Гера Фотич
Время доверять

«Человек присвоил себе право делить окружающий мир на царства, типы, классы, отряды, семейства… наделять свойствами и характеристиками… Кто дал ему право вешать на всех ярлыки? Ведь он и сам оттуда – из этой колыбели небытия, где закладывается нечто священное…»

© Гера Фотич, 2017

© ИТД «Скифия», 2017

Книга посвящается сотрудникам Советской милиции 1917–2017

Часть первая
1985…

Глава 1. Я никогда не буду таким…

Эти воспоминания преследовали Антона Заботкина на протяжении всей жизни, периодически всплывая из глубины памяти. И даже не воспоминания вовсе, а только звуки от них. Возникали как далёкое пульсирующее эхо: грохот захлопывающейся двери; сотрясение стен и шорох осыпавшейся штукатурки; лёгкий звон посуды в шкафу; короткий возглас матери; а затем продолжительное тихое всхлипывание, приглушённое одеялом.

Он даже не понимал, с какой стороны это звучало. Не мог вспомнить, где всё случилось. Будто находился тогда в центре мироздания, и всё происходящее окружало, точно замкнутая оболочка шара, наступало со всех сторон, давило. А сам Антон воспринимал себя частичкой сущности, не ведающей своего биологического и социального статуса. Как собака или любое другое животное, не осознающее собственной половой принадлежности, года рождения, неотвратимости смерти…

В дальнейшем Антон уяснил, что именно так захлопывается дверь за любящим человеком, уходящим навсегда. Потому, что слово «папа», которое он только научился произносить и отождествлять с теплотой и заботой, перестало звучать в его жизни – они ушли вместе…

– Папы у тебя нет!.. И не будет! – с визгом отрезала мать несколько лет спустя, когда на детской площадке он взял за руку мужчину. Того назвал «папой» малыш из песочницы. И Антону этот взрослый великан показался очень знакомым – с приятным голосом, лучистым взглядом и доброй душевной улыбкой.

Голос матери звенел негодованием пронзительно и резко – точно щеколда, навсегда запирающая ту далёкую захлопнувшуюся дверь.

В начальной школе Антон снова увидел знакомую улыбку. Приветливое лицо Юрия Гагарина ласково глядело со страницы учебника. И когда урок космонавтики был пройден, он украдкой вырезал портрет. Носил с собой, оставшись дома один, гляделся в зеркало – искал сходство.

Мать привносила коррективы, колюче цедила:

– Пиши аккуратно, тупица! – стояла сзади, когда Антон, склонившись над тетрадкой, старательно выводил буквы. Но сердце усиленно стучало, а ручка дрожала, голова вжималась от страха в плечи, ожидая очередного подзатыльника. – Что ты уткнулся в тетрадку своим длинным носом, как у отца…

Нос Юрия Гагарина удлинялся.

Антон прижимался грудью к столу, нависал, преодолевая страх, едва повернув голову, опасливо косился на мать.

Та не унималась:

– Ты во мне дыру протрёшь своими бараньими глазами. Ну копия отец…

Глаза на портрете приобретали соответствующую форму.

Антон еле сдерживался, чтобы не заплакать, внутри вскипало и переворачивалось – закусывал губу. Твердил про себя: «… никогда, никогда не буду, как ты…».

А когда по окончании Школы милиции ему предложили пойти служить в Инспекцию по делам несовершеннолетних, в памяти снова возникли звуки хлопающей двери и щеколды. Накрыли гулким эхом, задрожали внутри. Точно это уже он пытался проникнуть оттуда, с лестничной клетки через запертую матерью дверь.

И почувствовав внутри себя неуверенность, Антон отказался. Хотя в данном подразделении были свои преимущества: не надо было заводить разработки, вести оперативно-поисковые дела, вербовать агентуру.

Настоял на своем – получил в обслуживание территорию и стал отвечать на ней за порядок. Боролся с взрослыми преступниками: убийцами, грабителями, насильниками…

В начале службы часто думал об отце. Особенно, когда было трудно. Пытался представить, каким он мог быть, как бы поступил, что сказал. Но со временем понял, что советовать ему некому. Надо решать самому. И всё же… Всё же встречая иногда помощь со стороны какого-либо начальника или полезное нравоучение, он примерял далёкие воспоминания. Как в детстве – мысленно доставал из-за пазухи портрет Гагарина.

Пока был один – ютился в общежитии. Жену, только расписались – привел туда же. С матерью общался нечасто и без желания – в основном по телефону, ссылался на занятость. А когда появился первый ребёнок, мать неожиданно предложила переехать к ней в двушку.

Вскоре родился второй сын, стали жить впятером. Мать с самого начала заняла большую комнату с балконом. Поджав губы, с едва скрываемым недовольством глядела, как Антон выносил на помойку свой письменный стол, ставил кроватку для малыша. Старшему внуку пришлось делать уроки на общей кухне – не хватало места.

Пришла весна 1985 года. Было Заботкину уже целых тридцать лет. Кругом забурлило, и Антон вместе с коллегами по службе окунулся в котёл новой жизни. Скорее, и не жизнь это была вовсе, а только топка её, благодаря которой гудел пар, раскручивался маховик, осуществлялось движение страны. Вперёд ли? Но только в пламя летели не дрова, а души человеческие, людские мечты, а часто и сами люди.

Круглосуточная работа без выходных. Быт без уюта, семья без заботы, дети без ласки. Казалось это было знакомо Антону с рождения…

Закончилась чехарда в руководстве страны, к власти пришёл Горбачёв. Началась борьба за трезвость. Водка подорожала, продавалась с обеда. Народ к такому не привык – умирал группами: от инфарктов, задавленными в очередях, отравленными средствами для мытья стёкол. Статистика не велась.

Трупы долго лежали на улицах – «скорым» не хватало бензина. Рядом – молодой милиционер как памятник агонизирующим указам руководства страны. Караулил ответственно, точно боялся, что украдут. Когда не хватало постовых – сторожили участковые, реже – оперативники.

Всё менялось – новый опыт приобретался по ходу дела. Да, скорее, и не опыт это был вовсе каждый день новшества! И не дело, поскольку результатов не видать. В постановлениях правительства только – «углубить, расширить, повысить, активизировать»…

А в утренних сводках – мошенничества, грабежи и разбои…

Бросали на все участки борьбы. Приходилось в засадах сидеть, утопленников вытаскивать, в очередях наводить порядок. По выходным и праздникам стоять в оцеплении на митингах и демонстрациях радеющих за справедливость. Что это такое?

Кто мог рассказать о справедливости в стране, где родители привычно умалчивали о своей родословной…

Глава 2. Знакомство

В один из погожих летних дней Заботкин был на заявках в отделении милиции. Сидел в потёртом костюме и галстуке за своим рабочим столом. Обтёрханный кабинет с жёлтым прокуренным потолком завален вещдоками – точно барахолка: колеса вдоль стен, магнитофоны и приёмники на стульях, фомки, дверные замки в бумажных свёртках. На всём наклейки с печатями, записки с номерами дел или акты изъятия.

Коллеги были задействованы в мероприятии, и ему пришлось самому разбираться с дневным уловом – доставленными с чердака подростками.

На стульях у стены расположились четыре токсикомана. Строили рожи, кривлялись. То ли ещё не отошли от глюков. То ли сами по себе уже были такими. Хотя… не все.

В центре, выгнувшись вперед, сидела девочка лет четырнадцати. Локти упёрты в колени, подбородок в ладонях. Куцые пальцы с грязными ногтями играли по скулам. Короткие смоляные волосы торчали клочьями. Внешне она походила на своих друзей – сверстников: чумазых, лохматых, в грязной одежде, воняющей ацетоном, на воротнике и груди пятна засохшего коричневого клея. Но выпученные мышиные глазки-бусинки заворожёно смотрели на Антона. Разглядывали попеременно его узкое лицо, болотные глаза, нос с горбинкой, воротник синей рубашки, стянутый голубоватым галстуком, расстёгнутый пиджак и снова возвращались к лицу, глазам. Точно старалась запомнить или что-то понять для себя.

Антон смотрел на этих детей, а думал о своих.

Сыновьям было четыре и восемь. Что их ждёт?

Младшего жена водила в детский сад, куда сама, экономист по образованию, устроилась воспитателем. Старший – перешёл во второй класс. Оба посещали хореографию. В гимнастику отдать побоялись – уж больно там жёстко, можно и травму получить. В танцах – безопасней. Правда, ходят одни девчонки. Будут постарше, сами решат стоит ли продолжать.

Он оглядел ребят перед собой – эти за себя решили! Что их ждёт? Где родители, чем заняты?

Есть у них что-то дороже, чем собственное дитя?

Вспомнил о своей матери – может, лупила от большой любви? Дневник спрашивала, как только приходила с работы. Поэтому и била тем, что под руку попадёт: зонтиком, дамской сумочкой, сеткой с продуктами, сапогом, который успела снять… В угол никогда не ставила, вспыхивала мгновенно. Антон заранее убирал с вешалки пояски с металлическими замками, ремни с бляхами. Наказывала нещадно за двойку или замечание. Антон заходился в крике. Слёзы лились градом, причитал взахлёб.

«Мамочка! Мамочка миленькая! Больше не буду, родненькая любимая моя, единственная! Честное слово…» Крик отделялся, звучал как бы со стороны, кружил по комнате над столом, вокруг которого бегал Антон, уклоняясь от хлёстких ударов. Чувствуя обжигающие раны и саднящее ноющее тело, удивлялся – кто же это хочет ему помочь уговаривает мать такими ласковыми словами.

Мать заходилась в остервенении, но скоро уставала, отбрасывала орудие. Садилась на диван, обхватывала голову руками, начинала плакать. Антон опасливо садился рядом, обнимал, гладил мать по волосам. Пытался успокоить, но сказать ничего не мог – только икал, дрожал всем телом…

В кабинете Заботкин пытался вразумить подростков. Рассказывал о вредных последствиях вдыхания паров. О высохших мозгах, неизлечимых болезнях, плохой наследственности, сложностях жизни и криминале.

– Кто же будет Родину спасать, – шаблонно спрашивал он, хотя и сам не понимал, кто и как это должен делать, – если вы, наша смена, дебилами станете, или умрёте до совершеннолетия? Кто работать будет, страной управлять? С преступностью бороться, жизнь налаживать?..

Подростки в ответ негромко хихикали, выдавливали отрыжку. Пальцы в красных цыпках скребли нечёсаные головы, задницы елозили на стульях, раскачивались.

Антон выяснял места жительства доставленных, данные родителей, их род занятий. Потом звонил в информационный центр – проверял по учётам.

Пацаны щипались, передразнивали друг друга, что-то изображали…

– Я Алла Никанорова, – назвалась девочка, когда очередь дошла до неё.

– Алка – давалка! Всем… – ехидно пискнул высокий худой парень, сидевший с краю, но закончить не успел.

Девочка, не отводя взгляда от Антона, выкинула влево руку и тыльной стороной ладони с оттяжкой сильно шлёпнула того по лицу. В мгновенье приняла прежнюю позу – точно ничего не произошло. Попала остряку по губам. Те зарделись, стали припухать, через мелкие трещинки выступила кровь.

Друзья, готовые было поддержать шутку, прижухли. Стали опасливо переглядываться, недоумевали. Алла продолжала сидеть, как ни в чём не бывало, глазами-бусинками преданно глядя на оперативника, наивно хлопала ресницами.

Антон решил не заметить случившегося, спокойно спросил:

– А отчество как? – подумал, что девочка – не промах, за ней не заржавеет.

– Не знаю… отца не помню. Надо спросить у воспиталки.

– Какой воспиталки?

– Да в нашем интернате. Мать бухала по-чёрному, потом села. Вот меня и забрали. Здесь на Заневском живу! А как вас зовут?

– Антон Борисович.

– АнтОн БОрисОвич, – тихо повторила она с непонятным едва скрываемым восторгом, перекатывая во рту гласные звуки, точно пробуя их на вкус. Улыбнулась и снова повторила уже громче с выражением торжественной официальности: – АнтОн БОрисОвич!

Почувствовала в звучании что-то мелодичное и величественное. Точно отзвук колоколов на церкви, куда её в детстве водила бабка.

Другой сосед девочки хотел что-то сострить, наклонился, приставил ладони рупором ко рту.

Но Алла резко повернулась к нему, посмотрела в упор. И он испуганно отодвинулся, покосился на неё, передумал: выпрямился на стуле, прикрыл губы ладонями.

По телефону сообщили, что каких-либо правонарушений ребята не совершали. Никто их не разыскивал.

В этот момент в кабинет заглянул Юрий Игнатьев, коллега по работе. Его круглая лоснящаяся физиономия хитро улыбнулась. Был он толст и неопрятен с выпирающим животом. Костюм измят, ворот светлой рубашки с грязной окантовкой. Вызвал Антона на минутку в коридор. Зашептал:

– Слушай, у меня платный агент Сыч без работы. Давай твоих беспризорников к нему в камеру по очереди. Может, расколет на что. И тебе зачёт будет!

Заботкин знал Михаила Сыча. Тому было под сорок. Сутулые плечи, маленького роста. Узкий морщинистый лоб. Неприятное покоцанное лицо глубоко изъедено оспой, точно выедено червями. Глазки белесые бегающие, едва видны из-под набухших век.

Говорили, что в молодости он был хорошим детским доктором. Будучи под градусом, Сыч хвастливо показывал оперативникам небольшой нож с загнутым вверх лезвием и короткой костяной рукояткой, утверждая, что это хирургический инструмент восемнадцатого века.

Агент был опытным разработчиком, многим рецидивистам сумел язык развязать. Но имел слабость – нравилось ему прессовать мальчишек. После чего те частенько выходили из камеры зарёванными и замолкали совсем. Что он там с ними творил – оставалось только догадываться. Но это начальство мало волновало – главное раскрыть преступление. Слёзы подростков с лихвой компенсировались информацией о разбойниках и убийцах.

Заботкину агент не нравился:

– Жаль, времени нет, их уже забирают, – с неудачно скрываемым отвращением отозвался он на предложение коллеги.

Игнатьев недовольно промолчал, в глазах мелькнула злость, ушёл к себе.

Вскоре появилась сотрудница инспекции по делам несовершеннолетних и позвала ребят с собой, чтобы поставить на учёт. Подростки встали и направились к двери.

Неожиданно из заднего кармана девочки выпала маленькая книжечка. Алла быстро наклонилась и подняла её, убрала за спину.

– Что это? – спросил Заботкин.

– Это Асадов, – скороговоркой произнесла она смущённо, покраснела, зыркнула на друзей, мельком показала обложку, – поэт такой был слепой… – Знаю, – с удивлением согласился Заботкин, хотя совершенно не помнил, о чём тот писал. Протянул руку. Затертый мягкий переплёт, пролистал – обычные столбцы. Вернул назад.

Подумал, что никогда не любил стихов – не запоминал. В школе заставляли. Мать кричала, что памяти нет – называла тупицей, давала подзатыльники…

Пацаны, выходя, снова начали обезьянничать, шлёпали друг друга по задницам, уворачивались, пытались дать леща, отпрыгивали.

И только Алла не отрывала взгляда от Антона. Двигалась к двери, а голова оборачивалась, точно привязана за нос ниткой к оперативнику. Губы едва слышно шептали: «Антон Борисович, Антон Борисович…» В голове гудели колокола…

Внезапно сорвалась и, подбежав к столу, громко зашептала:

– А можно я к вам ещё приду?

От неожиданности Заботкин откинулся на спинку стула, но взял себя в руки улыбнулся:

– Конечно… конечно, если… – хотел пошутить что-нибудь о чердаке или ацетоне с клеем, но увидев устремленный на него пронзительный умоляющий взгляд, запнулся, тихо спросил:

– А зачем?..

Девочку словно прорвало:

– Я буду вам помогать! Я хочу вам помогать, Антон Борисович! Вы же о Родине говорили, её спасать надо! Вот увидите! Они у меня все воровать перестанут… Я их… Антон Борисович, только скажите…

Заботкин онемел, сердце застучало, представил своих сыновей – скоро подрастут – Господи, станут такими же наивными, беззащитными, откровенными… Кто попадётся им на пути, кто поможет? В душе защемило сочувствие, жалость. Он по-отечески ласково улыбнулся:

– Нет-нет, милая! Самая хорошая помощь будет, если ты прекратишь клей нюхать и друзьям не позволишь! Будете учиться хорошо! А тогда приходи, конечно!

Глаза девочки сверкнули, повторила губами: «милая»… Будто остального и не слышала. Улыбнувшись, показала полный рот жёлтых щербатых зубов и, прижав книжку к груди, радостно выскочила из кабинета, догоняя своих друзей. По дороге все повторяла:

– Милая, милая… – пыталась запомнить интонацию, разгадать – что за ней кроется, фантазировала. В такт звучали колокола, душа трепетала: Антон Борисович… Милая…

У Антона отлегло. Напряжение схлынуло. Он постарался понять, что могло взволновать его в случившемся знакомстве, но не мог. Гадал. Неужели этот патриотический порыв подростка задел за живое. Напомнил о молодогвардейцах, боровшихся с фашизмом? Или что-то другое, более близкое и понятное, тянувшееся из прошлого, таившееся глубоко в сердце за семью печатями – в чём он и сам не хотел себе признаваться.

Казалось, что с тех пор, как поступил на службу, добровольно надел невидимый бронежилет – стал «человеком в футляре», отстранился от чувств и переживаний, от людского вскипающего горя, обжигающего грудь. И неожиданно слова этой девочки легко прошли через годами выстраиваемые преграды, задели, растормошили. Броня оказалась картонной. Вспомнил о матери, но по-доброму, не как раньше. Столько лет прошло – она стала другой, спасибо, что приютила. Мысли перекинулись на детей, жену. Разве они виноваты, что он выбрал такую работу, которая заставляет заботиться о незнакомых людях больше, чем о своей семье?

Окружающая действительность всё сильнее закручивала происходящие события в узел, жизнь менялась на глазах. И только граждане, оказавшиеся по ту сторону стола от Заботкина, оставались всё теми же беспомощными существами с правом навешивать ярлыки и ничего не знающие ни о себе самих, ни о своём будущем, прошлом или настоящем…

Скоро эта встреча забылась.

Глава 3. Новая встреча

Лампочка над дверью стала мигать. Заботкин подумал, что никого на сегодня не приглашал и вряд ли дежурная часть пошлёт к нему потерпевшего. Все знали, что вчера обмывали приказ о присвоении Антону очередного звания – капитан. Лето было жаркое, в кабинетах духота, в голове туман, в теле – тяжесть.

Оторвался от писанины. Подождал ещё немного – может, ошиблись? Устало с недовольством посмотрел на раздражающее вспыхивание. Убрал документы в стол и медленно поднялся. Вышел из кабинета. Направился по коридору к металлической двери, за которой находились кнопки звонков и ожидали страждущие. Отодвинул щеколду, приоткрыл…

Звонкий девичий голос заполнил всё окружающее пространство:

– Антон Борисович! Антон Борисович, вот! Я привела. Он сознался!

На пороге стояла давняя знакомая. Антон не мог вспомнить, как её зовут – целый год не виделись! Стал перебирать в памяти имена: Оля, Аня, Юля…

Девочка явно подросла. Лицо округлилось. Формы стали более выразительные. Выпуклости груди подчёркивала черная футболка в обтяжку с изображением черепа. Джинсы были широковаты – стягивались клепаным кожаным ремнём на пояснице. На шее и запястьях – тоже ремни, с металлическими шипами. Короткие смоляные волосы растрёпаны, как раньше, стоят дыбом, концы осветлены. Чёрные глазки-буравчики сверкают гневом из-под густо накрашенных синих век.

За шиворот она держала парня – своего одногодку. Сказать «держала» – не совсем правильно, поскольку тот был выше ростом на голову, и рука девочки тянулась вверх. Крепко сжимала в кулаке ворот рубашки сзади, скручивала, ожесточенно подёргивала. Вторая рука угрожала кулачком, маячившим перед носом парня.

Девочка периодически сбоку заглядывала ему в лицо, грозно изрекала:

– Ну, говори, говори! Вот сотрудник милиции Антон Борисович! Признавайся – крал?.. Крал?

Взгляд парня испуганно метался по сторонам, точно пытался зацепиться, найти опору. Подросток кивал с напряжением, поскольку захваченный воротник тянул назад. Хрипел:

– Ххрра-ал…

Из кабинетов стали выглядывать коллеги. Хитро усмехались и скрывались за дверьми, возвращались к работе. Антон едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Отошел, пропуская гостей внутрь. Завёл к себе и прикрыл дверь.

Девочка тут же села к столу. Парень хотел пристроиться на стул у стены.

– Стоя-ять! – громко скомандовала она, угрожающе приподнялась, набычившись по-борцовски. Парень выпрямился, встал ровно, зашептал:

– Алла, прости, я всё отдам…

Значит, Алла, – вспомнил Заботкин, обратился к девочке:

– Алла, давай, я отведу его пока в комнату задержанных, а мы с тобой поговорим.

Девочка согласно кивнула.

Антон взял парня за предплечье и повел в дежурную часть. Вернувшись, успел заметить, как Алла резко откинулась на спинку стула, убрала что-то в карман брюк и напряжённо улыбнулась. Губы стали ярче.

Усмехнулся про себя – ох уж эти женщины успела подвести! Улыбнулся:

– Ну, рассказывай, – сделал вид, что ничего не заметил.

Алла набрала в грудь побольше воздуха. Выпучив глаза, изобразила лицом крайнее возмущение, выдохнула:

– Знаете, сколько он денег упёр?.. У Катьки из шестнадцатой комнаты; у Юльки из двадцать восьмой; у Лизы из тридцать первой; даже у воспитательницы Ирины Петровны… – затараторила, перечисляя жертв воришки. – А ещё он в гости ходил…

– Подожди, подожди, – остановил её Антон, деловито спросил, – кражи зарегистрированы?

– Что?

– Ну, вы в милицию по поводу данных краж обращались?

Алла рассмеялась наивности сотрудника:

– Ха-ха! Зачем? Мы же не знали, кто воровал! А теперь – вот он! Арестовывайте!

Она села ровнее, выправив спину, закинула ногу за ногу. Но, увидев свой выставленный белый грязный кед, смутилась. Убрала ноги под стул:

– Можно закурить?

– Вообще-то я не курю, – Антон стал серьёзным, – да и тебе не надо.

Щёки девочки зарумянились:

– Да я… тоже, только так, балуюсь иногда на тусовках.

Антон сдержал улыбку. Положил локти на стол, приблизив лицо:

– Расскажи, как ты живёшь, чем занимаешься?

Алла замерла. Подозрительно посмотрела на оперативника и, что-то вспомнив, зарделась ещё сильнее. Залепетала:

– Я же к вам по делу, АнтОн БОрисОвич… – в памяти возникла «милая», мелодия колоколов…

Произнесла имя отчество как на приёме у логопеда – выделяя ударение, с тем же таинственным восторгом, как год назад.

И от этого странного произношения, наполненного детским благоговением, в глубине души Антона снова что-то затрепетало. Слова точно проникли под одежду, щекотали по коже. Вспомнилась прошлая встреча, прощание, выпавшая книжечка стихов. Отозвалось ощущением безрадостного детства, вожделением любви. Разлилось в душе жаром вспыхнувшего стыда. Будто без разрешения, попытался он незаметно приоткрыть ту далёкую захлопнутую в детстве дверь, но уже с внутренней стороны. Точно матери не было дома, и кто-то стучался, стучался, едва слышно… Он осторожно потеребил щеколду, чуть сдвинул её в сторону…

Чтобы скрыть смущение, Антон наклонился, распахнул дверцу тумбы стола, загремел ящиками, заглянул внутрь, пошебуршил, точно что-то искал. Достал лист бумаги и положил рядом ручку.

Сосредоточился, принял деловой вид, тихо сказал:

– Давай по порядку. Воровство – дело серьёзное. Буду вас всех допрашивать!

– А я-то здесь причём? – Алла вскинула брови.

– Ты же свидетель!..

– Я ничего не видела! – растерялась, сама непосредственность. Стала удивительно беспомощной, глаза расширились.

Антон рассмеялся:

– Раз ты что-то знаешь – значит, свидетель.

Сейчас мы это выясним! – он взял ручку и приготовился писать. – Узнала своё отчество?

– Никанорова Алла Михайловна.

– Год рождения?

– 1970, первое ноября.

Антон решил сразу оформить протокол. Подумал – раз уж воришка в клетке – зачем лишние бумаги? Потом подпишет, что по поручению следователя или дознавателя! Стал неторопливо расспрашивать и заполнять листок за листком.

– А теперь иди домой и пригласи сюда всех ребят, у которых украли деньги и воспитательницу, напутствовал Заботкин, отложив ручку. – Сейчас выпишу ей повестку, чтобы отпустили с работы.

Через минуту Алла радостно вскочила и помчалась в интернат. Антон позвонил в инспекцию по делам несовершеннолетних и попросил подойти кого-нибудь из сотрудников. Сходил вниз за парнем и начал беседу.

Через час закипела работа. Прибыл дежурный следователь и все остальные. Потерпевших набралось с десяток. Подключились коллеги.

Алла важно дефилировала туда-обратно по коридору, при всех показушно обращалась к Антону по имени отчеству, спрашивая о всякой ерунде. Услышав ответ, благодушно отходила и через несколько минут снова чем-то интересовалась, с гордостью косясь на своих друзей. Те – завидовали.

Вскоре Антона вызвали на происшествие, и он уехал.

…Трупы подростков на первый взгляд были явно не криминальные. Лежали на тротуаре перед домом в общей луже крови, которая в некоторых местах уже подёрнулась корочкой, точно заледенела. Продолжала растекаться, тянулась в сторону металлического люка, заглатывалась его прорезями как сквозь зубы.

Обычная одежда – джинсы, футболки. Неподвижны – точно две куколки, только волосы одной чуть длиннее. Левая рука мальчика и правая девочки обмотаны полотенцем – стянуты узлом на всю оставшуюся жизнь, которая оказалась слишком коротка – мгновенья полёта. На вид обоим не было и шестнадцати. Что заставило их уйти вместе из этой жизни? Кто противился их неразлучности, как Ромео и Джульетты – средневековый обычай?

Дом сто тридцать седьмой серии – чёрный ход через уличный балкон. Этот проект проклинали женщины. Когда вечером зимой ломался лифт, приходилось идти впотьмах, слышать пугающий скрип заиндевелых дверей, вздрагивать от бьющего в лицо уличного высотного ветра.

На лестнице частенько поджидали грабители, насильники, спящие замерзающие бомжи.

Антон поднялся на восьмой этаж. Вот и последний переход. За ограждением внизу – крыши пятиэтажек, верхушки деревьев. На цементном полу – хабарики. Перед смертью не могли накуриться? Под куском штукатурки – записка. Неровным почерком выведено:

Радость наша не в том, чтобы подольше жить, а чтобы наследовать Царствие Небесное! Следуйте за Христом и получите вечное спасение. Спасибо, Отец Лурье».

Прочитал с недоумением. Господи, что же это за спасение, когда в шестнадцать лет…

Консьержка в будке подтвердила, что видела, как ребята прошли мимо неё. Мало ли детей ходят в гости к сверстникам. Спрашивать ни о чём не стала.

Если бы взрослые или оборванцы какие – другое дело. А так… кто же знал?

Участковый уже разговаривал по телефону с дежурным следователем прокуратуры, объяснял ситуацию. Тот не хотел выезжать из тёплого кабинета, отнекивался, предлагал милиции самостоятельно оформить протоколы по его поручению и привезти.

Каких-либо документов у ребят не обнаружили, оформили как неизвестных.

Через неделю пришла ориентировка о пропаже двух подростков из приёмника-распределителя в Невском районе.

– Раз уж ты выезжал на происшествие, тебе и разбираться, – приказал начальник Заботкину, посмотри фотографии, выясни, что к чему.

Ехать было не далеко.

Руководитель заведения встретил Антона добродушно. Приказал подчинённым принести необходимые материалы. Завел в кабинет, налил коньяку:

– Знаешь, как осточертело мне возиться с этими малолетками, – жаловался он, – беспризорников с каждым годом всё больше. Побегушники словно с цепи сорвались. Одни с севера на юг как птицы, другие из деревни в город как в революцию. Сплошное броуновское движение. Звонишь родителям, чтобы забрали, а те не едут – говорят, денег нет. Вот и парится ребятня здесь, пока в командировку сотрудника соберём, денег выбьем. А работать некому – сам знаешь!

Вошла дородная женщина и оставила дела разыскиваемых подростков, показала фотографии. Добавила:

– Хорошие были ребята. Здесь познакомились. Девочка с Харькова, приехала в техникум поступать, на экзаменах провалилась, стала бродяжничать. А парень из сибирской деревни – хотел родителям помочь, собирался работать. Любовь у них была. Дети совсем, а как неразлучники. И ушли вместе… – сочувственно покачала головой.

Антон посмотрел фотографии – узнал. Спросил у женщины:

– А случайно не знаете, кто такой Лурье? Не ваш педагог?

– Нее… у нас таких нет.

– А дети что говорят?

– А что дети скажут? Они не очень-то с милицией делятся! Вот и прошлый раз, когда в Приморском районе…

– Спа-си-бо! – громко прервал её начальник, если что будет надо, мы вас позовём.

Сотрудница зыркнула глазами на Антона, недовольно шмыгнула носом и вышла.

Антон понял, что дальнейшие расспросы бесполезны. Попросил сделать копии документов на погибших.

– Вы уж не очень ругайте наше учреждение, на прощанье попросил начальник, – мне до пенсии осталось пару лет. А там – уеду в деревню к деду, буду огород сажать, грехи замаливать. Но если что – звоните! Всегда рады!

Забрав всё необходимое, Заботкин вернулся в отдел. Сведения передал руководству, рапортом доложил по результатам выезда. Не переставал думать о погибших – почему прыгнули с крыши? Что их загнало на высотку – одиночество? Но точно не любовь. Снова вспомнил о сыновьях что у них впереди? Как научиться их понимать, добиться доверия, окружить заботой, если не бываешь дома, если вокруг творится такое?..

Глава 4. Вербовка

Через несколько дней после обеда Алла снова пришла в отделение милиции.

Антон заполнял документы.

– Ну как дела? – спросил он, заводя её в кабинет.

– Нормально, – ответила грустно, села на стул у стены, – только рыжий Васька пропал. Обычно с утра по общаге болтался.

– А зачем он тебе?

– Хотела к вам привести. Он на прошлой неделе крутой велик где-то спёр, приезжал, выпендривался. Говорил, что теперь у него есть настоящее дело. Знаю, какое у него дело – вор несчастный…

– Получается, что вспугнула? Наверно, уже слух прошёл, как ты прошлого парня в милицию сдала. Теперь не скоро у вас воровать начнут.

– Ну да! – погрустнела она. Обвела взглядом помещение, неожиданно выпалила – А давайте я вам кабинет уберу… и каждый день буду приходить наводить порядок! Окно надо протереть смотрите, какое грязное! Чашки помою…

Антон огляделся – действительно бедлам. Пол – грязный, затоптанный. На журнальном столике: бумажки валяются, крошки от еды, грязная посуда. Рядом – колеса, изъятые с чердака, пыльные магнитофоны. Решил, что окна надо протереть, пока тёплая погода:

– У нас вообще-то уборщица есть. Что-то не появляется давно. Может, – заболела? – смутился. – Я уж сам как-нибудь. Надо только время выбрать. А ты лучше учись как следует.

Алла внимательно смотрела на оперативника.

Он ей нравился – такой спокойный, рассудительный, в строгом костюме с галстуком. Густые чёрные брови и тёмно-русые волосы. Большие серо-зелёные глаза, по краям коричневые – смотрят по-доброму внимательно, словно хотят что-то сказать. Наверно, стесняется. Уходить не хотелось:

– А сколько вам лет?

– Тридцать один, а что?

Вспомнила, как год назад прозвучало: «милая…», подумала, что он вполне мог быть её папой.

Кому-то повезло! Вычла свой возраст. Осталось немного, прикинула – ничего страшного. У них недавно девочка в тринадцать лет родила. Перевели в дом малютки, теперь там живёт, работает и за ребёнком ухаживает. Ответила:

– Так… ничего. О! Вспомнила! – решила хоть чем-то завлечь сотрудника. Провела рукой по волосам, приподнимая чёлку вверх, посмотрела на потолок, солгала: – На днях Тимур придёт. Он цепочки приносит на продажу. Я вам его притащу как миленького…

– Нет-нет, постой. Так делать не надо! – заволновался Антон, встал со своего места и пересел к ней на соседний стул. Положил руку на металлическую спинку.

Алла почувствовала лопатками крепкий охват и запах приятного мужского одеколона. Кажется клюнул! Решила продолжать:

– А как же? Вы же его не знаете!

Антон улыбнулся:

– Давай ты не будешь больше никого ко мне таскать. Понимаешь, преступники разные бывают. Один пойдёт. А у другого – нож в кармане.

Пырнёт тебя – что я без такой помощницы делать буду? – он дружески обнял её за плечо, прижал к себе.

Получилось! Алла постаралась расслабиться, но не смогла – нахлынули новые ощущения. Он обнял её: «милая». Значит, она ему нравится. Почувствовала, как внутри нарастает что-то бурлящее. Незнакомая дрожь поднимается снизу вверх по телу. Сердце застучало так сильно, что готово было выскочить. Подумала, что сейчас он скажет ей что-то очень важное. Зажмурилась – но только чтобы не расставаться… только не расставаться.… Снова посмотрела на сотрудника – надо что-то придумать, ну же, пока не попрощались…

Заботкин почувствовал, как девочка вздрогнула и вся сжалась. Видел, как скосила на него взгляд, по-детски возмутилась:

– Как же тогда, Антон Борисович? Вы же сами говорили! Страна в опасности! Я хочу вам помогать, обещали бороться вместе, – голос её постепенно затихал, умолкая, и уже, едва слышно совсем обессилено прошептала: – Я… вас… видеть хочу…

Вырвалось непроизвольно, отчего даже испугалась. Склонилась вперед, почувствовала, как что-то ударило изнутри жаркое удушливое. Она уже не могла это сдерживать. Закрыла ладошками лицо и уже через них лепетала скороговоркой:

– Я всё думала, пройдёт, ну тогда как в первый раз вас увидела, какой вы умный, сильный и красивый… такой смелый.… С преступниками боретесь, не боитесь этих гадов! Я ведь потом приходила сюда не раз… смотрела… думала – встречу как бы случайно… С женой вас видела. Она такая красивая… – неожиданно Алла убрала руки и посмотрела в упор с неосознанной надеждой: – А дети у вас есть?

– Дети?.. – Антон вздрогнул. Стало неловко – Есть… два сына.

Вспомнил, что совсем ими не занимается, точно они и не его, приходит поздно – ребят видит только спящими. Но, всё же, они есть! Как-то попал на родительское собрание, узнал от учителей о плохом поведении – баловались на переменах.

Педагог хмурился, а он слушал и улыбался – на сердце истома, в душе – безмятежное томление. Чувствовал, что они есть, его кровинушка. Есть!

Родные его сыновья…

И от осознания собственной полноценности ощутил стыд перед девочкой из интерната. Почувствовал, как она ютится к нему под крыло, прижимается, хочет согреться. В душе возникло отвращение к себе, что отказывает ей в чём-то очень необходимом, значимом. Словно место, куда она пробиралась уже больше года так трудно и мучительно долго, оказалось занято – он легко передал билет на него кому-то другому.

– Маленькие? – спросила она, успокаиваясь, в глазах блеснула надежда.

– Олегу – девять, Илье – пять.

– Уже большие… – произнесла Алла огорчённо.

И от услышанной в голосе девочки детской грусти, сохранившегося ощущения горячего прижатого плеча, Антон снова почувствовал необъяснимое далёкое разочарование. Вспомнил мать, своё обещание – «я никогда не буду таким…». Возник страх что-то упустить, но уже зависящее от него самого. Через силу улыбнулся, погладил Аллу по голове, постарался сказать весело:

– Давай ты будешь моим доверенным лицом!

Она резко задышала, глаза засветились, почувствовала, что расставания не будет:

– Это как? Вы будете мне всё доверять? Рассказывать свои тайны, да?

Заботкин весело усмехнулся:

– Рассказывать будешь ты… – и, видя, как Алла сосредоточилась и умолкла, продолжил: – Раз уж мы с тобой решили по-настоящему бороться с преступностью, надо это делать скрытно. Чтобы никто не знал, кроме нас с тобой. Ведь бандиты беспредельничают втихаря! У меня есть пистолет и погоны. А ты совсем беззащитна…

– Ну да? – прервала Алла, вскинула запястье с браслетом: – Я им…

Антон улыбнулся и осторожно взял руку девочки, положил ей на колено. Ласково накрыл своей ладонью. Почувствовал теплоту и шершавость её кожи, маленькие выпирающие косточки. Доверительно продолжил:

– У преступников везде есть уши и глаза. Будешь звонить мне по телефону, а если пойдёшь сюда, то придумай причину – вдруг кто спросит! Тебе сколько лет?

– В ноябре – шестнадцать! – Алла вспыхнула, повела плечами, и Антон тут же вспомнил, что продолжает держать её ладонь. Убрал руку.

– Ну, вот пока говори, что идёшь по поводу паспорта, а сама ко мне на этаж! Потом что-нибудь ещё придумаем. Договорились?

– Да!

Антон подумал, что дело «доверенного лица» оформлять пока нельзя, можно предварительно послать запросы. Вот после дня рождения – пожалуйста.

Как правило, агентурный аппарат работал плохо. Состоял из ранее судимых лиц, переданных на связь от предыдущего оперативника, ушедшего на повышение или на гражданку. Назначенные встречи агенты пропускали, пьянствовали, редко приносили ценную информацию. Списывать их не разрешали – только взамен вновь приобретаемых. Количество негласных помощников контролировалось строго! Для плана висели «мёртвые души» из года в год. Часто оперативники оформляли на них сведения, получаемые личным сыском – чтобы начальство было довольно. Но поскольку было агентов больше десятка, да ещё доверенные лица о некоторых забывали вовсе.

Вспоминали только, когда из главка приезжала проверка – выяснялось, что агент в тюрьме или давно умер, а по бумагам в деле сотрудника – активно работает и даже получает премии. Проводили служебную проверку – объявляли взыскание, деньги приходилось возвращать.

Агентов и доверенных лиц у Антона на связи побывало много, судьбы их были разными. Но никогда не ощущал он такого участия в их личной жизни. Никогда так не переживал за них, как за эту настырную помощницу. И неожиданно душу заполнил восторг от нахлынувших мыслей. А может, это и есть одна из тех Мата Хари, о которых изредка рассказывали старослужащие. Она раскроет сотни преступлений, приведёт на скамью подсудимых самых опасных преступников – головорезов. Поможет сделать карьеру, получить множество наград, досрочные звания…

Антон с надеждой взглянул на сидящее перед ним милое создание и устыдился своих шкурных планов. Постарался затолкать их глубже внутрь, утрамбовал, повесил амбарный замок. Но, всё же… все же, остался след – аромат чего-то ранее незнакомого, таинственного:

– Давай мы тебя в нашей борьбе будем звать по-другому!

– Это как? – изумилась Алла.

– К примеру, твоя фамилия Никанорова – давай будешь Никой. Ника! Николь.

Девочка улыбнулась:

– Здорово! Звучит красиво – по-иностранному. А зачем?

– Когда что-то срочное, а меня не найти, передашь дежурному, что Антона Борисовича ищет Николь или записку оставишь, подпишешься этим именем! Меня найдут. По телефону будешь звонить – тоже назовись Никой, чтобы никто не догадался.

– Договорились, – улыбнулась она, – это как в игру.

– Похоже, но это совсем не игра, Алла! Я тебя прошу – здесь всё серьёзно. Гораздо опаснее, чем ты думаешь! Раз уж мы взялись за это дело. Поэтому прошу – будь осторожней! Если какие-то угрозы или разборки – не встревая, сразу звони!

Он пересел за свой стол, сменил тему:

– А ты что, неформалка теперь?

– Металлистка! – гордо произнесла девочка и потрясла правой рукой, показывая ошипованый браслет. – Хэви метал! В парке Терешковой тусуемся.

– И что это значит?

– Ну, так… сидим, болтаем, ничего не делаем, стебёмся. Пацаны вино приносят. У кого – закуска. Рассказываем друг дружке весёлые истории. Про училок и родителей… – на последнем слове она резко остановилась, точно натолкнулась на невидимую преграду, погрустнела и умолкла. Отвернулась в сторону окна, скосила взгляд на Антона, вспомнила свои потаённые мысли.

Он заметил и вновь окунулся в прошлое, увидел в глазах девочки совершенно не детскую тоску и разочарование. Почувствовал, как заныла душа, сжалась, комом подкатила к горлу. И чтобы как-то справиться, спросил:

– А ребята те, что с тобой были задержаны в прошлом году, тоже там?

Алла понурила голову:

– Длинного нет уже. Задохнулся. Мешок вовремя не сняли эти чукчи… Беспризорники из Казахстана приезжали на товарниках Аврору посмотреть. Мечта у них такая была. Так и не увидели менты их загребли, обратно отправили… Зря я его тогда по губам…

– А другие?

– Этих я не знаю, – оживилась Алла, – они случайно к нам прибились. Больше не видела.

Антон решил сменить грустную тему:

– А чем ты сейчас занимаешься? Учишься?

– Да, на швею-мотористку, последний год. Но мне это не нравится. Деваться некуда. Наш интернат при этом ПТУ, и всех в него записывают.

– А мальчишек? – спросил Антон.

– Учат на ремонтников станков.

– Та-ак… а кем же ты хочешь быть, раз тебе не нравится? Если не секрет, конечно?

– Я хочу плавать в море! Бороться со штормами! – торжественно произнесла она.

Антон едва сдержался, чтобы не расхохотаться:

– Ну ты даёшь! Капитаном, что ли? Как же ты поплывёшь? Ведь там одни мужчины!

– Нет! К нам в тусовку приходит девушка. Она студентка Гидрологического института – здесь, на набережной, рядом с парком. Там изучают океан и плавают на кораблях. Мы с ней давно дружим.

– Наверно, Гидрометеорологический? – уточнил Антон, вспомнил свою территорию. – Да, есть такой! Алла зарделась, стала теребить свой кожаный браслет, продолжила с сожалением:

– Но туда не поступить! Конкурс большой, да и блатников много! К тому же, кто меня после училища отпустит? Заставят отрабатывать!

– А ты учись на пятёрки, получишь красный диплом – поступай куда хочешь! – решил взбодрить девочку Антон. – Да ещё и экзамены – вместо четырёх будешь сдавать два!

– Скажете тоже!.. На пятёрки… как бы вовсе не выгнали!

– А что, шить не нравится? Это же каждая женщина должна уметь!

– Не-а!.. Сидишь, горбатишься под лампочкой, пыхтишь, того и гляди иголка палец прошьёт!..

– Тогда тяжело, – Антон посмотрел на часы, ну, в общем, мы с тобой договорились! В следующий раз попьём чайку, а сейчас мне надо бежать.

Алла нехотя поднялась, и Антон проводил её в коридор.

– Может, нам по пути? – неуверенно спросила она.

– Нет, Аллочка, пока нет – у меня работа. И поменьше болтай, что с милицией дружишь – лучше наоборот говори!

– Как это наоборот? – Алла недоумённо распахнула свои глаза.

– Потом объясню, – Антон закрыл за девочкой дверь. В неё тут же неожиданно постучали. Пришлось открыть.

– Антон Борисович, а если я вам понадоблюсь, спросила Алла настороженно, – как я узнаю?

– Да, об этом я не подумал, – нахмурился Антон, увидел, как Алла заулыбалась, расцвела майской розой. Уточнил: – Давай сделаем так: мой кабинет выходит в сторону Заневского проспекта, ты мимо ходишь – поглядывай, если окно будет зашторено наполовину – значит, ты мне нужна! Иди сейчас на улицу и посмотри, где оно расположено!

Алла весело поскакала вниз по ступеням. Через мгновенье уже вылетела на улицу и стала оглядывать здание, нашла. Антон помахал ей, и она ответила, улыбаясь во весь рот, с подскоком, выкинув вверх руку с двумя раздвинутыми пальцами. А затем, так же радостно подпрыгивая, устремилась в сторону интерната.

Алла подумала, что теперь Антон Борисович много знает о ней. Больше всех. И такой заботливый… Если бы она ему не нравилась – стал бы он с ней возиться, беспокоиться? Придумывать какое-то имя!

Эти мысли крутились у неё в голове, вызывая радость и надежду. Он её не бросил, а значит, они будут вместе, и у неё появится шанс рассказать ему всё, всё, что она чувствует: всё, всё, всё… Обязательно расскажет!

В этот вечер Антон соврал начальству, что работает на территории. Не мог иначе. Жжение в груди тянуло в семью. Хотелось быть особенно ласковым с детьми. После ужина долго играл с ними в настольный футбол.

Жена удивлялась, но молчала.

Мать, проходя мимо, косилась в комнату, глядела на общение, качала головой, глаза слезились.

О чём она думала? Вспоминала детство Антона, как воспитывала ремнём и подзатыльниками?

Или просто умилялась?

Перед сном Заботкин долго читал детям книгу о путешествии Синдбада-морехода. Помнил, что мать этого никогда не делала, даже сказок не рассказывала. Откуда что взялось? И когда читал, пытался донести до маленьких сердец всю теплоту, на которую был способен. Чувствовал, что вверяет сыновьям мечту, которой сам в детстве не имел. В произносимых словах и звуках одаривал любовью и нежностью, точно целовал, благословляя на жизнь. И после того, как они оба смежили веки, погладил по головкам, коснулся губами лобиков и выключил свет.

Долго сидел на кухне, смотрел в серый сумрак за окном.

В стране нарастало что-то невообразимое. Он ничего не понимал. Ещё совсем недавно за полгода в районе случалось одно или два убийства.

Моментально создавали следственную группу, присылали помощь соседи. Большой дом помогал своими «пинкертонами». Раскрывали в течение недели или двух.

Теперь же не проходило месяца, чтобы кого-то не зарезали, не застрелили. Помощи ждать неоткуда – все разбирались на своих местах. Сотрудники увольнялись, уходили в бизнес: ставили ларьки, торговые палатки, становились адвокатами – сами консультировали преступников.

«Умельцы с Литейного» приезжали, только если трупов было не меньше двух или огнестрелы.

Стали погибать коллеги. Раньше это был нонсенс – редко в какой год случалось. Нынче – в каждом отделении милиции висели фотографии в траурных рамках. На похоронах руководство клялось отомстить, наказать убийц, но редко когда это происходило. Со временем забывалось – случались новые трагедии.

Милиционеры тоже решили защищаться. Приказы знали плохо, теории не хватало – частенько превышали пределы самообороны. Дальше следствие, суд, ехали по этапу в Нижний Тагил…

Почувствовав сильную усталость, Антон вернулся в комнату. Сел на постель. Слабо горел ночник. Сыновья спали – один на раскладном кресле, другой на раскладушке.

Жена лежала с открытыми глазами на разложенном диване:

– Что с тобой сегодня? – спросила она, приподнимаясь, обняла за шею, положила голову ему на плечо. Марина была красивая и томная. Тело источало уютное расслабляющее тепло.

– Не знаю… Что творится кругом! Такое время… Подумал о наших детях. О том, что им ещё предстоит в этой непростой жизни?..Может быть, однажды в трудный момент, когда они окажутся на распутье, вспомнят, как я сидел с ними, обнимал, гладил по головам, читал замечательную добрую книгу. И это воспоминание отвратит их от чего-то низкого и подлого, недостойного…

Жена прижалась всем телом:

– Ты знаешь, когда я ребёнком жила с родителями в Прибалтике, думала – какое счастье, что весь мир знает русский язык. Значит, все могут общаться между собой и всегда можно договориться. Я была так горда, что живу в Советском Союзе! Теперь боюсь. Вокруг что-то происходит непонятное. Страшно! Всё, что было раньше – рушится. По телевизору – сплошной ужас, новости лучше не смотреть… Мне кажется, никто не знает, что впереди. В такие времена мы должны быть вместе, нужно доверять друг другу, понимаешь? Доверять! Ведь, правда?..

– Да… доверять… – Антон почувствовал вдоль шеи холодящую дорожку, она медленно сползала вниз. Он понял, что жена беззвучно плачет. Вздохнул: – Да, время доверять! Время доверять…

Засыпая, Антон дал себе слово как можно больше общаться с детьми.

Но на следующее утро по городу снова пошла ориентировка: убийца детей, проникающий в квартиры под предлогом оставить записку родителям, совершил очередную расправу! Был составлен план дополнительных мероприятий. Опять проверяли рынки и комиссионные магазины с целью установления похищенных вещей. Допоздна зачищали притоны. Отрабатывали ранее судимых и душевнобольных, вышедших из психиатрических клиник.

Выполнить своё обещание Антон не мог. Предупредил жену, чтобы они были осторожней, попросил фотографию, на которой она стояла с детьми у подъезда дома своих родителей. Поместил в рамку и, в нарушение правил конспирации, поставил на стол в служебном кабинете.

Глава 5. Первое задание

Прошло больше месяца. Ночью Антону снился очередной кошмар. Они частенько преследовали его в сновидениях. Как правило, это были безуспешные погони за человеком в чёрном плаще, после появления которого в незнакомых квартирах, школах и просто на улице оставались ограбленные покалеченные граждане. Обнаруживались мужчины, бездыханно привалившиеся к стенам домов и решеткам ограждений; женщины, лежащие на асфальте, тянущие руки в надежде на помощь…

На утреннем совещании в актовом зале обыденно сообщили о ночном убийстве:

– Следственная группа работает в парке Терешковой с пяти утра. Там дежурный оперативник Игнатьев. Похоже, что сопряжённое с изнасилованием, несовершеннолетняя в ошейнике и браслетах с клёпками…

У Антона заколотило сердце, а потом замерло и ухнуло куда-то вниз – не вдохнуть. Внутри загудело, задрожало, точно запертый в котле пар. В голове шум – в ушах звон. Господи, зачем же он столько ей рассказал, для чего учил? Сунулась куда не надо, стала что-то выяснять? Эх, Мата Хари, Аллочка, милая – что же это такое, что такое, я ж просил… Что ты наделала…

Тупо уставился на спинку стула перед собой, сжал кулаки до хруста. Дальше ничего не слышал. Представил девочку распростёртой на траве, брюки спущены. Ярко синие подведённые веки. Черные глазки помутнели, запали вглубь – нет в их отражении убийцы – всё это ложь! А есть бледное восковое лицо, белые губы, размазанная по щекам помада…

Очнулся, когда все стали подниматься, гремели сидушками. Спустился в дежурную часть. Спросил, не возвращался ли Игнатьев. Получив отрицательный ответ, быстро пошёл наискосок через дворы к месту преступления.

И район уже не казался ему знакомым, точно всё переменилось вокруг – чужие дома надвигались тенью, преграждали бетонными углами путь.

Мрачные арки, затемненные подъезды, люди как привидения, трусливые, гадкие. Никто девочке не помог, никто не вышел из своих тёплых квартир.

Ведь она орала изо всех сил, ревела. Кричала моё имя, а вы прошли мимо равнодушно, не слыша воплей и стонов… В свои семьи, к детям, чтобы обнять. А она… такой же ребёнок… такой же, как у вас, и вы его бросили… Гады, гады…

Город охватила осень. Огромные серые сталинские дома окружали своим нависающим бетонным лабиринтом, точно удивлялись расплодившейся у подножия слякоти и грязи. Листва начала опадать. Среди редких деревьев вспыхивали клёны, точно кто-то стрелял из бесшумного миномёта.

Старался поджечь эту ненавистную, мерзкую действительность, но всё время промахивался. Огонь опадал, постепенно угасая, стелился угольками по земле, едва тлел…

Рядом с парком стоял уазик следственной группы. Меж осин виднелась набережная Невы, темнела вода. Игнатьев помогал криминалистам упаковывать пустые бутылки. Следователь, писал протокол. Понятые ёжились от промозглого утреннего холода, с нетерпением смотрели по сторонам. Остальные сотрудники сгрудились у машины, о чём-то переговаривались, слышались весёлые нотки, изредка смех – свою работу выполнили, дежурство закончилось.

На дорожке под белой простынёй – неподвижное тело. Угадывались очертания раскинутых рук и ног. Антон наклонился со стороны головы, приподнял уголок материи.

С угрозой подбежавший постовой узнал Заботкина, остановился, конфузливо улыбнулся, махнул рукой в сторону трупа, точно прощался.

Это была не она. Похожие браслеты на руках, на шее. Крашеные чёрные волосы и светло-голубые глаза, распахнутые точно от удивления и так застывшие. На вид – чуть старше Аллы.

В груди отпустило. Вошёл в норму, обратился к Игнатьеву:

– Помочь?

– Была б живая – мог бы… – усмехнулся тот.

– Красивая девчонка, колотое ранение в живот, истекла.

Антона резануло по сердцу, точно лезвие оставило своё эхо. Сделал вид, что не заметил скабрезности:

– Установили, кто такая?

– Пока нет! Да какая разница, – отозвался Юрий, – наверно, очередная шмара, на набережной подрабатывала или своим не дала – порезали! Мы уже закончили, сейчас пойду докладывать руководству. Место здесь гадюшное. Всякая шваль собирается.

Он шагнул к машине и тут же выругался, поднял ногу, посмотрел на подошву, облепленную жёлтой массой. Запахло дерьмом.

– Надо бы собачников потрясти, – вслух подумал Антон, – они постоянно питомцев здесь выгуливают. Может, чего видели?

– Если тебе надо – тряси! Чья это территория? Стрелина. Он в Москве на повышении квалификации водку жрёт, а мы здесь за него разгребаем! У меня и без этого дел хватает! – стал нервно тереть ботинок о влажную траву.

Заботкин пошёл к Заневскому проспекту, чтобы проехать пару остановок до отделения милиции – благо бесплатно, ноги ещё пригодятся. В кабинете наполовину зашторил окно.

Алла появилась через час, радостно выпалила:

– Здравствуйте, Антон Борисович! – как и раньше – весёлая, энергичная. Заботкин представил её лежащей на дорожке в парке: на лице помада, одежда порвана… ощутил дрожь по телу. Отбросил видения. Постарался улыбнуться, продолжил слушать. – …На переменке выскочила сюда – смотрю: окно зашторено. Сказала мастаку, что мне по поводу паспорта надо, и бегом к вам!

Футболку с черепом прикрывала чёрная куртка из кожзаменителя. Вся в широких коротких молниях, с висящими цепочками и металлическими значками. Алла сияла, точно явилась на праздник, и вот сейчас начнётся представление, закружится хоровод, польётся песня, разрежут пирог.… Разрежут…

Антон слушал, как она тараторит, успокаивая дыхание. Смотрел с нежностью. Хотел пригладить растрепавшиеся волосы девочки, поправить воротник куртки. Но сдержался. Положил руку на плечо и завел в кабинет, усадил на стул. Присел рядом. Молчал.

Алла продолжала что-то радостно рассказывать о своих подружках, преподавателях.… Хихикала.

Он подумал, что ещё не поздно. Просто попить чаю, поболтать и разойтись. Не рассказывать ей о случившемся. Не окунать в этот мир человеческой мерзости, раньше времени не теребить душу. Чувствовал в этот момент, что через черту тащит девчушку, откуда возврата не будет…

Да что уж там… она в своём интернате горя уже хватанула сполна. Всё равно узнает, раз в том же парке околачивается и браслеты аналогичные.

– Понимаешь, – начал он, внимательно глядя в глаза Алле, – девочку мертвую нашли там, где вы собираетесь, в парке Терешковой. Может, знакомая твоя, браслеты такие же. Ты там всех металлисток знаешь?

Алла замерла. Радость ушла с лица, побледнела. Стала серьёзной, точно повзрослела на несколько лет:

– Я не знала, – пожала плечами, взгляд потух, несколько дней там не была. У меня практика на производстве, прихожу поздно. А что с ней?

– Порезали в… живот.

В глазах Аллы промелькнул испуг, устремила взгляд вверх, стала вспоминать, едва шевеля губами. Затем снова посмотрела на Антона:

– Может, я её узнаю. У вас фото есть?

– Вечером будут. Приходи если сможешь. Или уж завтра. Сегодня не собираешься туда?

– Наверно… пойду.

– Никому ничего не говори. Если кто-то заикнётся об этом – тогда расспрашивай. Поняла? И милицию заодно можешь поругать, как я тебе говорил, что… мол, бездельники, плохо работают! Поругай…

– У меня адреса ребят есть, – неожиданно вспомнила Алла, – тех, что в парке иногда выпивают, пристают к девчонкам, безобразничают. Они на «бомбе» тусуются, когда дождь. Может, я… – Ни в коем случае! – недовольно перебил Заботкин. Вспылил: – Не ты! Мы же договорились. Делаешь только то, что я поручу! Что это за «бомба»? Где?

– Бомбоубежище на Малоохтинском, за школой. Оно давно заброшено. Ребята там бункер оборудовали, музыку слушают.

– Знаю. Проверим. Но ты пожалуйста никуда не суйся. Сделай вид, что тебе ничего не известно. Я тебя прошу – это серьёзно. Убийца на свободе!

Если меня ослушаешься: всё – конец нашим отношениям.

Антон увидел, как при его последних словах глаза Аллы на мгновенье озарились благодарным светом, вспыхнули радостью. Но тут же потухли озаботились переживаниями.

Чай пить не стали.

Заботкину надо было ехать в управление писать объяснение по очередному отказному материалу, который выудила прокуратура. Начальство продолжало бороться за стопроцентную раскрываемость. Торжественно отчитывались перед руководством города и министерства. С оперативников же требовали заявления от граждан не принимать, увиливать, придумывать отговорки, чтобы глухие дела не возбуждать. А перед прокурорами оправдывались: сотрудники, мол, указания не выполняют, работать не хотят, бездельники, дармоеды, гнать их надо со службы…

Глава 6. Нежданное раскрытие

На следующий день, придя на работу, Антон обнаружил Аллу в коридоре. Сидела, скрючившись, на лавочке, ждала приёма, как и другие страждущие. Но тут же, вскочила, бросилась Заботкину на шею, расплакалась. По-бабьи завыла, запричитала:

– Ммм… Ольга!.. Ммм… это же моя Ольга из института! Про моря мне рассказывала.… Как же она… кто… ммм… сволочи, сволочи…

Цепочки на кожаной куртке дрожали, звенели о молнии.

Заботкин обхватил девочку, постарался быстрее проскочить к себе. Но кодовый замок не поддавался – передалось волнение – пальцы нервно тыкали в кнопки, не попадали. Граждане начали волноваться, перешёптываться. Наконец он проник вместе с Аллой внутрь и захлопнул за собой дверь. Обернувшись, успел увидеть в щель сочувствующие любопытные лица посетителей.

Обнимая, провёл подопечную в кабинет. Усадил на стул у стены, сел рядом. Прижал к себе, успокаивая, не знал, что сказать, только нудил низко утробно, нутром, оглаживая по головке:

– Ну-ну, ну-ну, ну…

Затем встал, посмотрел, сколько воды в чайнике, включил его в розетку. Сходил к начальнику и сказал, что у него посетитель по убийству в парке.

Шеф разрешил на утреннем совещании не присутствовать. Кивнул:

– Потом доложишь!

Когда вернулся, Алла немного успокоилась. Опустила пакетики чая в чашки, деловито разливала кипяток. Периодически, то одной, то другой рукой тёрла глаза.

Антон положил себе сахар и сел на своё место, спокойно произнёс:

– Что… – рассказывай уж.

Алла подняла на него красные глаза. Веки без макияжа – то ли забыла, то ли всё смылось. Пожала плечами. Тихо сказала:

– Никто ничего не знает. Думают, что «любера» из Москвы приехали. Они давно грозились совершить набег.

– Ну а с кем она последнее время встречалась не знаешь?

Задумалась, подняла взгляд к потолку, недоумённо пожала плечами:

– Жаловалась, что какой-то препод достаёт её. Зачёты не принимает по «Гидре». Домогается. Зовут Давидом. Тот сам недавно окончил институт, а уже начальником. Из блатных.

– А каких-либо ссор у неё не было или конфликтов? Как она одна-то осталась в парке ночью? Не лето ведь – холодно!

– Сказали, мужик какой-то подсел, всех вином угощал, шутил.

– А кто его запомнил? Опознать сможет?

– Вряд ли, – Алла махнула рукой, – темно уж было. Только он не наш, – покачала головой, – в серое пальто одет, шарф…

– Это кто тебе рассказал?

– Ребята между собой болтали, а кто из них видел – не знаю.

– А где она жила последнее время – с родителями?

Алла неожиданно вскинулась, вспомнила, глаза засверкали:

– Она же с парнем жила, где – не знаю! С Андреем – десантником. Настоящий бандит! Он ей проходу не давал. В институт провожал и встречал. Чуть задержится где – скандалы устраивал… – А почему десантник? – прервал Антон.

– Говорят, он служил в Афганистане, – почти зашептала, – постоянно с собой нож носит. А кидает как в цирке. В любое дерево попадёт. Я сама видела один раз. Только вы не говорите ему про меня. Он и так меня ненавидит, что я с Ольгой дружу… дружила…

Алла замкнулась, уставилась в пол, окунулась в воспоминания.

Антон понял, что большего он не добьётся. Но и это кое-что. Улыбнулся:

– У меня пирожки с капустой остались с вечера! Хочешь? – взял из шкафа полотенце и протянул ей. – Пойди, руки помой и лицо ополосни, а то оно у тебя зарёванное всё, возвращайся. Знаешь, где умывальник? Мыло там есть. Обратно пойдешь – нажми на кнопочку вызова – я открою.

Алла кивнула и вышла в коридор.

Антон посмотрел ей вслед. Коротенькая куртка приоткрывала полоску футболки, заправленной под ремень брюк. Джинсы обтягивали крепкие ягодицы. Совсем женщина! А в голове… Ох, девчонки, девчонки… Он достал из шкафа угощение, оставленное ночным дежурным.

Так всегда получалось – жена соберёт что-то оперу в ночь перекусить, а тот закрутится как белка в колесе – с одного происшествия на другое, забудет о еде. Оставляет коллегам, пришедшим утром. Не обратно же домой нести – жену расстраивать. Пусть думает, что поел!

Заботкин выложил сдобу на маленький столик. Чай остывал, но Алла не возвращалась. В голову пришла мысль – может, передумала сотрудничать? Тогда бы полотенце вернула! Вышел в коридор посмотреть – не повесила на ручку? Неожиданно столкнулся с напарником. Сергей Рыбкин стоял у дверей туалетной комнаты, бряцая наручниками:

– Это твоя металлистка пошла зарёванная вся в слезах! Колонулась?

Антон понял, о чём подумал приятель. Не стал разубеждать:

– По полной. А ты что звенишь железом?

– У меня там кавказец. Снял у него отпечатки пальцев, отмывается, – и, приблизившись к уху Антона, зашептал: – Домушник. Не знаю, как приземлить сволочь, вещи заныкать успел. А где – неизвестно.

В этот момент дверь открылась и появилась Алла, продолжая на ходу вытирать лицо.

Прошли в кабинет.

– Чёрт какой-то в умывальнике пальцы оттирает, – сказала она безразлично, – хвастался, что у него на стоянке у кинотеатра красная иномарка.

Предлагал покататься, коксу понюхать.

– Это ты удачно руки помыла, – обрадовался Антон, – сейчас приду, кушай пироги.

Он вернулся к Рыбкину и передал ему полученную новость.

Тот обрадовался:

– Если подтвердится – с меня простава!

Через минуту Антон увидел в окно, как Сергей и ещё пара сотрудников вышли из отдела, направляясь к углу здания.

– У тебя на днях день рождения, – решил разрядить обстановку Заботкин, – как собираешься праздновать?

– Получу стипендию, куплю пару фугасов портвейна и разопьем в парке… нет, лучше в общаге, набитым ртом пробубнила Алла.

Антон сморщился:

– Поехала бы с девчонками в ЦПКиО, погуляли, покатались на лодках, аттракционы, – предложил он, – может, ещё работают…

Алла недоверчиво с недоумением посмотрела на Заботкина, прервала взглядом:

– Мы что, дети что ли?

– Пожалуй – нет, – горько усмехнулся Антон, кушай пирожки.

Подумал, что ответы на запросы пришли положительные и можно оформлять Аллу как «доверенное лицо», шнуровать дело. Видел, как она с удовольствием поглощает сдобу – в интернате не баловали.

Стал расспрашивать о тамошней жизни…

В этот момент дверь в кабинет распахнулась, и вошёл радостный Рыбкин:

– Хорошую новость тебе сорока на хвосте принесла, – сообщил он с ухмылкой, – полный багажник барахла, в бардачке – пакет с порошком. Грамм сто будет – не простой казачок. Вызвал следственную группу. Шеф доволен.

Антон посмотрел на Аллу – она ничего не поняла, была увлечена едой. Подумал, что это хорошо. Как только Сергей вышел, пересел к ней и обнял за плечо. Внезапно ощутил уверенность в своих намерениях – она справится! Обязательно справится. Она же умница! Улыбнулся и прижал к себе:

– Поздравляю! Первый положительный опыт оперативной работы! Премию получишь!

– За что? – буркнула та, продолжая жевать.

– Ты когда руки мыла, квартирный вор покататься предлагал, наркотой угостить.

– А… трепло, бабник…

– Не в этом дело… у тебя глаза были красные заплаканные – он тебя как свою принял, подумал, что тоже преступница…

Теперь до Аллы дошло:

– А-а… ну и правильно, что этого чёрта посадят!

– Вижу, у тебя талант, вот после дня рождения начнём работать. Там будет много возможностей!

Есть одна задумка. А если что о подруге ещё узнаешь – скажи!

– Хорошо, – тихо ответила Алла, зрачки резко потускнели, навернулись слёзы.

– Не грусти, что поделаешь, такие времена… Заботкин слегка пожал её плечо, прижимая к себе. Вспомнил слова жены: – Надо помогать друг другу, помогать и главное – доверять! Сейчас время такое – время доверять…

– Я понимаю.… Только… знаете.… Так получилось.… Эту книгу, ну ту, что вы видели, поэта Асадова, я у Ольги взяла без разрешения. Думала, перепишу стихи – верну. Теперь получается – как украла. Что делать?

– Да… Нехорошо… Но делать ничего не надо.

Раз Ольга подружкой твоей была, думаю, книгу бы для тебя не пожалела, а тем более – хорошую.

Оставь себе на память!

Алла кивнула, едва улыбнулась, отлегло…

Глава 7. День рождения

В тот день Заботкину выпало дежурство. Ходил по району пешком.

Падал крупный прилипчивый снег, ветер кидался им в лицо, задувал под воротник плаща крупные хлопья, где те благополучно таяли. Шея была мокрой. Происшествия стояли в очереди. В основном квартирные кражи и мошенничества в магазинах.

Одни преступники в отсутствие хозяев вскрывали двери, похищали всё ценное. Другие предлагали дефицитный товар, а получив деньги, скрывались через чёрный ход или подсобные помещения.

Возиться с теми и другими не хотелось – в первом случае свидетелей и потерпевших не было или они ничего не знали, во втором – сами виноваты! Зачем к спекулянтам обращались? Стояли бы в очереди как все – может, и купили что.

Антон принимал заявления, вызывал криминалистов, выписывал повестки.

Обе машины, имеющиеся в отделении, были задействованы на разгон митинга – возили участковых и постовых. На Заневской площади стояли несколько десятков граждан – просились на выезд из страны, но их не пускали. Что с ними делать никто не знал.

Сотрудники КГБ одетые в штатское, привлекли активистов-комсомольцев, вместе изображали общественность – размахивали руками, возмущались, требовали отправить предателей в тюрьму.

Но, как всегда, не могли придумать, за что. Статей уголовного и административного кодексов не знали и не понимали, поэтому только недовольно ругали постовых, угрожали руководству милиции увольнением и партийными взысканиями за бездействие.

Начальник отдела, дабы показать видимость активной работы, приказал всех митингующих доставлять в отдел и проверять по учётам, снимать отпечатки пальцев, фотографировать, опрашивать. Долго держать не имели права – отпускали. Те, отдохнув и погревшись в милицейских кабинетах, иногда попив чайку, бодренько возвращались на площадь, поднимали припрятанные плакаты.

Заботкин ходил от одного места происшествия к другому. Не торопился. Одевался легко, чтобы не вспотеть. Когда замерзал – заглядывал в кафе или ресторан попроще. Частенько администрация заведения его узнавала, бесплатно поила кофе, с радостью провожала – все же милиционер!

Оформив очередное происшествие, Антон звонил в дежурную часть и вызывал следственную группу из района. Сам шёл дальше. Когда стемнело – машины освободились, но бензин закончился. На двадцать литров, которые выдавали в сутки, много не наездишь – встали на прикол.

В промежутке между ходками Заботкин заглянул в канцелярию и получил очередной ответ на запрос. Читать не стал – оставил на столе. Около девяти вечера, когда коллеги уже разошлись по домам, зашел к себе в кабинет оставить папку с бумагами, чтобы идти домой. Увидел конверт, вспомнил и решил вскрыть.

В сообщении, кроме всего прочего, говорилось, что Мамедова (ранее Никанорова, в девичестве Селюкова) Раиса Петровна проживает в Тверской области, работает в совхозе дояркой. Имеет троих малолетних детей. Муж Мамедов Фарид Назимович – совхозный водитель. Семья считается благополучной – в скандалах не замечена.

Антон недоумевал – странно, каким образом старшая дочка оказалась в интернате Ленинграда? Быть может, Алла не знает, что её мать жива и здорова? Ничего, что отца нет, зато у матери есть семья – можно поехать. Может быть, и та не в курсе – дочку потеряла! Вот встретятся, обнимутся и заживут весело.

Но что-то начало рушиться в голове Антона. А потом подленько засосало под ложечкой – он ощутил, как ломаются проекты и планы, которые он уже наметил, надеялся на осуществление. К чему тогда было готовить дело, посылать запросы, что-то обещать девочке. Почувствовал, будто кто-то собирается его кинуть, обмануть. А точнее – сам себя! Зачем фантазировал, лелеял надежды? А может, не стоит рассказывать Алле о семье? Всего-то утаить информацию, точно и не получал. Пусть девочка спокойно живёт в интернате и не волнуется. Стоит ли перечёркивать то, к чему она уже привыкла? Сорвётся – уедет в деревню и поминай, как звали.

И тут в душу ворвался стыд. Лицо в момент ошпарило, точно кто-то плеснул кипятком. Вспомнились подзатыльники матери, портрет Гагарина, звук хлопающей двери и клятва: я никогда не буду таким.…

Неужели он способен на то, чтобы ради своих производственных интересов лишить ребёнка матери. Пусть даже для героической борьбы за Родину. Скроет правду, угодит начальству, карьера пойдёт в гору! А она? Девочка с маленькой книжкой стихов Асадова будет продолжать расти в одиночестве, читать лирические строки, полные любви, и не иметь возможности почувствовать её в реальности…

В этот момент замигала лампочка над дверью. Подумал – кто-то снова просится на приём. Колебался открывать или нет, сделать вид, что занят или уже ушёл домой. Наконец, решился – мало ли что случилось! Просто так ночью в милицию не бегут.

Стоило отодвинуть щеколду и на него упало девичье тело в мокрой заснеженной куртке. Ну вот только о ней подумал! Тонкие руки лианами обвили шею, в лицо сильно пахнуло перегаром:

– Ск-колько м-можно т-тебя жд-дать? – заплетающимся языком произнесла Алла.

Она была в стельку пьяна. Повисла на Заботкине, ноги подкосились, и, казалось, девочка отключилась, окунувшись в тепло помещения. Антон поднял её на руки и занёс в кабинет, положил на стулья, стоящие вдоль стены.

– Ты с ума сошла! – возмущённо зашептал он, точно кто-то мог его услышать. – Разве можно так напиваться. Ты же совсем ребёнок! Девушка! Как не стыдно…

Алла едва приоткрыла замутнённые глаза, по губам скользнула улыбка.

Антон подложил ей под голову свою зимнюю форменную шапку, укрыл шинелью. Сел у изголовья. Засмотрелся на девичье лицо, ещё совсем юное, с милым румянцем на щеках, неумело подведёнными ресницами, с прилипшими комочками чёрной туши.

Неожиданно дверь в кабинет открылась. На пороге стоял Игнатьев:

– А я думаю – кто здесь ходит в такой поздний час!

Антон растерялся:

– А ты… ты чего не дома?

– Дежурю в ночь по району, – усмехнулся Юрий, – тоска. Сейчас машину пришлют из соседнего отдела – у них перестрелка в ресторане, работы будет до утра. А у тебя вижу – весело!

– Да вот, девчонке плохо, – решил схитрить Заботкин.

Игнатьев ухмыльнулся, толстая физиономия расплылась слюнявой улыбкой:

– Мне кажется, ей хорошо… ну, да ладно, пока… побежал… – прикрыл за собой дверь, но тут же снова её открыл: – Кстати, я нашёл убийцу той шмары в парке Терешковой. Скоро будем задерживать.

Он снова прикрыл дверь, послышались затихающие шаги по коридору.

От неприятного предчувствия у Антона зажгло в груди – нет бы, кто другой заскочил! Именно Игнатьев! Этот припомнит – если что, обязательно заложит, всё переврёт.

На звук громкого разговора Алла очнулась. Приподнялась, встрепенулась:

– Нашли убийцу Ольги?

– Да нет, ещё ничего не ясно, – Антон погладил её по голове, успокаивая, – спи.

Алла снова смежила веки, легла, повернулась на бок. Прижалась к спинкам стульев, положила руку на колени Заботкину – обняла.

«Что же с ней делать? – подумал он. – Не понесёшь же в интернат в таком виде. И здесь не оставишь – вдруг станет плохо, или Игнатьев снова заглянет».

Появилась злость – что мне сидеть с ней здесь до утра?

Но, не видя другого выхода, убрал руку девушки, пересел за свой стол, достал из сейфа оперативные дела и принялся писать справки. Подумал, что надо бы позвонить домой, что не придёт, посмотрев на часы, махнул рукой.

Телефон мать переставила к ним в комнату, чтобы не мешал – ей никто не звонил. А семье рано вставать – пусть поспят.

За время службы у Антона выработалась привычка лишний раз не беспокоить жену. Неоднократно случалось так, что уже на подходе к дому его ожидал служебный уазик и снова возвращал на работу, бывало до утра. Потом приходилось оправдываться. Лучше ничего не обещать заранее.

Он изредка посматривал на свою помощницу. Та мирно посапывала, по-детски двигая во сне губами, причмокивала.

Через пару часов усталость свалила и Антона.

Склонил голову на стол, подставив ладони, крепко уснул.

Под утро почувствовал, что кто-то осторожно трогает его волосы, не касаясь головы, точно укладывает причёску, расправляет завитки. Вспомнилось детство, матушкины слёзы. Когда, излив на сына злость и побои, она садилась рядом, оглаживала. Бормотала путаные едва слышные причитания о горькой доле, неудавшейся судьбине…

Разобрал ласковые различаемые в полудрёме нашёптывания, сопровождающие прикосновения:

– Я могу тебя очень ждать, Долго-долго и верно-верно, И ночами могу не спать Год, и два, и всю жизнь, наверно! Пусть листочки календаря Облетят как листва у сада, Только знать бы, что всё не зря, Что тебе это вправду надо…

Он продолжал слушать этот песенный мотив, боясь пошевелиться, нарушить блаженную дремоту. Слова звучали нараспев с доброй надеждой, и он потянулся к ним, обостряя слух. Но убаюкивающая мелодия рифм внезапно прекратилась, и сознание Антона уже чётко воспринимало звучащие слова:

– Я боюсь потревожить твой сон, но справиться с собой не могу. Руки сами тянутся к волосам, чтобы коснуться. Я вас люблю, Антон Борисович. Люблю с самой первой встречи. Ваше лицо и взгляд. То, как вы садитесь рядом со мной, чтобы обнять. И как пахнет ваш одеколон. Я всегда вспоминаю, как вы сидели за столом, такой строгий, в синей рубашке с голубым галстуком. А верхняя пуговка была расстёгнута. И мне хотелось протянуть руку и… Нет, не так… – Алла недовольно хмыкнула и сделала паузу. Казалось, что она репетирует роль. Слова звучали с придыханием, веяли с губ, возникали из воздуха, складывались нутром, несли откровение. – Я люблю в вас всё. Этот высокий умный лоб, тонкий нос, и губы, такие нежные. Я люблю смотреть на них, когда вы говорите, а ещё – когда улыбаетесь. И я представляю, как они целуют. Касаются моей щеки и шепчут, что я единственная на свете…

Было сладко слушать в полудрёме ласковый девичий голосок. Неожиданно смысл услышанных слов проник в сознание Заботкина, огорошил – это же о нём!

Я боюсь потревожить твой сон.…

В голове появилась ясность. Вспомнил свои недавние мысли о том, что эту девочку он хотел лишить матери, оставить без любви. Сделать из неё механического робота, выполняющего поручения на благо Отчизны, заставить общаться с ворьём и убийцами.

Надо было брать ситуацию под контроль. Он громко шмыгнул носом и закряхтел, ворочаясь. В голове продолжало звучать: «Я боюсь потревожить твой сон… я боюсь потревожить твой сон…» Точно замкнуло. Откуда она взяла эту фразу – из сборника Асадова? Или придумала сама? Было что-то одухотворённое в сочетании этих простых слов.

Алла умолкла, отскочила и села на стул, прикрылась шинелью.

Антон расправил спину и потянулся, открыл глаза, посмотрел на девочку. Стал серьёзным:

– Тебе не стыдно? – произнёс с укоризной.

Увидел, как она мгновенно покраснела, опустила взгляд. Покачал головой: – Напиться в таком возрасте…

Заметил, как Алла вздрогнула, не отрывая взгляд от пола, улыбнулась, – решила, что самое сокровенное Антон Борисович проспал. Откинула шинель:

– Мне вчера было шестнадцать – я теперь совершеннолетняя…

– Ошибаешься! Совершеннолетие наступает в восемнадцать. А сейчас просто паспорт получишь – в него прописку поставят, чтобы знать, где ты живёшь! Мне не хочется читать тебе нотации. Ты же всё понимаешь, давай, чтобы этого больше не было. Хорошо?

– Хорошо, – Алла кивнула, счастливо улыбнулась.

– Помнишь, я в прошлый раз говорил тебе о предстоящей работе? Не передумала?

– Нет.

– А если… – Антон немного помедлил, чувствуя, что не до конца поборол желание подленько умолчать. Сделал над собой усилие: – Если я тебе скажу… что твоя мать жива, замужем и воспитывает троих ребятишек…

– Уже трое? – с надменностью в голосе хмуро прервала Алла, засопела, напыжилась, снова уставилась в пол. Но уже по-другому – словно пытаясь прожечь. Опять стала кутаться в шинель. Поджала ноги, обняла себя. – Когда приезжала, был только один. И этот азер с ней? Ненавижу!

Заботкин растерялся, не узнавал свою подопечную. Такой резкой перемены он не предполагал.

Из-под опущенной головы девочки звучал полный отчаянного презрения незнакомый голос:

– Лучше бы её родительских прав лишили, тогда бы мне хоть комнату дали после интерната!

Антон не знал, как продолжить общение: что спросить, или сказать. Подумал, что лучше перевести разговор на другую тему – успеет позже выяснить причины такого отношения. Неуверенно произнёс:

– После Нового года у тебя будут каникулы?

– Конечно, как у всех – две недели, – хмуро ответила она.

– Может, поработаем? Приходи! А сейчас пока рабочий день не начался – иди домой.

Алла кивнула, и Антон проводил её до двери.

Глава 8. Первое внедрение

В середине декабря пришли морозы, выпал снег. Антон снова завесил половину окна. Алла не появлялась. Он уже начал думать, что больше её не увидит.

Быть может, она всё же решила поехать к матери и там осталась. Всё-таки – родная душа! Приголубит, приласкает. А то, что её муж азербайджанец – так и среди них немало хороших людей. Тем более что они мусульмане – спиртным не злоупотребляют.

Алла появилась через неделю. Вела себя настороженно. Поздоровалась и, ничего не спрашивая, прошла в кабинет. С серьёзным видом села на стул у стены.

– Ты что такая хмурая? – спросил Заботкин. Я тебя давно жду. Уезжала куда?

– Нет, не уезжала, – тихо ответила она, – думала, вы меня к матери отправите. На «барабане» с девчонкой познакомилась – у неё жила.

– На «барабане» – это где? – не понял Антон.

– Метро «Площадь Восстания», там внутри наши собираются. Заведующая интернатом не знает, что у меня мать есть – не видела её, когда мы встречались. Я тогда мать прогнала.

– Ясно, – произнёс Антон, подумал, что девочке не хочется ворошить прошлое, постарался улыбнуться как можно искренней, – А у меня для тебя сюрприз!

Алла взбодрилась, взгляд засветился, но спрашивать не решилась.

Заботкин достал из сейфа конверт с деньгами и положил на стол:

– Это тебе, пододвигайся!

Алла не пошевелилась, но взгляд выдавал еле сдерживаемое любопытство:

– Что это?

– Премия за раскрытое преступление. Помнишь кавказца – наркомана с машиной?

Девушка пересела ближе к столу, взяла конверт в руки, пересчитала деньги.

– Половина стипендии! – восторженно произнесла она. Глаза заблестели. Резко вскочила и, перегнувшись через стол, обняла Заботкина за шею. Поцеловала в щёку. Купюры просыпались. Начала их собирать, смущённо отводя взгляд:

– Я думала, вы тогда пошутили! Я вас так люблю…

– Давай не увиливай, деньги любят отчётность пиши расписку, – деланно строго произнёс Антон.

Протянул девочке ручку с листком и продиктовал содержание. Грусть Аллы ушла, как и не бывало. Она вся светилась, стала перекладывать деньги – засовывать в маленький кошелек. Написав то, что велели, убежала, забыв поблагодарить.

Перед самым Новым годом в отделении милиции повесили портрет сержанта Соколова в траурной рамке, вниз на тумбочку положили цветы. Все сотрудники знали этого молодого доброго парня, готового всегда прийти на помощь. После смены по дороге домой он увидел двух мужиков с баулами. Спросил – что несут? Вместо ответа получил удар ножом в сердце. Защититься нечем было – оружие постоянно разрешали носить только офицерам…

Были похороны, начальство грозилось отомстить…

Тридцать первого декабря продолжалось усиление. Антон едва успел к бою курантов. Мать, жена и сыновья уже сидели за столом. В коридоре стояла маленькая искусственная ёлка, украшенная конфетами и снежинками, вырезанными из обложек старых цветных журналов.

Предприятие, где трудилась Марина, сократили ещё осенью. Но чтобы не прерывать стаж, Антон отнёс её трудовую книжку приятелю, который открыл кооператив. Числилась продавцом, но денег не получала. Можно было заниматься хозяйством, воспитывать детей, стоять в очередях.

На столе традиционно: в чугунной латке картошка с тушенкой, на тарелках – студень и салат «оливье». В большой вазе – гора мандаринов. Открыли шампанское, чуть-чуть досталось сыновьям в награду за выученные новогодние стихи. По маленькому портативному телевизору на кухне шли музыкальные программы. Мать их не любила ушла в свою комнату разгадывать кроссворды.

Антон прибавил громкость. Настроение было хорошее – танцевали прямо у стола, пели вместе с артистами. Случайно толкались, шутили – в тесноте да не в обиде! В подарках – наборы конфет.

В начале второго ночи дети пошли спать. Антон ещё долго сидел с женой за столом. Вспоминали, как до замужества ездили к тестю в Прибалтику, летом на рассвете гуляли по росе. Как шептали друг другу: «люблю».

Неожиданно накатило, Антон вспомнил недавнюю гибель коллеги, обнял Марину:

– Муторно на душе… Ты такая красивая… знаешь, если со мной что-то случится, не надо хранить мне верность. Выходи замуж, расти сыновей. Я не обижусь.

Жена отстранилась, глаза округлились:

– Что? Что случится? Ты уезжаешь?..

– Да нет… – Антон уже пожалел о сказанном— зачем? – Просто вокруг… всё так сложно…

– И даже не думай об этом… – жена поняла, прервала. – Сам будешь воспитывать своих мужиков. Кто ещё, как не ты?

– Ладно… ладно… – Антон примирительно обнял жену. – Это я так, чтобы ты знала…

На следующий день утром Антон снова был на службе. Как обычно, в начале года решил избавиться от ненужных бумаг. Стал опустошать ящики. На глаза снова попалась копия записки, оставленной погибшими подростками: «Радость наша не в том, чтобы подольше жить, а чтобы наследовать Царствие Небесное, следуйте за Христом и получите вечное спасение…».

Зло подумал: «Как пить дать, сектант какой-то соблазнил ребят уйти из жизни! Козёл! Где бы его найти…»

Участковый благополучно вынес по данному материалу постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Начальники подписали, прокуратура утвердила. Но всё-таки кто довел детей до самоубийства – разбираться не стали. Неинтересно – хватало более важной работы. Решили: подростки – личности неустоявшиеся, в голову может взбрести всякое!

Заботкин позвонил начальнику приёмника-распределителя для несовершеннолетних. Разъяснил, что требуется. Тот оказался понятливым:

– Надо – так надо! Только захвати постановление на содержание из прокуратуры, или хотя бы от следователя!

Через день Антон зашторил окно, а на следующее утро Алла была уже в кабинете. Все в той же кожанке. Подумал – надо бы девчонке купить что-то тёплое. Вслух спросил:

– Ты как новогодние каникулы проводишь?

– Не очень, – девочка расположилась на стуле рядом с изъятым магнитофоном, стала крутить ручки, щёлкать переключателями, – многие разъехались по родственникам, кто – к друзьям. В комнатах пусто. Остались только те, кому совсем некуда податься. Из педагогов – одна дежурная воспиталка. И та прибегает только изредка посмотреть, как дела.

– Помнишь, я предлагал тебе помочь нам в работе?

– Конечно. Только у нас теперь воришек не бывает.

– Я тебя устрою, где бывают клиенты посерьёзнее. На несколько дней. Только делай, как я тебе скажу.

Глаза Аллы расширились от удивления и внимания.

– Здесь недалеко есть приёмник-распределитель для несовершеннолетних. Туда попадают беспризорники или те, на кого нет сведений. Кто мог и преступления совершать, о которых неизвестно. В общем, контингент подходящий. Некоторое время назад в нашем районе двое ребят твоего возраста прыгнули с балкона. Насмерть, конечно. Оставили записку с благодарностью какому-то Отцу Лурье…

– Они что, братьями были? – прервала Алла. Папу благодарили? За что?

– Нет. Просто мальчик с девочкой, может влюблённые. А Отец – похоже, какой-то святоша или сектант. Неизвестно.

– А-а…

– И мне кажется, этот случай не единственный. Я тебя оформлю туда как беспризорницу. Узнаешь о тех ребятах побольше. Может, ещё аналогичные случаи были? Где, когда…

Алла недовольно сморщила лицо:

– А может, не беспризорницей? Надоело. Лучше давайте я кого-нибудь убила! Буду там крутой! – Кого же? – не понял Антон.

– Своего отца, который нас бросил…

Антон поморщился:

– Давай не будем усложнять! Убийцы сидят в изоляторе! Слушай внимательно! Просто у тебя нет документов, и ты сотрудникам ничего о себе не рассказываешь. Ну а ребятам можешь фантазировать что хочешь, будто я тебя арестовал. Думаю, на первый раз недели хватит. Оставлю тебе ещё и номер своего домашнего телефона на крайний случай.

О внедрении будет знать только начальник. Так что если что – просись к нему на приём. Но старайся не делиться тем, что узнаешь. Мало ли что. Да, забыл, напиши мне расписку, что добровольно участвуешь в оперативном мероприятии. Закон требует. Не забудь, что ты Ника! Там будешь Никой. Об остальном – молчок! Как неустановленное лицо. Для ребят – тоже Ника! Ну, так как – согласна?

– Конечно!

Антон достал из стола чистый листок и положил перед Аллой. Передал ручку. Стал медленно диктовать, чтобы она успела всё написать. Потом сел за машинку и начал печатать постановление. Закончив, сходил в канцелярию и поставил гербовую печать, созвонился с начальником учреждения, договорился подъехать.

В соседнем кабинете переоделся в свою форму капитана милиции, чтобы у воспитанников приёмника-распределителя не возникло сомнений о конвоировании новой поступившей девочки.

– Ах, Антон Борисович, – всплеснула руками Алла, – вам так идёт! Арестуйте меня немедленно и никуда не отпускайте…

– Арестовывать не буду, а вот шипы твои надо снять. Ни к чему лишнюю информацию о себе выдавать…

…Улица Седова была недалеко от станции метро «Елизаровская». Пока шли дворами, Антон продолжал учить подопечную, как себя вести с несовершеннолетними нарушителями:

– В первую очередь – зайди в туалет. Там на стенах всё написано – кто козёл, кто шестерка, а кто в авторитете. Надо создать впечатление бывалости, будто ты уже не первый раз в таком заведении. Ничему не удивляйся. С «пропиской» осторожнее – будь внимательна…

Попросят расписаться на потолке – попроси лестницу, если сыграть на столе или подоконнике попроси настроить. Заштопать чайник – пусть сначала вывернут его наизнанку…

– Антон Борисович, да не парьтесь вы! Бывала я в таких заведениях. Знаю, как там надо общаться, ха-ха, – усмехалась Алла, – сразу в ухо, и дело в шляпе!

Заботкин возмущался:

– Ты смотри! Уедешь оттуда прямо в КПЗ, а там срок получишь за своё ухо! И уже никто тебе не поможет! В конфликты не вступай! Твое дело информация. И не расспрашивай напрямую. Можешь сказать, что девочку знала – имя её я тебе скажу.

– Да ладно, Антон Борисович, волнуетесь больше, чем я.

– Конечно, волнуюсь! Я же за тебя отвечаю, мало ли что случится – не сносить мне головы.

Начальник приёмника ждал на месте – изучив предъявленные документы, остался доволен. Вызвал свою сотрудницу, приказал девочку определить и поставить на довольствие.

Алла направилась к выходу в сопровождении толстой тётки в форме.

Глядя им вслед, Антон неожиданно почувствовал, как защемило сердце, точно уводят его собственного ребёнка. Когда прошлым летом младший, балуясь вечером, упал с кровати и разбил голову о ручку шкафа. Жена работала во вторую смену. Пришлось самому вызвать «скорую» и везти раненого в больницу.

За большими окнами – темнота. Белый пустой коридор и дежурный доктор, под гулкое эхо собственных шагов уводящий за руку Ильюху. Точно лишал Антона прав на отцовство. Крупная сутулая спина, обтянутая белым больничным халатом, уверенно и неумолимо удалялась, крепкая ладонь тянула за руку сына. Тот был в пижаме на вырост, с залитым кровью воротником. Сутулясь и как-то скособочившись, точно подранок, шаркал о кафель домашними шлёпанцами, путался в широких штанинах. Придерживал бинт на голове, оглядывался. И большие испуганные детские глаза спрашивали: папа, ты ему доверяешь? Доверяешь меня? Ты меня ещё любишь?..

Воспоминания перекинулись к девочке – в памяти возник шепот Аллы:

– Я могу тебя очень ждать, Долго-долго и верно-верно…

В глазах защипало. Антон резко развернулся и пошёл на выход из учреждения.

Глава 9. Возвращение агентессы

Расследование убийства Ольги продолжалось.

После него уже случилась перестрелка в таксопарке на Гранитной улице, несколько убийств на бытовой почве, а потом круглосуточно неделю искали Сакалаускаса. Этот солдат внутренних войск сопровождал в поезде заключённых и расстрелял всех семерых своих сослуживцев. Скрылся, забрав целый арсенал боекомплекта.

Ленинград был оперативно перекрыт. Домой сотрудников милиции не отпускали совсем. Сидели в засадах, патрулировали улицы и вокзалы.

Спали в кабинетах, ожидая тревоги. Вскоре парня задержали в обычном рейсовом автобусе в центре города. Сопротивления не оказал. Признали психически больным. Позже отправили на родину в Литву.

В памяти Антона частенько вспыхивал сюжет, как торопился через двор парка Терешковой, поднимал угол простыни, видел ошейник с шипами, большие голубые глаза Ольги.

Снова снился человек в чёрном плаще, убитые им люди.

Пришли результаты вскрытия. Эксперт обратил внимание на странность нанесённой раны порез шёл изнутри живота.

Начальство решило глухарь повесить на Игнатьева. Он завёл дело, зарегистрировал, и, казалось, больше ничего по нему не делал – писал справки. На вопросы начальства, говорил, что убийца у него уже в кармане, нужно кое-что согласовать.

Такая активность коллеги Заботкину не нравилась, и он решил проявить инициативу – пошёл в отдел кадров Гидрометеорологического института и выписал всех преподавателей с именем Давид. Их оказалось немного. Очень смущал предмет «гидра». В институте изучали несколько похожих и ещё прикладные науки с созвучным началом. Наиболее полное совпадение оказалось одно кафедру гидромеханики возглавлял и на ней же преподавал Фраерман Давид Семёнович, двадцати пяти лет. Сын доктора наук, парторга этого же института.

По окончании вуза Давид почти сразу защитил диссертацию. Принципиальный, уважаемый молодой руководитель, последние два года являлся председателем приёмной комиссии. С фотографии смотрело одутловатое лицо с толстыми губами и выпученными маленьким глазками. На широком приплюснутом носу – очки с большими диоптриями.

Запрос в оперативное управление главка принёс неожиданную информацию. Сообщалось, что Фраерман несколько раз был замешан в скандалах со своими студентками. Проживал один в отдельной квартире на Малоохтинском проспекте.

Оперативная установка по месту жительства добавила в бочку дёгтя.

Все соседи недолюбливали Давида за нелюдимость. Он ни с кем не здоровался. Гости его не посещали. Изредка приводил к себе девушек, тогда в комнатах слышалась музыка и шум. Был случай, когда из его квартиры со скандалом выбежала девица, и Фраерман попытался её преследовать, грозил расправой. Но заметив свидетелей, вернулся домой. Пьяным его никто не видел. Но самое интересное оказалось то, что дом, в котором проживал фигурант, выходил окнами на парк Терешковой, где и случилась расправа.

Заботкин составил справку-меморандум и доложил руководству. Необходимо было принимать меры – проводить комплекс оперативных мероприятий в отношении «декана», так Антон сразу прозвал подозреваемого. Но кто даст разрешение, если все силы брошены на борьбу с бандитизмом?

Неожиданно приехал сотрудник из Большого дома и сообщил, что аналогичных преступлений в городе уже несколько. Среди них есть ещё одна студентка из Гидрометеорологического института, но другого факультета, убита в соседнем районе.

Способ нанесения смертельного ранения одинаков. Явно – работает маньяк. Но дела объединить не дают, дабы не было шума, не узнали журналисты и общественность. Зато есть возможность организовать разработку Давида Семёновича по полной программе. Оформить как сигнал. Если не подтвердится – материалы спишут в оперативное дело.

Через месяц оборудовали кабинет «декана» в институте, поставили на прослушивание домашний и рабочий телефоны. Подключилось оперативно-поисковое управление – фиксировали любое передвижение по городу, связи, контакты.

….Из приёмника-распределителя никаких новостей не поступало. Значит, всё шло по плану.

Но волнение Заботкина не проходило. Как она?

Это же не дома у мамы с папой. Там сложившийся коллектив, и совсем не простой. Есть и судимые подростки, много неуравновешенных. Если не вписаться, можно получить всеобщее презрение.

И не то чтобы добыть какую-либо информацию о безопасности думать.

Через неделю с утра Заботкин никуда не уходил ждал Аллу. Оформлял документы, писал справки в дела. И всё равно встреча случилась внезапно. Собирался попить чаю, как замигала лампочка. Пошёл открывать. Увидев агентессу, не сдержался, забыл о конспирации – распахнул объятия, и она без стеснения кинулась к нему на шею. Куртка была холодная и жёсткая, точно одеревенела, на волосах— снег, но Антон этого не заметил, успел захлопнуть ногой дверь, чтобы не раздражать посетителей, сидевших на приём к другим оперативникам.

Не отпуская, пронёс девушку в кабинет. Помог раздеться. Сели в угол за журнальный столик. Антон снова включил чайник, открыл упаковку с печеньем. Смотрел на Аллу. Та словно посвежела. Лицо чистенькое белое, на щеках румянец. Улыбнулась:

– Антон Борисович, как там мои браслеты, на месте? – сощурилась.

– Хотел поносить, да размерчик не подошёл, усмехнулся он…

Когда успокоились, заговорили о деле.

Алла загрустила:

– Хорошие там ребята, жалко их. Я-то знала, что через неделю выпустят. А другим неизвестно сколько сидеть. Успела даже подружиться с некоторыми девчонками… Года три назад к начальству приходил священник. Назвался Отцом Лурье. Предложил обустроить маленькую комнату под молельню. Чтобы детей к богу приучать. Начальство разрешило. И вроде как ребятам этот поп понравился. Молитвы не заставлял учить, а всё рассказывал умное. Будто Христос был первым самоубийцей – он же не сомневался, что его убьют, когда он признается властям в том, что проповедует.

– Каким властям? – не понял Антон.

– Да я сама не знаю, библии не читала. Ребята говорили, что там так написано. А потом начальство узнало, что он про смерть много рассказывает и про тех, кто собирается себя убить. Ну и выгнали его. А некоторые ребята продолжали с попом контачить. Письма писали и когда выходили, ехали к нему в гости.

– И что? – не вытерпел Антон.

– Ну, вот те двое, что с балкона бросились, очень попа любили. Даже потом жили у него где-то на квартире. И ещё в каком-то районе парень выбросился из окна подъезда, но это тоже не последний случай…

– Что, тоже от любви к попу? А начальство как реагирует?

– Поповскую кладовку закрыли на ключ, точно ничего и не было, а всем запретили о нём вспоминать.

– Да… – Антон задумался: «Радость наша не в том, чтобы подольше жить, а чтобы наследовать Царствие Небесное, следуйте за Христом и получите вечное спасение…» а ведь так и получается если признать Христа первым самоубийцей… Криминальный поп! Где он теперь, интересно? Надо написать запрос церковному начальству – они-то должны своего коллегу знать!

Про чай забыли.

– Да ничего интересного! – Алла нетерпеливо заёрзала на стуле. Приподнялась и достала из брюк свёрнутый листок, передала Заботкину. Вот здесь интереснее, я всё записала, смотрите!

Весь листок был заполнен корявым почерком.

Слева стояла фамилия или кличка, а справа – что совершил, когда и где. Кто летом цепочки срывал с женщин, а зимой – шапки. Кто грабил школьников.

И даже одна девочка участвовала в нападении на ларёк у метро «Ломоносовская» – стояла на стрёме.

– Ну и контингент собрался! – усмехнулся Заботкин. – Молодец! Информацию в районы отошлём – пусть проверяют.

Алла зарделась, села:

– Ну как, можно мне настоящие задания поручать?

– Я и не сомневался, – откровенно признался Заботкин. Только переживал за тебя. Мало ли что случится.

Глаза Аллы заблестели:

– Правда, переживали? Правда? Какой вы хороший. Я всё время буду вам помогать. Буду делать, что скажете! – но неожиданно погрустнела: – А что там с Олей? Ну, в смысле – убийцу не нашли? Так жалко её родителей. Хотела к ним зайти, но как-то боязно.

– Нет, пока не нашли. Но работаем активно. Думаю, поймаем! – и неожиданно услышав о родителях, спросил: – А ты не хочешь съездить к матери? У тебя ведь ещё есть несколько дней каникул. Я тебе денег дам на дорогу!

Алла стала серьёзной:

– Деньги у меня ещё остались. Не хочу! И ухажёра её видеть не хочу. Пусть лучше обо мне забудут навсегда.

– Зря ты так, Алла. Она же мать тебе всё-таки. Любит.

– Если бы любила – не бросила!

– Ну, в жизни разные ситуации случаются, а родные люди всегда должны быть вместе. Кто, как не мать, желает тебе добра? Вот ты представь себе наш земной шар, огромный, окружающий тебя мир с едущими куда-то машинами, паровозами, спешащими людьми, летящими самолётами. И нигде нет живого существа, которое бы думало о тебе. А когда человеку очень плохо или он вообще умирает, лежит без сознания в коме – только мысли и желания любимых могут вернуть его с того света, заставить жить! Ведь это так важно – не быть одной!

Алла почему-то сразу представила убитую в парке Ольгу; разбившихся ребят на асфальте – руки связаны полотенцем; беспризорников, с которыми успела сдружиться. Кто-то думал о них, заботился? Длинный на чердаке задохнулся. Вообразила, как он рвался из поглощающего его пугающего ужаса, но не мог осилить цепкие когти смерти. Вспомнила свою холодную скрипящую металлическую кровать в интернате, бессонные ночи и тени деревьев, в свете уличных фонарей раскачивающиеся маятником на потолке. Жуть!.. Жуть захлестнула её.

Гнетущая щемящая тоска охватила девочку, навалилась со всех сторон, подступила к горлу.

Внезапно соединились все пережитые в интернате обиды, оговоры, унизительный скулёж в подушку.

И снова те далёкие колокола как что-то светлое родное. Алла стала задыхаться от жалости к себе, едва сдерживая рвущиеся изнутри рыдания. Сорвалась и бросилась перед сидящим Заботкиным на колени. Обняла за ноги, в глазах – слёзы:

– А вы, Антон Борисович, желаете мне добра? Думаете обо мне?.. Думаете?.. Думайте, пожалуйста, Антон Борисович, я вас прошу, думайте обо мне. Не отдавайте моей матери, не отдавайте никому. А я буду думать только о вас… о вас.… Понимаете? Я же… я для вас… Я же… люблю вас…

– Конечно, конечно, милая. Я думаю о тебе. Я постоянно думаю о тебе. Хочу, чтобы у тебя было всё хорошо, – Заботкин приподнял девочку за предплечья и усадил рядом с собой, заключил в объятия. Прижал к себе. Достал носовой платок и стал вытирать слёзы, текущие по девичьему личику, – я тоже тебя люблю и никому не отдам. Не волнуйся. Давай пить чай, а то ты затопишь весь мой кабинет…

Глава 10. Задержание

Игнатьев всё-таки сдержал слово. После Международного женского дня дежурная часть в шесть утра доставила из дома Андрея-десантника. Фамилия оказалась – Сорока. Изъяли кучу ножей, в том числе и финку, которую он носил с собой отправили на экспертизу.

Допрашивали всем отделением, по очереди, чтобы не дать тому передохнуть. К обеду ждали следователя, и надо было уморить преступника, склонить к написанию явки с повинной.

Сорока стоял на своём – да, была ссора, кричал, что убьёт. Но не убивал.

По совокупности косвенных улик, следователь решил его задержать на трое суток. Водворили в камеру.

Начальник был доволен:

– Всё, Заботкин, прекращай свои мероприятия в отношении «декана». Тоже мне нашёл, кого подозревать – учёного! Нож изъяли. Агент Сыч по камере отработал десантника. Подтвердил, что тот убил девчонку, сообщил подробности, которые известны только преступнику. Понимаешь – только преступнику! Что ещё надо? Пальчики на стакане сошлись…

– Каком стакане? – не понял Антон.

– Из которого вино пили в парке Терешковой.

– Вроде пили из горла, одни бутылки изымали.… Они в кабинете Игнатьева до сих пор в коробке стоят, – засомневался Заботкин.

Шеф сморщился:

– Ладно, иди, не мешай, не порти малину. Читай свои бумаги!

Антон недоумевал. В голову закрадывались недобрые мысли. Чтобы подтвердить догадки, он вместе со следователем съездил на обыск к Сороке. Хотел увидеть пальто и шарф. Но такой одежды в гардеробе не нашлось. На вешалках висели только спортивные куртки.

В душе упрочилось сомнение. Да ещё этот стакан.… Хотя – может, действительно он был. Ведь Антон пришёл на место происшествия, когда осмотр уже завершался.

Скоро Игнатьев с начальником пошли на обед, и он решил поговорить с десантником.

Тот совсем не походил на монстра, что показывали в фильмах. Был худощавый, невысокого роста, но в теле и походке чувствовалась упругость от постоянных тренировок. Голос выдавливал из себя с хрипотцой, понижая тональность, чем пытался придать себе солидности.

– Что скажешь? – спросил Антон, сел, напротив за стол.

– Я здесь ни при чём, – угрюмо оправдывался Сорока, вздохнул, – сам бы убийцу нашёл – не пожалел. А теперь поеду лес пилить. Вам бы только дело закрыть. Знаю.

– Все так говорят, – Заботкин решил подначить собеседника, – а кто угрожал Ольгу убить?

Кто преследовал её? Зачем нож с собой носишь?

– Любил я её, ревновал. Не хватало терпения видеть, как она любезничает с мужиками. А нож носил – вон посмотрите: вокруг одни хачики! И все с пиками… Вас на Охте уважают. Только вам скажу – нет против меня доказательств. Только если нож привяжут, как и этот стакан. Игнатьев мне ещё месяц назад его подсунул – водички попить. Сначала продержал целый день в обезьяннике. А теперь барабана своего ко мне в камеру сунул, чтобы тот склонил меня явку с повинной написать! Такая сволочь, я вам скажу этот ваш стукач – он же пидар, женщин ненавидит. Не будь я в тюрьме.… До суда буду молчать, ну а там с делом ознакомлюсь – станет ясно, кто меня оболгал, всю правду расскажу, распрягусь. Может, судья нормальный попадётся – повезёт!

Ранее Антон заготовил несколько каверзных вопросов, но теперь те ушли за ненадобностью. Неужели Игнатьев пошёл на подлог? Зачем? Чтобы получить премию или показатели повысить? Борется за стопроцентную раскрываемость? А может, Сорока лжёт, прикидывается овечкой? Такие, как он, редко колются, пока доказательства не добудешь в полный рост. Тем более что платный агент подтвердил – десантник знает подробности, которые могли быть известны только убийце. Что именно – указал в сообщении, читали только Игнатьев и шеф. Возможно, следователя знакомили.

Заботкин не стал принимать дальнейшего участия в судьбе Сороки – решил с начальством не спорить. И потому его версия становилась теперь основной и единственной. Он постоянно ездил в управление на Литейный. Делал выписки из оперативных материалов по разработке «декана»: переписывал установленные связи, места притяжения, компромат. Прямых улик в убийстве не было. Но в телефонных переговорах и поведении Фраермана чувствовалось особое отношение к девушкам – студенткам. И хотя информация поступала урезанная, Антон понимал, что речь в ней шла о взятках. Поборы велись за оценки экзаменов, сдачу лабораторных работ, зачёты. Парней Давид Семёнович не трогал. Быть может – боялся?

Ольга вполне могла что-то узнать, собрать компромат или не заплатить. И та, другая девушка сбежавшая. Именно этот фактор мог служить ниточкой к распутыванию серии аналогичных убийств.

Сотрудники главного управления тоже так считали. Планировали продолжать мероприятия в отношении Фраермана. Ждали сессии или зачётов, когда произойдет конфликт с очередной студенткой, и забить «декана» в камеру. Считали, что такие, как Давид Семёнович, быстро распрягались, спасали свою шкуру – сдавали всех, пытаясь себе срок скостить.

Но как долго ожидать подходящего момента было неизвестно.

Неожиданно Антона вызвали в главк и сообщили, что оперативные мероприятия в отношении Фраермана прекращают. Уверены, что к убийствам он отношения не имеет.

– Надо проверить! – горячился Антон. – Давайте его в камеру водворим, отпрессуем, под хорошего агента подведём! Основания есть – он же взятки берёт! Вот за это и арестуем.

– Чтобы взятки доказать – заявление нужно, а кто его из студенток даст? Кому учиться надоело?

Все знают, кто у Фраермана отец.

Мы уже с сотрудниками ОБХСС разговаривали. Они – ни в какую!

На днях в Калининском районе был обнаружен труп очередной девушки с аналогичными ранами.

Во время убийства «декан» находился под наблюдением, занимался своими институтскими делами.

Это было разочарование. Целая серия убийств повисала в воздухе. Маньяк оставался на свободе и мог свободно совершать новые преступления.

Сколько девушек ещё погибнет, прежде чем он окажется в тюрьме?

Антон старался не принимать чужие несчастья близко к сердцу – так учили на службе старшие.

Говорили – если не научишься отстраняться, долго не проживёшь. Сопьёшься или сойдёшь с ума – пустишь себе пулю в лоб.

Но как можно оставаться равнодушным? Если убийца бродит где-то здесь в этом городе, а может, живёт на соседней улице, и ты встречаешь его в подземном переходе, даже улыбаешься в ответ на улыбку. А он, растягивая губы, уже обдумывает очередной план расправы над невинной жертвой. И на этот раз ему может попасться соседская девушка, которую ты знал с детства, гладил по головке и называл умницей. Прочил ей поступление в институт, удачное замужество и много детей.

А завтра увидишь её мать, зарёванную, припадающую к стене дома – не в силах идти в магазин покупать продукты на поминки. И что ты почувствуешь? Ведь это твоя работа! Твой долг, который ты не выполнил. Плохо, не так работал… мало… непроизводительно… неумело…

И сердце снова будет сотрясать тебя изнутри, щемить, жать, напоминая о том, что ты мог ещё сделать и не выполнил, не успел. Потому что шёл в семью к жене, к своим детям… на выходные и праздники к своим… к своим… А как же чужие? Да разве ж бывают дети чужие? Сердце разрывается на части, осколками карябает душу, наполняет сны кошмарами. Заставляет в выходной идти на работу, садиться за стол, и думать, думать, думать… Составлять план мероприятий, рисовать схемы. Анализировать полученные материалы, снова копаться в вещдоках, изучать всякую мелочь, вспоминать. Перечитывать аналогичные дела прошлых лет, лопатить тома оперативных сводок по городу.

Возвращаться на место преступления, стараться представить, как всё было. Становиться жертвой, сопротивляться, кричать и чувствовать, как тебя убивают. Как остриё вонзается в тело, раздирая внутренности, кромсает печень, лёгкие, пускает кровь… И запоминать боль.… Искать причину…

А затем перевоплощаться в преступника. Искать в себе признаки порочности, заглядывать в самые тёмные уголки собственной души, выуживать оттуда сокрытые благопристойностью первобытные инстинкты: подлость, коварство, распутство. Примерять на себя, гадать, как бы поступил, становясь демоном. И снова думать… думать… думать… До пронзающей боли в голове, до шума в ушах, до звона…

Искать день и ночь, а подходя к подъезду своего дома, прислушиваться – не выходит ли кто? Вздрагивать от неожиданно открывшейся двери – только бы не встретиться взглядом с матерью девочки, когда пойдёшь на работу. Только бы не увидеть в её глазах вопрос. Только бы не услышать традиционное: «Доброе утро, Антон Борисович!»

Да-ка-кое-же-оно-до-бро-е-е-е… Господи!.. Есть ли ты на этом свете?..

Глава 11. Как исполнить мечту

Антон с сожалением подшивал последние материалы по разработке «декана». Как только вынесут обвинительное заключение по Андрею-десантнику, можно будет передать всё Игнатьеву в оперативно-поисковое дело.

Было грустно думать о последствиях. Допустим, здесь доказательства для ареста Сороки и мотив существуют. Но как быть с остальными девушками? Он же их не убивал, а следы от ножевого ранения идентичные!

Но вспомнил, что прокуратура не объединяет дела. Кто-то наверху хочет спать спокойно. Управлять без лишнего шума, не ведая человеческого горя и возмущения. Не зная народного гнева. У них там всё в порядке – по расписанию. На выходные – в театр, в отпуск – на Чёрное море…

Неужели не понимают, что если объединить все доказательства – те смогут дополнить друг друга. Результат отдать психологам, криминалистам, которые создадут более цельное представление об убийце и мотиве преступления. Конечно, маньяк попадётся – это закон. Поскольку по своей воле остановиться он не может. Но сколько ещё будет жертв? Сколько слёз прольют родные убитых?

Антон подумал, что надо провести инструктаж с агентами и доверенными лицами, поговорить на этот счёт с Аллой. Пусть она хотя бы предупредит знакомых девушек, а те – своих подруг. Пусть по городу идут слухи…

В этот момент ему в голову пришла интересная мысль, которая постепенно переросла в план. Он наполовину зашторил окно и начал ожидать свою воспитанницу.

На следующий день Алла появилась. Прибежала с весенним ароматом улицы. Да и сама была вся воздушная и бурлящая, точно возмущённый долгим заточением ручеёк, освободившийся из оков ледяного плена.

Теперь Алла не носила угрюмую однотонную одежду интерната. И даже сменила свою кожанку. Покупала на рынке кооперативные вещи из импортных материалов. Джинсовая куртка «на рыбьем меху» с белой искусственной опушкой была легка и красива, очень ей шла. Может, поэтому теперь и в общении Алла была более свободна:

– Соскучились, Антон Борисович? – улыбнулась она счастливо. – А я жду – когда знак дадите на свидание к вам бежать? Когда снова работать будем?

Антон видел, как его подопечная превращается в очаровательную девушку. Научилась подводить глаза, выщипывать брови. Но всё же… Всё же оставалась в ней грубоватость – как результат отсутствия в детстве материнской ласки, семейного прилежания. Наложил отпечаток интернат. Могла неожиданно и словечко ввернуть нецензурное, и ответить резко. Не расслышать замечание. Двигалась по-мальчишечьи энергично, ходила спортивной пружинящей походкой – руки в карманах.

Так незаметно получилось, что при встрече они уже обнимались как старые друзья и Антон непринуждённо целовал Аллу в щёку.

– Есть у меня одна идея, – с интригой произнёс он, – если мечта твоя жива и не изменилась, тебе надо поступить на подготовительные курсы в Гидрометеорологический институт.

– Это зачем ещё? Деньги тратить попусту? удивилась Алла.

– Я же сказал – если мечта осталась! – повторил он.

– Мечта-то осталась, но как я…

– А это уже не твои заботы, – прервал Антон, я не гарантирую, что поступишь, просто у меня появились кое-какие связи! И может получиться. Но ты для этого должна наладить хорошие отношения в своём училище и с педагогами в интернате. Соответственно, готовиться к экзаменам. Деньги у тебя есть на курсы записаться?

– Да, деньги есть, спасибо вам!

– Это тебе спасибо за помощь! Из районов приходят благодарности за твою информацию. Обещали меня в приказ включить на поощрение. Так что снова тебе денег дам.

На этом и расстались.

Через неделю Алла записалась на подготовительные курсы и начала усиленно готовиться к поступлению. Периодически Антон вызывал её в отдел поработать – разговорить на коридоре какую-нибудь задержанную наркоманку или воровку. Изредка водворял в камеру, когда попадалась важная птица. Пришлось даже завести картотеку разработанных Николь личностей, чтобы те не встретились повторно.

Алла – Николь с каждым разом становилась всё опытней. Заботкин обучал её методам знакомства, общения с преступниками, криминальным повадкам, иерархии воровских кланов. Регулярно платил премии за раскрытия.

Летом в институте была утверждена приёмная комиссия. Её, как и в прошлом году, возглавил Фраерман.

Антон сделал выписки из оперативных документов и поехал на встречу с Давидом Семёновичем.

Тот находился в личном кабинете, выглядел старше своего возраста. Выпуклый лоб с глубокими залысинами, короткие вьющиеся волосы, выпученные глаза и толстые приоткрытые губы.

Очки с большими диоптриями. Всё, как на фото в личном деле. Сидел, развалившись в кресле.

Небрежно держал перьевую ручку. Перед ним на столе – многочисленные рукописи, графики, записки.

Заботкина принял холодно:

– А… из милиции? Проходите. Хотите пожаловаться на наших студентов? – причмокнул, провел языком по губам, продолжил делать пометки на листке. – Я слышал, что нашли убийцу нашей студентки.

– Нашли, но не того, – искренне сообщил Антон, солгал: – На днях выпустим, ошиблись.

Он сразу обратил внимание на пальто, висевшее на вешалке, улыбнулся в душе.

– Вот так вы ошибаетесь, а невинные страдают, сидят в тюрьме ни за что.

– Ни за что не сидят! Не надо было нож с собой таскать и угрожать. Но у нас есть другой кандидат, более подходящий! С учётом того, что в вашем институте это не первая убитая девушка! – Заботкин подошёл к вешалке, на которой висело серое пальто и шарф: – Ваша одежда?

Декан напрягся:

– Моя, и что с того, пятна крови на ней увидели? – старался казаться непринуждённым, натужно усмехнулся. Его толстые губы растянулись, слегка вывернулись внутренней стороной, блестевшей слюной.

Антона неприятно передёрнуло:

– Пока не увидели, но по приметам подходит!

Хотите, зачитаю протокол опроса свидетелей?

– Таких пальто – целый универмаг, – отрезал Фраерман.

– Это верно. Только вот совпадение, что человек в сером пальто и шарфе живёт как раз напротив места преступления…

– Откуда я знаю, где Ольгу убили, – прервал Давид Семёнович, отложил ручку.

– Ну, вот видите – вы даже имя её помните. А студенток-то у вас ой как много.

– Запомнил. Хорошо девочка училась, почти отличница была.

Антон усмехнулся:

– Только вы почему-то по гидромеханике ей зачёт не ставили и к экзамену не допускали…

Осёкся на половине предложения. Увидел, как «декан» втянул свою толстую нижнюю губу, побледнел. Сжался на стуле. Черные зрачки забились в окулярах. Он ухватился за край стола фаланги пальцев побелели. Хотел приподняться, но передумал – остался сидеть. Начал в упор буравить взглядом Антона. Попытался оправдаться:

– Я… я… – но не мог сразу ничего придумать.

Антон решил пойти в наступление:

– За что вы её убили? Хотели денег с неё получить за экзамен… или что-то другое?

– Как… вы… – «декан» стал нервно облизывать вытекающую на губу слюну, не договорил.

– Смеете? – досказал за него Заботкин. – Да, смею. Вы хотели и ещё одну свою студентку убить, ту, что прошлым летом смогла выскочить из вашей квартиры. Помните её?

Антон демонстративно заглянул в папку, полистал и назвал полные данные девушки.

Давид Семёнович поднял очки на лоб, стал снова и снова подтягивать нижнюю губу, которая неконтролируемо падала вниз. Наконец плотно сжал рот и выпучил глаза.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.