит, что это я пытался ее утопить?

Вера первой нарушает молчание:

– Ты знал, почему Михаил уехал именно сюда?

– Вроде он когда-то служил в Якутске. И почему-то хотел забраться подальше от нас. От своей семьи.

– Мне сказала Сата… Словом, он как-то поделился с ней, что уехал, потому как вам угрожала опасность. Из-за него. Ты об этом слышал?

Я молчу, пытаясь переварить услышанное. Вот как…

– Не знаю точно. Вроде однажды на него напали на охоте. Он часто ездил в лес с ночевкой, спал в палатке. И как-то вернулся без трех пальцев… Мы все подумали, что он выпил и напоролся на капкан…

– Это все?

– Ну, где-то через месяц он поздно возвращался с работы. В подворотне ему брызнули баллончиком в лицо, а потом повредили глаз чем-то острым.

– Выяснили, кто это был?

– Нет… Не знаю! Мы не верили ему. Он тогда начал часто выпивать, и мать думала, что Михаил просто с кем-то подрался…

– То есть он утверждал, что кто-то ведет на него охоту, а вы игнорировали?

– Вера! Брось эти свои психологические штучки! Ты хочешь заставить меня чувствовать свою вину? Я был еще сопляком, чтобы что-то понимать…

– Просто хотела помочь…

– Извини. Может, я не прав. Вдруг у отчима действительно был повод уехать?

– Его могли преследовать из-за работы. Какое-то дело? Он мог перейти кому-то дорогу…

– И этот кто-то нашел его в Якутии?

– Может, именно это и узнал Макс, прочитав тетрадь.

Я закусываю губу, смотрю вдаль, словно ищу там ответ. Природа никогда не лжет. Нет ничего более правдивого, чем эта суровая красота.

Местность здесь состоит из раскиданных вперемежку песчаных холмов, некоторые уже поросли чахлыми кустами. Чуть позади густой каймой начинается лес. Деревья кривые, будто валятся друг на друга из-за постоянных ветров.

На самих тукуланах действительно очень ветрено. За полчаса нахождения там все карманы, уши, ноздри, глаза уже в песке, но такой красивый вид того стоит.

– Мне кажется, теперь нам лучше уехать, – мягко замечает Вера. – После того, что случилось ночью…

Мы ушли далеко от того места, где нас высадили. Я слышу дыхание ветра, что слегка шевелит песок. Слышу, как бьется сердце где-то в области горла, но здесь мне не страшно. Зато все сильнее обволакивает холод.

Я прижимаю Веру к себе, запускаю руки ей под свитер, хочу ощутить человеческое тепло. И нащупываю бинт.

– Ты поранилась?

– Ерунда, царапина.

– Покажи!

– Здесь холодно, давай потом…

Но меня уже не остановить. Я заламываю ей руки и пытаюсь задрать кофту. Вера отбивается и кричит:

– Леон, хватит! Ты болен! Тебе нужна помощь… Господи, прошу, оставь меня в покое!

– Отойди от нее! – раздается сзади. – Так и знал, что ты псих…

Я рывком поворачиваюсь и вижу Валентина с пистолетом в руках. Что он тут делает? Неужели специально приперся за нами?

Вера тоже поворачивается на голос, и я вижу, как по ее щекам текут слезы.

– Все в порядке, Валентин Олегович…

– Погоди, это ты его вызвала?

– Я звоню своим ребятам! – бросает Валентин Вере. – Его надо задержать, сам он не пойдет.

– Нет! – умоляет Вера. – Прошу… Он не знает, что делает. После черепно-мозговой у него развилось биполярное расстройство. Он умело его скрывал. Даже я не сразу поняла. Думала, это лекарства.

– Что ты несешь? – Я в недоумении смотрю на Веру. Глаза полны слез, но серьги-куколки лукаво улыбаются.

– Ты ненавидел отчима, Леон. Тот пришел в семью, когда тебе уже было восемь. Рождение брата ты воспринял в штыки, сам говорил…

– Обычная детская ревность…

– Ты не мог смириться, что Михаил не любил тебя так, как Макса. Вы часто конфликтовали. И ты… ты убил отчима!

– Что-о???

– Да, я уверена, это ты напал на него в палатке, а потом в подворотне с баллончиком. Ты был уже достаточно взрослым, а совладать с выпившим… Думаю, Михаил что-то понял, догадался, но жалел твою маму. И уехал… Сначала ты был рад. Но потом травма головы обострила твои отклонения, ты вдруг решил отомстить. Считал, что мама умерла так рано, переживая из-за отчима.

– Нет…

– Ты сам рассказывал, что корил себя… Ты втайне от меня приехал сюда и расправился с ним.

– Не смей!

– А потом ты подстроил аварию Макса. Видимо, он прочитал тетрадь, заподозрил тебя и собирался поговорить со мной. Он звонил мне в тот вечер! Как же я сразу не догадалась…

– Она врет! – кричу я Валентину, все еще ничего не соображая. – Зачем мне сюда возвращаться?

– Когда лекарства подавляют маниакальные проявления, ты не помнишь, что делаешь. Ты искренне веришь, что приехал расследовать смерть отчима. Здесь, наблюдая за тобой, я окончательно в этом убедилась. А когда услышала про типа в толстовке…

Я бросаюсь к Вере, мне хочется сомкнуть пальцы на ее белоснежной шее, заставить ее замолчать. Она глядит на меня широко распахнутыми глазами. Зелеными, словно бутылочное стекло. Серьги-куколки замерли, как по команде. Снова приступ дурноты. Напрягаю челюсти, чтобы зубы перестали стучать.

Вспомни!.. Вспомни, кретин!.. Ты должен вспомнить…

– Я все-таки звоню своим, – кричит Валентин. Вера, извернувшись, кидает мне в лицо горсть песка. Взревев от рези в глазах, я бросаюсь на нее.

– Так, оба, отошли друг от дру…

Не договорив, Валентин бежит к нам, пытается разнять. Я пробую моргать, но ощущаю жгучую боль. Вдруг Валентин удивленно вскрикивает. Звук выстрела.

– Что происходит? – ору я, тру глаза изо всех сил и, наконец, что-то вижу. На меня смотрит дуло пистолета. Вера держит его в руках и улыбается.

Она меня опередила. Валентин лежит чуть в стороне лицом в песок. Вокруг головы лужа крови, словно нимб. Кажется, он не дышит.

– Ты застрелила его…

– Мне придется много плакать и рассказывать, как ты убил полицейского. Разумеется, оказывая сопротивление. А потом как, осознав все, ты выстрелил себе в голову. Хорошо, что я успела сбежать и видела это уже издалека…

Вокруг все плывет. Удары сердца мешают вдыхать, в висках стучит одна мысль.

Вспомни!.. Вспомни, кретин!.. Еще секунду… Толстовка!

– У тебя такая же толстовка! И рост у нас примерно одинаковый. Ты не летала на конгресс психологов, а приехала сюда и столкнула отчима.

– Понял наконец…

– Ты – та девочка, что приходила к нам домой, когда я был маленьким. Но почему…

Вера страшно улыбается, склонив голову чуть набок.

– Я считала Михаила родным отцом. Он называл меня принцессой. Мы прожили пять счастливых лет, я помню, мать всегда смеялась. Нам было хорошо. А потом однажды мать позвонила с работы и спросила, дома ли отчим. Его не было. И тогда она назвала адрес и сказала, чтобы я сходила туда и посмотрела, там его машина или нет. Машина стояла у этого дома, я рассказала это маме. Оказалось, в том подъезде жила его любовница, твоя родительница. В тот вечер мать выгнала его с вещами, у нее была истерика, она орала так, что соседи вызвали милицию. А когда он уходил, то спросил: «Довольна? Это все ты виновата! Шпионка малолетняя».

– Вера…

– Я… я просто сделала то, о чем просила мама, – вдруг всхлипывает она. – Разве я в чем-то виновата? За что он разлюбил меня?..

Делаю осторожный шаг, но она сразу же вскидывает пистолет.

– Он ушел к вам. Моя мать так жалела себя, что спилась, а я попала в детский дом. Зато вы были счастливы. Я видела, как он раскачивает тебя на качелях. Он был хорошим отцом… Помню, наступил его первый день рождения без нас. Я нарисовала ему открытку, пришла, хотела поздравить. Ты вышел и сказал, чтобы я убиралась. А когда заплакала, ты… Ты толкнул меня, а еще…

– Оторвал твоей кукле голову и швырнул ее на лестницу… Боже, Вера, я был ребенком! Мальчишкой. Я даже не помнил этого…

– Это была моя любимая кукла! Подарок Михаила…

– Ты убила его. Спустя столько лет не простила.

– Бог простит.

– И Макса. Он что-то заподозрил. Наверное, нашел записи отца о тебе. Приехал, а ты вколола ему эту дозу…

Ее глаза полыхают гневом, и я понимаю, что попал в точку. В ярости Вера взмахивает пистолетом:

– Опять твои больные фантазии.

– Я не сумасшедший! Это из-за таблеток. Ты подсовывала мне сильные препараты… Это же ты ударила меня сзади? Тогда, в подъезде…

– Прощай, Леон! Я привязалась к тебе. Если бы ты не стал копаться во всем этом, то возможно…

Одна мысль еще раз переворачивает мое сознание:

– Выходит, между нами никогда ничего не было… Ты оставалась со мной только из желания отомстить? Ты Вера, которой не было…

Резкий порыв ветра скидывает с меня капюшон. Нога Веры проваливается в песок, она припадает на колено в попытке удержать равновесие. Этого мгновения мне хватает, чтобы броситься на нее. Пару секунд борьбы за пистолет. Выстрел ударяет громом, у меня в глазах взрываются кровяные сосуды.

– Вера! – кричу я, но не чувствую боли.

Открывшаяся картина окончательно вышвыривает меня из реальности.

Белоснежные волосы Веры змеями струятся по холодному песку. Глаза цвета бутылочного стекла смотрят в пустоту. Белый пуховик стремительно становится красным в области груди. Она мертва. Серьги-куколки больше никогда не будут раскачиваться.

Боже, ведь я не стрелял. Или стрелял?

– Я просто пытался отнять пистолет…

Прижимаю ладонь ко рту и отступаю. Ноги вязнут в песке, я падаю и не делаю попытки встать. Единственное, чего мне хочется, это замерзнуть и умереть. Уйти в вечность.

Не знаю, сколько прошло времени. Что-то мокрое касается моей щеки. Я поднимаю лицо – так и есть, снег. Крупные равнодушные снежинки умножают тишину, и я все-таки поднимаюсь. Стою в оцепенении, потом подхожу и закрываю ей глаза рукой.

– Я построю часовню на земле Михаила… На своей земле. Ради тебя.

Снегопад быстро сотрет все следы. Нужно спешить в деревню, чтобы вызвать полицию. А что, если всего этого не было в реальности? Вдруг это все произошло только в моей голове?

Прежде чем спуститься с дюны, я оборачиваюсь в последний раз. Все должно было закончиться именно здесь. Именно так… И я шепчу напоследок наше «секретное»:

– Салют, Вера!

Рита Тирас. Кто убил Билла?

Я не успела. Катер давно отвез всех на остров, меня же переправлял угрюмый молчаливый лодочник, облаченный в черный плащ с капюшоном. Вскоре в холодном тумане появились очертания Вороньего острова. На самой его вершине, словно продолжение скалы, возвышался каменный замок. Я смотрела на него снизу, а он наезжал всей своей глыбой, и казалось, что вот-вот бездушный монстр поглотит меня. Я оглянулась: сумерки серой пеленой укрыли берег, и страх, что и остров, и дом, и мы все можем исчезнуть, засаднил как в детстве.

У дубовых дверей, обитых медными пластинами, я остановилась. В Рыцарском зале были слышны голоса. Мы не виделись много лет, и я занервничала. Надо посчитать до пяти, это поможет. Сейчас, сейчас мы встретимся и все случится.

Глубокий вдох. Выдох. Я одернула китель. Пошла!

Стэн, круглый, полысевший, сидел во главе стола; херувимчику Эду возраст только придал взрослости; а красотка Хелен не изменилась. «Хорошо, что я не в платье, – подумалось мне, – с короткой шеей и накачанными плечами рядом с Хелен выглядела бы коровой».

После смерти брата Билла это его место, место главы семьи. Так думает Стэн.

Последний раз в этом кресле я видела тело нашего отца. Его белая рубашка, и домашняя куртка, и скатерть – все-все было пропитано темной кровью. На шее зияла рана, как потом выяснилось, была разрезана яремная вена, значит, умер он за несколько секунд. Я увидела нож Роберта. Но взять его, плавающего в крови отца, не смогла. Так главным подозреваемым стал Роберт, наш нелюбимый брат Боб, ошибка природы. В тот же день он исчез. Спустя какое-то время его тело обнаружили на железной дороге недалеко от города. Вместо головы – кровавое месиво, вызвавшее во мне тошноту и отвращение. Из документов только водительское удостоверение. По нему и опознали.

Сегодня Стэн, Хелен, я и Эд собрались послушать завещание. Адвокат зачитал нам его и удалился.

Много лет назад мы из детдома попали, как нам казалось, в сказочную страну, в волшебный замок. Но из сказочного была только Джейн, что-то между феей и управительницей, а из волшебного – ее сын. Сыночка – так называла его мать – был озорным мальчишкой, мог копировать кого угодно – с ним было весело. Вот и все наши радости. Деспотичная строгость отца и его требования соблюдать традиции нами прощались и воспринимались как неприятное, но неизбежное. Отец не скрывал своего особого отношения к Биллу, родному сыну, а мы, хоть и учились в престижных школах, знали, что по достижении совершеннолетия будем отпущены на вольные хлеба.

– Каждый обязан всего добиться сам, – говорил он, и был прав. Человек должен заниматься своим делом. А легкие деньги большие деньги не делают.

Билл давно жил в Лондоне. Там он учился, там и остался. Теперь навсегда. Хорошо, что я побывала у него незадолго до смерти. Через несколько дней личный самолет брата упал в воды Атлантики и исчез.

Белокурой Хелен идет черный цвет. Дорогое платье в пол, уложенные в высокую прическу волосы придают сестре королевский статус. Хелен повела от холода плечами, накинула пелерину из баргузинского соболя. Кто бы помнил, что она дочь алкоголички и уголовника.

Овальный стол был сервирован на пять персон.

– Нас же четверо. Кого-то ждем?

– П-полковник п-полиции Мэри, как всегда, наблюдательна.

Так, заикаясь и растягивая слова, говорил только один человек.

В дверях стоял Роберт. В руках у него была какая-то коробка.

– О, господи! Роберт?! Но как?! Боб, ты же умер! – закричали мы наперебой.

Он действительно походил на привидение. Бледный, заросший, волосы всклокочены, беспорядочные пряди по плечам, рваное рубище болтается на костлявом теле. Мне показалось, он стал выше. И страшными были его глаза: огромные, они тонули в черных глазницах.

– Кто умер? Я умер? Я подбросил удостоверение тому бедолаге и исчез. Что за похоронные лица? Или вы не рады?!

Мне не понравился его желчный тон. К тому же, внезапное воскрешение Боба рушило мои планы.

– Вы хотели похоронить своих скелетов в шкафу, а тут – surprise! – братец ожил. Какая неприятность!

Хелен брезгливо поморщилась:

– Веди себя прилично, Боб.

А тот уже стоял рядом, глядел в упор безумными глазами.

– «Веди себя прилично, Боб»? Ну-ка, расскажи нам о приличиях, Хелен!

Боб изменился: стал дерзким, стремительным и опасным. Циничным.

Он возвышался над нами – как правосудие.

– Приговорили меня в убийцы, а мою долю – на всех? А я вот живой! Какое огорчение!

Боб что есть силы стукнул по столу.

– Только я – не убийца! – рявкнул он.

Мы подскочили.

– Кто убил отца?!

– Боб, прошу, избавь нас от этого.

Простота Эд, он так и не понял, что появление Боба не случайно. Боб что-то задумал. Знать бы что. Я мысленно перебирала варианты. Появился ради своей доли в наследстве? Глупо. Обвинение в убийстве отца лишало его этих денег. А если он не убийца? А если он знает, кто убийца, и сможет доказать?

Смена настроений – фишка Боба. И за эти годы ничего не изменилось.

– Хорошо. Не будем ссориться. Мы не для этого собрались. – Боб протянул сиреневую коробку. – Наполни бокалы, Эд. В знак перемирия.

Стэнли прочитал надпись:

– О-о! Stareyshina paradise!

– Винтажный… Самый дорогой коньяк в мире! А я закодировался, – вздохнул Эд.

Я тоже отказалась. На дух не переношу ни водку, ни коньяк, будь они трижды дорогими. Да и подозрительно. С чего вдруг? Но медовый цвет напитка заворожил Стэна. Он вдохнул аромат, пригубил, разомлел от послевкусия.

– Божественно!

Хелен отпила, но ее лицо ничего не выражало:

– Коньяк как коньяк.

– Женщины ничего не понимают, – блаженно улыбался Стэн.

Эд поддакнул, вздохнул и отвел глаза.

Боб, согнувшись как лакей, предложил мне «Негру де Пуркарь»:

– Любимое вино Queen Elizabeth II.

Я смотрела, как темное вино, подобно крови, льется в бокал. Я знала этот напиток на вкус.

– А кстати, Боб, твой вид… Над тобой явно поработал стилист. Брендовая рубаха. Сандалии… Крокодил, да? Грива в лаке. Откуда money?

– А ты помнишь, чем я увлекался? Химия принесла мне… нет, даже не деньги, – возможности. А это больше чем деньги. Мои разработки ядов открыли двери в такие структуры… – Боб указательным пальцем нарисовал в воздухе идущую вверх спираль.

Эд недоверчиво пробормотал:

– Зачем придумывать яды? Разве их мало?

Боб широко улыбнулся.

– Мои яды – стратегическое оружие. Патологоанатомам их не найти, им ничего не остается, как констатировать смерть, ну, например, от инфаркта или инсульта. Это уж смотря какой яд.

– И чего ты хочешь? – рассматривая коньяк на свет, спросил Стэн. – Изъясняйся точнее.

«Изъясняйся точнее» – это было выражение отца.

– Снять с себя подозрения, черт возьми!

– А зачем? Человек, покупающий пятидесятилетний коньяк, может купить все – даже имя, даже другую жизнь.

Боб налетел коршуном, в его безумных глазах плясал гнев.

– Вот! Вот твоя суть, Стэн! И твоя Эд. И Хелен, и Мэри. Другое имя! Ложь, она въелась в каждого! Мы выросли в лицемерии, ханжестве и фальши!

Перепады настроения Боба раздражали меня. Никогда не знала, чего от него ждать.

Боб ударил кулаком по буфету.

– Бутафория!

– Раритет, – поднял глаза Стэнли. – Королевы Виктории.

– Да на кой нам, русским, британская королева?! Отец вообразил, что он потомок английского рода. Помешался на этом, построил замок, облепил мхом. Слуги из Англии. А имена? Наши имена?

– А я и не знаю, как меня по-настоящему зовут, – пожал плечами Эд, – мне все равно.

– А ты знаешь? – повернулся к сестре Боб. – А ты? У тебя наверняка русское имя – Маша. Как тебя называют? Мэри Ивановна? Или Джоновна? Беседы на английском, five o’clock tea. Сидим за столом прилизанные, в бархатных штанишках, а души-то нет. Нет души!

– Лучше, что ли, в детдоме? – разомкнула губы Хелен.

– Лучше! – Боб часто-часто закивал головой. – Лучше, лучше. Там враг – это враг, а брат – это брат. А наша семейка? Эксперимент Дидье Дезора с крысами! Два главаря: Билл и Стэн. Два раба: Эд и Хелен. Крыса, что всех грызет. Это ты, Мэри. И я – козел отпущения, пария, крыса, которую все ненавидят. Вы все издевались надо мной.

– Детские обиды? Ты это серьезно? – запахнула соболей Хелен.

Я сочла нужным вмешаться:

– Мы были еще…

– Это не оправдывает. Стоило Биллу сказать «ату», вы тут же начинали гон. И в смерти отца обвинили меня. А кого еще? Я всегда был изгоем.

Боб обхватил голову, сполз по стене на пол. Рыдания давили его:

– Г-господи, как мне было тяжело! Есть ли у ребенка муки страшнее ежедневной травли?! – Боб закрыл руками лицо, он плакал.

– Роберт, не стоит ворошить прошлое, – начал Стэн.

Боб отнял руки от лица, злобный оскал озарил его.

– Не стоит ворошить? – он подскочил. – Honesty is the best policy, шила в мешке не утаишь! Ты всегда завидовал Биллу, Стэнли. Мечтал, чтобы отец относился к тебе так же. На, выкуси. Но стать главным – это да, это у тебя получилось. – Боб наклонился над ухом Стэна, зашептал: – С-скажи, б-брат, а не ты ли убил отца? А потом и Билла?

Эд поперхнулся минеральной водой, пролил на себя, но Стэн промолчал, только лицо его налилось кровью.

– Я больше не желаю слушать этот бред, – встала Хелен.

– Да что ты! П-перетряси свое грязное бельишко, Хелен. У тебя-то как раз была причина убить отца.

– Что ты задумал, Боб? – резкий тон Стэнли выдавал нервозность.

– А ты не догадываешься? – Хелен прикурила от его зажигалки. Тонкая сигарета подрагивала в изящных пальцах. – Он хочет узнать, кто убийца. Только и всего.

– Или свалить на кого-нибудь из нас, – занервничал Эд.

И Боб тут же переключился на него.

– Ты ведь тоже заходил тогда к отцу, маленький змееныш. Братец кролик, ябеда и подлиза. Признавайся, убийца!

На Эда было страшно смотреть. От ужаса его глаза превратились в шары, и казалось, вот-вот лопнут.

Я не выдержала:

– Хватит, Роберт! Довольно! Если у тебя есть доказательства, говори! А так просто сотрясать воздух не стоит. Чего ты добиваешься?

– Правды.

Ночь потеснила поздние сумерки, вползла холодной змеей.

– Правда… – покачала головой Хелен, – кому она нужна? – В рыцарском зале не было люстры, и она принялась зажигать свечи на высоких канделябрах.

Из мрака проявились напряженные лица Стэна и Эда. В дальнем углу как приведение маячила высокая фигура Роберта. Он подошел к камину, положил полено в огонь и, не оглядываясь, спросил:

– А вы задумывались, почему нас взяли в семью?

Эта мысль преследовала меня. С первого же дня в семье не скрывали, что мы приемные. Билл единственный пользовался привилегиями. Было обидно, что все огромное состояние и этот дом отец завещал только Биллу.

– Только Б-биллу. Да, Мэри?

– Я что-то сказала вслух?

Все удивленно смотрели на меня.

– Да, – ответила я, – так завещал отец.

Боб поднял руку.

– А теперь все его состояние, преумноженное оборотистым Биллом, в равных долях переходит нам, приемным детям. И только убийца не может рассчитывать на свою долю. Верно, Мэри?

– Верно.

Часы вздрогнули, пробили один раз.

Боб взглянул на стрелки.

– Время… Время отсчитывает последние минуты.

– Прекрати. Что за бред? Ведешь себя так, словно мы в чем-то провинились, – я начинала терять терпение от его трепа.

– Ты права, Мэри. Пора заканчивать, – Боб постучал ложечкой по бокалу. – Леди и джентльмены, минуту внимания. Я перехожу ко второй части.

– Марлезонского балета, – вставил недалекий Эд.

Боб не обратил на него внимания.

– Итак, убийца не признался. Впрочем, я не удивлен, – Боб выдержал паузу. – Господа! Я рад сообщить вам неприятную новость: только что вы все приняли яд!

Мы с облегчением вздохнули.

– Опять твои шутки, Роберт! – строго сказал Стэн. Он было поднес бокал к губам и вдруг остановился. – Ты хочешь сказать, что paradise отравлен?! Коньяк в сто тысяч?! – Он засмеялся и выпил до дна.

– Успокойся, Стэнли, я не пила коньяк. Как я могу быть отравлена?

– И я не пил, – добавил Эд.

Хелен ждала продолжения.

– А вы считаете, яды только пьют или едят? Так сказать, принимают перорально?

– Ну, не ректально же ты нас отравил, – все еще не веря словам Роберта, пошутила я.

– Нет, конечно, – засмеялся Боб, – Мои яды индивидуальны. Вы приняли их э-э… Эксклюзивно! Эд, например, получил свой яд через кожу рук, когда так нежно сжимал хрустальную бутылку коньяка.

Эд вздрогнул, распахнул ладони, поднес ближе к канделябру, принюхался.

– Ты разыгрываешь! – в фальцете Эда слышался страх.

– Ну, конечно, разыгрывает, успокойся.

– А вы проверьте! – Взгляд Роберта стал жестким. – Результат недолго ждать. А теперь другая новость. У меня есть противоядие. Но только для того, кто признается в убийстве.

– Это все из-за доли в наследстве?

– Время пошло. Леди энд джентльмены, – Боб вошел в раж, он ходил по залу, театрально размахивал руками, говорил как зазывала. – Торопитесь! Кто первый? Выживет тот, кто успеет покаяться. Хочу обратить ваше внимание, что последние желающие продолжить свою бренную жизнь могут и не успеть.

Наступило молчание.

Это шизофрения. Как я раньше не догадалась? Я впилась взглядом в безумные глаза Боба.

– И ты дашь противоядие?

– Да. Тому, кто признается.

– Покажи. Противоядие покажи. – Я подошла к Бобу вплотную. Я не боялась его. Под кителем у меня «Стечкин», и я уверена, что успею им воспользоваться. Старый добрый «Стечкин» меня никогда не подводил. Я профессионально обыскала Боба. Он не сопротивлялся, продолжал ломать комедию, посмеивался и даже руки поднял.

– Нет никакого противоядия, – объявила я застывшим фигурам за столом.

– Значит, и яда нет, – без всякой логики заявил Эд.

– Что за глупые шутки? – недовольно проворчал Стэн.

– Ты так считаешь? Я спрятал противоядия здесь, в комнате. Найти их непросто. Да и времени на это… – Боб поднял указательный палец вверх. – Тс-с! Вы слышите? Часы. Тикают. Так-Тик. Так-Тик. Так уходит ваша жизнь.

И словно в подтверждение его слов, пробили часы.

Бомм… Бомм… Бомм…

Эд не выдержал.

Он сжал салфетку, которой до этого вытирал ладони, и заговорил. Быстро, невнятно, перескакивая с одного на другое. Мы с трудом его понимали. Иногда он останавливался, иногда рыдания прорывались сквозь слова.

Эд рассказал о любившей его девушке. Однажды он объявил, что бросает ее, но, когда вернулся, она спала, сжимая в руке пустую упаковку снотворного. Эд ел приготовленные девушкой вареники и смотрел на нее. Если бы он тут же вызвал скорую, девушка осталась бы жива.

Но он доел вареники.

– Это все? – спросил Боб.

Эд сглотнул, поднял глаза.

– Я знал, что не ты убил отца. Я заходил к нему после тебя, и он был жив.

– И ты молчал?! – воскликнули Стэнли и Хелен.

Эд и так не отличался сильным характером, а тут и вовсе растекся медузой.

– Эд, ты молодчина! – Боб извлек из вазы серебряный пузырек. – Ты всего лишь предатель, а это в нашей семейке не считается проступком. – Держи. Глотай, не бойся.

Боб развернулся к Стэну.

– Старик, ты пропустишь даму? – И не дождавшись ответа, обратился к Хелен: – Твой черед.

Хелен вздернула подбородок. Этот жест я когда-то копировала перед зеркалом.

– Я не стану говорить, – заявила Хелен и повернулась лицом к буфету. Как в детстве, когда за малейшую провинность мы часами стояли лицом к стенке.

– Роберт! – вдруг захрипел Стэн, его лицо вздулось и посинело, он раздирал ворот рубашки, попытался встать. – Противоя… дай… – Он схватился за голову, кровь хлынула из носа, Стэн хлюпнул и упал лицом в тарелку. Stareyshina paradise стекал из опрокинутого бокала и смешивался с кровью Стэнли.

Я кинулась к Стэну. Пульса не было. Как крыса заскулил Эд. Я завопила:

– Ты сума сошел?! Это уже не шутки!

– Об этом я и твержу весь вечер. Признание убийцы – все, что мне нужно, – пожал плечами Боб. – Стэн – первый. Кто следующий?

– А вот тут ты просчитался. Я убью тебя, скотина! Мы обыщем зал, все тут перевернем. И найдем противоядие!

– Это ты просчиталась. Вы отравлены разными ядами. И противоядия разные.

– А мы примем их все сразу, – подала голос Хелен.

Роберт хмыкнул:

– Для каждого приготовлена только одна доза противоядия.

– Ну, ты и гад! – простонала я. – Говори, Хелен!

– Говори, Хелен, – словно змей-искуситель повторил Боб.

Она выдохнула дым.

– Ты отравил сигареты? – Выдержке Хелен можно позавидовать. – Я тоже пила коньяк, но чувствую себя отлично.

Меня всегда раздражала медлительность Хелен, а сейчас хотелось надавать ей по щекам.

– Ну же, Хелен!

– Мне не было четырнадцати, как отец, отец… Ну, вы понимаете… Он готовил меня для Билла. И отдал как игрушку.

«Мы все были игрушками Билла, – подумала я, – Стэн – его соперник, Эд – слуга, Хелен для утех, Боб – козел отпущения. А я – злая сила. Мы всегда дрались, до крови, до выбитых зубов, я никогда ему не уступала».

– А мать? – вернулась я в настоящее.

– Все знала, – стряхнула пепел Хелен, – но не остановила. Это… – По лицу Хелен прошла судорога. – … самое страшное…

– Неужели?

– Ты намекаешь, что мой салон…

– Бордель!

– …поставляет молоденьких дурочек? Так это их выбор. По-твоему, они не знают, куда едут? Знают! Еще как знают!

– Ты помнишь Олю? Ее кинули в яму с крокодилами.

– За кражу.

– Она звала на помощь, кричала, что больше никогда… Царапалась по каменной стене. Но крокодилы увидели добычу. И вот челюсти одного захлопнулись на ее ноге. Предсмертный вой девушки отдался эхом. Но другой аллигатор уже отрывал руку, а третья тварь тащила окровавленное тело под воду. Это ты убила ее. Тебе ее не…

– Нет, – отрезала Хелен и затушила сигарету. – А кто меня пожалел?

Эд был на грани. Мы знали, он был влюблен в Хелен. Наконец, он выдавил:

– Это я рассказал маме.

Хелен внимательно посмотрела на него.

– Да? Так ты знал?

– Я хотел… думал, мама прекратит это.

– Наша мама, мир ее праху, была в этом доме никто. Но все в прошлом, Эд, – Хелен встала, давая понять, что закончила исповедь. – Теперь у нас есть деньги.

– Ты хочешь сказать, – с недоверием произнес Боб, – что теперь заживешь праведной жизнью?

Хелен улыбнулась. Ее улыбка была хищным оскалом лисицы.

Из ступора меня вывел голос Роберта:

– Вот твоя таблетка, Хелен. Конечно, не ты убила отца. Раствори ее. – Ну-с, – повернулся он ко мне.

– Роберт, не устраивай охоту на ведьм.

– Начинай!

– Что начинать? Это Стэн. Отцеубийца – Стэн!

– Мэри!

Удар часов прозвучал гулко и тягуче, как поминальный звон.

Черт возьми, Роберт все знает! Я прикрыла глаза рукой и несколько секунд просчитывала ситуацию. Что ж, сейчас все решится.

– Приготовь свое снадобье, Роберт.

– Успею. Чтобы ты не пристрелила меня раньше времени.

– Догадливый.

Я расстегнула китель – это придало мне уверенности.

– Я не буду каяться во всех своих грехах. Скажу главное, – я собралась с духом, – Да. Это я. Я убила отца.

Хелен задергалась, словно в нее впивались пули. Эд вскочил, что-то хотел сказать, но только открыл рот. Свидетели. Мне не нужны свидетели. И конкуренты мне тоже не нужны. Я давно это планировала. И я выстрелила. Сначала в Эда. Он падал, хватаясь за воздух. Удивление и обида навсегда застыли на его лице. Потом в Хелен. Красная точка залепила ее фарфоровый лобик. Я выбивала десять из десяти.

Я навела пистолет на Боба. Он был невозмутим.

– Ты знал!

– Да, независимая крыска. Знал.

– Противоядие!

– Пистолет!

Мы стояли друг против друга. Глаза в глаза. Злость в злость. Напряжение в напряжение.

Мир исчез, только мы.

Кто из нас?!

Наконец он сказал:

– У тебя нет выхода, my dear sister. Твое время истекает.

– Так бы и выпустила в тебя всю обойму. – Я протянула «Стечкин».

– Браво, Мэри!

От досады я зарычала. Черт! Черт! Черт!

Роберт поднял салфетку. Маленькая черная коробка с красной тесемочкой.

Я дергаю тесьму, но только затягиваю. Рву узелок зубами. Сдираю обертку.

– Но здесь ничего нет. Боб! Здесь ничего нет! Что это значит?!

– Это значит, что для тебя нет противоядия, Мэри.

– В смысле?!

– Оно не существует, – пожал плечами Боб.

Я поднимаю салфетки, чашки, срываю скатерть, открываю буфет и выгребаю из него всю дребедень, ищу под столом, хлопаю по карманам Боба.

– Да успокойся же, Мэри! Его нет в природе! Я как раз над ним работаю.

Белая пелена накрыла меня.

Боб что-то говорил, но я не слышала. Я орала.

И тут Боб что есть силы стал трясти меня за плечи.

– Послушай меня! – пробился его крик. И уже спокойнее добавил: – Ты проиграла. – Роберт обнял меня, крепко прижал к груди. – Ты проиграла, Мэри. Послушай, как страшно будет умирать. Сейчас появится боль в голове, потом – спазм в желудке, и, наконец, раскаленная спица пронзит насквозь виски и будет нестерпимо выжигать твой мозг. Но не это самое жуткое. Тысячи иголок медленно проткнут твое тело, и тебе покажется, что они сдирают твою кожу заживо. Но позвать на помощь ты не сможешь – твое горло будет плавить раскаленное олово.

Я сжалась. В голове возник острый осколок, он увеличивался, он разрывал мозг.

– У тебя один выход – уйти без мучений. – Голос Роберта был мягок, как голос доброго врача. – Я оставил одну пулю. Для тебя, Мэри. – Он вложил в мою руку оружие. – Считай это подарком. – Роберт направился к двери. – Да, – повернулся он, – сделай это прямо сейчас, скоро твое тело перестанет слушаться, и тогда ты не сможешь нажать на курок. А я, прости, ничем не смогу помочь. В конце концов, не могу же я застрелить сестренку!

Я сжала рукоятку пистолета, прикосновение металла к виску показалось даже приятным – это последнее, что я почувствовала в жизни. «Стечкин» никогда меня не подводил.

Боб поднимался по лестнице, когда прогремел выстрел.

– Что ж, я все рассчитал правильно, – сказал он.

* * *

Джейн выключила компьютер, развернула инвалидное кресло.

– Ты снял отличный триллер, сыночка. Имена те же. Даже заикался точь-в-точь как Роберт. Ты такой талантливый! Значит, Мэри застрелила Эда и Хелен, а Роберт отравил…

– Никто никого не травил, мама. Не было никаких ядов.

– Правда?

В окно застучал мелкий дождь. Единственная пристань едва различалась в мокрой мгле.

– Наконец, ты станешь хозяйкой этого дома. Набери себе целый штат прислуги.

– Хорошо!

Джейн не решалась задать вопрос, с недавнего времени мучивший ее. Наконец, она спросила:

– А ты?

– Не волнуйся, я скоро к тебе перееду. Ты не будешь возражать, если все левое крыло и Рыцарский зал я оборудую под студию?

– Я не против.

– Только тебе придется называть меня Робертом.

– Я постараюсь, – кивнула Джейн и тихо добавила: – Они здесь?

– Да. А вот и лодка Мэри причаливает. Мне надо идти.

– В фильме был коньяк. Ты возьмешь его?

– Да, конечно.

– Сыночка, – окликнула Джейн. – Кто убил Билла?

Рука прикоснулась к белым-белым седым волосам.

– Не знаю, мама. Какая разница?

За дверью Рыцарского зала послышалось:

– Нас же четверо. Кого-то ждем?

Он принял наглый вид, вошел, заговорил развязно:

– П-полковник п-полиции Мэри, как всегда, наблюдательна.

Раздались восклицания:

– О, господи! Роберт?! Но как?! Боб, ты же умер!

Алена Карелина. Убийственные лучи

Режущий запах ударил в нос. Слезы заструились по щекам. Эльза застонала и смахнула рукавом соленые капли. Рука, удерживающая нож, дрогнула, но уже через мгновенье тонкое, острое лезвие взмыло в воздух. Удар! Эльза зажмурилась.

Внезапный ритмичный звук разорвал пространство. Сотовый телефон настойчиво требовал ответа. Бледная рука нашарила трубку и поднесла к уху.

– Алло, – дрогнувшим голосом сказала Эльза.

– Вы видели новости?

– Нет, – ответила она, высыпая лук в сковородку.

– Возле леса найдено тело обнаженного мужчины, покрытое сильными язвами. Следствие предполагает насильственный характер смерти. Судя по описанию… Ох… Сегодня ведь яркое солнце… Я думаю, что это…

Эльза вздрогнула. Соусница скользнула к краю столешницы и полетела вниз. Женщина едва успела отпрыгнуть, как ярко-красная жидкость потекла по полу.

На звук бьющегося стекла в комнату вбежала девочка.

– Убери здесь, пожалуйста, – быстро проговорила Эльза и тут же метнулась в прихожую.

– Ма-а-ам, ты куда?! – насторожилась девочка, преследуя ее по пятам.

– В полицию, – сообщила Эльза и спешно огляделась.

– Зачем?! – округлила глаза дочь.

– Я должна рассказать… Да где, черт возьми, моя сумка?! – всплеснув руками, воскликнула женщина.

– Вон там, прямо перед тобой, – девочка указала рукой в сторону.

Эльза схватила сумку и, наконец, посмотрела на дочь.

– Вика, на улицу ни ногой! Сегодня очень яркое солнце, – строго проговорила она. – Ты таблетки выпила?

Девочка кивнула. Эльза поцеловала дочь в макушку и метнулась к выходу.

– Но ма… – начала Вика.

Дверь захлопнулась.

* * *

– Это Эльдар? – Беспокоилась Эльза, сидя в полицейском участке. – У него…

– Как ваше имя? – проигнорировав вопрос, устало спросила женщина в форме.

– Викулова Эльза Юрьевна. Эльдар мой…

– Ваш адрес и телефон? – монотонно продолжала полицейская, аккуратно вырисовывая каждую букву.

Эльза раздраженно прикрыла глаза, но сообщила информацию.

– Я…

– Подождите! Место работы?

Эльза со стоном начала диктовать данные.

– Эльдар… – начала она, но протяжный сигнал телефона заставил ее замолчать.

– Да? Сейчас. – Ответила полицейская. – Ждите.

Последнее было обращено к Эльзе. Та с силой сжала ладони и проводила сотрудницу полиции взглядом до двери.

– Михаил Петрович, где вы были? – послышался ее голос в коридоре. – У нас еще один труп. Все повторилось – тело покрыто язвами, в лоб вплавлен серебряный крест. Только на этот раз жертва – девушка.

Прижав сумку к груди, Эльза выглянула в коридор. Из приоткрытого кабинета с надписью «Следователь» донесся мужской голос:

– Я знаю, Роза. Следы волочения есть?

– Да. Они оба убиты в другом месте.

– Соседи убитого Эльдара рассказали, что мужчина был затворником. Гостей не водил, из квартиры выходил лишь по ночам, всегда закрывал лицо платком и наводил страха одним своим видом.

– Избегал солнечного света, серебра и чеснока? – хихикнула Роза.

Но голос мужчины оставался серьезным:

– В его квартире окна плотно занавешены, а в холодильнике из еды только окровавленный кусок сырого мяса.

– Верите в мистику?

– Меня интересуют только факты. Говорят, что он кричал по ночам. Вероятно, был болен. Нужно выяснить его историю болезни.

– Ах да, там женщина, говорит, что знает убитого.

– Значит затворник с кем-то общался… И это наш первый подозреваемый.

Эльза аккуратно протиснулась сквозь дверную щель и, выскользнув в коридор, прошла тихой поступью несколько метров. А потом ускорила шаг. Напряженные мышцы сковали шею, не давая обернуться, но она слышала, как голоса усиливались, как скрипнула дверь кабинета, и ей казалось, что даже пол в коридоре просел под тяжелыми шагами. Она завернула за угол и скрылась из виду.

Эльза запрыгнула в машину. Тело сотрясала мелкая дрожь. Она догадывалась, кто очередная жертва.

Из участка вышел мужчина, следом выбежала Роза и, гневно размахивая руками, принялась осматривать улицу. Эльза вжалась в кресло и сползла по спинке вниз. Следователь сел в машину и выехал на дорогу.

Недолго думая, Эльза ринулась следом.

* * *

Они добрались до старого, обветшалого здания. Эльза знала это место – больница, заброшенная лет двадцать назад. Люди говорили, что в здании обитают призраки.

Эльза, держась на расстоянии, прокралась за следователем. Обогнув с торца здание, она вышла во двор.

Здесь, среди строительного мусора, собралась кучка людей. Молодой полицейский то и дело отгонял зевак от огороженной красной лентой зоны.

Чем ближе Эльза подходила, тем больше замедляла шаг. Она уже почти видела тело, над которым склонился следователь. Губы затряслись. Она сделала еще шаг и остановилась. Зачем она здесь?

Перед глазами возникло лицо дочери. Эльза подавила стон. Она должна убедиться. Если кто-то убивает таких, как Вика, то и ей угрожает опасность.

Переступая через палки и раздробленные кирпичи, она приблизилась. Ноги подкосились, но Эльза нашла силы устоять. Она впилась глазами в тело, лежащее от нее в десяти шагах. На коже мертвой девушки не осталось ни одного живого места. Каждый сантиметр был покрыт язвами, и только золотисто-пшеничные локоны, разметавшиеся по земле, напомнили Эльзе ее… Они такие же, как…

– Это место преступления. Проходите мимо! – скомандовал полицейский.

– Я врач… – пробормотала она, не отводя глаз от девушки. Во лбу убитой что-то поблескивало на солнце. Эльза вспомнила разговор в участке. Убийца вплавляет в их кожу серебряный крест. Она поморщилась.

– Врач здесь уже не поможет. Уходите.

Она послушно отступила.

Эти волосы… Точь-в-точь как у Вики.

Эльза рывком скинула сумку и дрожащими руками ухватилась за собачку молнии, но та не поддавалась. Она с силой дергала за язычок, трясла, без толку. Наконец, сумка выпала из рук и, ударившись об асфальт, подняла столб пыли. Эльза наклонилась, но чья-то рука опередила ее. Обладатель перстня с замысловатым символом поднял и протянул сумку хозяйке.

Не поднимая глаз, Эльза схватила ее и помчалась прочь. На ходу расстегнув молнию, она вытащила телефон и набрала номер.

Трубку никто не брал.

Не прекращая звонить, Эльза запрыгнула в машину и вдавила педаль в пол. Мотор взревел, и она понеслась по улицам. Томительные гудки продолжались. Она стиснула руль в ладонях. Пролетев на красный, ловко обогнула пешеходов и еще добавила скорости.

– Ма-ам, – послышалось из трубки.

– Почему ты не отвечаешь?! – рявкнула Эльза.

– Я ходила в магазин… – растерялась девочка. – Забыла телефон, – и быстро добавила: – Я надела кофту с длинным рукавом и кепку.

– Я же сказала сидеть дома!

– Я что, пленница?! – взвизгнула дочь.

Эльза с силой сжала губы.

– Я скоро буду. Никуда не выходи и не открывай дверь!

* * *

Увидев дочь, Эльза с порога кинулась к ней и крепко прижала к груди.

– Да что с тобой?! – Испуганно спросила девочка.

Эльза отстранилась и улыбнулась. Но заметив, как дочь прячет руку за спину, она сменила радость на гнев.

– Покажи! – скомандовала Эльза.

Вика неохотно подчинилась. Кожа на кисти потемнела, опухла и покрылась редкими пузырями. Эльза застонала.

– Я всего на секунду сняла перчатку, – оправдывалась дочь.

– Ты же знаешь, чем чревато для тебя солнце!

– Кхм, – послышалось за спиной.

Эльза мигом обернулась.

В дверном проеме стоял мужчина в полицейской форме. Эльза поняла, что не закрыла дверь.

– Следственная группа уголовного розыска, Кузнецов Марк Игоревич, – представился он, бесцеремонно проходя в квартиру. – У нас к вам несколько вопросов.

В дверях показалась еще одна фигура – это была Роза.

Эльза жестом пригласила полицейских войти и принялась разуваться.

Незаметно от жильцов Роза указала сослуживцу на носок Эльзы с выступающим красным пятном. Переведя взгляд с носка на израненную руку девочки, тот скомандовал:

– Продолжим разговор в участке!

Эльза молча принялась снова надевать обувь.

– Что происходит? – простонала Вика.

– Я ненадолго, милая.

– За ребенком есть кому присмотреть? – спросила Роза.

– Нет, – вздохнула Эльза.

– Она поедет с нами.

– Ей нельзя выходить…

– Собирайся, – отрезала женщина, обращаясь к Вике.

Девочка застыла на месте.

– Собирайся, кому говорю! – рявкнула Роза и сделала шаг вперед.

Эльза перегородила ей путь. Полицейская оттолкнула Эльзу и схватила Вику за израненную руку. Девочка закричала. Эльза бросилась на Розу, стараясь оторвать ее от дочери, но Марк не дал этого сделать. Он заломил ей руки и, надев наручники, выволок из квартиры. Следом Роза тащила Вику.

Оказавшись на улице, девочка зажмурилась. Она пыталась спрятать лицо, но обжигающее солнце отражалось даже от асфальта. Кожа начала покрываться темными пятнами. По щекам Вики катились слезы.

* * *

– Ваши сотрудники не имели права хватать мою дочь и волочить ее в участок! Она несовершеннолетняя и она больна! – С надрывом восклицала Эльза, сидя за столом перед следователем.

– Разберемся, – отвечал Михаил. – Что вы делали на месте преступления?

– Услышала про убийство и хотела убедиться, что жертва моя пациентка. Так и оказалось. И она, и Эльдар болели редким генетическим заболеванием.

– И вместо того, чтобы рассказать важные сведения, вы сбежали из полицейского участка?

– Я никому ничего не должна! – возмутилась Эльза. – Я ушла, потому что меня не хотели слушать.

– И заодно нарушили с десяток правил дорожного движения.

Эльза вздохнула.

– Порфирией болеет всего пять человек в городе… точнее, уже три. И одна из них моя дочь! Если убийца выбирает жертв по этому признаку, то она может оказаться следующей!

– По какому признаку? – нахмурился следователь.

– Порфирию называют болезнью вампиров, оттого что больные не переносят солнечный свет. Он провоцирует приступ, последствием которого может стать остановка сердца.

– Значит, язвы на телах жертв из-за солнца?

– У каждого больного реакция разная, но столь ярких последствий быть не должно.

– А если они находились на солнце долго?

– Ко времени моего приезда было около полудня… К тому же, как я поняла, язвами было покрыто все тело, а не только сторона, направленная к солнцу. Обычно приступы сопровождается сильной болью. Жертва должна была кричать.

– А чем вы занимались последние два дня? – резко сменил тему Михаил.

– Я?! – растерялась Эльза.

– Откуда на вашем носке кровь?

Эльза запнулась.

– Если ваша дочь больна генетическим заболеванием, то вы тоже больная? – напористо продолжал он.

– Нет… – прохрипела Эльза.

– А ее отец?

– Нет…

– Что же это за генетическое заболевание?

– К чему все это? – воскликнула Эльза. – Ее прабабка болела порфирией! А на носке у меня брусничный соус!

Она стянула ботинок и положила ногу на стол.

– А-а-а! – в коридоре раздался крик.

– Вика!

Эльза кинулась к двери, но следователь перегородил ей дорогу.

– Ей нужна помощь!

– Мы вызовем скорую.

– Они не помогут! Ее срочно нужно в клинику генетического центра «ДНК». У нас нет времени!

Немного помешкав, Михаил распахнул перед Эльзой дверь.

* * *

Эльза сидела в клинике, нервно покусывая пальцы.

– Спасибо, что привезли сюда Вику, – обратилась она к следователю.

– Вы работаете здесь? – поинтересовался Михаил.

– Нет. Но я могу вас представить директору – Инне Михайловне. Куда лучше, чем сидеть здесь и ждать.

Они уже собирались войти в лифт, когда следователя окликнули.

– Это вы обронили? – спросил уборщик, протягивая руку с серебристым крестом на ладони.

Михаил кивнул, взял крестик и убрал в карман.

«Кто же носит крестики в кармане?» – подумала Эльза, пока лифт ехал наверх. Она вспомнила Лию, лежащую среди осколков кирпича, и поблескивающий предмет у нее во лбу. Но этот крестик был новый.

– Все в порядке? – спросил Михаил, когда они подходили к кабинету директора. – Вы очень бледны.

Эльза кивнула и постучала.

Сегодня обычно приветливая Инна встретила Эльзу холодной улыбкой. Услышав об Эльдаре, она наигранно вздохнула.

– Да, я знаю… Он страдал самой острой формой порфирии. Она искалечила даже его внешность.

Михаил задал ей несколько вопросов. Она отвечала сухо и постоянно теребила руки.

– А как продвигается разработка сыворотки? – поинтересовалась Эльза. – Эльдар очень рассчитывал на нее и с нетерпением ждал, когда закончится тестирование. Он даже был готов стать первым испытуемым.

Инна вдруг закашляла. Извинившись, она взяла стакан с водой и поднесла ко рту. Руки подрагивали. Сделав пару глотков, она натужно улыбнулась.

– Разработка лекарства – процесс длительный. Оно еще не прошло все необходимые испытания. Тесты на добровольцах этический комитет бы не одобрил.

Когда следователь сообщил о второй жертве, Инна переменилась в лице и ошарашенно заморгала.

– Не может быть! В смысле… Кхм, я не могу в это поверить! Лия приходила только вчера.

– У вас ведь есть камеры наблюдения? – спроси Михаил.

Оказалось, что совсем недавно в клинике был технический сбой, и Инна не знала, уцелели ли все записи. Она предложила сопроводить следователя в комнату охраны и спешно вывела посетителей из кабинета. Эльза направилась к дочери. Тревога никак не покидала ее. На подходе к палате она наткнулась на врача Вики.

– Она в порядке, – заметив беспокойный взгляд матери, сказала врач. – Но ей нужно полежать здесь пару дней.

– Люда, могу я остаться с дочкой?

– Нет, прости, – вздохнула врач и перешла на шепот: – У нас сейчас черт-те что творится. Кто-то похитил пять сывороток. Они стоят целое состояние! Женя, наша лаборантка, покрывается холодным потом. Кроме нее доступ к ним был только у высшего руководства и фармаколога, который в отпуске. В общем, велели нам, чтобы никаких посторонних в нерабочие часы.

Эльза успела перекинуться с дочерью лишь несколькими фразами, как ее попросили удалиться. Глядя на почерневшую кожу Вики, покрывшуюся пузырями, Эльза едва нашла в себе силы улыбнуться на прощанье. Она поцеловала дочь в макушку и неохотно вышла.

Но стоило Эльзе только выйти из палаты, как она разрыдалась.

Почувствовав чье-то присутствие, обернулась. Рядом стоял уборщик и протягивал ей платок. Она кивнула, взяла платок и вытерла слезы.

– Тяжелый день? – спросил он.

Эльза кивнула.

– Эта неделя вся какая-то напряженная, – вздохнул он. – Все нервные ходят, угрюмые. Даже наша директриса не здоровается. А все началось с тех пор, как какой-то тип за ней целыми днями по клинике бегал.

– Какой тип? – насторожилась Эльза.

– Пациент. Он всегда в маске был. Только появляться перестал, как другая напасть – какое-то ЧП в лаборатории. Что там произошло, не знаю, но теперь все ходят напряженные. Да еще и… труп.

– Труп…?

– Да вы ж сами его видели! Я на работу шел, как раз проходил мимо заброшенной больницы. А там тело. Ну я и позвонил в полицию. А потом вы…

– Так это вы подали мне сумку? Спасибо.

– Пустяки! А у вас здесь…

– Дочь… Я не хочу оставлять ее одну.

– Если хотите, я за ней пригляжу, – улыбнулся уборщик.

Эльза усмехнулась. Но вдруг посмотрела на него особо внимательно:

– А если я действительно попрошу присмотреть за ней? Ей угрожает опасность…

– Раз так, то почему этим не займется полиция?

– Полиция! Она здесь и оказалась именно из-за полиции!

Уборщик замялся, а потом сказал:

– Я о ней позабочусь. В какой, вы говорите, палате она лежит?

Эльза брела по пустынной улице. Она едва волочила ноги, но не хотела вызывать такси, оттягивая момент, когда окажется дома одна. Перед глазами стояла картина изуродованного тела… Лия… и ее локоны… Чьи-то шаги заставил ее обернуться. Всего лишь прохожий.

Мысли и образы разрозненно запрыгали в сознании: тело, отблеск во лбу – крестик… Кто же носит крестик в кармане? … Он верит в мистику… Роза не знала, где он был… Но он уже знал про убийство… Эти странные вопросы… Он не напирал так на Инну… Что Эльдар от нее хотел? Сыворотка… Я не могу никому доверять.

Нужно вернуться!

* * *

Веки стальными жалюзи наползали на глаза. Затекшая шея болела, отдавая в спину. Хотелось распрямиться, вытянуть ноги, но что-то мешало. Казавшиеся тряпичными руки обшарили пространство и уперлись во что-то холодное. Пальцы пролезли сквозь щели и уцепились за твердые прутья. Глаза приоткрылись. Темно. Эльза пришла в себя.

Она попыталась вскочить, но ударилась головой. Суматошно махая руками, она поняла, что ее заперли. Она в клетке!

Эльза била ногами по стенам, но те оказались прочнее. Она звала на помощь – без толку. Выбившись из сил, задыхаясь от усталости и гнева, она постаралась сесть. Но ей не удалось даже выпрямить спину. Подавив накатывающие слезы, Эльза сделала глубокий вдох. Запах мочи заставил ее поморщиться. Она осмотрелась. Тусклый красный свет, исходящий от стоящей на полу лампы, скользил по стене и подсвечивал разбросанный на полу мусор. С одной стороны комнаты были размещены ветхие стеллажи – на такие складывали трупы в моргах.

Она оглядела дверь клетки. Та была затянута строительными стяжками. Эльза вонзила в них ногти, стараясь расковырять пластиковые оковы, но те не поддавались. Попыталась разорвать их зубами. Бесполезно. Дикий крик вырвался из ее груди. Она забарабанила ладонями по прутьям.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.