Ларри Лофтис
Дочь часовщика. Как видеть свет в кромешной тьме

Посвящается Стиву Прайсу —

настоящему Касперу тен Буму

Осмеливаясь делать то, что правильно, а не то, что хочется, мужественно хватаясь за любую возможность, а не трусливо сомневаясь – свобода приходит только через поступки, а не через бесплотные мысли.

Не бойтесь ничего, выходите навстречу буре и действию, уповая на Бога, чьим заповедям вы верно следуете; и ликующая свобода с радостью примет ваш дух.

– Дитрих Бонхёффер

Larry Loftis

THE WATCHMAKER’S DAUGHTER

The Watchmaker’s Daughter

Copyright © 2023 by Larry Loftis

All rights reserved.

© Ноури Е.В., перевод с английского, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

ИМЕНА ПЕРСОНАЖЕЙ

Пролог

Лейтенант Ханс Рамс являл собой фигуру чрезвычайно представительную.

Красивый и широкоплечий, в безукоризненной немецкой форме, он напоминал выточенную из мрамора статую, а прямая осанка и невозмутимое выражение лица не оставляли сомнений в том, что перед собеседником образцовый офицер СС. При этом он был не просто тюремным военным следователем: он был судьей, который здесь и сейчас единолично определял судьбу Корри.

По сути, Рамс выступал и судьей, и присяжными, и палачом в одном лице. Одним взмахом руки он мог отправить кого угодно на виселицу или в концентрационный лагерь.

Корри стояла перед его рабочим столом и смотрела на разложенные документы – свои личные бумаги. Между ними лежали ее собственной рукой написанные заметки о различных подпольных мероприятиях, продовольственные карточки, в которых содержались имена и адреса друзей, евреев и участников Сопротивления. Гестапо обнаружило их во время обыска в Бейе и, по-видимому, только что передало в тюрьму.

«Объясните мне, что это за записи», – потребовал Рамс.

Сердце Корри бешено колотилось. Помимо прямого доказательства ее участия в нескольких тяжких преступлениях, эти бумаги подвергали смертельной опасности каждого, чье имя упоминалось в списках. Обнаружь их гестапо, подпольщики будут арестованы и отправлены в концентрационные лагеря, наверняка расстреляны; евреев отправят в лагеря смерти. Могла ли она сказать лейтенанту, что не имеет отношения к этим документам? Нет, это означало бы определенный конец: для нее и для всех остальных.

– Не могу.

Глава 1
Часовых дел мастера

Тик-так, тик-так…

Успокаивающий звук, ритмичный и предсказуемый. Магазин Виллема тен Бума на Бартельёрисстраат, 19 в Харлеме, Голландия, был небольшим и уютным, а повсюду тикающие часы, казалось, приглашали любого гостя к неторопливой беседе и ненавязчивой дружбе. Он арендовал это помещение в 1837 году и устроил там свою часовую мастерскую, категорически отказавшись трудиться с отцом над продажей садового оборудования.

Как и в большинстве зданий в городе, на первом этаже располагался магазин, а на втором и третьем этажах жила семья хозяина.

В 1841 году Виллем женился на Гертруде ван Гог, а три года спустя в Бейе, как прозвали резиденцию тен Бумов, состоялся необычный разговор. Местный голландский реформатский священник Доминик Виттевен однажды обратился к Виллему со своеобразным вопросом: «Вы же знаете, что Священные Писания велят нам молиться за мир в Иерусалиме и благословлять евреев?» На тот момент вопрос звучал действительно странно – мало кто из голландских христиан слышал о молитве за Израиль, – но Виллем согласился молиться. «Я всегда любил древний народ Божий, – ответил он Виттевену. – Им мы обязаны нашей Библией и нашим Спасителем».

После этого простого обещания Виллем начал приглашать в свой дом друзей – помолиться за Иерусалим и евреев. Никто из них тогда и не предполагал, что эта невинная традиция обратится в наследие, передаваемое детям и внукам.

В 1856 году Гертруда умерла от туберкулеза, а два года спустя Виллем женился на Элизабет Белл. Год спустя у них родился первенец, Каспер. Мальчик несколько лет проучился у своего отца в семейном магазине, а когда ему исполнилось восемнадцать, открыл собственный часовой магазин в Рапенбурге, еврейском квартале Амстердама. Его хорошо приняли соседи; он же просто восхищался ими.

«Сколько я себя помню, – рассказывал он позднее, – портрет Исаака да Косты[1] всегда висел в нашей гостиной. Этот Божий человек всем сердцем переживал за Израиль, за свой собственный народ! Он оказал сильнейшее влияние на нашу семью».

Каспер часто участвовал в еврейских ритуалах по субботам и святым дням, изучал с ними Талмуд и был приятно удивлен, когда они попросили именно его разъяснить исполнение ветхозаветных пророчеств в Новом Завете.

В возрасте двадцати пяти лет Каспер женился на молодой голландке по имени Корнелия Луитинг, дома ее называли Кор. В 1885 году у них родился первый ребенок, Элизабет (Бетси), за которой в следующем году последовал мальчик, Виллем. В 1890 году у них родилась еще одна дочь, Арнольда Джоанна (Нолли), а 15 апреля 1892 года – третья дочь, недоношенный, болезненный ребенок.

Назвали ее Корнелия Арнольда Джоанна – Корри.

Кор писала в своем дневнике с тоской и надеждой: «Господь даровал нам очень маленького, слабого ребенка – Корри. Такая бедняжечка, на вид как мертвая, до синевы бледная – я никогда не видела более жалкого зрелища. Никто и не думал, что она выживет».

Но девочка пошла на поправку. Ей было всего шесть месяцев, когда умер дедушка Виллем. Тот изначально планировал, что Каспер продолжит семейное ремесло, и вот после его смерти Каспер и Кор отправились в Харлем, чтобы встать во главе осиротевшего часового магазина.

Каспер умело подхватил дело своего отца, принялся оттачивать навыки часового мастерства. В своем магазинчике Бейе Каспер повесил над рабочим столом гравюру голландского художника, изображающую часовщика.

Гравюра «Часовщик»

Подпись гласила:

«Народные промыслы / Часовщик»

Нужно быть готовым к тому, что наше жизненное время не бесконечно.

О, смертный, приведи в порядок душу свою,

Пока твои часы еще идут;

Ибо, когда маятник остановится, отмерив короткий век нашей жизни,

Ты нигде и никому не сможешь заплатить, чтобы завести маятник снова —

ни произведением искусства, ни деньгами, ни уважением.

Каспер за работой в магазинчике Бейе

Текст достоверно отражал смысл жизни Каспера тен Бума.

Он надеялся передать ремесло своему сыну, но незадолго до своего восемнадцатилетия Виллем заявил отцу, что не хочет продолжать семейное дело и что чувствует призвание быть пастором. Несмотря на разочарование, Каспер проявил понимание и благословил сына поступать в Лейденский университет изучать теологию. Совершенно неожиданно двенадцатилетняя Корри объявила своему отцу, что часовщиком хочет стать она. Возблагодарив Бога за то, что семейному делу не дадут пропасть, Каспер с радостью взялся за ее обучение.

Семья тен Бум в 1902 году. Слева направо: Бетси, Нолли, Каспер, Виллем, Кор и Корри

Виллем завершил богословское образование в 1916 году и, в конечном итоге, согласился на должность в церкви в Зуйлене, живописном городке на окраине Утрехта. К его удивлению, приходское руководство разрешило ему один день в неделю продолжать учебу в знаменитом местном университете. Виллем сразу же погрузился в тему, которая его очаровывала и беспокоила одновременно: антисемитизм. Эта зараза уже довольно заметно пустила корни в Германии и Франции и представляла собой довольно срочный и жизненно-важный научный интерес. «Я с самого начала увлекся изучением антисемитизма, – сказал он однажды своей невесте Тине ван Вин, – но теперь, когда я действительно вник в тему, я просто одержим. Я не могу отказаться и бросить заниматься ею. Еврейский вопрос не дает мне покоя. Это явление чрезвычайно опасно. Антисемитизм возымеет последствия, которые затронут весь мир».

Виллем и не подозревал, насколько пророческими окажутся его слова.

Корри, тем временем, усердно училась, работала и превратилась в умелую помощницу своего отца. В мастерской у нее был свой верстак, и Каспер требовательно ожидал от девочки пунктуальности, прилежности и усердия. Однако в не менее обязательном порядке он также учил ее надежде на лучшее и вере в добро. К тому моменту его официально признали лучшим часовщиком Голландии, и однажды он сказал Корри: «Дочка, я верю, что ты станешь более талантливым мастером, чем твой отец».

Дети тен Бум в 1910 году: Нолли, Корри, Виллем, Бетси

Шли годы, Корри страстно желала научиться большему и приставала к Касперу: «Папа, а ведь, когда приносят сломанные часы, мне приходится спрашивать тебя или кого-то другого, в чем проблема. Не пригодится ли мне больше информации о том, как часы устроены изнутри?»

Однако в то время школы часового дела существовали только в Швейцарии, а Каспер не мог себе позволить отправить Корри туда учиться.

Тем не менее, он и Корри постоянно помнили о такой возможности и надеялись, что как-нибудь да смогут найти деньги.

Их мечта вскоре сбылась. Корри вычитывала одну из статей своего отца для еженедельного журнала «Часовщик». Статья была посвящена одним необычным часам – без сомнения, одним из самых дорогих в мире – они были изготовлены на заказ для императора Австрии. Тот, к несчастью, отрекся от престола и больше не мог позволить себе выкупить такую дорогую вещь. Уникальность этих выполненных из тяжелого золота карманных часов заключалась в том, что они играли мелодию швейцарской народной песенки – «Ranz des Vaches», «Баллада о корове». Каспер завершил статью словами поздравления, адресованными «счастливчику» – часовому мастеру, пожеланием рано или поздно продать свое имперское произведение искусства.

Несколько дней спустя один из постоянных клиентов магазина пришел к ним со необычным запросом: «Я хотел бы иметь часы, которых больше ни у кого нет», – заявил мужчина. «Не знаете, возможно ли найти такие? Цену плачу любую».

Каспер посоветовал часы Ranz des Vaches и назвал их цену, отметив, что они находятся в Швейцарии. Мужчина сразу же решился на покупку, сказав, что на этой неделе собирается в Швейцарию и сам заберет часы. Комиссионных Каспера от продажи хватило на оплату обучения Корри и последующую стажировку аж на двух швейцарских часовых заводах.

Каспер и магазин тен Бумов, приблизительно 1905 год

Дочь часовщика стала полноценным самостоятельным специалистом.

Закончив обучение в Швейцарии, Корри вернулась домой, чтобы снова помогать отцу в магазине. 17 октября 1921 года умерла мать Корри, Кор. Каспер был убит горем, и Корри записала его слова, произнесенные при прощании с женщиной, которую он так любил.

«Это самый печальный день в моей жизни. Благодарю тебя, Господь, за то, что ты подарил ее мне».

В том же году Корри стала первой лицензированной женщиной-часовщиком в Голландии. Пришло время взять бразды правления делом тен Бумов в свои руки.

Виллем, тем временем, продолжал проповедовать и писать об антисемитизме, и в 1925 году Голландское общество Израиля предложило ему возможность приобщиться к специальной миссии, работать с евреями в Амстердаме. В рамках подготовки к этой должности общество предложило Виллему взять отпуск на год для учебы в Институте Иудаизма в Лейпциге. Виллем мгновенно согласился и, оказавшись в Германии, начал исследования для получения докторской степени. В течение последующих трех лет он вдохновенно трудился над докторской диссертацией на тему «Зарождение современного расового антисемитизма во Франции и Германии».

В те самые годы, пока Виллем писал в Лейпциге диссертацию, Адольф Гитлер готовился опубликовать свое собственное сочинение: антисемитский трактат «Майн Кампф»[2]. И хотя Виллем не знал о книге Гитлера, он видел достаточно, чтобы понять, что беда не за горами. В письме к жене Тине он писал: «Подозреваю, что через несколько лет нас ждут такие погромы, которые людям пока и не снились. Бесчисленное множество евреев перейдут границу с востока в поисках убежища в нашей стране. Мы должны подготовиться к такой ситуации».

В 1928 году, спустя всего два года после издания второго тома Гитлеровской «Майн Кампф» и всего за 5 лет до его восхождения к власти, Виллем защитил и опубликовал свою диссертацию по антисемитизму. Молодой голландский ученый, получивший образование и опубликовавший свой труд в Германии, мужественно бросил вызов системе прямо в сердце самого чудовища, что и послужило началом долгой, страшной войны между тен Бумами и нацистами.

Завершив учебу, Виллем начал проповедовать евреям. Несколько дней в неделю он лично посещал еврейский квартал Амстердама, одних вовлекая в дискуссии, другим предлагая Библии. И в типичной для представителя семьи тен Бумов манере он открыл свой дом для всех нуждающихся. Проект назывался Теодотион – дар Божий. Через несколько коротких лет этот самый дом начнет спасать жизни евреев.

Доктор наук Виллем тен Бум

30 января 1933 года президент Германии Пауль фон Гинденбург – под давлением советников своего кабинета и вопреки здравому смыслу[3] – назначил Адольфа Гитлера канцлером Германии. Королева Вильгельмина, наблюдавшая за ситуацией из Нидерландов, знала, что это назначение сулит неприятности.

«Старый президент Гинденбург все еще формально находился у руля, – вспоминала она, – но Муссолини уже показал нам, как быстро фашистские силы могут добраться до официальной власти. Я не сомневалась, что Гитлер вскоре установит диктатуру».

Придя к власти, Гитлер, не теряя времени, начал преследовать евреев. 1 апреля он объявил однодневный бойкот еврейским предприятиям. По всей стране нацистские солдаты SА[4] физически не пускали потенциальных покупателей в еврейские магазины. Однако многие немцы тогда возмутились и отказались подчиниться. Например, в Берлине некая Юлия Бонхёффер – девяностолетняя бабушка лютеранского пастора Дитриха Бонхёффера – прорвалась через нацистский кордон, чтобы совершить покупку в еврейском магазине.

Этот однодневный бойкот оказался всего лишь разминкой. Шесть дней спустя нацистское правительство запретило евреям работать на всех государственных должностях, включая школы и университеты, что привело к увольнению всех профессоров-евреев. Кроме того, евреям было запрещено заниматься юриспруденцией или медициной. В общей сложности было принято около сорока двух законов, направленных на дискриминацию евреев. В следующем году было принято еще девятнадцать таких законов, а в 1935 году – еще двадцать девять. Так называемые Нюрнбергские законы, акты 1935 года, лишили немецких евреев гражданства, запретили им вступать в брак с арийцами и даже объявили вне закона внебрачные связи между евреями и неевреями.

В марте следующего года Гитлер приказал своим войскам занять Рейнланд, область, граничащую с рекой Рейн, которую Германия потеряла во время Первой мировой войны. Это был акт агрессии, но международное сообщество – неохотно и пассивно выступающее против возвращения страной своих бывших земель – в большинстве своем хранило молчание. На дипломатической арене Гитлер старался сохранять всеобщее спокойствие, например, Министерство иностранных дел Германии неоднократно заверяло правительство Нидерландов, что Рейх будет уважать их нейтралитет.

Тем летом 1936 года Берлин принимал Олимпийские игры, и Гитлер, желая продемонстрировать лучшие результаты Германии, временно ослабил преследование евреев. Однако после игр, когда большая часть международной прессы покинула страну, нацистские атаки усилились. Теперь евреям запрещалось останавливаться в гостиницах, посещать рестораны или магазины, принадлежащие неевреям, или даже сидеть в парках, отведенных для арийцев.

Нацисты не ограничились преследованием евреев; они охотились и за христианами. В 1937 году они арестовали Мартина Нимеллера, влиятельного берлинского пастора и главу антинацистской конфессиональной церкви. Его преступление, согласно их обвинению, заключалось в «злонамеренных нападениях на государство». Он был оштрафован, получил тюремный срок, но затем освобожден. Однако, услышав новость об освобождении Нимеллера, Гитлер лично приказал повторно арестовать его, и того отправили в концентрационный лагерь Заксенхаузен[5].

В самой Голландии, однако, до поры все было относительно нормально. В 1937 году кронпринцесса Юлиана вышла замуж за Бернхарда Липпе-Бистерфельда, принца из Германии (в других местах, видимо, подходящих принцев не нашлось). В том же году тен Бумы отпраздновали столетнюю годовщину своего часового бизнеса. Корри гордилась тем, что ее профессиональная родословная восходит к дедушке Виллему, который первым открыл часовую мастерскую в Бейе. Жизнь в Харлеме была мирной, но не прошло и года, как все изменилось.

В марте 1938 года Германия аннексировала Австрию, и около 183 000 австрийских евреев подверглись тем же преследованиям, что и евреи в Германии. К лету того года большинство еврейских предприятий в Рейхе было захвачено немцами.

Осень, казалось, принесла проблеск надежды. 29 сентября премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен и премьер-министр Франции Эдуард Даладье встретились с Гитлером в Мюнхене и подписали соглашение, признающее аннексию Германией Судетской области Чехословакии. По прибытии в Лондон Чемберлен объявил, что Мюнхенское соглашение обеспечило «мир на наш оставшийся век».

Однако в Нидерландах королева Вильгельмина считала иначе. «Главный вопрос заключался в том, чем национал-социализм обернется для остальной Европы», – писала она позднее. «К весне 1938 года, когда Гитлер вторгся в Австрию, ответ для меня окончательно прояснился. Политика Германии приведет к европейской катастрофе».

«Овладев Австрией, Гитлер начал сеять смуту в Чехословакии, жадность Гитлера до чужих земель оказалась неуёмной. Для меня уже стало очевидным, что Гитлер пойдет и дальше, что для него достижение одной цели означало только то, что он мог начать работать над реализацией своего следующего территориального пожелания и что он вовлечет в свою игру всю Европу, как только сочтет, что для этого настало время. Звучит увертюра к вероломному нападению на нашу собственную страну».

Игнорируя Мюнхенское соглашение, Гитлер продолжал свирепые преследования евреев. Менее чем через месяц после подписания соглашения, 28–29 октября, восемнадцать тысяч немецких евреев были арестованы, загнаны в вагоны для скота и отправлены к польской границе. В числе депортированных оказалась и семья Гриншпан, только что высланная из Ганновера. Когда поезд прибыл на польскую границу, Берта Гриншпан отправила письмо своему семнадцатилетнему брату Гершелю, который жил в Париже. Услышав о подобном обращении с его семьей – особенно о перевозе в Польшу без еды и воды – мальчик пришел в ярость.

Утром 7 ноября Гершель купил пистолет и направился в немецкое посольство. Он попросил о встрече с послом Йоханнесом фон Вельцеком, но дипломат выскользнул из здания, не встретившись с ним. Гершель настоял на встрече с тем, кому он мог бы передать важный документ, и его провели в кабинет Третьего Секретаря, Эрнста фом Рата.

Когда фом Рат попросил показать документ, Гершель крикнул: «Вы грязный бош и вот, от имени двенадцати тысяч преследуемых евреев, ваш документ!»

Гершель выстрелил пять раз, три раза промахнулся, но две пули попали фом Рату в живот. Гершель был арестован, а фом Рат срочно доставлен в больницу. Событие вызвало возмущенную реакцию общественности, наподобие той, что последовала за убийством эрцгерцога Франца Фердинанда в 1914 году[6].

Когда весть о расстреле достигла Берлина, министр пропаганды Йозеф Геббельс превратил подвернувшуюся возможность в основание для новой волны преследования евреев. Он приказал всем газетам не только осветить произошедшее, но и вынести эту новость как основную на все передовицы. «Все немецкие газеты должны опубликовать масштабный репортаж о покушении на жизнь Третьего Секретаря посольства Германии в Париже, – проинструктировал он. – Новость необходимо подробно представить на самой первой странице каждой газеты. Редакторы должны лично объяснить читателям, что это покушение на убийство злонамеренно совершено евреем и должно иметь самые серьезные последствия для евреев в Германии».

Редакторы выполнили директиву Геббельса. В довершение, 9 ноября в Мюнхене, в девять часов вечера, известие о смерти фом Рата дошло лично до Гитлера. Кризис достиг своего апогея. Власти официально разрешили проводить демонстрации против еврейских домов и предприятий, полиции было приказано не вмешиваться. Примерно три часа спустя начальник гестапо Генрих Мюллер разослал приказ в полицейские участки по всей стране: «Вскоре по всему Рейху пройдут организованные акции против евреев, особенно против их синагог. В ход мероприятия не вмешиваться, приготовиться к аресту от 20 000 до 30 000 евреев по всей стране».

В течение часа детальные инструкции были спущены в подразделения СА. В Кельне, например, им было приказано поджечь все синагоги в четыре часа утра, а через два часа после этого последовали нападения на еврейские магазины и дома.

Разрушения, проделанные гитлеровскими нацистами в ту ночь, известную как Хрустальная, Ночь разбитого стекла, носили масштабный характер. К вечеру 10 ноября, когда погромы утихли, было сожжено около двух тысяч синагог, разорены почти семьдесят пять сотен еврейских предприятий, убиты по меньшей мере девяносто шесть евреев, а еще тридцать тысяч арестованы и отправлены в концентрационные лагеря. Когда голландцы услышали эту новость, общественная реакция оказалась неоднозначной: некоторые выразили протест, другие выступили с предупреждениями, многие предпочли не знать об ужасах Хрустальной ночи, в то время как те, кто знал, предполагали, что такие зверства никогда не дойдут до Нидерландов.

Тем не менее добросердечные голландские граждане, преисполненные сострадания, пожертвовали 400 000 гульденов в рамках общенационального сбора в помощь евреям, бежавшим в Голландию.

Тем временем, дела в Бейе шли своим чередом, часовой магазин продолжал расти. Чтобы справляться с потоком клиентов, Каспер нанял мужчину по имени господин Инеке для помощи в ремонте часов и женщину по имени Дженни ван Данциг для помощи в продажах. Кроме того, тен Бумы сотрудничали с поставщиками в Германии, Каспер и Корри регулярно обменивались с ними корреспонденцией и материалами. Однако на последних неделях 1938 года Корри заметила необычную тенденцию: в случаях, когда поставщиком выступала еврейская компания, корреспонденция теперь возвращалась с пометкой «Адрес не найден».

Глава 2
Гитлерюгенд

Странным совпадением можно считать тот факт, что весной 1939 года в Харлем приехал молодой немец, чтобы учиться у Каспера тен Бума, лучшего часового мастера Голландии.

Германия годом ранее аннексировала Австрию и Чешские Судеты[7], а Адольф Гитлер, казалось, был одержим желанием захватить еще больше территории.

Тем не менее тен Бумы не посчитали такой визит необычным: Каспер на тот момент пользовался известностью во многих странах Европы, а в магазине тен Бумов на протяжении многих лет служило множество немецких подмастерьев.

Однако на этот раз все вышло по-другому. Отто Альтшулер, высокий красавец, обратился в Бейе – как мы помним, так назывался часовой магазин семьи тен Бумов – по рекомендации уважаемой в Берлине фирмы. Он представился отличным сотрудником и довольно обходительно побеседовал с Каспером, которого все называли Опа (дедушка), а вот Корри с самого начала заподозрила в Отто что-то странное. Будучи опытным часовщиком, она на тот момент давно уже стала главной помощницей своего отца и очевидной наследницей бизнеса, а потому всегда лично тесно взаимодействовала с подмастерьями.

Первый тревожный звоночек раздался тогда, когда Отто однажды с гордостью объявил, что он член Гитлерюгенда. Сам по себе этот факт ничего не значил для тен Бумов, но у любого жителя Германии такой сотрудник уже однозначно вызвал бы тревогу. Нацистская организация Гитлерюгенд была основана в 1922 году. Туда принимались мальчики в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет. Согласно дословному предписанию самого Гитлера, члены организации должны были быть «стройными и подтянутыми, быстрыми, как борзые псы, крепкими, как дубленная кожа, и твердыми, как фирменная сталь». 1 декабря 1936 года фюрер издал закон, запрещающий все вне-нацистские молодежные организации. В законе говорилось: «Вся немецкая молодежь в рейхе должна быть организована в рамках Гитлерюгенда. Немецкая молодежь, помимо воспитания в семье и школах, должна получать физическое, интеллектуальное и моральное образование в духе национал-социализма».

Прежде всего Гитлерюгенд служил пропагандистским инструментом для внушения молодым умам основ нацистской идеологии. Перевоспитание нового поколения начиналось задолго до подросткового возраста. Уже в возрасте шести-десяти лет мальчики проходили обучение в специальной организации, по окончанию которой их принимали в Гитлерюгенд. Там им выдавали тетради успеваемости, чтобы фиксировать их успехи в реализации нацистских идеалов. В десять лет каждый мальчик держал экзамен по легкой атлетике, выживанию в марш-броске в условиях дикой природы и по истории нацизма. Если он сдавал экзамен, то переходил в Jungvolk (организация «Молодой народ»), где давал следующую клятву:

В присутствии этого кровавого знамени, которое олицетворяет нашего фюрера, я клянусь посвятить всю свою энергию и силы спасителю нашей страны, Адольфу Гитлеру. Я страстно желаю отдать за него свою жизнь, да поможет мне Бог.

Девочки тоже не исключались из процесса идеологической обработки.

В возрасте от десяти до четырнадцати лет они зачислялись в организацию под названием Jungmaedel («Молодые девушки»).

Как и мальчишки, они совершали длительные походы на природу и посещали занятия по национал-социалистической идеологии, а в дополнение к этому, их настраивали на то, что рано или поздно их миссия будет заключаться в материнстве: стране нужны были здоровые и сильные дети-нацисты. В возрасте четырнадцати лет девочки переходили в Bund Deutscher Maedel («Союз немецких девушек»), на следующий этап идеологической обработки.

Когда мальчикам исполнялось четырнадцать лет, их принимали непосредственно в Гитлерюгенд, и, прослужив в организации до восемнадцати лет, они переходили на службу в немецкую армию. С самого начала целью организации было превратить мальчиков в военизированных уличных головорезов, подобных бандитам СА. Они обучались обращению с винтовками и пулеметами и в обязательном порядке посещали месячный военный лагерь. Неудивительно, что Гитлерюгенд принял равноправное с СА участие в организации ужасов Хрустальной ночи.

Родителям, которые отговаривали детей вступать в Гитлерюгенд, угрожали тюрьмой и обещали забрать их мальчиков в детские дома. Угрозы сработали: к концу 1938 года в Гитлерюгенде состояли почти восемь миллионов человек. Тем не менее около четырех миллионов молодых людей уклонились от такой чести, поэтому в марте 1939 года Рейх принял закон, принуждающий всех мальчиков обозначенного возраста к вступлению в Гитлерюгенд по аналогии с обязательным вступлением в армейские ряды в возрасте восемнадцати лет.

Шли дни, и тен Бумы заметили, что Отто не похож на предыдущих немецких подмастерьев. Началось все с тонкой критики голландского народа и их производств, за которой последовало такое его заявление: «Мир еще узнает, на что способны немцы».

Вскоре после этого Отто заявил Корри, что Ветхий Завет есть не что иное, как еврейская «Книга лжи».

Опа, однако, не придавал подобным заявлениям особого значения. «Его просто неправильно научили», – говорил он Корри. «Наблюдая за нами, видя, как мы любим эту книгу и какие мы честные люди, он поймет свою ошибку».

Однако зловещая сторона Отто по-настоящему проявилась несколько недель спустя. Настал день, когда хозяйка дома, в котором Отто снимал комнату, зашла в Бейе, чтобы сообщить тен Бумам новости об их молодом немецком сотруднике. Тем утром она меняла простыни на кровати Отто и нашла у него под подушкой нож с изогнутым десятидюймовым лезвием.

И снова Опа нашел для Отто оправдание. «Мальчик, вероятно, просто напуган, – сказал Каспер. – Он один в незнакомой стране. Вероятно, Отто купил нож, чтобы защитить себя при необходимости».

Корри долго обдумывала ситуацию. Отто действительно был один, и он не говорил по-голландски. Кроме Каспера, Бетси и Корри, которые знали немецкий, ему и поговорить-то было не с кем. Возможно, отец прав.

Однако со временем Корри заметила кое-что еще. Отто откровенно холодно и неуважительно обращался с господином Кристоффельсом – пожилым джентльменом, которого Oпa нанял для помощи в ремонте. Конечно, это можно было списать на невоспитанность, но все-таки Корри упомянула об этом своему брату Виллему, когда тот однажды гостил у них. Виллем только отмахнулся и заявил, что сестра выдает желаемое за действительное. «Он намеренно так себя ведет, – сказал он. – Все потому, что Кристоффельс стар. А ничто старое не имеет никакой ценности для государства. Пожилых людей, как известно, труднее заставить думать по-новому. Германия систематически учит неуважению к старости».

Услышав дискуссию, Опа возразил, что с ним лично Отто всегда был вежлив, а ведь он намного старше господина Кристоффельса.

«Ты другое дело, отец, – сказал Виллем. – Ты начальник, представитель другого уровня системы, в которой играет роль уважение к авторитету. Устранить нужно старых и слабых».

Корри и Опа только и могли, что покачать головами. Да можно ли вообще вообразить такую гнусную идеологию?

Через несколько дней сомнениям пришел конец. Однажды утром мистер Кристоффельс, спотыкаясь, вошел в магазин с окровавленной щекой и порванной курткой. На нем не было шляпы, поэтому Корри выбежала на улицу, чтобы подобрать ее. Корри пошла по тропинке, по которой старик пришел на работу, и заметила группу людей, которые, казалось, с кем-то разговаривали. Она спросила одного из прохожих, что произошло, и он рассказал, что, когда Кристоффельс свернул за угол в переулок, Отто поджидал его там. Он напал на бедолагу, прижал старика к стене здания, лицом к кирпичам. Корри была потрясена; ее худшие опасения насчет Отто оправдались.

Впервые за более чем шестьдесят лет работы Касперу пришлось уволить сотрудника. Он попытался объяснить Отто, почему его поведение было неподобающим, но каменное лицо Отто не дрогнуло. Опа объявил, что его работа окончена, и Отто спокойно, не говоря ни слова, собрал свои инструменты.

Уходя, у двери Отто обернулся, и Корри вздрогнула. Это был самый зловещий и презрительный взгляд, который она когда-либо видела.

Глава 3
Гонения

В Берлине время имело решающее значение. С того дня, как в 1933 году Гитлер пришел к власти, немецкие военные лидеры замышляли покончить с ним – либо через убийство, либо через арест и суд. В 1938 году в так называемый Заговор Остера[8] с целью свержения или убийства Гитлера были вовлечены многие высшие руководители немецкой армии, Вермахта. Однако из-за ряда логистических проблем заговор провалился. Начиная с осени 1939 года генерал Франц Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск, постоянно приходил на встречи с Гитлером с заряженным пистолетом в кармане, полный решимости застрелить фюрера. К сожалению, он так никогда и не смог этого сделать. В конце концов он понял, что он армейский офицер, а не наемный убийца, и предпочел передать грязную работу кому-то другому.

После неудавшегося переворота лидеры Вермахта оказались в затруднительном положении. Гитлер потребовал, чтобы они вторглись в Польшу, что они и сделали 1 сентября 1939 года. Франция и Англия немедленно объявили войну Германии, тем самым начав Вторую мировую войну.

Теперь, в первые месяцы 1940 года, Гитлер требовал большего, приказав генералам подготовиться к вторжению в Норвегию, Данию, Бельгию и Нидерланды.

Убежденные офицеры-антинацисты знали, что это их последний шанс; пришел решающий момент – либо убить фюрера, либо саботировать его планы. Полковник Ганс Остер[9], помощник начальника Абвера адмирала Вильгельма Канариса, считал, что если западные страны смогут организовать надежную оборону, то авторитет Гитлера окажется подорван, что облегчит осуществление переворота. Идея возникла у Гальдера в конце 1938 года[10]; доверенное лицо Остера, голландский военный атташе в Берлине, майор Гийсбертус Якобус Сас, согласился обеспечивать надежный канал передачи информации.

Остер расценивал свои действия как запасной план по уничтожению Гитлера. Основным планом при этом считалась попытка государственного переворота, но на каждом шагу генералы Вермахта, очевидно, упускали хорошую возможность.

Итак, время неумолимо уходило в песок, часы продолжали тикать.

3 апреля 1940 года Остер сообщил Сасу, что Германия планирует вторгнуться в Данию и Норвегию через шесть дней, 9 апреля. Он попросил Саса не только предупредить датчан и норвежцев, но и уведомить британцев. Кроме того, он попросил своего друга Йозефа Мюллера передать эту информацию Ватикану. Однако своевременное предупреждение роли не сыграло: Вермахт успешно вторгся в обе страны.

Теперь Остер больше, чем когда-либо, был полон решимости помешать вторжению в Голландию. 9 мая он поужинал с Сасом, после чего они вместе поехали в штаб вооруженных сил, где Остер надеялся узнать о новостях. Голландец ждал в машине, пока Остер метался по штабу, выясняя подробности. Через двадцать минут он вернулся, расстроенный.

«Мой дорогой друг, – сказал он Сасу, – теперь все действительно плохо, свинья [Гитлер] отправилась на Западный фронт, теперь все определенно кончено. Я надеюсь, что мы снова встретимся после этой войны».

Сас немедленно уведомил Гаагу специальным сообщением для Министерства обороны: «Завтра на рассвете. Держитесь». Затем он предупредил своего друга Жоржа Гетальса, бельгийского военного атташе.

К этому моменту предыдущие многократные предупреждения Саса о «страшном волке», который скоро нападет – все они были неточными – утомили голландских и бельгийских генералов на местах. Одно только вторжение в Голландию планировалось, а затем отменялось двадцать девять раз. Генерал Х. Г. Винкельман, голландский главнокомандующий, настолько устал от этих панических выкриков, что прямо заявил Сасу, что его источник информации (Остер) не что иное, как «жалкий лгун». Вот почему Нидерланды и Бельгия в значительной степени проигнорировали последнее предупреждение от Остера и Саса – они скептически предположили, что это очередная ложная тревога.

В три часа ночи 10 мая немецкая восемнадцатая армия пересекла Эйссель, оборонительную линию Голландии. На рассвете Люфтваффе отправили тысячу сто самолетов бомбить аэродромы и высадили две воздушно-десантные дивизии в Южной Голландии. Генерал Винкельман располагал всего двадцатью шестью бронемашинами, танков у него не было. Немцы подъехали к границе на 141 танке. Голландские военно-воздушные силы тоже значительно уступали немецким: у них было всего сто тридцать два исправных истребителя, и только семьдесят два из них были современными[11].

План Гитлера состоял в том, чтобы высадить воздушно-десантные войска на трех аэродромах, окружить Гаагу, захватить столицу, саму королеву Вильгельмину и ее кабинет.

К его удивлению, Голландия начала оказывать стойкое сопротивление.

* * *

Корри подскочила в своей постели, разбуженная оглушительными взрывами. Бомбы! Удар за ударом, такой силы, словно снаряды падали по соседству. Она поняла, что немцы бомбят аэропорт Схипхол, расположенный всего в восьми километрах от их дома. Она вбежала в комнату Бетси и обнаружила, что сестра проснулась, бледная, и дрожит. Так они и просидели некоторое время, крепко цепляясь друг за друга после каждого взрыва, озарявшего окно мерцающим красным пожаром.

«Господи, дай нам сил, – молились они. Дай нам сил помочь остальным, избавь нас от страха. Позволь нам довериться Тебе».

Разгневанная тем, что Гитлер нарушил свое обещание уважать нейтралитет Нидерландов, голландская королева Вильгельмина обратилась к подданным по радио, призвав свой народ сохранять стойкость.

Из своего бомбоубежища в Гааге она позвонила королю Англии, чтобы попросить о помощи. Британцы уже предоставили Голландии некоторое количество войск, но их было совершенно недостаточно для противодействия вторжению.

В первые часы военного нападения немецкие воздушно-десантные подразделения захватили ряд ключевых мостов, но не аэродромы в Гааге. Голландская пехота, эффективно применив артиллерию, выбила два полка Вермахта из этих стратегических районов. В Роттердаме немецкие подразделения – одно из которых высадилось на реку Нью Маас с помощью гидросамолетов – также столкнулись с жестким сопротивлением.

Однако утром 12 мая ситуация начала меняться: бронетанковая дивизия Восемнадцатой армии прорвала линию Греббе – передовую линию обороны в центральной Голландии. В тот же день Девятая танковая дивизия пересекла мосты в Мердейке и Дордрехте и дошла до Нью Мааса. Однако голландцы перекрыли немцам въезд в Роттердам, заблокировав мосты на северных концах.

На рассвете 14 мая Винкельман сообщил королеве Вильгельмине, что Гаага находится под угрозой и что ей нужно бежать. Вместе со своими главными советниками она направилась к Голландскому заливу, где ее группа поднялась на борт британского эсминца, направлявшегося в Англию. Как впоследствии оказалось, они скрылись как раз вовремя.

На следующее утро, 14 мая, раздраженный Гитлер в нетерпении выслал директиву своим генералам: «Сила сопротивления голландской армии оказалась сильнее, чем ожидалось. Политические, а также военные соображения требуют, чтобы это сопротивление было сломлено немедленно».

В качестве победной тактики Гитлер решил применить террористическую бомбардировку Роттердама. Он предположил, что голландцы наверняка вспомнят о судьбе, постигшей Варшаву предыдущей осенью[12].

Тем же утром немецкий офицер с белым флагом в руках в одиночку пересек Роттердамский мост. Его послание состояло в том, что Роттердам должен сдаться, иначе его разбомбят. Голландцы немедленно начали переговоры, отправив своего офицера в немецкий штаб, развернутый рядом с мостом, чтобы обсудить условия. Однако, пока голландский офицер направлялся обратно по мосту, чтобы передать немецкие требования, в воздухе уже находились истребители Люфтваффе.

Вторжение Германии в Нидерланды и Бельгию. Снимки любезно предоставлены журналом Life, 27 мая 1940 года. Харлем находится в 16 км к западу от Амстердама

Несколько часов спустя центр Роттердама лежал в руинах. Город сдался, и в сумерках того же вечера генерал Винкельман приказал своим войскам сложить оружие. На следующее утро, 15 мая, он подписал официальную капитуляцию. Число погибших в городе составило двадцать одну сотню, еще двадцать семь сотен были ранены, и более семидесяти восьми тысяч человек остались без крова.

В Харлеме тен Бумы впали в уныние.

«Самым неприятным моментом этих ужасных пяти дней, – вспоминала Корри, – стал отъезд королевской семьи: королева Вильгельмина уплыла в Англию, а кронпринцесса Юлиана – в Канаду. Тогда мы окончательно осознали, что наше дело безнадежно. Я не такой уж сентиментальный человек, но услышав о том, что королевская семья покидает страну, мое сердце дрогнуло, и я заплакала. Королева защищала голландский народ – мы любили ее».

Получив контроль над страной, Гитлер назначил ярого нациста, доктора Артура Зейсс-Инкварта, рейхскомиссаром Нижних земель. Зейсс-Инкварт, венский юрист, на вид довольно обходительный мужчина, страстно желал объединения Австрии и Германии. После того как в марте 1938 года это наконец произошло, Гитлер назначил его австрийским канцлером, а затем, в следующем месяце – рейхсканцлером. В октябре 1939 года, после успешного вторжения Германии в Польшу, Зейсс-Инкварт стал там заместителем генерал-губернатора.

Теперь, после оккупации Нидерландов, Гитлер перевел опытного Зейсс-Инкварта на новую должность. В помощь Зейсс-Инкварту, на должность верховного руководителя СС и полиции, а также главы всех вооруженных войск СС, Гитлер назначил другого австрийца, Ханнса Альбина Раутера. Будучи младшим по званию после Зейсс-Инкварта в гражданской администрации, Раутер занимал более высокое звание в СС и подчинялся непосредственно рейхсфюреру, главе СС, Генриху Гиммлеру.

Раутер имел внушительную фигуру, рост и суровый вид, отличался железной дисциплиной и непреклонным характером. Он был безжалостным фанатиком и радикальным нацистом.

По-видимому, чтобы усыпить бдительность своих пленников, Зейсс-Инкварт и Раутер решили внедрять свое правление террора медленно и постепенно. Поначалу создалось впечатление, что оккупация носит совершенно дружественный характер. В конце концов, Гитлер видел в голландцах собратьев-арийцев[13] и уважал их право на процветание и культурное наследие. В знак доброй воли Зейсс-Инкварт освободил всех голландских военнопленных, захваченных во время четырехдневной войны.

В следующем месяце Герман Геринг пообещал голландцам, что их уровень жизни не упадет ниже, чем у немецких соседей, и какое-то время местные магазины действительно испытывали невероятный прилив покупателей: немецкие солдаты щедро тратили деньги, и оккупация поначалу показалась большинству не такой уж и трагедией. Корри вспоминала о резком подъеме продаж в первые месяцы после вторжения нацистов: «Солдаты часто посещали наш магазин: они получали хорошую зарплату, и часы они очень любили, предпочитали их остальным сувенирам. Я слушала, как они взволнованно обсуждали свои покупки – как будто молодежь, предвкушая, собирается в отпуск. Как правило, они выбирали женские часы для матерей и возлюбленных, ждущих их дома. По правде говоря, магазин никогда не приносил столько денег, как в тот первый год войны».

Одиннадцатилетняя девочка из Анхема Адриантье Хепберн-Растон, позже известная по всему миру как актриса Одри Хепберн, также вспоминала то время: «Немцы были вежливы и старались завоевать наши сердца. Первые несколько месяцев мы не совсем понимали, что произошло, я была совсем ребенком, только начала ходить в школу».

Однако медовый месяц оккупации через полгода закончился.

12 сентября королева Вильгельмина передала по Би-би-си еще одно послание своим соотечественникам, в котором говорилось: «Нацию, обладающую жизненной силой и решимостью, нельзя завоевать просто силой оружия. … Проявления беспрецедентного единства и независимости придают нам уверенности в будущем, которое, согласно Божьей воле, ждет всех нас: в будущем свободной и независимой страны».

Подобно премьер-министру Уинстону Черчиллю для британцев, королева подала голландцам проблеск надежды. Перед лицом грядущих бед люди отчаянно нуждались во вдохновении и мужественном напутствии.

В следующем месяце Зейсс-Инкварт объявил, что еврейские государственные служащие и профессора должны быть отстранены от своих должностей. Сразу же начались студенческие протесты, сначала в Делфтском технологическом университете, затем в Лейденском университете и других крупных институтах. Студенты начали бойкотировать занятия, Делфт и Лейден временно закрылись.

Чтобы противостоять восстанию, нацисты провели в университетах общенациональные рейды, арестовывая как студентов, так и профессоров. Акции стали знаковой предтечей грядущих событий, и многие другие профессионалы евреи – врачи, юристы и архитекторы – ушли со своих постов.

Евреям, конечно, были уготованы многочисленные испытания. В 1941-м году Зейсс-Инкварт ввел новую политику: все еврейские граждане Нидерландов должны были иметь при себе удостоверение личности, помеченное большой буквой J (первая буква слова Jew – евреи). Вскоре после этого им было приказано носить на рукавах одежды желтую звезду Давида. Каспер тен Бум был настолько потрясен масштабом проводимого террора, что встал в очередь на получение Звезды Давида. По его мнению, для него это был единственный способ выразить протест против несправедливости; он решил страдать вместе со своими еврейскими братьями[14].

Однако, что поразило всех голландцев больше всего, так это нормирование продуктов питания и других товаров. Десятилетиями голландцы не знали отказа в экспортном масле, сыре, фруктах и овощах. Теперь Зейсс-Инкварт перенаправлял весь продовольственный экспорт и большую часть отечественной продукции напрямую в Германию. Корри вспоминала, как получала продовольственные карточки, которые в течение первого года оккупации можно было использовать для покупки продуктов питания и товаров, которые пока что можно было найти в магазинах. Однако каждую неделю в газетах появлялось новое объявление о том, на что еще можно обменять продовольственные талоны.

Другой новостью стало отсутствие достоверных новостей. Зейсс-Инкварт контролировал газеты лично, а это означало, что в них издавалась только немецкая пропаганда. «Длинные восторженные отчеты об успехах немецкой армии на различных фронтах, – вспоминала Корри, – и восхваления немецких лидеров, осуждение предателей и саботажников, призывы к единству “северных народов”».

Без честных газет голландцам оставался только один источник внешних новостей: радио. Каждую неделю они подключались к Би-би-си, чтобы услышать сообщение от изгнанной королевы. Немецкие оккупанты, разумеется, хорошо знали о повстанческих настроениях, транслируемых Би-би-си, поэтому они объявили радио вне закона; теперь каждый гражданин должен был сдать все имеющиеся радиоприемники нацистским властям. Как и многие другие, тен Бумы не собирались лишать себя объективной информации и обращений королевы.

Петеру, сыну Нолли, пришла в голову идея. Поскольку в семье было два радиоприемника, они решили послушно сдать один из них и спрятать другой, чтобы слушать новости по нему. На лестничной клетке, в нише прямо над комнатой Каспера, Петер вставил радио поменьше и заменил платы. Другой же радиоприемник Корри отнесла в универмаг Вроом и Дреесманн, где происходила всеобщая конфискация.

«Это единственное радио, которое у вас есть?» – спросил ее армейский служащий.

«Единственное».

Немец взглянул на лежащую перед ним бумагу. «По тому же адресу проживает тен Бум Каспер и тен Бум Элизабет. У кого-нибудь из них есть приемник»?

Корри выдержала его взгляд и ответила: «Нет».

Когда она вышла из здания, ее начала бить дрожь. В тот день она солгала впервые в жизни.

Дома они с Бетси по очереди каждый вечер слушали бесплатные голландские передачи; пока одна склонялась над радиоприемником, другая как можно громче играла на пианино. Новости, однако, были ужасными: немецкие наступления повсюду увенчались успехом. И это беспокоило британцев больше всего. Немцы восстановили аэродромы Голландии, поврежденные бомбами, и теперь использовали их в качестве передовых баз для нападений Люфтваффе на Англию.

Ночь за ночью Корри лежала в постели, дрожа от звука бомбардировщиков Люфтваффе, направляющихся на запад. Вскоре, однако, и британцы возобновили нападения на Германию. Часто немецкие истребители перехватывали самолеты Королевских военно-воздушных сил (RAF) над Харлемом, и однажды ночью воздушный бой разгорелся прямо над Бейе. Через окно не было видно самих самолетов, но огненная полоса трассирующих пуль не оставляла сомнений в драматичности творившегося.

С наступлением лета 1941 года голландское правительство в изгнании работало над созданием собственной сети вещания на Нидерланды. 28 июля радио Оранье передало свое первое сообщение, и королева Вильгельмина в своем выступлении в выражениях не стеснялась. Вместо того чтобы называть оккупантов немцами, она выбрала слово moffen, старое голландское этническое ругательство, означающее немытый отсталый народ.

Оценив эффективность радиоканалов Би-би-си и Оранье, Зейсс-Инкварт поспешил издать приказ «Меры по защите населения Нидерландов от недостоверной информации». В нем говорилось, что голландцев необходимо защищать от «ложных новостей» и что отныне официально санкционированы будут только нацистские радиостанции. Как и ожидалось, закон гласил, что любой, кого поймают за прослушиванием Би-би-си или радио Оранье, будет сурово наказан.

Семья Корри не собирались подчиняться и просто настраивали радио на более приглушенный звук. Проблемы с продовольствием не прекращались. 22 июня Германия вторглась в CCCР, и сотни тысяч немецких солдат, маршировавших на восток, нуждались в ежедневных пайках, а это означало, что еще больше продуктов из Нидерландов отправлялись Вермахту.

Днем, когда позволяла погода, Корри гуляла с отцом по окрестностям, и с каждым днем она видела все больше свидетельств расистского террора.

На витринах магазинов, ресторанов, театров и даже концертных залов были вывешены плакаты с надписью: Евреи не обслуживаются. В парках таблички предупрежда- ли еще лаконичнее: Евреям вход запрещен.

Когда лето сменилось осенью, Корри отметила для себя череду совсем тревожных событий. Сначала за сданными в ремонт часами перестали возвращаться владельцы. Затем в квартале, где жила Нолли, внезапно опустел целый дом. Вскоре после этого другой часовой магазин – принадлежавший еврею, которого Корри знала, как господина Кана – однажды утром просто не открылся. Однажды Опа постучал в их дверь, желая поинтересоваться, не заболел ли его коллега, но ему никто не ответил. В последующие дни проходящих мимо дома тен Бумов неизменно встречали темные окна и закрытые ставни.

Несколько недель спустя, когда Корри и ее отец прогуливались по Гроте Маркт в центре Харлема, они наткнулись на кордон полиции и солдат. Приблизившись, они наблюдали поразительное зрелище: бесчисленное множество мужчин, женщин и детей, со Звездой Давида на одежде, загоняли в кузов грузовика.

«Отец, – закричала Корри. – Посмотри, что делают с этими бедными людьми!».

Наконец полицейский кордон разомкнулся, и грузовик проехал сквозь него. Опа кивнул: «Несчастные люди.»

Корри взглянула на отца и увидела, что он смотрит не на отъезжающий грузовик, а на солдат.

«Мне жаль и немцев тоже, Корри. Они коснулись зеницы Божьего ока»[15].

В течение следующих нескольких дней Корри обсуждала с отцом и Бетси, что они могли бы сделать, чтобы помочь своим еврейским соседям. Спрятать их в Бейе казалось самым очевидным решением, но жилое пространство было ограничено, не было никаких тайников или помещений, которые под них годились. Риск был реальным и серьезным: всех, кого ловили за укрывательством евреев, отправляли в тюрьмы или концентрационные лагеря.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Исаак да Коста, юрист и поэт, был португальским евреем, принявшим христианство. Всю свою жизнь он работал над тем, чтобы голландские христиане молились за Иерусалим и евреев.

Вернуться

2

Книгу «Майн Кампф» издали в двух томах: первый вышел в 1925, а второй – в 1926 году

Вернуться

3

Гинденбург недолюбливал Гитлера и ранее говорил генералу Курту фон Хаммерштейну, что у него “не было никакого намерения делать этого австрийского капрала ни министром обороны, ни канцлером рейха”. О происхождении прозвища “богемский капрал”, которое Гинденбург придумал и впоследствии предпочитал в своих оценках, см. Примечания в конце книги.

Вернуться

4

SА (Sturmabteilung, или «Штурмовой отряд»), одна из двух нацистских военизированных организаций Гитлера (другой была SS, СС), сформированная в 1920 году. Известна как «коричневорубашечники», или штурмовики, использовалась Гитлером в качестве исполнительной силы, отвечающей за уличный террор.

Вернуться

5

Следующие семь лет Нимеллер провел – в основном, в одиночном заключении – в концентрационных лагерях Заксенхаузен и Дахау. Стало знаменитым такое его высказывание: «Когда нацисты пришли за коммунистами, я молчал, я же не коммунист. Потом они пришли за социал-демократами, я молчал, я же не социал-демократ. Потом они пришли за членами профсоюза, я молчал, я же не член профсоюза. Потом они пришли за евреями, я молчал, я же не еврей. А потом они пришли за мной, и уже не было никого, кто бы мог протестовать».

Вернуться

6

Австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд был убит в Сараево 28 июня 1914 года девятнадцатилетним боснийским сербом Гаврило Принципом. Это событие считается самым непосредственноым поводом начала Первой мировой войны.

Вернуться

7

Германия аннексировала Чешские Судеты в марте 1938 года, официально их оккупация началась 1 октября 1938 года. К 16 марта 1939 года военная операция была завершена, и Гитлер добавил к своим завоеваниям Богемию и Моравию.

Вернуться

8

Так называемый Заговор генералов поддерживали практически все высокопоставленные немецкие офицеры Вермахта и Абвера (военной разведки), в том числе: генерал Вальтер фон Браухич, главнокомандующий сухопутными войсками; генерал Франц Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск; генерал Людвиг Бек, предшественник Гальдера; генерал Герд фон Рундштедт, главнокомандующий группой армий № 1; генерал Эрвин фон Вицлебен, командующий III армейским корпусом; и начальник Абвера адмирал Вильгельм Канарис. Тремя заметными исключениями из этого списка стали главные сторонники Гитлера в Вермахте: генерал Альфред Йодль, фельдмаршал Вильгельм Кейтель, военные преступники, казненные после Нюрнбергского процесса, и фельдмаршал Вальтер Модель, покончивший с собой 21 апреля 1945 года.

Вернуться

9

Остер так ненавидел Гитлера, что коллеги по Абверу называли его не иначе, как «свиньей».

Вернуться

10

Этот план получил название «Теория Отступления».

Вернуться

11

К концу первого же дня они потеряли 62 из них.

Вернуться

12

С 1 по 25 сентября 1939 года Люфтваффе наносили удары по Варшаве. Только двадцать пятого числа они сбросили на город 560 тонн фугасных и 72 тонны зажигательных бомб.

Вернуться

13

Гитлер говорил Антону Мюссерту, лидеру Национал-социалистического движения Нидерландов (НСБ), что именно в Нидерландах и Норвегии можно найти лучших представителей германской расы.

Вернуться

14

Корри и Бетси впоследствии уговорили отца перестать носить звезду Давида на улицах.

Вернуться

15

В Ветхом Завете Израиль дважды упоминается как зеница Божьего ока. Во Второзаконии 32:10 говорится: «В пустынной земле Он [Бог] нашел его [Иакова, представляющего Израиль], в бесплодной и воющей пустыне. Он защищал его и заботился о нем; Он берег его как зеницу ока». Так же в Псалмах 17:8 Давид молится: «Храни меня, как зеницу ока Твоего; укрой меня в тени крыльев Твоих».

Вернуться