# Мое сердце – бензопила

Стивен Грэм Джонс

Премии Брэма Стокера, Ширли Джексон и «Локус».

Номинация на премии «Это хоррор», Британскую премию фэнтези, Goodreads и Премию конвента ДрагонКон.

«Хэллоуин» встречается с «Пятницей 13-е», а «Твин Пикс» с «Техасской резней бензопилой».

У Джейд Дэниэлс нет матери, отец жесток, а окружающим на нее просто наплевать. Есть причина озлобиться на город Пруфрок и его жителей. И еще большая причина – погрузиться в собственный мир фантазий, источником которых являются фильмы ужасов… особенно те, в которых маньяк в маске мстит за причинённое зло. Джейд знает эти фильмы буквально наизусть, помнит все сценарные ходы, героев и историю создания каждого хоррора.

> Дебре Хилл:

> Спасибо от всех нас

> Фильм-слэшер в немалой степени выходит за пределы приемлемого.

> Кэрол Джей Кловер

Stephen Graham Jones

MY HEART IS A CHAINSAW


Copyright © 2021 by Stephen Graham Jones

Fanzon Publishers An imprint of Eksmo Publishing House


© М. Загот, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

## Вечерняя школа

Помятая бумажная карта, которая провела парочку через бог знает сколько американских штатов, говорит: они в Пруфроке, штат Айдахо, и перед ними простираются темные воды озера Индиан, впадающего прямо в ночь.

– Почему озеро Индиан – там прямо индейцы? Или они его выкопали? – спрашивает Лотта с горящими от любопытства глазами.

– Тут все называется в честь индейцев, – шепотом объясняет Свен, поневоле проникаясь торжественностью момента, когда всё вокруг спит, а ты бодрствуешь.

Позади остывает после шестичасового перегона из Каспера взятая в аренду машина – дверцы распахнуты настежь, Свен с Лоттой все смотрят и никак не могут насмотреться, проникнуться местной атмосферой, ведь в конце недели им пора возвращаться в Нидерланды.

Лотта направляет свет от телефона на карту, трепещущую на ветру, и смотрит на воду, пытаясь совместить линии и полоски на карте с тем, что видит перед собой.

–Wat? – спрашивает Свен.

– Говори по-американски, – напоминает Лотта в двухсотый раз. – Если хочешь получить зачетные баллы за курс погружения в языковую среду, надо погружаться по-настоящему.

– Что? – повторяет Свен, и по-английски слово звучит слегка воинственно, будто требует для себя больше места.

– Похоже, на том берегу национальный заповедник. – Лотта указывает в сторону воды подбородком, пытаясь кое-как сложить неподатливую карту.

– Да тут все – национальный заповедник, – бурчит Свен, склонив голову набок и вглядываясь в темную массу черных деревьев.

– Разве в королевском лесу позволят устроить такое? – спрашивает Лотта, сложив, наконец, карту одним из шести возможных способов.

Свен тоже переводит взгляд на противоположный берег озера Индиан. На поверхности плавают мелкие блики света, видные лишь на контрасте с окружающей их тьмой.

– Хмм, – произносит он.

Лотта подходит сзади и кладет подбородок ему на плечо, обнимает за талию.

Свен глубоко вздыхает, удивленно глядя, как огни перемещаются, тянут в непроглядной черноте длинные желтые шеи, словно причудливые громадные звери, собирающие мир воедино, от одного берега к другому. Вдруг в бархатистое небо поднимается мерцающий шар света и зависает над озером.

–Mooi, – шепчет Лотта Свену в ухо, и он повторяет это по-американски: – Прекрасно!

– Пожалуй, не стоит, – говорит Лотта, имея в виду, конечно, прямо противоположное.

Свен оглядывается на машину, уверенно пожимает плечами – а что такого? Разве они сюда вернутся? Вряд ли им еще раз выпадет шанс в двадцать лет оказаться в Америке и перед ними будет целое озеро – призывно булькает, приглашает окунуть в себя пальцы ног, да и не только.

Они оставляют одежду на капоте, на антенне, вешают на открытые дверцы.

Горный воздух дышит чистотой и свежестью, их обнаженные тела – бледные пятна.

– Вода наверняка… – начинает Свен, и Лотта заканчивает: —…идеальная! – И они бегут по гальке так, как и полагается голым и босым людям, то есть осторожно, борясь с холодом и смеясь просто потому, что решились на такое.

Позади темнеет Пруфрок, штат Айдахо. Впереди врезается в воду длинный деревянный пирс и указывает дорогу к озеру.

Они понимают – сейчас будет холодно, и едва ноги касаются деревянных досок, Лотта со Свеном напрягают мышцы и бегут, не думая о том, что могут зацепиться за гвозди, занозить пальцы или просто упасть. Перед лицом водной громады Свен издает боевой клич, и Лотта снимает его на телефон. Снимок получается размытый.

– Взяла телефон сюда? – спрашивает он, отступая на пару шагов.

– Фото на память. – Она встает в боксерскую стойку, потому что Свен обернулся к ней.

Он поднимает воображаемую камеру и делает вид, будто снимает Лотту.

Та смотрит мимо, но уже не так уверенно, замедляет шаг, руки и локти прижимает к корпусу, занимая оборонительную стойку.

У края пирса мерцает огонек гораздо более близкий – можно подумать, там стоит рыбак в темном дождевике и держит на уровне лица старинный фонарь. Нет, не рыбак, скорее смотритель маяка, за последние три года не видевший ни единой живой души. Смотрителю кажется, что если держать фонарь ближе к глазам, то будет лучше видно.

Свет гаснет.

Рука Свена находит руку Лотты, и они идут уже совсем медленно. Небо над ними зияет необъятной пустотой, вокруг тоже сплошная пустота.

–Wat?

– По-американски, – напоминает Свен, натянуто улыбаясь.

– Пожалуй, все-таки не стоит… – начинает Лотта, но закончить не успевает: Свен прыгает на левой ноге, видимо, правая на что-то наткнулась – то ли обломок дерева, то ли гвоздь – или ударилась обо что-то твердое и неприятное.

Внезапно свет в конце пирса снова вспыхивает. Что бы это значило?

– Смотри! – показывает Лотта Свену.

Когда он перестает прыгать и хватать себя за стопу, свет снова гаснет. Свен кивает, сообразив, что к чему, и решительно топает ушибленной правой ногой. Свет вспыхивает.

– Попробуй ты, – велит он Лотте.

Она нерешительно топает, но ничего не происходит. Тогда она прыгает обеими ногами и топает энергичнее – восстановить соединение или что там случилось с проводом?

– Лампа плохо ввинчена, – ставит диагноз Свен и тянет Лотту вперед.

– Завинчена, – поправляет Лотта, плетясь следом.

Дойдя до края пирса, они ступают в круг дрожащего света, Свен облизывает подушечки пальцев и лезет под ржавый колпак, чтобы закрутить лампочку. Нитевидное мерцание превращается в теплый конус, который четко высвечивает их бледные бедра и застывшие тени, что ускользают во тьму.

– Мы наведем тут порядок! – заявляет Свен, имея в виду всю Америку.

Лотта порывисто целует его в щеку и, не сводя глаз со Свена, до последнего не отводя руки, легко и просто перешагивает через край пирса.

Свен отворачивается, улыбаясь и морщась, но брызг нет.

– Лотта? – зовет он, делая шаг вперед и прикрывая лицо от воды, которая вот-вот его окатит.

Лотта спрыгнула в темно-зеленое каноэ, которое качается взад-вперед – должно быть, приметила его, пока Свен возился с лампочкой. Он вновь поднимает руки, как бы щелкает фотоаппаратом, и просит:

– Прикройся, это фотка для внуков. Пусть увидят, какой потрясающей была ихgrootmoeder, когда мы познакомились.

Лотта поджимает губы, не в силах скрыть улыбку, и Свен спускается к ней, широко раскинув руки, чтобы лодка не перевернулась.

– Это не кража, – поясняет он, отвязывая веревку. – Каноэ просто плавало. Нам даже пришлось прыгнуть в воду, чтобы его достать… чтобы спасти!

– Мы тут все приведем в порядок! – восклицает Лотта во весь голос и тянется к Свену, а он, навалившись на забытый в каноэ шаткий мини-холодильник, отталкивается от пирса. Девушка опускает руки в воду и смотрит на арендованную машину. Та выглядит так, будто рядом взорвалась стиралка. Нет, просто двое абсолютно счастливых ребят из Нидерландов взяли и испарились, исчезли без следа, оставив после себя только одежду.

– Что? – спрашивает Свен на идеальном американском.

– Весла-то нет, – сообщает Лотта. Кажется, смешнее и не придумаешь. Теперь их маленькая экспедиция стала еще интереснее.

– И штанов нет, и рубашек… – добавляет Свен, берясь за борта каноэ и раскачивая его из стороны в сторону.

–Koude, – соглашается Лотта и обхватывает себя, чтобы согреться. Потом, с легким вызовом: – В воде теплее!

– Там, гдеdiepere, то есть глубже.

Они гребут руками, вода очень холодная, и ярдов через двадцать Свен снимает белую крышку с мини-холодильника. Грести ею гораздо удобнее, чем руками, и – что важно – крышка не мерзнет.

– Мой герой! – восклицает Лотта на идеальном английском, прижимаясь к Свену.

– Здесь тоже можно согреться, – замечает Свен, не переставая грести, и они отплывают от берега все дальше.

Лотта прижимается щекой к его спине, и под этим углом ей хорошо виден мини-холодильник, оставшийся без крышки.

– Смотри! – восклицает она и достает из холодильника прозрачный пакет с сэндвичем, намазанным арахисовым маслом.

–Pindakaas. – Свен глубже загребает крышкой, толкая каноэ вперед.

Лотта решительно выкидывает сэндвич в воду, подносит палец к губам, чтобы Свен знал – про это молчок. А в пакет сует свой телефон, аккуратно запечатывает сверху, с краю вдувает воздух, и телефон оказывается в надувном пузыре.

– А еще пакет с замком может быть иflotatie-устройством, – объявляет она поставленным голосом бортпроводницы голландской авиакомпании.

Свен усмехается и поправляет:

– Плавучим.

Между тем телефон в пакете продолжает вести запись. Лотта наклоняет его под углом от себя, чтобы камера смотрела вперед.

– Как думаешь, что там? – Свен кивает в сторону огней, пока все очень далеких.

– Гигантские светляки, – с затаенным восторгом произносит Лотта. – Американские светляки!

– Стадо мастодонтов со светящимися бивнями.

– Воздушные медузы! – добавляет Лотта чуть тише, словно шепчет молитву.

– А бывают древесные губки, которые светятся? – спрашивает Свен. – Я серьезно,nu.

– Сейчас, – поправляет Лотта мечтательным шепотом. – Это индейцы! Они раскрасили лица и тела – готовятся напасть!

– Вот узнает об этом Джон Уэйн Гейси – им точно не поздоровится, – заявляет Свен со знанием дела, и Лотта хихикает.

– Да этот Джон Уэй… – начинает она и осекается, потому что Свен дернулся, отпрянул от борта и выдернул из воды руки – с них свисает что-то длинное. Он встает, пытается это стряхнуть, и каноэ опасно накреняется, Свен теряет равновесие и падает в воду с другой стороны, и его мужское достоинство ускользает от жадного глаза камеры.

Он проваливается под воду почти без звука, раз – и нет.

Лотта, оставшись в каноэ одна, неуверенно поднимается, тыльная сторона ладони взлетает к носу, ко рту – защититься отзапаха, исходящего от тягучей гадости, которую Свен затащил на борт.

Ее мутит, на коленях она отползает от этой жути подальше.

Каноэ занесло… во что? В ковер из водорослей? В озерные нечистоты? Здесь, на такой высоте над уровнем моря, ведь в придорожных ямах еще лежит снег?

– Свен! – кричит она в черноту, что наползает на нее со всех сторон.

Девушка обхватывает себя руками, садится поудобнее, поджав ноги.

Свена нет.

Тут она понимает, что именно так пахнет: рыбьи внутренности. Кто-то из горожан наловил много рыбы, выпотрошил ее прямо здесь и выкинул за борт потроха, кишки и прочие несъедобные части, те сплелись со свернувшейся кровью и превратились в вязкую плавучую дрянь.

Она снова кашляет, закрывает глаза, борясь с приступом тошноты.

Может быть, это вовсе не рыбы, пойманные сетью, – в Америке же запрещена ловля во внутренних водоемах? – а одна-две по-настоящемуздоровенные рыбины с самого дна озера. Осетр, щука, сом?

Свен в этом разбирается. Его дядя – рыбак.

– Свен! – зовет она снова. Что за дурацкие игры!

Не в ответ на зов, а скорее потому, что кончился воздух в легких, Свен выныривает на поверхность футах в двадцати слева от Лотты.

–Gevonden! Поймал! – орет он и машет над головой ярко-белой крышкой от мини-холодильника.

– Вернись! – зовет Лотта. – Хватит с меня этих громадных светляков!

– Мастодонтов! – кричит Свен, хлопая крышкой по воде, и слышать этот громкий звук Лотте почти невыносимо, ведь он привлекает лишнее внимание. Она смотрит на огни на дальнем берегу – вдруг те повернулись в их сторону?

Лотта берет телефон в воздушном пакете, встряхивает так, чтобы повернуть камеру к себе, и говорит на идеальном английском:

– Ненавижу тебя, Свен! Мне холодно и страшно, и когда спросишь себя, что сделал не так, почему тебе ничего не перепало в штате Айдахо, – проиграй эту запись и все поймешь.

Она запихивает телефон под перекладину ближе к носу каноэ, там есть укромный уголок, куда помещается надутый пакетик с телефоном внутри.

– Греби сюда! – просит Свен. – Не хочу прикасаться к этим… этим волосам!

– Это не волосы! – кричит в ответ Лотта. – Это рыбьи кишки…

Фраза повисает в воздухе, потому что Лотта вдруг ясно чувствует – кто-то стоит у нее за спиной. Понятное дело, стоять там никто не может, ведь за спиной у нее озеро. И все же она резко оборачивается – краем глаза она точно видела тень, но сейчас там ничего нет.

– Ламинария, что ли? – спрашивает Свен. – Как это будет поEngels?

– По-английски, – поправляет Лотта, с трудом сдерживаясь.

– Черт с ним, с английским! – сердится Свен. –Hetishaar!

Но это не волосы.

Будь это волосы, тогда получается… Лотта в растерянности: получается, что лось, медведь или ковбойская лошадь умерли прямо здесь, или сюда приплыл раздутый труп, а потом лопнул от жары и залил все вокруг мохнатым фонтаном из запекшейся крови.

Каноэ во что-то врезается, но в воде ничего быть не должно – значит, догадка верна?

Девушка вскрикивает, по лицу бегут слезы, дыхание сбивается – она на грани истерики.

– Свен! – кричит Лотта, крепко держась за борт каноэ, и вместо очередного глухого удара слышит звук мелких шажков – даже не всплески, просто рябь на поверхности воды. Косяк рыбы? Летучие мыши прилетели половить насекомых над поверхностью озера? Контейнер с мусором, который швырнули в воду днем и он никак не доберется до другого берега?

Что бы то ни было, она отодвигается подальше.

– Свен, Свен, Свен! – повторяет она, с каждым разом все тише – ей кажется, что голос делает ее мишенью.

Зачем их вообще понесло в Америку?! Тоже мне, большое приключение!

Лотта оборачивается к пирсу, к свету, который точно настоящий, и вдруг тот мигает, гаснет и зажигается вновь – нет-нет, не гаснет, просто между ней и источником света что-то прошло.

Через несколько секунд по воде грязным намеком разносится хлюпающий звук, похожий на влажный треск. Оттуда, где был Свен? Или она сместилась, и где теперь Свен, непонятно.

Лотта встает, чувствуя себя беззащитной как никогда, хотя темнота такая, что даже рук не видно.

Она едва не падает за борт – это вдруг стал кричать Свен. По-голландски, по-английски, по-человечески, только совсем первобытно – так вопят лишь раз в жизни, понимает Лотта.

Все, что Лотта может разобрать –Wat is er mis met haar mond? Потом раздается бульканье, и голос резко обрывается.

Лотта пытается грести к берегу, прочь отсюда, прости, Свен, прости, и ты, Америка, тоже прости, зря мы нарушили твой покой ночью, проехали бы себе через Айдахо, она всем так и скажет, нечего делать в этой Америке, если только выберется…

Рука девушки погружается по локоть в ковер из волос, гнили и кишок, эта дрянь свисает с нее волокнами, заползает в каноэ, обволакивает ее, но она не обращает внимания, лежит на животе и изо всех сил гребет к берегу; кончики пальцев пробиваются вниз, где вода еще холоднее.

Раз, два, двадцать раз, а потом рука касается чего-то твердого. Ей чудится: в замедленной съемке возникает мертвая лошадь и плывет под водой, подушечками пальцев Лотта проводит по белому ромбу меж лошадиных глаз, от легкого прикосновения огромное мертвое тело погружается еще глубже.

Лотта отскакивает, прижимает руку к себе, и тут мимо проплывает то, к чему она прикоснулась – белая крышка холодильника, вся в красных пятнах.

Девушка мотает головой – нет-нет, не может быть! Потом – что еще ей делать? – переваливается за борт с другой стороны, борется со щупальцами гнили, которые лезут ей в рот, тянутся к горлу, наконец вырывается на волю и что есть силы гребет к тусклым огням Пруфрока, как бывалый пловец начальной школы на соревнованиях по плаванию.

Телефон, оставшийся в тусклом пакете, продолжает вести съемку – пустое алюминиевое каноэ, размытый угол мини-холодильника. Телефон помалкивает, но слушает.

И слышит, как Лотта вскрикивает.

Но крик тут же обрывается.

## Перед самым рассветом

Джейд Дэниэлс эдаким неуклюжим увальнем – лучше не скажешь – вваливается на стройплощадку «Терра Новы». Еще темно, температура двенадцать градусов, это пятница, тринадцатое марта, в Пруфроке вот-вот начнутся весенние каникулы.

На ней тонкий комбинезон уборщика, в левом кармане лежит канцелярский нож, который отец наверняка назвал бы говнорезом, правая рука сжата в кулак. Под комбезом – девчоночья футболка с надписью «Неприкаянная», чересчур в обтяжку, если кому есть дело, и протертые джинсы, причем большинство дырок на бедрах не от мытья посуды в блинной или перекладывания коробок на отгрузочном складе (Пруфрок – городишко маленький, ничего такого здесь нет), а от того, что она царапает ткань ногтями на седьмом уроке – это урок истории, который Джейд называет «Промывка мозгов-101». Ногти у нее, естественно, черные, волосы должны быть зелеными – хотелось сразить всех наповал, но волосы индейцев краска не берет, хотя на коробке написано «для любых волос», и вышла оранжевая грива, из-за которой полчаса назад она погрызлась с отцом, удрала из дома и заявилась сюда.

Промолчи отец, увидев, как она идет по коридору, Джейд лежала бы у себя в комнате, напялив наушники, и тихо смотрела на тринадцатидюймовом экране телевизора со встроенным видаком какой-нибудь слэшер (пиратская копия).

Но отцу вечно неймется, особенно по вечерам, после шести бутылок, а то и целого ящика пива.

– Видать, морковки переела, дочка, – протянул он с усмешкой и приложился к бутылке.

Джейд покорно остановилась – что поделаешь, если отец окликнул.

Кличку Открывашка Дэниэлс он получил еще в старших классах – продел леску через обшивку, приклеенную к крыше его тачки, украсил гирляндой из рыболовных крючков, потом повесил на них кольца-открывашки от пивных бутылок, да столько, что обшивка в конце концов свалилась ему на голову, когда он мчался сквозь ночь на скорости семьдесят миль в час.

Джейд знает – эта авария должна была отправить его на тот свет. Вот было бы здорово! Джейд уже успели зачать, и на ее существовании это бы никак не отразилось. Зато ее жизнь потекла бы по гораздо менее убогому руслу – она жила бы с матерью, а не с так называемым папашей.

А теперь она обречена расти под одной крышей с настоящим страшилищем, потому что в аварии горе-папаша переломал все кости, лицо стало как у Фредди, и всем, кто еще не успел из комнаты слинять, он заявляет, что, мол, пьяницам и индейцам Господь улыбается.

С чем Джейд категорически не согласна, будучи наполовину индианкой и дочкой своего отца – в ее случае число улыбок свыше практически равно нулю. За примером далеко ходить не надо: отцовский собутыльник, Фарма, хихикнул над шуткой отца про оранжевые волосы, дернул подбородком в сторону Джейд и говорит:

– Ха, есть у меня морковка, пусть попробует…

Джейд оскалила зубы, ненавидя себя всей душой, но думала, что отец отвесит этому ходячему неудачнику подзатыльник или хотя бы ткнет локтем в бок в качестве предупреждения. Как минимум Открывашка Дэниэлс мог бы шепнуть своему школьному приятелю: подожди, пока она уйдет, братан. Даже этого бы хватило.

А он только пьяно хмыкнул – мол, шутку оценил.

Будь рядом мама Джейд, вмазала бы ему локтем, сверкнула глазами, но нет такого счастья. Кимми Дэниэлс живет всего в трех четвертях мили отсюда, но это бесконечно далеко, как в другой галактике. Кимми сошла с орбиты Открывашки Дэниэлса, и Джейд знает, что оно к лучшему.

Джейд понимает, что зря остановилась в гостиной. Надо было не тормозить, идти себе дальше, пробиться сквозь дым и пьяные шуточки. Если уж застряла и не нашлась с ответом, считай, признала поражение.

Она окинула Фарму тяжелым взглядом.

– Мой папа сказал так про морковку, потому что девочки, которые хотят похудеть, только морковь и едят, и белки глаз у них становятся оранжевыми, типа перестарались, – пояснила Джейд, прикоснувшись к волосам, чтобы Фарма понял. – А ты – говноед, потому что у тебя глаза того самого цвета.

Фарма подскочил, пустые стаканы с кофейного столика загремели на пол, но на сей раз отец Джейд, не спускавший с нее глаз, остановил приятеля.

Фармой того прозвали потому, что в один прекрасный день он работал в аптеке, и Джейд не сомневается: там он продержался именно один день.

Отец Джейд, по обыкновению, прикусил щеку изнутри, и Джейд с отвращением увидела между зубами губчатую ткань шрама.

– Язычок в маму.

– Если б только язычок, – поддакнул Фарма, и Джейд зажмурилась, чтобы выкинуть их слова из головы.

– Точно, а еще… – начала она, сама не зная, чем закончит, но договорить ей не удалось – Открывашка поднялся и, не спуская глаз с Джейд, спокойно обошел кофейный столик.

– Только попробуй! – выпалила Джейд. Хотя ее сердце подрагивало как натянутая тетива, она даже не отшатнулась от противного, маслянистого дыхания и неприятного жара, исходящего от отца.

– Будь это двести лет назад… – протянул он, даже не собираясь заканчивать, потому что вечно твердил одну и ту же чушь: он-де родился слишком поздно, к этому веку не приспособлен, ему самое место в прошлом, в те времена он вписался бы идеально, своими руками снял бы скальп с каждого переселенца, который пришел поганить плугом их землю, строить на ней жилье, завязывать чепчик – да что угодно.

Ага, как же. В лучшем случае ошивался бы у ворот индейского форта, ждал бы, когда обломится выпить.

– Я бы тебя через колено, – добавил он, и на сей раз, вместо обычной словесной перепалки, Джейд вскинула правый кулак, уперлась ногами в пол, развернула корпус, напрягла плечи, и все ее неспортивное, нетренированное тело собралось в боевую стойку.

Открывашка как ни в чем не бывало присосался к бутылке. Возможно, нападение и удалось бы. Раньше Джейд себе такого не позволяла, поэтому он особо не парился. С другой стороны, этому лоху доставалось всю его дурацкую жизнь, в итоге у него выработалась чуйка. Либо чуйка, либо Бог и правда ему улыбался.

Ему, но не его дочери.

Легким движением левой руки он перехватил кулак Джейд, притянул ее лицо к своему и тихо сказал:

– Не вздумай распускать руки, дочка.

– Не руки, – прошипела Джейд прямо ему в лицо, – а ноги! – И тут же шибанула его коленом по яйцам, будто в каблуке у нее выстрелила ракета, и пока он корчился над кофейным столиком, под звон посыпавшихся на пол пустых бутылок, вылетела через сетчатую дверь и скрылась в ночи в чем была.

Рабочий комбинезон подвернулся по простой причине – висел на бельевой веревке, изрядно заиндевевший, ведь никто не ожидал, что погода выкинет такой фортель. Несмотря на холод, Джейд натянула комбез только в конце квартала, внимательно оглядев улицу.

– Алиса, – напоминает она себе на другой стороне озера, нетвердой походкой проходя через открытые ворота стройплощадки, где работа идет круглые сутки.

У Алисы, последней девушки из «Пятницы, 13-го», волосы тоже типа рыжие, так?

Так, кивает Джейд со зловещей улыбкой, значит, покраска не просто удалась – это знак свыше, судьба. Ведь сегодня пятница, тринадцатое, то есть святой день. Вообще-то она в ярости, напоминает себе Джейд. Если ты в ярости, тут уж не до улыбок. С ее переохлаждением надо где-то укрыться. Шерифу Харди она скажет, что отец напился и выгнал ее из дома, как в прошлый раз.

Надо перетерпеть. Сменить трясучку на посиневшие губы и сухие глаза. Примерный план Джейд был такой: выйти на городской пирс – место все-таки публичное, антураж соответствующий, кто-то обязательно ее найдет, и она не замерзнет до смерти. Но потом она заметила мерцающий свет на площадке и ночной бабочкой устремилась туда.

Мерцание оказалось костром. Не настоящим, но… Джейд улыбается, осознав, что именно видит перед собой: работяги из ночной смены взяли одноковшовый погрузчик, соскребли с площадки все обломки и мусор – возможно, их последнее задание перед окончанием смены, – высыпали весь хлам в большой стальной контейнер, приподняли его над землей, опустили внутрь горящую тряпку и держали, пока не разгорелось.

Неплохой способ избавиться от мусора, думает Джейд. Для Пруфрока, где народу уже и так кот наплакал, может быть, самый лучший.

Право подойти к огню и погреться с работягами, как считает Джейд, ей дает измызганный комбинезон, ведь и по будням, и в выходные она моет полы, опорожняет мусорные баки и драит туалеты. На груди вышиты ее инициалы ДД – Дженнифер Дэниэлс, – и среди работяг она вполне сойдет за свою: не бог весть какая важная птица, но клеркам надо знать, как к ней обратиться, если где-то что-то замусорится или прольется.

– Здоро́во! – говорит она всем сразу, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, не привлекать лишнего внимания. Джейд сразу понимает, что «здоро́во» звучит неуместно, они могут и оскорбиться, но уже поздно.

Один, в желтых очках-консервах – Стрелковые Очки, так? – молча кивает, потом наклоняется и плюет в огонь.

Парень рядом с ним в разных перчатках укоризненно толкает Стрелковые Очки в бок и кивает в сторону Джейд – разве не видишь, что с нами дама?

Дав понять, что это ерунда, Джейд подвигается ближе к костру и, набрав побольше слюны, плюет в огненный вихрь, и от жара ее ресницы слегка загибаются.

Работяга в выгоревших зеленых штанах, заправленных в ковбойские сапоги, одобрительно хмыкает.

Джейд вытирает губы тыльной стороной ладони – от холода онемели и губы, и руки, – а сама оглядывается по сторонам.

Внутри площадки все выглядит так же, как сквозь десятифутовый сетчатый забор: паллеты, поддоны со стройматериалами, землеройные машины и рычажные подъемники, разбитые вилочные погрузчики и покрытые коркой цементные желоба, грузовики, припаркованные прямо там, где их застали сумерки и принесли с собой настоящую прохладу. Тяжелое оборудование – фронтальные погрузчики и бульдозеры – стоит по эту сторону огороженной территории, сзади длинношеим динозавром возвышается силуэт экскаватора, дальше кран – бесспорный король, чьи ноги застыли на полпути между костром и баржей, которая переправляет оборудование через озеро Индиан.

Баржу доставила колонна полуприцепов, потом ее собрали на месте, прямо перед каникулами в День благодарения, и для Пруфрока это стало целым событием – для младших классов даже устроили выездную экскурсию, чтобы посмотреть на чудо техники. И с того самого дня местные не в силах отвести от нее взгляд. И не скажешь, что длинная, плоская посудина способна тащить десятитонные тракторы, но каждый раз она проседает под их весом, будто думая – я могу, я могу, и действительно справляется. Маясь на седьмом уроке, Джейд с замиранием сердца – за что себя ненавидит – наблюдает за чудовищным экскаватором, который балансирует на задней части баржи.

Хочется ли ей, чтобы экскаватор соскользнул, рухнул в Утонувший Город под озером, или пусть вода медленно поднимается, наползает на высокие шины, и никто этого не заметит, пока не будет слишком поздно?

Годится любой из вариантов.

На другом конце пути этого парома – «Терра Нова», которую Джейд презирает просто из принципа. «Терра Нова» – богатая застройка на другом берегу озера, раньше там был национальный заповедник, но потом, благодаря маневрам хитроумных юристов, с края удалось отрезать участок, который газетчики называют самой закрытой общиной во всем Айдахо – «только для избранных, и даже дорог поблизости нет!» Попасть туда можно либо на лодке, либо на воздушном шаре, либо вплавь, однако воздушные шары плохо справляются с горными ветрами, а вода в озере ледяная почти весь год.

«Терра Нова», о чем с гордостью сообщают газеты, означает «Новый Мир». Как сказал один из будущих жителей поселка – и фразу тут же подхватили, – если старые земли давно освоены, надо искать новые.

Сейчас там строятся десять коттеджей, причем с такой головокружительной скоростью, будто смотришь фильм в замедленной съемке.

Вероятно, все эти предприниматели, финансовые воротилы и магнаты даже не подозревают, что к востоку от Пруфрока, если идти к «Терра Нове» вдоль плотины, с определенной точки виден просвет. Там находится старый, заросший травой летний лагерь: девять полуразвалившихся хижин на фоне известковой горы, часовня без боковых стен, по сути, просто низкая крыша на столбах, и дом для собраний, где никто не собирался уже целую вечность. Если не считать призраков детей, убитых в этих краях пятьдесят лет назад.

Для всех в Пруфроке это Кровавый Лагерь. Дайте «Терра Нове» пару лет, считает Джейд, и Кровавый Лагерь станет полем для гольфа, где каждую игровую лужайку назовут в честь одной из хижин.

Это кощунство, заявляет она всем, кто готов слушать, хотя обычно ее слушает только мистер Холмс, учитель истории штата. Нельзя делать ремейк «Изгоняющего дьявола» или сиквел «Ребенка Розмари», нельзя проявлять неуважение к земле, по которой ходил настоящий слэшер! Есть вещи, которые лучше не трогать. Правда, в городе всем наплевать. Или же людей устраивает плата в пятнадцать долларов в час, которую сладкоголосые агенты «Терра Новы» дают каждому, кто готов наняться. Например, Открывашка Дэниэлс. Отсюда и пивная река, по которой он плывет уже пару месяцев.

Только эта сделка – не то, чем кажется, вот в чем штука. Трудяги продают не свое время, труд, пот – они продают Пруфрок. Едва «Камелот» начнет рассекать по озеру Индиан, изменится абсолютно все, как заявил в своей обличительной речи мистер Холмс. Прежде покосившиеся заборы, машины с бамперами от других тачек на этой стороне озера считались нормой – так было всегда. Теперь, с появлением «Терра Новы», у пирса паркуются «Порше», «Астон Мартины», «Мазератти» и «Рендж-Роверы», а машины Пруфрока начинают смахивать на склад утильсырья на колесах. Когда обитатели Пруфрока направят бинокли на другую сторону озера и увидят, как живут богатые и знаменитые, то наконец осознают, что сами они живут совсем по-другому: сгнившие заборы, крыши, которые следовало бы перекрыть еще пару лет назад, разбитые подъездные дорожки, старомодные юбки и устаревшие лет десять назад подплечники – чтобы мода поднялась на высоту восьми тысяч футов, требуется время.

Недавно, делясь своими грустными наблюдениями, мистер Холмс – это его последний семестр перед выходом на пенсию – сказал, что «Терра Нова» хочет сделать другую сторону озера привлекательной и безмятежной, красивой и первозданной. Ее не волнуют проблемы Пруфрока, который скоро останется на обочине жизни среди растоптанных окурков, следов от мочи за шинами высотой в дом, кусочков железных уголковых профилей, вдавленных в грязь слой за слоем вместе с одинокими шайбами и сорванными болтами… Джейд дала себе слово, что после окончания школы не останется здесь ни на минуту. Отправится хоть в Айдахо-Сити, хоть в Бойсе – если разобраться, перед ней весь мир. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда!

Но это, как и борьба с переохлаждением, – потом.

Джейд потирает руки над огнем, не обращая внимания на летящие искры. Если она и морщится, то это вполне позволительно, ведь она девушка и ей не стоит находиться здесь в такое время.

– Ну как ты? – спрашивает Стрелковые Очки.

– Лучше не бывает, – откликается Джейд, чуть усмехаясь. – А ты?

Вместо ответа Стрелковые Очки пытается как можно незаметнее переглянуться с другими работягами, хотя те стоят слишком близко и незаметно не получается.

– Я помешала? – громко спрашивает Джейд.

Разные Перчатки пожимает плечами, что значит «да».

– У вас тут что – поминки? – Джейд вглядывается в их лица.

– Верно подметила, – признает Ковбойские Сапоги, вытирая нос.

– Я не католичка, – сообщает Джейд, отстраняясь вместе со всеми от сполоха искр, – но разве на поминках не принято выпивать?

– Рассуждаешь как ирландка, – усмехается Разные Перчатки.

– Дай угадаю! Тебя зовут… Макаллен? Макхортер? Мак-что-то-там?

– Не путай с шотландцами, – вмешивается Стрелковые Очки, глядя в огонь. – У ирландцев – О’Шонесси, О’Брайен – «О» означает, кто чей сын, то есть от кого – так я и запомнил.

– А чьи тогда лепреконы? – спрашивает Ковбойские Сапоги.

– Тс-с, ты ведь индеец, – напоминает ему Стрелковые Очки. – А мы говорим про Европу, ясно?

– Я тоже, – признается Джейд.

– Тоже лепрекон? – Разные Перчатки смотрит на нее с улыбкой.

– Индианка, – уточняет Джейд и представляется Ковбойским Сапогам: – Племя Черная Нога, если верить отцу.

– То есть Черноногие? – спрашивает Стрелковые Очки.

– Из Монтаны или из Канады? – подхватывает Разные Перчатки.

Джейд не говорит, что в начальной школе относила себя к племени шошонов, ведь на уроках по обществоведению им говорили, что именно это племя родом из Айдахо. Раз она живет в Айдахо, так тому и быть. Но потом из Монтаны пришел рождественский чек в конверте с племенной печатью черноногих – она его сохранила, спрятала вместе с кассетой «Кэндимена». Кроме того, в детстве она думала: если ты наполовину индианка, то, чем старше и выше становишься, тем больше индейская кровь берет верх, и когда-нибудь она станет такой же чистокровной, как ее отец.

– Черноногие, – подтверждает она с напускным авторитетом. – А я что, по-твоему, сказала?

– Ну да, – соглашается Разные Перчатки, протягивая руки к огню. – Похоже, ты и в самом деле из Черноногих.

– А я приемыш, – признается Ковбойские Сапоги, в порядке знакомства. – Так что могу быть кем угодно.

– Он хочет сказать, что он – дворняга, – поясняет Разные Перчатки.

– Дворнягу тебе в задницу, – огрызается Ковбойские Сапоги, и Джейд мысленно отмечает: на этой стройплощадке «в задницу» прибавляют ко всему что ни попадя. Так что здесь она в своей тарелке.

– Так кто у вас умер? – спрашивает она.

– Не умер, – говорит Ковбойские Сапоги, будто от чего-то отмахиваясь.

– Смотря как понимать «умер», – добавляет Разные Перчатки.

– Грейсон Браст. – Стреляющие Очки произносит имя с уважением.

– Нанимался вместе с нами, – поясняет Разные Перчатки и делано пожимает плечами, будто хочет отогнать непрошеную мысль.

– И дня не прошло после несчастного случая? – спрашивает Джейд, вспоминая, с какой осторожностью добиралась сюда.

Стреляющие Очки невесело хмыкает.

– Это место проклято, – вздыхает Джейд и сразу попадает под прицел немигающих взглядов работяг.

– Вернее, похоже на то, – добавляет она.

– Ты куда шла? – спрашивает Ковбойские Сапоги, намекая на то, что Джейд пора и честь знать.

В азартные игры Джейд не играет, поэтому просто бросает мимолетный взгляд в сторону необъятного озера Индиан, пугающего ее ночной пустотой. Пожимает плечами.

– Не куда, – поправляет Разные Перчатки, пристально глядя на Джейд. – А откуда?

– У него имя убийцы, – отвечает она на вопрос, который он и не думал задавать.

– Ты о чем? – недоумевает Ковбойские Сапоги.

– Грейсон Браст. Имечко как у персонажа из ужастика. Разве не понятно? Грейсон Браст – в одном ряду с Гарри Уорденом, Билли Лумисом, Джоном Уэйкфилдом, Виктором Кроули и Сэмми Гэрром. И Джейсон Вурхиз тоже. Подходящие имена для убийц, верно?

– Поранилась? – спрашивает Разные Перчатки, и Джейд смотрит, куда он показывает: по левому карману ее комбинезона медленно расползается красное пятно – это когда она, добираясь сюда, щелкала клинком своего прижатого к ноге рабочего ножа.

– Да, сегодня я в красном, – цитирует она, отмахиваясь от неуместной заботы, хотя мелкие шрамы на ее бедрах так и просятся наружу. Все молчат, и становится ужасно неловко, поэтому Джейд отодвигается от огня. – Ты прав. Надо быть осторожней. Не торчать у открытого огня.

– Ты ведь… – начинает Ковбойские Сапоги, но осекается. – Я думал, ты говорила…

– О слэшерах. – Джейд выдает свою самую злобную ухмылку. – Я говорила о слэшерах. Из-за них мне надо держаться от костра подальше. Я уборщица, то есть охранница – тот, кто следит за порядком, понимаешь? Когда надеваю комбинезон, я практически комендант Пруфрока. И если стоять близко к огню, рукав может загореться, а там и я вместе с ним, и тогда…

Джейд стирает с лица улыбку.

– Неужели не слышали про Кропси? – Джейд оглядывает рабочих в надежде, что прозвище им знакомо. – Слэшеры начала восьмидесятых, Алекс.

Стреляющие Очки недоуменно хмыкает.

– Ладно, ладно. – Джейд прикидывает, с чего лучше начать, чтобы они поняли. – Допустим, ты – главный и единственный комендант лагеря Черноногих. Как в «Сожжении». Не как в «Кровавом лагере» из фильма, а как у нас – просто так называется место поблизости, но пока забудьте о нем. Это как… Хиггинс Хэвен снимался в третьей части «Пятницы, 13-го» и «Изощренном кошмаре», так?

– И ты – уборщица в этом лагере, – вставляет Ковбойские Сапоги, подыгрывая ей.

– Если я Кропси, тогда да, – соглашается Джейд, отметая все остальное. – У меня своя хижина, я слежу за порядком. Но эти детишки, эта шпана, мой труд не ценят. И потом, все происходит в летнем лагере. Там своя система поощрений и наказаний.

– Знаю я такие лагеря, – кивает Стрелковые Очки.

– Ты бывал в летнем лагере? – удивляется Разные Перчатки.

– Я про систему наказаний, – уточняет Стрелковые Очки.

– Значит, я Кропси, уборщик, комендант, – продолжает Джейд, пока им не надоело слушать. – Моя работа – отмывать кровь в душевых кабинках. Сгребать отрезанные пальцы со дна каноэ. Если кого-то смерть застигла в осином гнезде, кого-то пронзила стрела, кого-то рубанули топором – я все вычищаю. И вдруг детишкам приходит в голову, что меня надо проучить, точнее, как-нибудь разыграть. В лучших традициях летнего лагеря, ясно?

– У меня в грузовике есть куртка, сходи возьми, – перебивает Ковбойские Сапоги. Наверное, видит, что челюсть у Джейд трясется и мускулы вокруг глаз так и дергаются. Но это не от холода – от возбуждения. Мистер Холмс давно ее бы оборвал, поднял руку и сказал: извини, милая, хватит с меня сочинений про фильмы ужасов. Но им-то рассказать можно?

– И вот какую штуку придумали эти детишки, – продолжает Джейд, понизив голос и входя в роль, – стащили где-то бутафорский череп и решили подкинуть его в спальню Кропси, то есть в мою, пока я сплю. И вот они ставят его там, в глазницах зажигают по свече и хлопают по подоконнику, чтобы я проснулась. Прикиньте, что было дальше! Розыгрыш удался, я просыпаюсь в ужасе, а тут такой кошмар – горит моя хижина! Думаете, на этом все? Черта с два! Я спросонья паникую, смахиваю череп на кровать, простыни вспыхивают, а рядом зачем-то стоит канистра с бензином. Может, от детишек спрятала, чтобы не покалечились по глупости.

– Твою мать! – переживает Стрелковые Очки.

– Теперь проматываем на пять лет вперед, – рассказывает Джейд, словно у костра в лагере. – Я, Кропси, в пожаре не погибла. Выжила, типа. Только вся подплавилась да оспинами покрылась, ношу пальто до пола, шляпу надвигаю на нос, потому что кожа под лучами солнца только что не шипит, в пиццу превратилась, сплошь шрамы – это еще за три года до Фредди, круто?

– И перчатки возьми. – Ковбойские Сапоги начинает стягивать перчатки.

– Зачем мне перчатка?! – отмахивается Джейд, раззадорившись. – Первого, кто попадется, я убью ножницами!

– Может, нам… – обращается Стрелковые Очки ко всем, кроме Джейд.

– Тсс, – шикает Разные Перчатки, увлекшись рассказом.

Джейд не скрывает усмешки.

– К тому времени, когда я возвращаюсь в лагерь Черноногих – Черноногих, множественное число, – ножницы увеличились в размере. Можно сказать, превратились в секатор. И вообще… при чем тут садовые ножницы, как думаете? При чем тут секатор? Думайте хорошенько. Может, сообразите? Мой учитель истории не смог.

– Как насчет звонка другу? – уточняет Стрелковые Очки.

– Надо вернуться к розыгрышу! – Джейд вглядывается им в лица, словно ведет допрос. – В глазницах черепа горят две свечи. И вот я просыпаюсь, вижу, что всему, что считала в жизни хорошим, приходит конец – какая будет моя первая реакция? Захлопнуть эти глаза, уничтожить их, чтобы эта кошмарная хрень на меня не напала? Но если под рукой только один нож, чтобы вскрывать конверты, мне хана. Потому что его можно воткнуть либо в левый глаз, либо в правый – так эта хрень никуда не денется, а череп превратится в одноглазого пирата. Другое дело, если у меня ножницы, как в «Шизоиде», снятом на год раньше, тогда я выколю оба глаза сразу. Для кошмара, в котором я проснулась, ножницы – самый подходящий инструмент! И вот прошло пять лет, я вернулась в старый добрый лагерь Черноногих, а там чертова туча кандидатов на тот свет! Простые ножницы тут не годятся. То ли дело секатор – остаешься на безопасном расстоянии, а сам – чик-чик-чик! – Джейд показывает, как это делать, нацеливается на горло каждого. Они смотрят на нее молча. – Кстати, до восемьдесят первого года секатор в слэшерах не использовал никто, вдобавок, смотрится эффектно – блеснет на свету, и, считай, ты уже покойник!

– Может, тебя подвезти? – спрашивает Стрелковые Очки.

– И еще, – продолжает тарахтеть Джейд, забывая перевести дух, – ножницы и секатор отлично подходят к имени героя! Сами подумайте. «Кропси»! Если имя значимое, то не зря же! Загляните в словарь, когда до дома доберетесь. «Кроп» – кромсать, хоть снаружи, хоть сверху. Этим я и занимаюсь летом – мщу детишкам из лагеря. Подлавливаю их – и чик! В лесу, на плоту, в шахте – везде где угодно, у нас в Пруфроке.

– В смысле? – Ковбойские Сапоги оглядывается на приятелей.

– Мне надо быть осторожнее, – объясняет Джейд, протягивая руки к огню. – Подойду слишком близко и загорюсь, а через пять лет нагряну снова и перережу полгорода, как… Эх, я же про другое забыла рассказать! Блин! Представляете, когда снимали «Сожжение», у Тома Савини была с собой отрезанная голова Бетси Палмер из «Пятницы, 13-го», и актеры перекидывали ее друг другу, как волейбольный мяч? Кстати, о «Пятнице» – знаете, что в семьдесят девятом году одновременно с этим фильмом на другой стороне озера снимали «День матери»? Да-да, и съемочные группы по вечерам собирались вместе, пили пиво и понятия не имели, что ш-ш-шлюзы вот-вот откроются – как двери лифта в «Сиянии» – и… Случайно не придумаешь! Нет, вы представляете…

Джейд всей душой против, но глаза у нее на мокром месте.

Стрелковые Очки снимает куртку и набрасывает девочке на плечи. Он ведет ее подальше от мусорного костра, от драгоценного тепла, сажает на пассажирское сиденье запыленного авто последней марки, которое на стройплощадке выглядит крайне неуместно.

– Я в норме, – наконец выдавливает из себя Джейд, пытаясь доказать, что все в порядке, она может остаться здесь и говорить всю ночь, по слэшерам она всю домашку переделала, знает ответ на любой вопрос, только спрашивай, ну, пожалуйста, спрашивай.

– Отвезем тебя… – начинает Стрелковые Очки, вытаскивая ключи из кармана в спинке пассажирского кресла, и Джейд кажется, что он касается пальцами ее спины. – Ты что, и правда сбежала?

Джейд обдумывает вопрос – так долго, что он становится ответом.

– Куда тебя везти? – спрашивает Стрелковые Очки, заводя двигатель.

– Твоя тачка? – отвечает Джейд вопросом на вопрос. Она вытирает лицо, переводит дыхание и дышит полной грудью, глубоко, будто вот-вот разревется.

– Нет, вроде бы Коди, – уточняет Стрелковые Очки и кивает в сторону то ли Разных Перчаток, то ли Ковбойских Сапог. – Мы ее освоили.

Значит, Ковбойские Сапоги.

– Да иди ты! – Джейд замирает – проверить, понял ли тот, что она говорит на одном с ними языке. – Освоили – значит, вы ее… с-с-сперли.

Она ненавидит себя за то, что дрожит, что показывает слабость, что тело ее подводит. Ничего, пройдет. Если в теле еще теплится надежда, оно вполне может отогреться.

– Тачка мешала, когда мы на прошлой неделе разгружали баржу, – объясняет Стрелковые Очки, пожимая плечами. – Мы перевезли ее сюда, чтобы не помять во время разгрузки.

– Это же не значит, что теперь она в-в-ваша.

– Явится хозяин – вернем.

– Может, она м-м-моя. – Плечи Джейд дрожат, хотя на них накинута куртка.

Стрелковые Очки хватает с панели авто блестящую розовую ковбойку с надписью «Дедвуд» и трясет ею перед Джейд.

Джейд улыбается – все ясно. Любитель ужастиков на такую рубашку никогда не позарится.

– Куда едем, последняя девушка? – спрашивает Стрелковые Очки.

От того, что ее так назвали, сердце Джейд замирает. Замирает – и раздувается в груди, как воздушный шарик. Но…

– Это не про меня, – вынуждена признать Джейд, глядя сквозь собственное отражение в окно машины. – П-п-последние девушки – они девст… они ч-ч-чистые… не такие, как я.

– Ты не ответила.

– Я покажу. – Джейд кивает направо, в сторону центра Пруфрока. – Т-т-теперь ты.

– Что я? – удивляется Стрелковые Очки, аккуратно, по одному колесу, двигая машину через лежащую на боку часть забора. Выехать удается с трудом. Но когда он включает фары, Джейд касается его руки и мотает головой – не надо. Он послушно гасит свет. Впечатление такое, что они едут через церковь.

– Прежде я здесь не бывал. – Стрелковые Очки имеет в виду Пруфрок, который спит безмятежным сном.

– Повезло, – откликается Джейд, а по спине снова бегут мурашки – предала родной город. – Сверни сюда.

Стрелковые Очки, уверенно перебирая руками, сворачивает влево, машина неспешно едет мимо аптеки, мимо банка, и ощущение церкви пропадает. Теперь они словно плывут через картину под названием «Загадочные городки в горах», «Озерная пастораль», «Пусть 1965 год не кончается никогда».

– Твоя очередь. Я про себя рассказала – теперь ты. Иначе нельзя. Ты мне, я тебе, Кларисса.

Стрелковые Очки медленно водит головой из стороны в сторону, явно думая: девочка продрогла до костей, но держится молодцом.

Джейд кивает – да, она такая.

– Где ты провел последние четыре года?

– Я был… – начинает он и вдруг поджимает губы, смотрит перед собой в нетронутую фарами тьму.

– Расскажи про своего приятеля, – предлагает Джейд. – По которому вы не справляли поминки. Который не умер, или что там с ним случилось.

– Грейсон.

– Он уехал погостить к какой-нибудь дальней тетушке? И у нее в сарае вилы, в руках спицы, а в голове всякая муть?

Стрелковые Очки смотрит на нее искоса.

– Так обычно и случается, – объясняет Джейд, пытаясь показать, что не имела в виду ничего плохого. – Человека обидели, зло над ним подшутили, вот ему и надо уехать надолго, чтобы все о нем позабыли, зато потом, когда вернется, будет настоящий с-с-сюрприз.

– Ты сказала, что это место проклято.

– А знаешь, что фильм «Пятница, 13-е» хотел переплюнуть «Хэллоуин», но под конец забыл, что к чему, и переключился на «Кэрри»?

– Почему ты столько говоришь про ужастики?

– Слэшеры, – привычно поправляет Джейд.

– Не пойми меня неправильно, но тебе не приходило в голову, что ты просто прячешься…

– Разве ужастики не могут нравиться просто потому, что они классные? Обязательно надо искать серьезное объяснение?

– Я к тому, что у тебя нога кровит. Ты в норме?

Джейд его уже не слышит – она толкнула дверцу и выкатилась в холодную ночь, потому что больше нет сил терпеть – отца, город, школу. Вопросы, взгляды, суждения. Ловить грустные взгляды чудаковатого шерифа Харди. Учитель Холмс задает одни и те же вопросы всякий раз, когда она сдает письменную работу. А теперь еще и работяги со стройки, которых она раньше в глаза не видела, носятся с ней как с маленькой!

Да пошли вы все!

Джейд падает на четвереньки, как кошка, вскакивает и бежит вдоль пирса – так бегут, когда шнурки развязались, когда приходится вскидывать подбородок, потому что знаешь – бежишь слишком быстро. Она промчалась до середины пирса, и тут вспыхнули огни угнанной машины, перед ней возникла ее собственная тень и с деревянного настила нырнула в воду.

Надо бы остановиться, но доски скользкие – отлично, чем не прекрасное завершение прекрасной ночи: она взлетает над краем пирса, как летом прыгают дети, только до лета еще далеко, ей семнадцать лет, на улице минус один градус, а рассвет даже не зачинается.

Последнее, о чем Джейд успевает подумать, срываясь с пирса, – как глупо, что мерцающий свет вдруг застыл и больше не мигает, – и задерживает дыхание перед нырком в ледяную воду, пытается вспомнить слэшер, где действие происходит в снегу, но в голову приходят только «Холодная добыча» и «Холодная добыча 2», этого маловато, чтобы кровь не замерзла.

Вместо того чтобы поднять тучу брызг или пробить корку тонкого льда, которая вполне могла там оказаться, Джейд плюхается на дно зеленого каноэ, привязанного здесь всегда. Весла нет, нужно приносить свое.

Каноэ покачивается и чуть проседает.

Джейд садится, обхватывает руками затылок. Перед глазами все расплывается, и тут она слышит звук шагов, отвязывает шершавую нейлоновую веревку, ногой отталкивается от пирса и плывет навстречу темноте. На поверхности озера неторопливо потрескивает холстина льда. Чтобы не видеть Стрелковые Очки, который стоит на пирсе и ищет ее, Джейд эмбрионом сворачивается на дне каноэ, и бортовые кромки с обеих сторон надежно укрывают ее оранжевую гриву, посиневшие губы, окровавленную левую ногу, черное как смоль сердце.

И она всхлипывает, ненавидя себя за слабость.

Нет, последней девушкой ей не стать. Последние девушки – хорошие, простые, с неиссякаемым запасом храбрости, внутри у них нет ни чувства вины, ни стыда, ни гноящихся ран.

Настоящие последние девушки хотят лишь одного – чтобы ужас закончился. Они не сидят допоздна, моля режиссеров Крэйвена и Карпентера, чтобы те прислали кого-нибудь из своих извергов хотя бы на выходные, хотя бы на ночь или на танец – на последний танец!

Вот и все, что нужно Джейд в этом мире. Но ей достался Открывашка Дэниэлс вместо отца, Пруфрок в качестве тюрьмы, и школа – камера пыток.

Убей их всех, молит она в сердцах. Господи, разберись с ними!

Или не разбирайся, пусть себе плавают лицом вниз на мелководье. Тоже сойдет.

Джейд усмехается сквозь слезы, хлопает себя по нагрудному карману в поисках сигареты, которой нет, – она впопыхах схватила комбинезон, сушившийся на бельевой веревке.

От пирса каноэ унесло довольно далеко – свет фонаря уже не достает. Джейд садится, собирается с мыслями и продолжает свой монолог, хотя мусорный костер давно превратился в мерцающее пятнышко на берегу: «А вы знаете, что парня из фильма «Челюсти», которого съела акула, тоже зовут Вурхиз?» – спрашивает она работяг-строителей, и все трое удивленно улыбаются. «Да-да, юным Вурхизам лучше в воду не лезть, прикиньте? Я не это хотела сказать, ладно, проехали. Когда Джейсон в замедленной съемке выныривает из воды, Алиса плывет в каноэ, ей ничего не угрожает, и уже пошла музыка для титров, – это же эпизод для «Кэрри в пятницу», это и есть самая суть, основа Золотого Века слэшеров, восьмидесятые, и… И он приближается, обнимает ее сзади вовсе не потому, что хочет ей навредить, нет, он просто ребенок, беспомощный мальчишка, у которого все пошло наперекосяк, и он тонет, он в ужасе, цепляется за что ни попадя! Ему страшно, а она… она должна его спасти, защитить, уберечь!»

Джейд опускает голову – чтобы воздух в груди был чуть теплее. Легкие напрочь заледенели, наполнились чем-то густым и твердым.

Это не просто переохлаждение, шериф Харди, мистер Холмс.

Теперь она – Алиса в конце фильма «Пятница, 13-е», когда пятница переходит в субботу, она – Алиса и плывет по озеру в каноэ, ждет, когда случится чудо, хочет пробыть там как можно дольше, чтобы Джейсон заметил ее на поверхности и начал подниматься, подниматься…

– Я здесь, – произносит Джейд, ошалев от холода, и улыбается – ей уже не больно.

Чтобы облегчить Джейсону поиск и сделать ему приятное, она вытягивает левую руку, правой щелкает острым, как язычок, лезвием рабочего ножа и решительно рассекает запястье, а не просто елозит ножом туда-сюда, желая привлечь к себе внимание.

Джейд внимательно наблюдает за густой красной струей.

– Я здесь, я… я… – И умолкает, завороженная видом собственной крови, скопившейся на поверхности студенистого озера.

Она на семьдесят процентов уверена, что в тумане маячит безобразное, оплывшее лицо, растягивает в ухмылке рот, полный огромных, сросшихся зубов. Джейд улыбается в ответ, смотрит по сторонам, прощаясь с Пруфроком, где выросла, с «Терра Новой», где никогда не бывала, с Кровавым Лагерем, где осталось ее сердце.

– Мамочка, я иду домой, – говорит она нараспев, подражая Оззи Осборну, хотя и знает: грандиозный финал, слэшерская версия смертельного броска ее не ждет – никто не растопырит руки у нее за спиной, никто не заключит ее в смертельные объятия, однако закрывает глаза и притворяется, что все идет по сценарию.

СЛЭШЕР 101

Была у нас одна такая. Это я про себя, мистер Холмс, про Джейд Дэниэлс, надо бы взять вас за руку и поводить по видеосалону слэшерленда, чтобы нагнать пропущенное – из-за истории с перчаткой Фредди меня оставили после уроков, только моей вины тут нет, тем более что лезвия в перчатке Фредди все равно пластиковые. Уже почти октябрь, а ужастики – моя религия. Разве я не могу, как верный последователь, праздновать священные для моей церкви дни?

Но сперва нужно объяснить вам, что такое СЛЭШЕРЫ, уложившись в две страницы.

Принято считать, что слэшеры начались с «Хэллоуина» (ранее – «Убийства няни») или что они вошли в моду, когда в третьей части «Пятницы, 13-го», появилась хоккейная маска, и все-таки многие фанаты и истинные ценители жанра отошлют вас назад, к «Психо» и «Подглядывающему». Но если спросите, кто был первым убийцей в маске, придется уйти совсем в глубь времен, к «Призраку оперы», который вы, вероятно, смотрели еще в старших классах.

Не так важно, что появилось раньше, важнее то, что у слэшера ВНУТРИ, сэр. А внутри у него МЕСТЬ, и только.

Сейчас объясню. Несколько лет назад человек стал жертвой розыгрыша, или даже преступления, сильно пострадал, и вот он возвращается, уже как слэшер, чтобы вершить свое жестокое правосудие, и ему не нужны ни объяснения, ни извинения. Его миссия – учинить резню, и сам он не остановится.

Взять, к примеру, Джейсона Вурхиза и Фредди Крюгера. Почему они стали слэшерами? Джейсон ТОНЕТ в озере из-за досадного недосмотра, а Фредди незаконно казнит толпа, и вожатые лагеря, которые допустили, что ребенок утонул, и родители, которые стали этой толпой, так и не понесли наказания, так и жили себе дальше, и эта несправедливость придает слэшеру сил. Что до Майкла Майерса из «Хэллоуина», то наш Ахав, то есть доктор Лумис, называет его злодеем, но злодея из него СДЕЛАЛИ, мистер Холмс. Он стал жертвой преступления – НЯНЯ должна была как следует за ним смотреть, а не устраивать стриптиз для своего парня. Майкл вполне мог попасть под машину, задохнуться, подавившись леденцом, найти столовые ножи и порезаться насмерть.

Из трех вариантов сработал только один, мистер Холмс. Иначе фильм был бы намного короче.

Что касается Призрака из «Крика», Билли, он же Призрачное Лицо, утверждает, что слэшер без мотива еще страшнее, но это вовсе не значит, что мотива у него нет. У мамы Сидни, последней девушки, роман с его отцом, семья распадается, и через год он начинает мстить.

Что я хочу сказать? В слэшере зло всегда наказуемо. Съемочная группа, которая снимала «Смертельный пранк» много лет назад, тоже получила по заслугам – десерт с кровавой вишенкой на торте, причем совершенно внезапно, что добавляет ему прелести, поэтому вы, мистер Холмс, должны перейти на мою сторону кинозала, к тому же водичка здесь отличная. Может, чуть обагрена кровью, но покойники сами напросились. Вот вам вкратце моя кровавая исповедь.

## Резня в школе

За попытку самоубийства средняя школа Хендерсона наградила Джейд восемью неделями отпуска, точнее, семью, потому что одна из них пришлась на весенние каникулы.

Семь – тоже немало, даже если провести их пришлось в психбольнице в Айдахо-Фолс. Отличная афера. И как ей раньше в голову не пришло? Но и сейчас не слишком поздно. Значит, она теперь бывшая психбольная. Что-то в этом роде.

А у таких дел всегда один конец.

– Что смешного? – спрашивает шериф Харди через консоль белого внедорожника «Форд Бронко» – на этой колеснице он привез ее на последнюю неделю учебы, чтобы Джейд, как положено, окончила выпускной класс.

– Да вот, застряли. – Джейд вскидывает подбородок, указывая на узкую улочку.

– Насчет общественных работ поняла? – спрашивает он, со стоном перекладывая руки на руле, и в его пояснице раздается хруст.

– Двенадцать часов, – повторяет Джейд в третий раз за поездку. Двенадцать часов собирать мусор…

«Прикинь, – сказала бы она лучшей подруге, будь у нее подруга, – меня послали на общественные работы за «незаконное использование городского каноэ»!

«Серьезно? Ну и формулировочка!» – прошептала бы воображаемая подруга с ноткой восторженного негодования.

«Да уж», – кивнула бы Джейд, и эта беседа стоила бы двенадцати часов, которые ей придется собирать мусор.

А так выходит полный отстой.

Зато в школе она сегодня будет звездой, так? Пятнадцать минут славы ей обеспечено: возвращение антигероя. Такой подросток – страшный сон любого родителя. Она же едва не отдала концы, но Стрелковые Очки, задыхаясь, позвонил Харди, тот живо завел свой глиссер с воздушным винтом и метнулся к замерзшей посреди озера Джейд, зажал ей запястье и держал, пока на берегу не приземлилась воздушная «Скорая помощь». Сбежался весь Пруфрок в домашних тапочках, халатах, и, насколько Джейд заметила, хотя была на последнем издыхании, в ночных колпаках с длинными, карикатурными кисточками, которые в настоящей жизни уже пятьсот раз макнули бы в унитаз.

Потешная картина, и Джейд провела достаточно времени в восстановительном центре Тетон Пикс, чтобы вдоволь над ней посмеяться, но на самом деле перед ее мысленным взором возникает не собравшаяся ночью толпа, а шериф Харди: как он выходит из воды, держа ее на руках, как согревает теплом своего тела, как его обвисшие к шестидесяти годам щеки подрагивают всякий раз, когда он издает рык – мол, не дам этой девчонке умереть, только не в мое дежурство.

В слэшерах от местных полицейских толку нет. Таково непреложное правило жанра. И то, что шериф Харди в него не вписывается – еще один гвоздь в гроб ее фантазий.

Сейчас этот гроб весь истыкан гвоздями.

– Ничего колюще-режущего там не припрятала? – Шериф Харди кивает на двери школы, возле которых они, наконец, остановились.

– Топорики и мачете не в счет? – Джейд выдает свою лучшую зловещую ухмылку, берется за ручку двери, но… что это за коричневый конверт с надписью «личные вещи» у Харди в руке?

Харди вздыхает так, будто Джейд причиняет ему боль, и говорит:

– Если хочешь, отвезу тебя назад…

– Не переживайте, шериф, на территории школы – никакого оружия. Все знают, что свои топорики и мачете я держу в Кровавом Лагере – под досками в шестой хижине.

Харди облизывает губы, и Джейд понимает: он не знает, что с ней делать.

Ее это вполне устраивает.

– Это мне? – Она указывает на загадочный конверт, и Харди неуверенно протягивает его ей.

– Просто я хочу… тебя защитить.

Джейд изо всех сил старается выдержать его взгляд, а сама взвешивает на руке неожиданно тяжелый конверт. Что за личные вещи?

– Считайте, что защитили. – Дверца открыта, правая нога касается земли, и не успевает Джейд захлопнуть дверцу и обернуться, как чей-то отец на золотистой «Хонде», скрипнув шинами, задевает ее лодыжки пластиковым бампером.

Джейд отпрыгивает и обеими руками шлепает по капоту. Сквозь наэлектризованную синюю челку смотрит на колени, которые едва не пострадали, медленно поднимает взгляд и буравит лобовое стекло, чтобы заглянуть в душу чужого отца. Душа, как и грудь, изрядно уделана кофе. Джейд неторопливо снимает с капота руки и отводит взгляд лишь в последний момент. Подняв перевязанную кисть руки, придерживая внизу конверт, она гордой походкой идет вперед, под поникшими флагами пробирается сквозь толпу – и вновь вступает под своды знаний, вдыхает их утренний напалм.

Пахнет лаком для волос, средством для мытья полов и украдкой выкуренными сигаретами.

– Встречай, родная школа.

Никому нет дела.

Марля на руке чешется, хочет, чтобы ее сняли, но для Джейд это броня, по крайней мере на сегодня, поэтому пусть остается. Харди повел себя по-джентльменски и не стал спрашивать, хотя в его взгляде читалось: зачем девочке-самоубийце нужна повязка поверх швов, которые давно сняли, поверх шрама? Кстати, неплохо бы замаскировать его татуировкой – в виде растопыренных мертвых пальцев. Конечно, повязка ей ни к чему, хотя на самом деле без нее никак.

Повязка, ясное дело, краденая. Джейд знает, что все лучшее в жизни – краденое. К примеру, этот конверт.

Никто за ней не следит, и она идет в «тихую» комнату, возле дирекции, где может укрыться любой ученик, если ему тревожно, и мысли несутся по кругу – родители разводятся, парень или девушка не отвечают на сообщения, скоро выпускные экзамены, просто замучила жизнь – да что угодно.

Джейд разматывает красную ленточку – вот завязали! – и достает из конверта так называемые личные вещи.

Сначала – именная нашивка с комбинезона, видимо, все, что от него осталось после того, как санитары накинулись на нее со своими тупоносыми ножницами. Джейд сует ее в передний карман – пришьет на следующий комбинезон. Дальше пластиковый пакет с сережками, что были на ней в ту ночь. Одна – жемчужно-белая, с улыбающимся лицом, другая – то же самое лицо, но с кровавой слезой и пентаграммой Мэнсона между глаз. Потому что эти две маски – с обложки альбома группы «Мотли Крю». Она сует конверт под мышку и вставляет свой «Театр боли» в мочки ушей, извиняясь перед четверкой металлистов за то, что до сих пор ни разу о них не вспомнила.

Но конверт тяжелый вовсе не из-за нашивки и сережек. Главный вес – пластиковый мешочек, а в нем лежит мобильник с розовыми стразами.

– Ты еще кто? – спрашивает Джейд, вытряхивая телефон наружу и пытаясь его оживить, но он умер, видимо, в ту самую ночь или даже раньше.

Почему Харди решил, что телефон – ее? Может быть, нашел в каноэ? Обронил кто-нибудь из санитаров? Почему пахнет арахисовым маслом?

Джейд снимает розовый чехольчик – вдруг там есть опознавательные знаки или спрятана кредитка? Ничего такого, лишь наклейка «если найдете» с номером телефона, который начинается с +31, видимо, код страны, а дальше имя – Свен.

Джейд набирает номер на своем телефоне, слушает гудки, потом включается автоответчик и что-то говорит на непонятном языке. Она смотрит, что означает +31 – Нидерланды.

– Ну и ладно. – Поскольку номер теперь есть в ее списке звонков, она срывает наклейку «если найдете» и выкидывает в мусорный бачок, и теперь для начальства, учителей или шерифов этот телефон – ее. В подтверждение она запихивает его в правый задний карман, а свой телефон сует в лифчик – говорят, от этого бывает рак груди, ну и хрен с ним. Вдруг придет сообщение от воображаемой лучшей подруги, и тогда сигнал отзовется прямо в сердце.

Повезло, что не стала копаться в своем мобильнике по дороге сюда. Харди бы засек, что у нее на коленях телефон, и сразу спросил бы про тот, что в конверте, да еще в розовом чехле – Джейд, если честно, себе такой нипочем бы не выбрала.

Хотя розовый цвет ей кое о чем напоминает.

Джейд прищуривается, копаясь в уголках памяти, пытаясь за что-то зацепиться, но зависает и возвращается в школьную суету лишь за пару минут до первого звонка. Правда, на химию она не спешит. Успеется. Первым делом – женский туалет возле спортзала, там народу всегда меньше. По пути туда она ждет, что разговоры смолкнут, бегущие ноги притормозят… но ничего не происходит, все как обычно: мимолетный взгляд, и тут же глаза в сторону. Ясно, это снова Дженнифер Дэниэлс, или Джейд, или Джей Ди, или кем она себя объявит в этом году. Даже на ее повязку почти никто не реагирует.

В чем же дело? После нее кто-то еще совершил самоубийство, и даже более эффектное? И она – уже устаревшая новость?

Джейд забегает в женский туалет и достает с дальнего зеркала, над которым на кафельной плитке выведено «Станция шалавы», подводку для глаз, одну на всех – это нацарапала какая-нибудь оторва, которая не опустится до общаковой подводки, боясь подхватить глазную инфекцию, либо мать этой оторвы лет пятнадцать назад.

Пережить день без своих черных окуляров для Джейд невыносимо.

Она широко распахивает глаза, начинает малевать черные, как у енота, круги, вжимая лицо прямо в зеркало, и вдруг сзади раздается голос:

– Похоже, в этом году ястребов будет тридцать два.

Джейд меняет фокус и видит в зеркале отражения Рики Лоулесс и Греты Диммонс, девчонки несутся к выходу, их слова воздушным шаром плывут следом, зависают в воздухе, и у Джейд есть возможность их обдумать.

Тридцать два ястреба в школе Хендерсона?

Считая, что Джейд вернулась к учебе… ясное дело, она не фанат математики, но разве без нее выпускников не тридцать? Либо ее посчитали два раза, раз уж она воскресла из мертвых, либо какой-то умник перепрыгнул в выпускники, пропустив один класс?

Важно другое: не все ли ей равно? Позволит ли она Рике и Грете занять хотя бы один процент драгоценного пространства ее мыслей? Единственная причина, по которой они вообще считают выпускников, – обе готовят школьные подарочные фото, то есть отвечают за фотографии класса, дурацкие снимки у выставочной витрины, возле которой, как в «Сиянии», фотографируется каждый выпускной класс. Похоже на лист картона для коллекций монет, только вместо монет – лица выпускников, и каждое приделано к изображению пернатого Хендерсонского Ястреба, а свиток с текстом под снимками обещает: в будущем все они будут парить над землей, хватать змею за хвост или наблюдать за историей с высоты птичьего полета, Джейд толком и не помнит эту дурацкую дребедень.

– Да, сучки, я вернулась, – говорит она вслух, обращаясь к двери, что закрылась за Рикой и Гретой.

И, словно в подтверждение ее слов, кто-то спускает воду в унитазе.

Джейд держит подводку для глаз наготове, у нижнего века, и ждет, когда из кабинки выберется пара армейских ботинок, потом темный балахон по самые лодыжки, но вместо этого…

Блин, невнятно лопочет Джейд, едва не брызгая слюной. Вот почему никого не волнует, что девушка-самоубийца вновь разгуливает по коридорам. Вот почему число выпускников на одного больше.

Карандаш для глаз с грохотом падает в раковину, оставляя на белом фаянсе косые линии и черные точки.

Потому что из туалетной кабинки выходит она… легко скользит к раковине и становится рядом с Джейд. Девушка явно нездешняя, зато стать, типаж, осанка Джейд отлично знакомы. Несмотря на явный ореол «принцессы», окружающий новенькую, по разрезу глаз та ближе к «воину» – такое лицо буквально оживает, когда на безупречных, без единого прыщика щеках оседают кровавые брызги.