Александра Сашнева
Адреналин

Глава 1. Машина. Права. Скорость.

Лелька позвонила мне внезапно. Она всегда так делала – пропадала и внезапно появлялась. Я не очень была рада. Я моментально вспомнила, как она киданула меня с журналом. Но Лелька звонила, как ни в чем не бывало, она умела.

– Привет! Я сейчас приеду! – сказала она, привычно кокетничая. – Я машину купила. Учусь ездить.

– Привет. Купила? – сказала я, вылезая из кровати.

– Сейчас приеду расскажу.

Ванна, мытье головы. Фен. Джинсы и тишорт. Звонок в дверь меня застал, когда я нависла над пустой пропастью холодильника.

– Хоть чаю попить… – на ходу я нажала кнопку чайника и направилась к дверям, открыть.

Лелька предстала с голым пупком, в котором торчало серебряное кольцо. Сверху на ней была коротенькая меховая курточка, внизу джинсы в страхах.

– О! – только и смогла я сказать.

– Поехали! – сказала Лелька.

– Можно, я чаю выпью?

– Нет! Поехали! Я тоже не ела. Пожрем в "Маке".

Через пять минут мы ехали из Беляево в сторону центра.

– Права я купила, – капризно сообщила Лелька. – Учусь ездить.

– Э-э…

– Спокуха! Я уже третий день катаюсь.

В этот момент Лельке посигналили, она смело подрезала джипарь.

– Да, пошел ты! – выругалась Лелька.

– Лё! – осторожно заявила я. – Может, я выйду?

– Ты что? Все нормально. на дороге главное делать ясные движения, чтобы мужики успели сообразить, что ты хочешь.

– А правила, там, и все такое?

– Правила я почитала.

Я огляделась, обреченно вздохнула и… смирилась. Ну, разобьемся… Ну, так что? Первый раз, что ли, помирать? То есть свыкаться с мыслью. Адреналинчик сделал со мной парадоксальное – я развеселилась.

Я всегда веселюсь, когда отчаяние или ужас доходят до предела. Лелька зарулила довольно ловко в окошку "Макдака", затарилась большим пакетом бургеров и колы.

– Я смотрю, ты неплохо затарилась.

– Это надо рассказывать отдельно. Короче! Евген завел любовницу. И она нас содержит.

– Чо? – я чуть не подавилась картошкой.

– Ну да. Помнишь, я тебе рассказывала, что он устроился в журнал мод версталой?

– Ну!

– Короче! Хозяйка оказалась нимфоманкой. Запала на Евгена.

– И-и…

– Он ее любовник теперь.

– И тебе норм? – удивилась я.

– Ну, да. А что? Она сразу Евгену машину купила. Вот эту. Я выклянчила у него, сказала, что ребенка надо возить в больницу или к матери в Домодедово. Он ей сказал, она ему тут же вторую взяла. Даже обидно – у него джипарь. Ну ничего, я отожму постепенно. Правда, он старуху возит на джипаре…

– Погоди! Что за журнал? Как все было? А она? Она знает про тебя и не ревнует?

– Не! – Лелька тем временем вылетела на МКАД и крайний левый ряд.

Скорость там была такая, что я ощутила, что Лелька струхнула, ну и ее оброняли все и сигналили машине в задницу.

– Да пошел ты! – крикнула Лелька одному из обгонял.

Меня опять накрыло, я вспомнила, как однажды попала случайно в машину обкуренного чеченского парня. Это была странная история: я зашла в гости к заказчице журнала, для которой делала обложку, но ее не оказалось дома, муж сказал, что она сейчас придет, и я решила подождать.

Я не сразу поняла, что муж был на бровях, а когда поняла, было поздно, он начал меня раздевать, я вырвалась и побежала в коридор, намереваясь выйти любой ценой, хоть бы и голой.

Это отрезвило пожилого журналиста-алкаша, он вернул мне одежды, и я поторопилась свалить. Это был безумный вечер реально. Едва я вышла на улицу, как передо мной, переехав прямо через газон, остановился черный "БМВ", я попыталась уклониться от знакомства, но потом плюнула. Ну и самолюбие тоже сыграло. Не каждый день черная "БМВ" ради меня перемахивает газон.

В общем, парень, мой ровесник примерно, пролетел всю Москву минут за десять. Плевать он хотел на газоны и светофоры. Пару раз я была на грани выскочить на ходу, но… Потом как-то решила, что проще доехать. Таким везет. Все шарахаются от них.

Вот и сейчас, взрослые мужики шарахались от Лельки, ругались, давили на клаксоны, но шарахались. Во-первых, некогда, ну и во-вторых.

– Может, э-э… – начала я, но Лелька упрямо ответила. – Не ссы! На дороге главное ясность намерений.

– Ну, ок, – смирилась я со своей судьбой.

Лелька так и по жизни летела, как на этой не очень новой машине. Я тогда еще подумала, что, возможно, это неплохой вариант жизни – пролететь ее и полной скорости. Но, честно, скажу, мне было ссыкотно. Я с облегчением вздохнула, когда Лелька свернула со МКАДА и сбавила скорость.

– Дай мне бургер, – сказала Лелька, и я поняла, что она перепсиховала не хуже меня.

Пронесло.

Глава 2. Песня. Мин нет.

– Может остановимся где-то? Пожрем нормально?

– Давай, – милостиво согласилась Лелька.

Она зарулила в какой-то дикий пустынный двор, припарковалась и выключила мотор. Тишина рухнула на нас Ниагарским водопадом. Адреналин все еще гудел в моих жилах.

Некоторое время мы жевали молча, переваривая пережитое. Я не знаю, что варилось у Лельки в голове, я лично думала о том, как сбежать так, чтобы не вызвать эмоциональной бури со стороны сумасшедшей (теперь я была в этом уверенна) девушки.

– А куда мы вообще едем? – спросила я осторожно.

– Ко мне. Я ребенка покормить должна. Я его с нянькой оставила.

– Ну, я у метро выйду по пути где-то, я вспомнила, мне надо текст песни написать к утру. Мне продюсер новой группы заказал. Шапа. Может, денег даст.

– Не! Я тебя отвезу потом, – категорично объявила Лелька.

Я похолодела, но не встать же и спасаться бегством? Кока-кола застряла в горле.

– Ну-у-у-у…

– Я хочу, чтобы ты послушала мою песню, – Люлька была настойчива.

– В смысле? – я опять потерялась.

– Ну, я решила певицей стать, – немного смущаясь, поделилась Лелька.

– А я при чем? – теперь я поняла внезапно, почему Лелька нарезала вокруг меня круги – узнав, что я делаю музыкальный проект и временами выступаю в клубах, Лелька определила меня в проводники в мир щоубиза – вот, для чего я ей нужна. То есть я вообще ей не нужна, ей нужно было из-под меня – мои знания, умения, возможно, связи. Немного неприятно. История с журналом повторялась.

– Ну, скажешь, как тебе песня и вообще.

От удивления у меня вырвалось:

– У тебя же голос противный!

– Ну да, – смиренно согласилась Лелька. – Но я уже на курсы записалась. На той неделе учиться начну.

– Типа, ты думаешь, что это такая простая карьера? – Я была беспощадно цинична. Я копала эту дорожку уже несколько лет, работала у всяких певцов, сама по клубам подрабатывала, находила всяких режиссеров для съемок клипов, разносила бабки за пиар, публикации и все такое. У меня уже вышла песня на сборнике в "Союзе", короче, я медленно, но верно крутела, хотя и давалось мне это не запросто. Даже и связями кое-какими обзавелась в мутном мире шоубиза.

– Ну, теперь-то с этой теткой мне море по колено, – небрежно обронила Лелька.

– А я-то что?

– Ну, ты типа, понимаешь же в этом?

– И чо? Это же твой проект.

– Ты же подскажешь мне, что у меня там не так?

– А мне это зачем? Ты продюсером меня нанимаешь?

– Ну, мы же друзья! – Лелька лезла внутрь меня без мыла. Это такие моменты, когда ты понимаешь, что тебя имеют без вазелина и называют это дружбой, но какие-то дурацкие приличия не дают тебе съехать с темы. И ты сам себя начинаешь брезгливо считать лохом.

– Не. Давай завтра! Ты поезжай ребенка кормить, а я к себе на метро.

– Точно завтра?

– Точно.

Мы доели дары "Макдака" и поехали. И как-то так вышло, что завтра превратилось в сегодня, около каждого метро не оказывалось стоянки или Лелька не успевала перестроиться, и мы таки приехали к ней.

Открыла нянька.

– Мальчик спит, – сказала она.

– Отлично, – сказала Лелька. – Мы успели. Давай, пока он спит, я тебе покажу, что написала.

Я у Лельки в новой квартире (съемной) еще не была, поэтому мне было интересно. Несколько бутылок виски, коньяка, шмотки из бутиков кучами на диване. Лелька – телец, она любит, чтобы у нее было про запас.

Я рассматривала напитки – не из любви к алкоголю – этикетки были очень красивые. Появилась Лелька, выполнив свой кормящий долг и за что-то поругав няньку, ребенка снова уложили, и Лелька повела меня в другую комнату, оборудованную под студию.

– Короче! – сказала Лелька, затворяя за стобой дверь, обитую одеялом. – Старуха обещала Евгену купить фотоаппарат крутой. Как купит, я тебя позову, будем фотосессии делать. Для плакатов.

– Ну, давай уже песню-то свою, показывай.

– Ну, слушай.

– Лелька включила в розетку синтезатор, какой-то совсем детский, и, наигрывая аккорды, запела. – Я – твоя детка, детка, я так люблю конфетки…

Сейчас уже всего текста не помню, но было что-то про эротику. Я, конечно, понимала, что сейчас время такое – все, что пять лет назад считалось пороком, стало просто товаром. Я и сама скорректировала свои устремления в творчестве с учетом реалий, но, все равно, как-то мне внутри было от этого тошнотно. И все время хотелось крикнуть: "Не-е-ет! Это не может быть!" Как-то так вышло, что нравы в Совке так быстро и громко рухнули, что любая капстрана была бы в шоке от всего происходящего.

Зарплату никому не платили или платили баснословно. Один мой приятель был грузчиком в "Шопарде" и получал штуку баксов в месяц. В то же время, мой дядя в Нижнем Новгороде сильно подумывал, не променять ли лабораторию физика на сумку коммивояжера – как-то надо было кормить семью. И все это связывалось у меня именно с бесстыдным блудом, льющимся со всех сторон из каждого утюга – телевизор, газета "Из рук в руки" или "Мегаполис-Экспресс", различные мелкие газетенки – пестрело "массажем для мужчин".

Может, я бы пошла в науку, но, когда я закончила школу, наука уже рухнула, а родители не собирались кормить меня вечно. Я написала три песни и начала их петь по клубам в Москве. Москва была очень жирная, в нее ехала вся страна, все, кто не мог найти работу, ехал в Москву. А тут уж как повезет.

Это я все подумала очень быстро во время песни.

– Ну? Что скажешь? – спросила Лелька.

– Нормально, – сказала я. – Достаточно говно, чтобы на разогреве ездить.

– Что это говно-то? – насторожилась Лелька.

– Ну, я в хорошем смысле, – улыбнулась я, – в коммерческом. Минет рифмуется.

– А-а! – Лелька воспряла духом.– Это я специально. Сейчас все мужики реально по минету сошли с ума. Их так прет от этого – ад! Бабки вообще на минет не жалеют.

– Ага. Поясница у всех отваливается. Пердуны старые.

– Ага, – сказала Лелька весело. – Кстати! Тут я слышала, группу девчачью делают «Мин нет».

– Ну, я не очень верю, что владелица журнала может джипарями расшвыриваться, если честно.

– Может, у них спонсор "Газпром".

– А-а-а.. Понятно, – сказала я и вспомнила, что мне надо бы на запись нового трека пару сотен долларов и сказала. – Лё! А ты не долганешь мне пару соток?

– Не! Не могу, – грустно сказала Лелька. – У меня нету. Я же у Евга все выпрашиваю. Он мне каждый день на еду дает, на шмотки конкретно если, а в кармане у меня так – на бензин только и остается.

– Понятно. Ладно. Поеду я к себе тогда. Где тут метро?

Глава 3. Журнал. Секс на столе. Деньги

Я продолжала свои скромные занятия – училась в институте на вечернем, а по четвергам у меня был ангажемент в нескольких клубах. Раз в месяц в каждом из них получала денег как раз на квартплату, учебу, спортзал и покушать. Но так. Скромно, потому что еще надо было записывать новые треки, а это уже было чувствительно.

Написав новую песню, я ехала к моему аранжировщику Сереге, и мы с ним упаковывали ее в товарный вид. Серега был аранжировщиком и клавишником всех лучших совковых групп, и он знал, что нужно водителям на трассе и прочим массовым покупателям.

Я приходила к нему с модными идеями, наслушавшись ШурЫ, Ручек и прочей несложной, но возбуждающей музыки. Я быстро улавливала фишки, которые делали эти песни улетными, и объясняла Сереге, почему их надо обязательно вставить в трек.

– Давай сделаем поменьше звуков! Надо, чтобы каждый риф читался отчетливо!

– Но подклад-то нужен, все равно! – говорил Серега.

И мы спорили "за подклад", пока не сходились на среднем: я выбирала самый мягкий тембр в хранилище его "Коржика", и Серега с облегчением приступал к труду.

Так у нас получались улетные треки.

Была, правда, еще проблема: следуя своей исследовательской страсти, я, все-таки, втискивала в текстах литературу и настоящий драматизм. А это было не нужно. Надо было писать тупо и "про минет", как Лелька.

Так думала я, возвращаясь от нее к себе в Беляево.

Завидовала ли я ей?

Нет. Почему-то это чувство меня обошло в жизни. Моим самым сильным чувством всегда было желание быстрее прорваться туда, где я была бы загружена на полную – мое юное тогда тело требовало работы на круглые сутки. Но я постепенно узнавала, как устроен шоу-биз, и воодушевление все чаще заменялось тоской.

Ко мне хорошо относились продюсеры, артисты, меня быстро приняли в свои. Но этого было мало. Были нужны деньги. Во мне шевельнулся червячок, когда пришла логичная мысль, что у Лельки-то теперь вагон бабла, и, конечно, она обгонит меня на пути к большой сцене.

Но я тут же расслабилась, прикинув, что Лелькины деньги – это Лелькины деньги и смысла раздумывать о них никакого нет.

Было лето, вагон летел с грохотом по тоннелям метро, и я чувствовала, что хотела бы лететь с такой скоростью в своих планах. Училась я, кстати, на психфаке. Зачем? После воспитания в СССР я хотела разобраться – то ли все сошли с ума вокруг, то ли, наоборот, вернулись в рассудок. В моем детстве мои две бабушки-близнецы, Ася и Ада, собирались поговорить и неизменно начинали осуждать мою тетю – дочь второй моей бабушки, сестры моей кровной.

И они неизменно, заюшно шипя, доходили до обсуждения нарядов моей тети, которая уже тогда вгрызалась в Москву, и шмотки у нее были моднейшие. Обсуждая, бабушки заводились, и на каком-то градусе звучало слово "проститутка".

Потом бабушки быстро ссорились, и бабушка Ада убегала, хлопнув дверью. Моя Ася принималась мыть пол или готовить ужин. У меня от их разговоров тупело в голове, но кое-что в ней и оставалось из запрещенной взрослой жизни.

Так вот. Все, что бабушки с шипением осуждали (обе учительницы), вдруг в 1989 году наступило быть статусным и хорошо оплачивалось. Это было трудно пережить. Такое переобувание в воздухе, конечно же, легко далось людям гибким, необремененным избытками совести, готовым на различные манипулятивные практики, как-то: газлайтинг, ложь, пустые обещания, пренебрежительное отношение к людям, откровенное кидалово.

Меня всегда поражало, с каким добрым и сочувственным лицом, происходило все это дерьмо. Стокгольмский синдром, как он есть. Мышь должна была входить в положение кошки и страдать, что та недостаточно ловко применяет свои когти и зубы.

Множество раз я видела и иногда сама страдала от того, как легко и непринужденно заказчики заменяли гонорар похлопыванием по плечу и улыбкой.

Глава 4. По беспределу

Через пару дней от Лельки на пейджер (помните?) пришло сообщение: "Ты дома? Сейчас заеду!" Я подумала, хочу ли я сейчас все бросить и кататься на опасной машине. Но с другой стороны, если эта дура не разбилась в начале пути, то есть шанс, что она кое-чему научилась.

Короче, я решила согласиться. Человековедение всегда было моим большим увлечением. К тому же, я только что отдала деньги за съем, и холодильник у меня был сильно опустошен. И гречка закончилась. Накануне я ее доела.

– Поедем по центру покатаемся, – сказала Лелька, когда я села в машину. – Потом мне нужно с Евгеном встретиться. Я должна у него денег взять, потом в магазин зайдем, потом пожрем в "Маке", потом ребенка покормим, я песню переделала – покажу тебе. Потом я курицу зажарю – поужинаем. Может Евген сегодня приедет. Ему фотоаппарат купили. Он хочет меня поснимать, ну и тебя заодно. Тебе же нужны фотки на афишу.

– Блин! Я без косметики.

– У меня есть! Я тебя накрашу, – сказала Лелька и цинично осмотрела мой наряд. – Дам тебе шмотки какие-то для фотки.

Я была в широких джинсах и белой футболке. На афишу, конечно, так себе.

– Ладно. Купила, – сказала я.

Мы поехали в центр. Кружили по нему, кружили… Лелька мне рассказывала о своих планах и подробности жизни Евга. В принципе, мне с детства приходилось быть ушами: собственной матери, каким-то обиженным детям во дворе, потом на грудь ко мне стали упадать одноклассники, однокурсники и даже преподы.

Наверное, лицо у меня такое, что каждый мог в нем найти свое отражение. И то правда, Месяца в три мать моя отнесла меня в ясли и оставила меня на целый день. Я сразу подняла вой и не затихала до самого вечера. Я была уверенна, что меня бросили навсегда. Я скажу, что грудь, тело матери были для меня важнее еды. Вернее, в тот момент во мне и проснулся голод, как замена ласке. Короче, из яслей меня выгнали.

Бабушка еще работала в школе, маме надо было ехать к отцу в Горький – кто ж оставляет мужа одного надолго? Отец учился там в универе, на модном радиофаке.

Короче! Меня вернули в бабушкин дом, и я успокоилась, как кошка, которая привыкла к своему маленькому миру. И тут мне подсунули няньку. Она приносила мне с ткацкой фабрики огромные катушки от ниток – не помню, как они назывались – была заботлива, стены вокруг были свои, родные, а после обеда бабушка приходила из школы, и я привыкла, что это моя настоящая мать. Наверное, мне не хватало материнской груди, потому что бутылочки и каша – это конечно еда, но это же не объятия. Объятия ничто не заменит. В объятиях не страшно. Вот это важно – быть обнятым и получать молоко. Эта близость с телом матери дает какую-то мощную уверенность, что ты все сможешь.

К чему это я? Так. Потом приехала мама, когда мне исполнилось два года и я уже вдохнула семечко в трахею, забрала меня и увезла в Горький. Там появился отец, появились новые няньки на время болезни, появился детсад. Я привыкла отражать любое лицо, быстро принимать то выражение, которое видела на очередной блюстительнице моего тела.

Тем более, я понимала, что Лельке я нужна – как консультант по шоубизу, как уши, дальше которых ничего не уйдет. И вообще. Человеку одиноко.

– Короче, – рассказывала Лелька, твердо налегая на слова. – Старуха реально в Евга влюбилась. Вообще не отпускает его по ночам. Я уж забыла, когда мы сексом занимались.

– Бесит?

– Ну, так. Я, наверно, любовника заведу.

– Э-э-э…

– Ну что? У него есть с кем трахаться, а я что? мне тоже любовник нужен.

– Ну, он же за деньги. Для семьи.

– И что? Мне теперь умереть? Или как? Я тоже семья. У нас общий ребенок, его надо содержать.

– Лелька… Знаешь? Я почему-то думаю, что это плохая идея.

– А я думаю, что на самом деле ничего плохого нет. Старушка получает секс. Евг получает деньги и карьеру, семья получает деньги. Тут нет ничего плохого.

– Пока нет.

– Почему? Что такого плохого?

– Евг не простит тебе любовника.

– Почему? У него же есть! Ну, я ему не буду говорить.

Я замолчала. Я уже понимала, что бывает так, что моральным оказывается аморальное, но это всегда взрывчатка. Потому что близкие связи приучают людей изменяться. И твой близкий становится чужим. Просто ты замечаешь, как кто-то другой начинает заполнять его до макушки, как кувшин. И тебе уже нет там места. Ты постоянно натыкаешься внутри него на чужие вещи. Чужой запах. Чужие слова.

И однажды ты открываешь в него дверь, а оттуда на тебя смотрит чужой. Ты говоришь своему возлюбленному: "Кто это там? Ты не хочешь это выгнать?" "А он тебе в ответ – это я. Это и есть я. Просто ты меня не знаешь". А ты знаешь его. Это он себя нового, замещенного другой близостью, еще не знает. Он не видит, как много в нем стало другого. А ты вдруг понимаешь, что общаешься уже не с ним, не с тем, кого ты любишь, а с чужим, кто его заполнил.

Мы покружили по центру и поехали в огромный молл за МКАДом, где было всё. Лелька припарковалась. Мы направились к огромному зданию. Лелька теперь была в красном лифчике, серебряных шортах и меховушке цвета фуксии. И кроссовки со стразами. И пальцы в перстнях. Вызывающие авторские перстни – другие на сцене скромнее. Хотя мне нравилась эта яркость. Я понимаю людей, которые делают из одежды шоу. Это их способ говорить с миром. Они говорят: "Вот я. Посмотрите! Я хочу жить в этой сказке".

Около витрины с ювелиркой, Лелька остановилась.

– Хочу вот это кольцо! – сказала Лелька тоскующим голосом.

– Привет, Лелька! – раздалось за спиной.

Я оглянулась: к Лельке направлялась незнакомка, тоже разодетая, но поскромнее, чем Лелька. Лелька обернулась к ней и широко улыбнулась:

– Привет! Ты че тут делаешь?

– А ты?

Они обе расхохотались, расцеловались. Лелька нас познакомила, даму звали Викой. Они начали бурно обсуждать покупки, деньги, своих младенцев. Оживились, гарцуя друг перед другом деньгами и понтами. Потом мы пошли покупать продукты, я шла чуть позади двух воркующих дам. Лелька хватала товары с полок, роняла их на пол и шла дальше.

Я остановила ее:

– Почему ты так делаешь? Это плохо.

Лелька ответила:

– Они подберут и положат. Не проблема.

– Но ты делаешь это нарочно!

– Ну и что?

– Ты портишь саму себя, Лё!

– Почему? – Лелька наслаждалась своим дешевым всемогуществом.

– Потому что нельзя берега терять. Однажды тебе это аукнется.

– Фигня! Я буду звездой! – сказала Лелька и покатила тележку дальше.

Вика отвалила, а мы пошли встречаться в Евгом и заодно пообедать. Лелька набрала бургеров на меня и на себя, мы выбрали столик и к нам подвалил Евг.

– Сейчас я вернусь, – сказала Лелька и удалилась в дамскую комнату.

Евг посмотрел на меня со значением и внезапно сказал:

– Я Лельку никогда не брошу. У нее нос идеальный. Такой нос – лучший нос в мире.

– Да, – сказала я. – Нос у нее идеальный.

И пощупала свой широковатый шнобак.

Глава 5. Высокие отношения

Евг передал Лельке приличную сумму. Лелька пересчитала и недовольно сказала:

– Здесь только на еду. Но я хочу песню записать. Мне надо на студию звукозаписи.

Евг вздохнул:

– Вообще-то мне непросто деньги даются.

– Так я же и хочу записать альбом и зарабатывать, – возразила Ле.

– А кто с ребенком сидеть будет?

– Во-первых, это не каждый день работа. А во-вторых, нянька. А потом я еще мать подключу. Я не могу просто ничего не делать.

– Я подумаю. Но сейчас я не могу. Фотоаппарат очень дорогой.

– Старушка поиздержалась?

– Да. Поиздержалась, – немного ужесточил голос Евг.

В общем, мы приехали к Лё. Она за что-то отругала няньку. Кажется, на кухне было не очень прибрано. Потом они с Евгом искупали ребенка. Я лежала на диване и думала, что жизнь по сути не имеет никакого смысла. И жить ее было бы ужасно лень, если бы не искусство. Все-таки быть создателем – это большой дар человеку от Бога. Создавать – это очень оправдывает бессмысленность суеты.

Евг распаковал свой новый фотоаппарат. На взгляд он тянул на стоимость машины. Лелька вывалила из шкафа ворох одежд, и мы стали фотографироваться, принимая разные модные позы. Я не очень понимала, какой для меня в этом смысл, но так, за компанию. Интернета тогда не было. Негде было пропиарить свою красоту. Но, возможно, Евг уже знал, что он сделает с нашими фотками.

Потом Евг уехал. После этого домой засобиралась нянька, и Лелька опять прокатилась по ней катком. Хлопнула дверь, нянька ушла, я переоделась в свою одежду.

– А чего ты на нее орешь? – спросила я Лельку, когда все затихло. – Мне кажется, ты придираешься к ней.

– Придираюсь, – согласилась Лелька. – Но меня прет. Я круто себя чувствую.

– А что в этом крутого? Ты недостаточно уверенна в своем качестве?

– Я должна привыкнуть к тому, что я крутая.

– Не хочешь сначала-таки закрутеть, а потом уж? – спросила я. – Мне кажется, что сначала надо стать, а потом уж.

– Ну, нет. Как ты себя чувствуешь, так и получится все.

Я поняла, что бесполезно Лельку в чем-то убеждать и переключилась на Евга.

– А где Евг бабушку вашу зацепил, кстати?

– Ну-у… Ладно. Расскажу, – помявшись, согласилась Лелька. – Помнишь, мы делали журнал?

– Тот, который я начинала делать, а вы у меня его умыкнули? – спросила я без церемоний.

– Ну, да, – мило смутилась Лелька, она себе все прощала. – Ну, вот. Мы же его по клубам разносили, и Евг как-то зашел в один клуб, чтобы оставить там пачку, а бабуля там как раз о чем-то договаривалась.

– Сама? Прям своей персоной? – удивилась я.

– Ну да! Хозяин клуба ее сын потому что!

– А он в курсе про роман бабули?

– Да ему пофиг. Он своими делами занят.

– Высокие у вас отношения, – вздохнула я, не очень понимая, готова ли я, например, к такому образу жизни, смогла бы я из-за денег поделиться своим мужиком с какой-то посторонней теткой? У меня были не модные взгляды, увы. Для меня по-прежнему отношения означали "любовь до гроба", ну по крайней мере на какой-то срок.

– Но старуха начала жмотиться, – вздохнула Лелька. – Второй день прошу денег на запись. Не дает.

– Ну, постой, – возразила я. – Она и так вас осыпала за какой-то месяц.

– Да! – согласилась Лелька, но я должна быстрее карьеру начать.

Я окинула ее взглядом и посоветовала:

– Может, лифчик продашь? Сколько он стоит?

Лелька нервно засмеялась:

– Как раз на запись хватило бы. Думаешь, я сама эти лифчики покупаю? У старухи в журнале бутики фотосессии заказывают. Просто Евг решил, что я должна быть одета, как в журнале, раз он теперь там работает.

– Н-да… – заметила я философски. – Пожалуй, у меня все не так плохо.

– Да у тебя вообще, все зашибись, – вздохнула Лелька. – Ты сама себе деньги зарабатываешь, целый альбом уже записала.

Это была правда. Альбом я уже записала. Потратила год, урезалась в еде и шмотках, но альбом записала. И теперь бегала по студиям в надежде однажды заключить контракт.

Лельке позвонила мать, и она отошла, утаскивая за собой телефонный аппарат в туалет.

Я лежала у Лельки на диване и размышляла о том, как много ненужного делают люди, как алчность и страх заставляют их быть жестокими, лживыми, подлыми. Куша тряпок, шикарных, без сомнения, но цена их примерно запредельная – каждая из них стоила, как аренда моей квартиры или запись песни в нормальной студии. Если бы Лелька могла продать этот ворох, она бы могла записать не один, а два альбома. Но стоило ли записывать альбомы, в которых главный смысл сводится к минету?

Затем я стала размышлять о том, как резко поменялась философия жизни. Если моя мать, например, не знала не то, что слова "минет", она даже не представляла, что такое действие вообще возможно. Да и я тоже очень удивилась, что такое действие стало пропагандироваться публично. В школе (я училась на окраине) были дети зэков, и вообще жили мы в городке, где этого народа было в избытке, краем уха я слышала какие-то странные слова, которые были окрашены ощущением мерзоты, и явно пришли из зоны.

Насилие и грязный, унизительный, подавляющий секс – эта тема все мое детство пованивала, а иногда и приближалась совсем близко – не вызывали у меня никаких положительных коннотаций, хотя эротика наслаждения жизнью – ветром, запахами трав, солнечным днем, вкусом пищи, зрелищами, звуками и другим телом – это все мне было совсем не чуждо. Но для меня это была песня счастья и чистоты, песня солнечного света, несмотря на то, что вечное брюзжание матери, что секс оправдывает только рождение детей, а так же вонь с окраины, подпачкивали саму энергию эроса.

И так же, как мужики в 90-х морщили носы при виде тампаксов на экране телевизора, что, конечно, вызывало к этим мужикам брезгливое чувство, так же и меня морщило от того, что эротика стала товаром. Для меня эрос был частью личности, частью эмоций, частью самости и души.

Вдруг до меня донесся отчетливый, громкий выкрик Лельки:

– Пошла ты!

Дальше было матом, не стану это приводить. Неинформативно. Лелька вернулась и швырнула телефон.

– Кому это ты так? – спросила я.

– Мамаше, – Лелька была пунцовая и злая. – Я послала ее. Давно мечтала.

– Ну, ничего себе! – удивилась я. – Мать же все-таки…

– Ты мою мать не знаешь, – хмыкнула Лелька. – Ей сорок пять, она вечно с какими-то депутатами ошивается. Знаешь, что она делает? Она покупает туфли в магазине, поносит две недели, а потом сдает их обратно.

– Как? Но…

– Ну, типа, там дефект заводской.

– Но…

– Она кого хочешь, убедит. Если она что решила, то бесполезно у нее на пути стоять.

– Но теперь вы что? Больше не общаетесь? А ты же хотела ребенка к ней отвозить?

– Ну, и отвезу, когда надо будет. Переживет. Я давно хотела ее послать. Мне прямо легче стало.

Лелька немного помолчала, потом резко встала:

– Знаешь? Когда вокруг все говно, надо быть тоже говном, иначе тебя затопчут.

В чем-то она была несомненно права.

А я подумала, как поколения отличаются друг от друга. Мать Лельки была младше моей на пятнадцать лет, но я никогда не рискнула бы даже подумать, что есть возможность и повод послать ее так далеко, как только что сделала Лелька.

Не то, чтобы я боялась. Нет. Просто мне даже в голову бы не пришло, что мать может быть достойна такого отношения – я-то вечно парилась, что у меня ничего не получается и вообще я – полный отстой и неликвид. Понимаете? Все мои достижения – выставки, живопись, дизайн, а потом песни, который у меня выпрашивали водители в офисе у знакомого торговца струнами – все это не имело для нее никакой ценности. Все, что было для меня важно, для нее была пыль. И я была пыль. Я играла для нее куклу, а потом становилась сама собой.

Хотя в этом был странный момент: мать мною хвастала, и мне внушала, что я чем-то лучше других. Это так и было – я во многом была успешнее. Но это не укрепляло меня, потому что это было не про меня, а про куклу. Я должна была обслуживать жизнь куклы, но мое самое оставалось без поддержки, поэтому в критические моменты я становилась беспомощной. Мое развитие себя было остановлено, приторможено ради куклы, поэтому в критические моменты мои ноги слабели и подкашивалась, словно я опять ребенок, который учится ходить. Вместе со слабостью в ногах, пропадал дар речи и перехватывало голос.

Поэтому то, что я смело делала в узком кругу, на публике вызывало у меня состояние паралича. Как я это преодолела? С большим трудом. Я делала то, чего боялась больше всего. И тут, конечно, спасибо матушке. "Я не купли тебе мороженое, если ты не попросишь его у продавщицы сама", говорила она мне, и я оставалась без мороженого. Но на третий раз сработало, я сказала: "Дайте мне билет!", чтобы мы пошли на карусель. А дальше стало легче. Но в любой сложной истории у меня включался паттерн деградации в младенчество, который я не сразу научилась останавливать и переходить к решению задач.

Глава 6. Мороженое

Когда Лелька родила, она позвонила мне и сказала: "Теперь я могу всё, что хочу. Ребенка я родила, больше я ничего не должна!" Я тогда не поняла, вернее, не сразу поняла ее фразу, но постепенно до меня дошло – Лелька считала, что долг женщины родить, а дальше она свободна. Как можно быть свободной после рождения ребенка? Я не понимала ее хода мыслей, но мне было интересно.

Собственное младенчество мне представлялось бесконечной пыткой для родителей, которым я доставляла вечные неудобства – то отказывалась от невкусной еды, то болела, то что-то делала не так. Отец не выносил громких звуков, я понимала, какая для него пытка плач ребенка. Короче, они меня терпели. Из любви, конечно. Они надеялись через любовь ко мне полюбить друг друга. Они были тогда такими же, как мы сейчас – наивными, ничего не умеющими, но им приходилось справляться. Какая уж тут свобода.

Они встретились совершенно случайно, в поезде, чтобы друг при поощи друга изменить свою жизнь навсегда, связать ее при помощи детей воедино. Аутичный, не чующий запахов отец и мать, живущая в травме предательства (отец ушел от нее в пять лет, пришел с войны в 1945 и ушел к другой, которую нашел на войне). Она так боялась предательства, что всех держала под постоянным контролем.

Они были беспомощными юнцами, которые пытались получить друг от друга спасение.

Я смотрела на Лельку и думала, что мои родители были такими же наивными, но вот идея того, что "теперь я свободна" моей матери не пришла бы в голову – мы скитались по всему СССР, из города в город, с квартиры на квартиру, и отцу никогда не пришла бы идея купить матери лифчик ценой в запись песни.

У матери была швейная машинка, и она на ней шила какие-то мелкие вещи, платья, даже брюки. Примерки были пыткой, все старались избежать этого. Я не любила прикосновения матери – легкие, щекотные, всегда внезапные, чужие. Мать с детства готовила меня к тому, что жить мне придется без всякой поддержки. "Главное – выйти замуж", – твердила мне мать, но я не понимала, о чем она. Мне казалось, что она говорит о любви, которой мне так не хватало. Пожалуй, так и есть.

Мне очень не хватало сочувствия, не заботы о моем воспитании, поведении, одежде, которая мне часто не нравилась, а именно сочувствия. Чувствовать жизнь одинаково, чувствовать одно и то же. Когда отец приходил вечерами с работы, я всегда напрягалась – неизвестно, чего можно было ждать: если вместе с мамой было не так, чтобы весело, но по крайней мере предсказуемо – меня начинали чему-то учить, развивать, короче, не давать мне покоя, но это было понятно и терпимо. Но когда приходил отец, в квартире начинало звучать неслышной басовой струной. Я всегда боялась, что она сейчас лопнет. И она иногда лопалась. Струна была между ними, но ее обрывки могли больно ударить меня.

Однажды они ошарашили: "А ты кого больше любишь – папу или маму?" Если честно, не хотелось обидеть ни того, ни другого, но они ждали ответа – каждый в пользу себя. И я начала взвешивать свое слово "люблю". Оно впервые должно было наполниться смыслом, до этого я умела любить только мороженное. И тогда я впервые нашла, что есть вещи, за которые я не люблю родителей. А кого я не люблю больше?

Я любила пьяненького отца, он был добрый, когда выпивал, не страшный, и у меня с ним устанавливался мир. Но мама все портила – она на него ругалась и была раздражена, хотя именно в этот момент у нас появлялся шанс быть вместе, в сочувствии, в одном веселом состоянии.

Но потом отец трезвел и становился опасным. Хотя он читал мне книги иногда вечерами (это я ценила), но в остальном он ставил между мной и собой непреодолимую стену, через которую иногда прорывалась его мощная затрещина. И все-таки я рассчитывала почему-то на то, что он мудрее матери. И в чем-то это было так, но только тогда, когда она не выпиливала ему мозг до мозжечка, тогда он терял контроль, и струна рвалась.

Я смотрела на них со стороны, они сами вынудили быть им судьей, и мое лицо выносило им приговоры. "Не кривись! – отец давал мне пощечину, когда я понимала, что мать его "сделала" (в словах он явно ей уступал), я понимала, что пощечина – это опять его слабость, и кривила губы второй раз, сильнее. Так могло быть до бесконечности. Мне было больно, и в какой-то момент, получив инъекцию отчуждения, я выбирала неискренность и месть в будущем. Наверное, они думали, что наказали меня, но в результате они наказывали себя, только потом – потом, когда я вырасту.

И, тем не менее, между отцом и мной была какая-то телесная, эмоциональная близость. По крайней мере, его опасные руки могли быть и надежными. По крайней мере, он мог подкинуть меня вверх и поймать. Матери такое было не под силу. Ей было не под силу чувствовать мое тело, она не успела привыкнуть к нему, меня забрали от нее очень рано, а, может быть, у нее и не было свойства ощущать другого телом? Во всяком случае, когда она взялась учить меня музыке, все ее движения были поперек моего ритма, поперек моего дыхания. Чтобы что-то делать вместе, надо дышать в одном ритме – вот, что я сформулировала позже, и что стало моим проводником в мир кино и психологии. Я научилась моментально ловить любое дыхание.

Короче, в тот момент я думала, кому из них дать взятку, а кто обойдется, но не обидится. Отец обиделся бы, как ребенок. Я уже знала, что он не способен быть взрослым. Он не наказывал меня за мои промахи, он обижался на меня и выражал свою обиду затрещиной. Мать же всегда присоединяла меня без моего согласия на свою, женскую сторону в вечной войне с отцом. И я ее ненавидела в этот момент, я ненавидела быть полем боя.

"Для чего вы трахались, чтобы сделать меня? Для того, чтобы потом рвать на части?" – возвращалась я к этой мысли уже далеко от этой безумной семейки.

И, в отличие от истинных мотивов матери – устроить через мужика жизнь, я ждала от моего будущего принца сочувствия, слияния, как младенец слит с матерью. Это удавалось на короткое время, но потом разваливалось. И я не понимала почему, пока опытным путем не узнала, что слияние – это агрессия, что любовь – это про мороженое, а человек человеку ни разу не мать. Мы все хотим другого сделать мороженым, а сами быть едоками. Но чтобы мороженое было радостным от того, что нам вкусно.

У Лельки все складывалось иначе – ее мать была моложе моей на пятнадцать лет, это было уже поколение твиста и дринчания. Они были не так далеки, расстояние между детьми и родителями сократилось еще раз. Если в поколении моей прабабушки дети называли родителей на "вы" и смотрели на них как на богов, а побои были такой же обыденностью, как слово "Здрассте", то в поколении Лельки матери уже смело делились с дочерьми разными подробностями интимных страстей. Это было поколение разводов, алиментов и первых матерей-одиночек в заводских общагах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.