Екатерина Мурашова
Искусство (не) бояться

© Мурашова Е.В., текст, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

Я найду тебя во Вселенной

Женщина только присела в кресло и не стала тянуть:

– Я боюсь, что у моей дочери шизофрения. Симптомы, как я их помню, не очень совпадают, но все-таки подозрительно. И страшно. Я себя убеждаю, может, обойдется, а внутри – такая уверенность и безнадежность, я это хорошо из отрочества помню. А она у нас – единственный ребенок, вы же понимаете.

Я, разумеется, была полностью обескуражена услышанным. Самым логичным предположением мне показалось следующее: диагностированная шизофрения в приблизительной ремиссии – у самой матери. Она знает ее симптомы по собственному опыту («как я их помню») и сейчас замечает что-то странное (но не очень похожее на манифестацию заболевания у нее самой) в поведении дочери, знает о возможном наследовании шизофрении и, конечно, предполагает худшее.

Я не психиатр. Спрашивать в лоб у пришедшего ко мне человека: «У вас что, у самой шизофрения?» – показалось как-то неловко.

К тому же в сочиненную мной схему не укладывалась та «безнадежность», которую она якобы помнила в связи с данным диагнозом. Ее-то кто испытывал? Она сама? Ее родные? Они что, делились своими ощущениями с заболевшим шизофренией подростком?

Я решила просто подождать. Наверное, она еще что-нибудь расскажет.

– Все началось со смерти Эдика. Я к нему хорошо относилась, и мне жалко, конечно, вы не подумайте, но теперь мне кажется: лучше бы его и не было в нашей жизни вообще.

Так. В их жизни был еще и Эдик. Он не заболел шизофренией, он просто умер. Почему-то мне представилось, что Эдик был котом или даже кроликом. Но я совсем запуталась.

– Вы не могли бы рассказать все с самого начала и по порядку?

Если у нее шизофрения, то с этим могут быть проблемы. Но пусть она хотя бы попытается. И вообще: почему с проблемами дочери, в чем бы они ни заключались, она пришла ко мне, в обычную поликлинику? У нее же должен быть лечащий врач-психиатр, она должна по опыту знать всякие ходы…

– Да, да, конечно, вы правы, простите, я вас совсем сбила с толку! – вполне здраво воскликнула женщина и явственно сосредоточилась, сведя к переносице широкие темные брови и сжав губы.

Из ее последующего рассказа я уяснила для себя следующее. Эдик, к сожалению, не был тихо прожившим свою жизнь декоративным кроликом. Он был одноклассником дочери моей посетительницы, Киры. Дети дружили с детского сада. Эдик всегда был болезненный и играть с мальчиками в их шумные игры просто не мог. Он играл с Кирой: придумывал какие-то сложные ролевые игры и сочинял истории. Кире все это очень нравилось, она рано научилась ему подыгрывать, а если Эдика кто-то из мальчишек-забияк обижал или дразнил, могла их и стукнуть или воспитательнице (а потом и учительнице) наябедничать. Сама Кира тогда была веселой толстенькой хохотушкой с длинной косой, ей нравилось Эдика опекать, и еще она довольно быстро поняла, что их пара всем окружающим взрослым нравится – вызывает сентиментальное умиление и приязнь: ах, какие милые детки, ах, как они внимательно и нежно друг к другу относятся! А то, что сверстники их дразнили «женихом и невестой», до этого им дела не было. Эдик слабо улыбался в ответ, а Кира, наоборот, подбоченивалась, выставляла вперед плотную ножку в гольфике с помпонами и говорила вызывающе:

– Ну и да! Ну и жених и невеста! Ну и что? Вот мы вырастем и поженимся! И будем жить вместе долго и счастливо! А вот ты-то кому такой нужен?!

Родители и бабушка Эдика говорили тихо и как-то подобострастно:

– Мы так вашей Кирочке благодарны…

Насчет школы даже и вопроса не возникало. Дети пошли в ближайшую, дворовую, конечно, в один класс и сели за одну парту. Эдик считался одаренным, он умел читать, писать и в семь лет даже сочинял какие-то сложные многосерийные комиксы про группу героев-мутантов, но все понимали, что ему с его слабым здоровьем усиленную гимназическую программу просто не потянуть. А учиться на дому Эдик никогда не хотел – «я хочу вместе со всеми и с Кирой».

Кире все это льстило и нравилось. Все были по одному, а они – двое, вместе. В школе с самого начала все так и говорили: а давай позовем Эдика с Кирой; спросите у Эдика с Кирой; а что Кира и Эдик скажут по этому поводу?

Что думал и как все это воспринимал Эдик, моя посетительница не знает. Мальчик вообще при посторонних был немногословным и предпочитал слушать, наблюдать или прятаться в планшет, но когда они оставались вдвоем с Кирой, из комнаты постоянно слышался его тихий, но выразительный голос – в их паре он однозначно был интеллектуально ведущим, все время что-то рассказывал, придумывал, пересказывал прочитанное и просмотренное (сама Кира тогда читать не любила), выдвигал какие-то гипотезы и делал выводы.

Когда дружеские отношения мальчика и девочки переросли во что-то большее, никто из взрослых толком и не знает. Они всегда были вместе, все к этому привыкли…

Эдик еще в детском саду ловко расплетал и заплетал толстенную Кирину косу, им обоим это нравилось. И вот однажды (дети тогда, кажется, учились в седьмом классе) мать Киры зашла в комнату, где Кира и Эдик делали уроки, и увидела, как мальчик (юноша?) сидит, зарывшись лицом в ее каштановые, поблескивающие золотистыми искорками волосы, а на лице дочери такое блаженно-умиротворенное выражение… Мальчик тут же отпрянул и опустил взгляд, а Кира свела широкие, такие же, как у матери, брови и холодно сказала:

– Мама, выйди. И, пожалуйста, стучись, когда хочешь войти.

Вечером в семье разгорелось бурное обсуждение, которое ничем, естественно, не кончилось. Ну что тут, в самом деле, можно сказать или предпринять? Чай не в средневековье живем… Некоторую черту подвел дед со стороны отца, всю жизнь проработавший мастером на заводе.

– Интересно, – задумчиво вопрошал он, – научат ли этого ушлепка в семье пользоваться кондомом?

Половину девятого класса Эдик пролежал в больнице. Кира навещала его почти каждый день, помогала заниматься. Хотя еще неизвестно, кто кому помогал. Его не стало за три недели до экзаменов. За неделю до смерти он сказал возлюбленной:

– Но ты должна их сдать, что бы со мной ни случилось.

«Очень трогательно. Надо же так зачморить детей, чтобы даже перед смертью они об этом говорили», – с раздражением подумала я.

Кира на время превратилась в зомби. Все боялись, что она провалит экзамены («Идиоты! Нашли чего бояться!» – промелькнуло у меня), но она их сдала намного лучше, чем все ожидали. Похудела на 15 килограммов, сделалась молчаливой и, к ужасу друзей и родных, стала отчетливо походить на ушедшего Эдика. В десятый класс по дополнительному конкурсу поступила в математический лицей. Сейчас учится там и собирается стать астрономом.

– Что не так? – спрашиваю я у матери. – Потеря близкого человека, друга, возлюбленного и должна была стать для девушки огромным потрясением. Она вышла из него более чем достойно, подозреваю, что Эдик прямо завещал ей что-то подобное…

– Да ни из чего она не вышла, в том-то и дело! – Мать раздраженно пристукнула кулаком по подлокотнику кресла. – Эдик ее за собой тащит. Она утверждает, что они с ним еще встретятся. Мол, он есть. И она его найдет.

– Найдет? Где? Как? Что-то вроде спиритических сеансов?

– Нет. Не знаю. Да не понимаю я ничего!

– При чем тут шизофрения? – Я вернулась к началу разговора.

– Мой двоюродный брат, сын материной сестры, Коля. Мы с ним в детстве очень дружили, играли много. А потом он становился все более странным, я уже не хотела с ним играть. Меня пытались заставить, уговорить, помню, как я кричала, что от него темным подвалом пахнет, а тетя плакала… И потом… все ужасно переживали, долго не верили в диагноз, потом лечили, а теперь Коли уже нет в живых… И этот запах. Он меня до сих пор преследует.

Некоторое время мы молчали, она вспоминая, а я – укладывая в единую таблицу всю полученную информацию.

– Мне надо поговорить с Кирой.

– Да, разумеется.

* * *

Против всех моих ожиданий, Кира – стройная, оживленная девушка с короткой стрижкой и хорошим макияжем.

Я вздыхаю с осторожным облегчением.

– Да, они все боятся, я понимаю, – говорит Кира. – Потому что тетин сын Николай – он с собой покончил, когда мне три года было. Но я помню, как мама плакала.

– Ты отпустила Эдика?

– Да, конечно. Я пыталась его удержать, но у меня не получилось. Значит, так и надо, таков закон. Нам надо было расстаться. Но это на время. Потому что мы потом еще встретимся, ведь мы должны были быть вместе, это всем было ясно, и мы будем, но здесь и сейчас у нас пока не получилось.

– Но как вы встретитесь?

– Я найду его во Вселенной, – просто сказала Кира и обаятельно улыбнулась.

У меня по спине пробежало несколько мурашек.

– Можешь объяснить?

– Да, конечно. Мы пока не знаем, как устроено то, что мы называем личностью, душой, «я» и прочее, так?

– Так.

– Но никто, даже ученые, не сомневался и не сомневается, что подобное существует. И вы, и я, и каждый точно знает, что он есть. А как устроена Вселенная за пределами всей этой истории с Большим взрывом, мы тоже пока не знаем. Так?

– Так.

– И вот понятно, что непознанные мы как-то в этой непознанной Вселенной существуем в разных видах. Человек, его тело – только одна из форм этого существования. Наверное, можно еще кометой быть, или кварком каким-нибудь, или чем-то вообще для нас невиданным. И Эдик где-то сейчас, конечно, есть. В каком виде, не знаю, но я его чувствую вполне существующим. Наверное, можно совсем о прошлых вещах забывать, если все тут сделал, но я почему-то уверена, что у нас еще не все, что Эдик меня не забудет и дождется. И мне потом, когда я здесь жизнь проживу, останется только найти его. И у нас все будет, что должно быть.

– И ты решила стать астрономом, чтобы?..

– Ну все равно же надо кем-то становиться. А это еще и интересно. И чтобы поточнее разобраться, да.

* * *

– Ну что вы скажете? Она больна, да? Нам надо к психиатру, чтобы не упустить, как с Колей? Но ведь шизофрения не лечится? И Кира потом не сможет учиться, в институт…

– Выслушайте меня. И постарайтесь услышать. Если тут кому и нужно полечиться, так это вам. У вас невроз. Его исток – в вашем детстве. Трагедия с Колей и тот самый запах подвала. Запахи – это вообще самый древний пласт восприятия, там самые базовые вещи кроются.

– Да, вы правы. Я тоже думала – надо мне самой к врачу сходить, а то уже невозможно. Но когда с дочерью такое, что ж о себе-то…

– Ваша дочь досрочно прошла инициацию и стала взрослым человеком. Сейчас такое редко встречается. В этом есть и свои плюсы и свои минусы, разумеется. Крепчайшая связь с Эдиком инициировала ее не слишком уж сильные сами по себе мозги, и их совместный мозговой штурм, подстегнутый любовью и неизбежной трагической разлукой, позволил им создать некую утешительную логическую систему «загробной жизни», аналогичную любой религиозной. Причем вот лично мне система Киры и Эдика очень нравится и видится такой разумно эклектичной и современной.

– Так это нормально?

– Кира «по жизни» ведет себя как нормальная?

– Да. Если не считать вот этих разговоров…

– Кто их начинает?

– Ну вообще-то мы…

– Вот. Если человек живет нормальной человеческой жизнью, но пять раз в день встает на карачки ориентированно по сторонам света и взывает к некоей сущности, которую нельзя изобразить и вообразить, что вы об этом скажете?

– Э-э-э-э…

– А если другой человек, опять же, живет как совершенно нормальный, но время от времени делает условленный жест рукой, зажигает огонь перед раскрашенной доской и просит кого-то умершего в четвертом веке послать здоровья его ребенку, тогда что?

– А! – догадалась женщина. – Про первого скажу, что он мусульманин, а про второго – что он христианин!

– Но ни про одного из них, что они шизофреники?

– Конечно нет! Да, я поняла, спасибо. И мне действительно надо самой полечиться, вот я прямо сейчас это четко поняла…

– Удачи. Не приставайте к Кире с разговорами, но если ей самой надо будет поговорить, напомните ей, что я вот тут сижу…

Не та личность

Я об этом когда-то уже писала. Но слишком много родителей с этим приходит. Буквально каждый день. Касается это маленьких детей. И вот как обычно выглядят родительские жалобы (тут надо отметить, что они бывают нескольких довольно четко отграниченных друг от друга типов).

Одни родители жалуются на ребенка:

– Он должен понимать, но он не понимает. Мы ему уже проверяли и слух, и интеллект – все нормально. Мы ему все объясняем. У нас требования самые обычные, как у всех, – мы не звери какие-нибудь, но и не то чтоб у нас все позволено, как, знаете, бывает. А он вот вечно всем недоволен, вечно орет или ноет и даже может сказать: ты плохая! Или – я тебя не люблю! По каким это поводам? Да вот по самым пустяковым, в том-то и дело! Я всегда участвую в его делах, много с ним занимаюсь всякими развивающими вещами, а тут в кои-то веки отказалась играть, потому что у меня голова болит – так я ему и объяснила: видишь, у мамы болит голова, мне больно нагибаться, видишь, я вот даже таблетку выпила… А ему, похоже, все равно. Или не купили что-то, или сказали: надень это сам, ты умеешь. Я сама много по детской психологии читала и читаю, ваши вот статьи, и про теорию привязанности, и Юлию Гиппенрейтер, и всегда стараюсь с уважением относиться к его личности, но он-то вот, кажется, нас совершенно не уважает, да и вообще не ценит и не любит. И рассматривает только как «подай-принеси». Свекровь говорит: они все сейчас такие, вот в наше время… А я не знаю, конечно, у меня один ребенок. Но вот вы специалист, много детей и семей видите, скажите: это действительно вообще все дети сейчас такие или только нам такой достался?

То есть здесь получается: мы, родители, правильные и хорошие, ведем себя по отношению к нему уважительно и объяснятельно, плюс читаем специальную литературу и оттуда еще всякие мудрые и популярные в родительских кругах мысли и концепции черпаем и воплощаем, но вот ребенок нам достался какой-то некачественный, и как-то все эти наши уважения, объяснения и концепции ему впрок не идут.

Другой тип родительских жалоб выглядит так:

– Ему как будто бы всегда всего мало, и я все время испытываю чувство вины. У меня еще младшая дочка, и, наверное, я ему действительно недодаю. Вначале-то, когда один у меня был, – я только им и занималась: и играла, и разговаривала. Он у меня в два с половиной года уже все буквы знал… А потом дочка родилась, и, конечно, ей тоже надо внимание. Я старалась, чтобы он не почувствовал, что меня меньше стало, но он чувствовал и расстраивался все равно… И еще был один момент, мне до сих пор стыдно вспоминать, но, наверное, я должна вам рассказать, чтобы вы знали: я дочку еще кормила и с двумя детьми кручусь, бабушки у нас в другом городе, и тут прочитала одну вещь в мужниной почте, и подруга мне еще сказала… в общем, я решила, что муж мне изменяет. Потом это все ерундой оказалось, но тогда… у меня просто мозги плавятся, губы дрожат, ноги отнимаются, а тут он подходит и говорит так настойчиво: сделай мне вот это. Я молчу, и он начинает этой игрушкой мне и малышке (она у меня у груди была) прямо в лицо тыкать. И тут я сначала игрушку, а потом и его так отшвырнула, что он даже упал. Не ударился, нет, но заорал так, что не знаю, как я от испуга мелкую-то не уронила. Я думаю, у него с тех пор психологическая травма и неуверенность во мне. И в себе, конечно, тоже, он же личность, и на нее это влияет, я заметила, он уже начал других детей сторониться, а они его играть к себе не берут, потому что он хочет, чтобы все по его было. А я и сама, понимаете, в себе не уверена и, хотя и стараюсь ему все объяснять и договариваться, но иногда вот объясняю-объясняю и прям чувствую, как подкатывает… тогда я быстро ухожу… а он мне однажды прямо сказал: «Мама, я тебя боюсь!» – и тут я поняла, что все пропало: я не смогла сформировать у своего ребенка устойчивую привязанность, и теперь это уже никак и ничем не исправишь…

То есть здесь с ребенком изначально все в порядке, а вот родители подкачали, не сумели выдать на-гора достаточно терпения, и внимания, и уважения к личности ребенка – и поэтому у нас все плохо.

Третий тип, на мой взгляд, самый примечательный:

– Вот я понимаю, что у него такой характер, и это даже хорошо, что он активный и требовательный, и я должна принимать своего ребенка таким, какой он есть, но иногда, знаете, – просто сил не хватает. И то ему надо, и это, и еще вот то, и все это четырнадцать часов без перерыва.

Я предлагаю: делайте то, на что хватает сил, а остальное просто не делайте.

В ответ удивление и даже возмущение: «Но как же! Если я буду его игнорировать, это же нанесет ему психологическую травму, он подумает, что я его не люблю, а это же не так!»

Я: «Он так не подумает. К тому же вы будете не его игнорировать, а заниматься своими делами».

– Нет, я так не могу. Я в интернете читала, что если мать игнорирует интересы ребенка и с ним мало занимается, то у него не формируется высокая самооценка.

Я: «А зачем вам высокая самооценка у вашего ребенка? Пусть будет адекватная. Чем плохо?»

– Нет, нет, нет! Высокая самооценка нужна для того, чтобы его личность могла сама себя уважать. Тогда он будет хорошо развиваться. И мы, родители, тоже должны его личность уважать, иначе все плохо будет, я на сайте читала. Но если б вы знали, как я иногда от этого устаю… Я, конечно, стараюсь сдерживаться, чтоб он не заметил, а он вчера бабушке сказал: «Уйди, дура!» Это вообще как?!

Вот клянусь, я не придумала этот последний диалог (он состоялся буквально на днях), а напротив, пересказала его близко к тексту, буквально слово в слово.

В чем же тут дело? Мне кажется, что, читая многочисленные околопсихологические тексты и как-то своеобразно их трактуя, значительная часть современных родителей попала в некую ловушку, перепутав личности. Ребенок, детеныш человека личностью не рождается. Он рождается маленькой зверюшкой с соответствующим набором инстинктов и формирующихся рефлексов. Очеловечивание, формирование личности – это постепенный многолетний процесс, происходящий под воздействием окружающей ребенка среды. На основании ее воздействий и сигналов, потом на основании собственных действий и обратной связи ребенок сначала составляет картину мира и схему собственных и чужих действий: «Так вот куда я попал, так вот как тут все устроено, а если я сделаю так, то вот так на это реагируют, а если я вот так? Ага, тогда прилетает вот что…» И только потом, на основе корпуса уже собранной информации о мире и окружающих людях, ребенок начинает формировать свои представления о себе самом: какой я? Как я взаимодействую с этим миром? Именно в этой последовательности.

А какая среда окружает нашего ребенка в первые годы и в первую очередь? Разумеется, это семья – родители и другие родственники. Их личности, их реакции наш ребенок и изучает с самого начала для получения своей первой устойчивой картины человекопознания. Как вообще устроены люди? Что их радует? Что печалит? От чего они злятся? От чего умиляются? И чуть позже приходит понимание: кажется, я своими действиями могу на это влиять. Что же мне сделать, чтобы не вызывать раздражения или наоборот? И к чему мне готовиться, если нельзя, но очень хочется сделать то, то и еще вот это… да я, собственно, уже это и делаю… Что же сейчас будет?

А если родители не демонстрируют всего спектра своих реакций («я стараюсь не показывать ему…») или делают это непоследовательно (например: «я уж до последнего терплю, сдерживаюсь, объясняю спокойно, а потом срываюсь, и мне стыдно, он орет, я его утешаю, говорю, что я его люблю…»)? Тогда у ребенка либо формируется неуверенность и откровенная трусоватость («мир непонятен и, значит, опасен, лучше не высовываться»), либо, наоборот, агрессия и напористость, чтобы как-то прояснить ситуацию («он, пока меня до крика не доведет, не успокаивается, а потом идет и делает»). Но главное – у него не складывается устойчивой картины мира и последовательной картины реакций даже близких (что уж тут говорить про «дальних»?) людей. То есть, играя в «уважение к личности ребенка», родители забывают предъявить ему свои собственные, уже вполне сформированные личности во всем их объеме и многообразии реакций, лишая подрастающее чадо критически необходимых ему «тренажеров». Ребенок годами живет как на пороховой бочке, дергая за все нитки подряд и получая самую неожиданную обратную связь. Часто у детей в семьях, где «договариваются и уважают личность», возникает иллюзия, что это они сами могут тут всем управлять. А когда эта иллюзия рушится (а она, как и все иллюзии, рушится в ста процентах случаев), ребенок как раз и получает реальную психологическую травму, так как оказывается под развалинами своего с трудом выстроенного мира, а сил и вводных для построения нового у него уже нет. Что же делать родителям? Не забывать о себе. Вы, ваши личности, нужны ребенку во всем многообразии вашего устройства. С самого начала сообщаем и последовательно демонстрируем ребенку, что готовы делать, а что нет, что вам приятно и неприятно, что нравится и что раздражает, что вы согласны терпеть, а что нет. Не скрываем свои чувства и четко их атрибутируем. Кто-то (например, бабушка) в этом же случае испытывает другие чувства и действует по-другому. А вот я – так. Опираетесь вы во всем этом на свои желания, особенности и предпочтения. На свою (а не на гипотетическую ребенкину!) личность. Хороший артист формируется в среде артистов. Ученый – в среде ученых. Инженер – в инженерной среде. Личность формируется в среде отчетливо и объемно проявляющих себя личностей. И только так. Другого способа природой не придумано.

Страшная сказка

– Я понимаю, что это безумие, но иногда мне кажется, что он хочет их убить.

– Кого – их?

– Наших сыновей.

Десять минут уточняющих расспросов не дали ровным счетом ни-че-го. Когда вам это кажется? Почему? Как часто? Приведите примеры ситуаций. И так далее и тому подобное. Женщина мотала головой, извинялась (непонятно перед кем), мямлила, несла несвязную чепуху, почти истерила, но упрямо стояла на своем. И как вы, разумеется, понимаете, я не могла от этого отмахнуться и сказать: «Да ну, бросьте!» Если матери хотя бы один раз (а тем более неоднократно) показалось, что ее муж хочет убить их совместных детей, – это серьезно. Детям в любом случае что-то угрожает. Реальная опасность со стороны отца или диагноз матери – вот это и надо выяснить.

Информация о семье, которую мне все-таки удалось получить из беседы с женщиной, назвавшейся Евгенией, вроде бы никаких опасений не внушала. Вышла замуж по любви за своего сокурсника Дмитрия. Он приезжий, она петербурженка. С ее родителями не хотела жить она сама (он был согласен), поэтому сначала маялись с жильем, жили в дачном доме дальних родственников, потом снимали, родился старший сын, взяли ипотеку, оба работали, ребенок у бабушки-дедушки, в садике, потом карьера Дмитрия пошла в гору, родился второй ребенок, Евгения села дома с детьми… Все хрестоматийно и, в общем-то, благополучно. Сама Евгения этого не отрицает. Полная хорошая семья. Муж, несмотря на работу, вполне себе общается с сыновьями, иногда намекает, что можно было бы еще попробовать и девочку родить, но если родится третий пацан, то тоже ничего страшного… На работе Дмитрия ценят. Он не боится рисковать, умеет принимать жесткие решения, но они обычно взвешенные и правильные, ведут к расширению производства и увеличению прибылей. В семье мужчина такой же, как и на работе, – иногда резковат, но всегда справедлив, пустых угроз или наказаний Евгения припомнить не может. Требует с других пожалуй что даже меньше, чем с себя самого. Эта его требовательность к себе очевидна, поэтому мальчики отца побаиваются и уважают – мечта многих современных родителей, которых подрастающие чада часто и в грош не ставят. «То есть такой „настоящий мужик“ в лучшем смысле этого словосочетания, – решаю я. – Может быть, Евгения как раз этой его откровенной маскулинности и боится, ей хочется чего-нибудь помягче и подоступнее? Он на работе, развивается как личность и профессионал, она дома, дети подрастают, общих тем все меньше, непонимание и несовпадение и одновременно растущая материальная зависимость от мужа переплавляются в страх… Но почему тогда она боится не того, что он уйдет, бросит, женится на молодой? Почему такой вычурный страх: убьет детей?!»

Единственная конкретная сцена, которую мне удалось вытащить из Евгении, вроде бы никакой особой настороженности не вызывала: отец заставил старшего мальчика спуститься вниз на горных лыжах. Мальчик боялся и даже плакал, но отец сказал: «Ты спустишься отсюда только так и не иначе». В конце концов мальчик съехал, все обошлось, уже к вечеру он гордился и всем рассказывал о своем достижении.

Евгения на горных лыжах не катается. Говорит, что просто стояла рядом и умирала от страха вместе с сыном. И не только потому, что спуск был реально опасен для мальчика с его наличествующими навыками. Куда больше пугало другое. Казалось, что отцу все равно – спустится сын благополучно или переломает себе все кости. Он решил: как будет, так и будет. Я ей почему-то верю. Младший сын в той ситуации смеялся. Каким-то отстраненным смехом. Он вообще больше похож на отца. Они вместе ходят по горным рекам на каяках, прыгали вниз головой с моста на какой-то резинке. Сейчас младший мечтает подрасти и прыгнуть с парашютом. Отец его поощряет, но тоже как-то достаточно равнодушно, похоже на его поведение на горном склоне – что-то будет, и ладно. Никогда не противопоставлял храброго младшего сына и трусоватого старшего. Евгения и старший сын предпочитают музеи и курорты, им хорошо вместе, несмотря на то что старший – уже подросток. Младший сын тянется к отцу. Старший отца скорее сторонится.

– Вы пытались говорить с мужем о своих страхах?

– Да, много раз. Он говорит: «Ерунда это». Или: «Может, тебе на работу выйти?» Улыбается и цитирует… не знаю, что это – пословица? Поговорка? «Если в старой табакерке век не держат табака, заведется в табакерке черт-те что наверняка». Мне обидно. Я – старая табакерка? Однажды вдруг предложил съездить к нему на родину. Какой-то крошечный железнодорожный поселок в Сибири, почти трое суток на поезде, я отказалась, конечно. Да он и сам оттуда в пятнадцать лет уехал.

– Вы знакомы с семьей мужа?

– Да, конечно. Его мать рано умерла, он вырос в семье тетки, но они его растили как родного, дядя уже умер, а с теткой и с двоюродной сестрой у Дмитрия прекрасные отношения. Они обе сейчас в Омске живут. Я знаю, что он им регулярно деньги переводит, ездит к ним, и они к нам, мальчики его тетю бабушкой зовут и с маленькой кузиной, когда она с ней приезжала, играли, наперебой старались ей угодить…

Удивительно, но к концу этой встречи я полностью отмела гипотезу о том, что Евгения сошла с ума от безделья и зависимого положения. Решила для себя окончательно: дело в чем-то другом.

– Я хочу поговорить с Дмитрием.

Если сейчас заюлит: да нет, что вы, он же может подумать, что я… – значит, боится все-таки за себя, а не за детей, дети лишь предлог.

– Да, разумеется, я понимаю.

Нет, боится действительно за детей. Значит, надо искать.

* * *

Сибирский Дмитрий, как ни странно, оказался слегка похож на испанского гранда. Высокие точеные скулы, чуть замедленные движения, прищур, только шпаги не хватает. Эффектный мужчина. Но не говорун, увы. Не то чтобы он что-то хотел от меня скрыть или мне соврать. Он просто совсем не умел разговаривать об отвлеченном от жизненной конкретики. Несколько побившись об эту стену и отчего-то окончательно уверившись, что корни всего надо искать в сибирском детстве нашего героя, я вспомнила о методике, которую на тот момент уже много лет не применяла. Когда-то, будучи еще молодым психологом, я сочиняла с приходящими ко мне детьми сказки. Сказки всегда получались просто офигенные (именно это слово) и иногда (увы, далеко не всегда) что-то существенно меняли в семейном и личном ребенкином раскладе. Я, тогда еще более профессионально общительная, с восторгом пересказывала эти сказки коллегам и родителям. Родители недоверчиво удивлялись (да он никогда даже близко ничего такого…), а коллеги откровенно кривились: это только в вашем поле, вы, художественно одаренный человек, сами все за них сочиняете, а они просто идут за вами, и это, коллега, не терапия, а просто черт знает что… Я-то сама доподлинно знала, что эти прекрасные сказки сочиняю не я (я – можете смеяться, уважаемые читатели, – вообще мало что могу придумать), я просто помогаю им проявиться. Но постепенно однозначность «взрослых» отзывов подействовала кумулятивно, и я перестала применять эту методику. Однако когда-то придуманные и наработанные навыки остались.

Дмитрий, конечно, далеко не ребенок, но почему-то методика вспомнилась именно сейчас, и я решила довериться интуиции.

– Сейчас мы будем сочинять сказку о вашем детстве, – сказала я.

– Сочинять? – удивился мужчина. – Сказку?

– Да, именно сочинять.

– Ну что же, если это поможет, давайте. – Он невозмутимо пожал плечами, пряча мальчишескую заинтересованность. Чем бы он в жизни ни занимался, было очевидно: сочинять сказки ему не доводилось никогда.

Вот что (в существенно сокращенном варианте) у нас тогда получилось.

* * *

– Я родился и рос на железнодорожном разъезде. Представляете, что это? Частные дома со скудными сибирскими огородами. Несколько темных бараков. Два самых старых построены в тридцатые годы, остальные – в пятидесятые. Один каменный двухэтажный дом, в котором все стены изнутри и снаружи поросли плесенью – бороться с ней бесполезно, она возвращается. Детский сад и начальная школа в старинном доме обходчика – наверное, рубеж девятнадцатого и двадцатого веков, каменный фундамент, огромные бревна сруба, в нем тепло и сухо, все лучшее – детям. Детей (в саду и в школе вместе) пятнадцать человек.

Они все вместе ходят смотреть на поезда – других развлечений в поселке нет. В поездах окошки, в окошках люди и сценки – вспыхнули и пролетели. Иногда кажется, что там красивое кино. А иногда кажется наоборот: именно там – настоящая жизнь. А тут тогда – что? Вокруг – тайга и болота. Местность плоская, но горизонт не распахивается нигде и никогда, лес. Есть речка, к вершине лета она почти пересыхает, превращаясь в цепочку гнилых прудов, над которыми охотятся огромные радужные стрекозы, весной заливает огромную площадь, и там роятся гнус и комары.

В стране перестройка, неуверенность, распад всех связей. Три с половиной местных интеллектуала любят цитировать подрастающему поколению повесть Аркадия Гайдара «Дальние страны», непременно добавляя: к ним «дальние страны» вместе с советской властью сами пришли, а вот к вам, ребятки, – выкуси. Все, естественно, пьют. Но не только это. Разъезд портит все на свете сводки – здесь огромное количество самоубийств. Люди бросаются под проходящие поезда. Это что-то вроде традиции, идет чуть ли не с тридцатых годов, иногда самоубийцы даже из других поселков приезжают. Машинисты разъезд ненавидят, у них сердцебиение учащается на подъезде. Поезд мгновенно остановить невозможно, это все знают.

Отец Дмитрия бросил все и уехал. Никому ничего не сказал, поехал якобы в райцентр за лекарством и не вернулся. Мать еще год прожила, а потом легла под товарный поезд, оставила младшей сестре записку. Младшая принесла трехлетнего Диму к себе на руках, посадила на лавку, дала пряник и сказала: «Теперь тут твой дом».

– Ага, – кивнул Дима. Вкус того пряника он помнит до сих пор и мысль: что ж, жизнь, кажется, налаживается. Дома ему пряников не давали.

Они все росли и знали: главный интерес и главная опасность – поезда. Местная страшилка: ты можешь и не хотеть и не собираться, но вот все равно – пойдешь и бросишься. Такой жестокий гений места. Старшие дети придумали и передавали по традиции (с каких времен? Дмитрий не знает, но полагает, что на момент его детства традиции было никак не меньше тридцати лет) способ спастись, умилостивить гения, по сути – первобытную инициацию. Нужно соблюсти некоторые правила (накануне – не пить и не курить три дня, последний день ничего не есть и не пить, взять с собой медный пятак и т. д.), а потом пойти и лечь на рельсы так, чтобы поезд прошел над тобой. Чем длиннее поезд и чем чаще ты это делаешь, тем вернее прививка – вырастешь настоящим человеком, и все тебе вообще нипочем. Старшие заботились о трусливых младших: готовили, наставляли и в конечном итоге заставляли. Отказывающихся высмеивали и даже подвергали остракизму. Когда весь детский коллектив десять человек, весь поселок можно пройти вдоль за десять минут, а поперек – за пять, сами понимаете. Дима первый раз лег под поезд, когда ему было восемь лет. Это считалось рано. Обычный возраст для разъезда – десять, одиннадцать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.