Ничейный лес
Пётр Абажуров

Корректор Дарья Максимова

© Пётр Абажуров, 2024

ISBN 978-5-0062-6698-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Содержание

1. Дерево наоборот.

2. Ночь-Такси.

3. Рождество

4. Побег

5. Ничейный лес

6. Договор со снежной царицей.

7. Сны старые и сны молодые

8. Царь-кот

9. Сельские разговоры

10. Жук Евсейка

11. Как казаки Волгу вспять повернули.

12. В Дороге

13. Там Далеко-Близко

14. Чёртушкино несчастье.

15. Как большевики дракона победили.

16. Лесная свадьба.

17. Подвиг бессмертен.

18. Самая краткая история троллейбусов

19. В середине лета в городе N

20. Невероятное путешествие.

1. Дерево Наоборот

Нарисуй мне, пожалуйста, дерево.
Чтоб было то наоборот.
Чтоб люди на нём сидели грустные, печальные,
Чтоб ветви его были спутаны бурей случайной,
Чтоб в облаке белом
блуждали червистые корни,
Вершины же чтоб уходили в подземные торны.

Вороны на кряжистых ветках чтоб грозно скучали,
Но чтобы не каркали – вдумчиво, мрачно молчали,
Чтоб листья шумели, как тёмного озера волны,
Чтоб были его очертания странны, сумбурны, неровны.
Пускай колдуны и монахи
сплетаются с ним в хороводе,
Пусть днём оно будет недвижно,
А ночью по лесу пусть ходит.
Пускай за семь вёрст облетают
его перелетные птицы,
Пускай в его складках, наростах
читаются грозные лица.

Пусть рядом загадочно бродит
Немного потерянный кот.

Хотя,
впрочем,
не стоит.
Нарисуй-ка мне просто дерево.
Дерево наоборот.

2. Ночь – Такси

Решила однажды Ночь, чтобы не терять времени даром, подработать ночным таксистом.

Она села за руль старой машины, брошенной кем-то на обочине дороги, и стала нарезать круги по пригородам и спальным районам большого города в поисках потерявшихся или подзагулявших людей, которым давно пора домой.

Вот, облокотившись на телефонную будку, стоит человек в помятой шляпе и запыленном плаще.

– Привет, человек, – в пригороде большого города крикнула Ночь. Куда держишь путь?

– Туда-то, – ответил он.

– Садись, мне тоже в ту сторону – сказала она, не решившись дать понять напрямую, что эта её услуга будет чего-то стоить.

Ночь отвезла ночного бродягу в помятой шляпе и пыльном плаще в на его родную улицу, где тот улёгся спать в свою холодную помятую пыльную постель.

– Почему спальные районы так по-дурацки называются? – думала она. Ведь в них не только спят, но и вообще – живут! Дети в них играют на площадках, ходят в школу… Родители готовят обед и проводят выходные, сидят перед телевизором, или на берегу реки, или на вершине холма… Они должны называться жилыми! Это же и есть жизнь, в отличие от того, что происходит в офисном центре – Cити!

– Да и почему пригороды называются пригородами? Ведь это же просто отдельные города, пусть и не такие большие, если сравнивать с мировыми столицами…

Но ночь решила отложить размышления на потом, потому что ей попался ещё один забулдыга. Он стоял под фонарём и разговаривал сам с собой, почесывая бороду, растущую клоками.

– Вас, должно быть, давно ждут родные?

– Должно быть, – с сомнением и грустью промолвил он в ответ…

– Тогда садитесь, я всё равно болтаюсь по окрестностям от нечего делать… Я вас подвезу.

– Не вопрос! – ответил припозднившийся гражданин так, будто сам совершал небольшое одолжение, и плюхнулся на заднее сиденье.

Беседа с пассажиром не задалась, и потому Ночь опять стала разговаривать сама с собой:

– Почему сейчас так много фонарей? И вообще, в сущности, чего этим людям не сидится в их квартирах? Помню, я была всевластной! Ночные разбойники под моим покровом могли спокойно обчистить кого-угодно и уйти незамеченными. Люди просто боялись выходить на улицу, когда я расправляла свои чёрные крылья над землёй! Потом, веке в 17-м, тогдашние правители повелели ставить ночью на окна горящие свечи, чтобы они хоть как-то освещали улицу и служили ориентиром для блуждающих во тьме. С тех пор я стала уступать свои позиции… А до той поры только молния могла вторгнуться в мои владения, но случалось это редко, поэтому я совершенно не переживала из-за этих эпизодов…

Но ночь отвлек от размышлений ещё один человек. Он танцевал на автобусной остановке, очевидно считая, что это приблизит момент, когда первый утренний автобус выйдет в рейс.

– Вам должно быть холодно.. Садитесь, сегодня все ночные такси бесплатные. Вы не знали? Странно. Это подарок от мэра по случаю его дня рождения.

– Как мило с его стороны… – сказал прохожий и запрыгнул в салон. – Мне за угол и направо двести метров, до пивного ларька.

– Печально, – расстроилась ночь, поняв что ей вновь не удастся ни с кем толком пообщаться.

– Как глупо, что люди предпочитают общественный транспорт прогулке даже тогда, когда им не надо далеко ехать! Ведь особенно хорошо гулять по ночам! – стала она опять рассуждать. – Ночь – это утроба, чрево мира! Так в старинные времена думал путник, продвигаясь наощупь по просёлочной дороге.. Да и совсем ещё недавно деревенский лекарь или школьный учитель, идущий домой с работы по сельской дороге, почтальон или отшельник, ощущали то же самое.

Так ночь и не могла решить для себя, нравятся ли ей ночные прохожие, или всё-таки она предпочла бы, чтобы в это время суток все сидели по домам, мирно спали и видели сны.

Да и дело с развозом у неё не пошло в гору. Так случилось, наверное, потому, что обычные люди, видя, что за рулем никого нет, шарахались от её старого Рено, как от привидения, а садились на пассажирские сидения лишь пьяницы и сумасшедшие, у которых по карманам лежали только медяки. Но и их Ночь стеснялась вытягивать из оборванцев, ведь с тех пор как человек пощекотал её огнями своих костров, а чуть позже светом прожекторов, она стала менее уверена в себе.

Так она ничего и не заработала, да и бросила эту затею. Она вспомнила, что делать ей ничего и не надо, так как, в сущности, она – ничто, просто отсутствие света. Вот она, без малейшей доли сожаления, ведь сожалеть ей, как она решила, в общем-то нечем, залезла в подпол большого деревянного дома, чтобы за день хорошенько там отоспаться, а к вечеру с новыми силами и окрепшей верой в свою исключительность и важность, начать новые поиски приключений…

3. Рождество

Семь веков римляне хотели завоевать лежащие к западу от Кадиса Счастливые острова. Но семь веков дул сильнейший ветер со стороны Океана, не позволявший триремам латинян с штурмовыми трапами «воронами» и боевыми башнями отойти от берега даже на расстояние одного прогона скота.

Тогда по истечении семи веков сенаторы собрались на Капитолийском холме, чтобы обсудить, как же заслужить милость Богов и переменить ветер. Вспомнили про свитки Кумской Сивиллы, содержащие пророчества о будущем Рима, которые не раз их выручали. Когда в 461 году до н. э. произошли землетрясения и появилась говорящая корова, а с неба стали падать куски мяса, которые поедали птицы, свитки истолковали произошедшее как знамение угрозы, исходящей от собравшихся вместе чужеземцев, которые могут напасть на Рим. Пришлые люди были незамедлительно окружены и умерщвлены легионерами. В 344 году до н.э. на республику обрушилось новое несчастье – дождь из камней. Сенат после совета с книгами назначил специального диктатора, который руководил всенародными молебствиями о даровании «чистого неба».

В 299 году до н. э. в Италии свирепствовала эпидемия чумы. Кроме того, в земле появились провалы, а удары молний поразили многих солдат. Тогда свитки посоветовали окропить почву вокруг Рима кровью пленных воинов. На беду, это был редкий год, когда Рим ни с кем не воевал, а все пленные предыдущих кампаний уже погибли в шахтах и на серебряных рудниках. Пришлось объявлять войну Пальмире и отправляться в поход за новыми «живыми мёртвыми». В 200 году до н.э. к книгам обратились, потому что южнее Капуи появился на свет поросёнок с человечьей головой, а на Сицилии двуполый младенец. Тогда пророчество посоветовало умилостивить богиню Юнону, для которой хор юных дев исполнил священные гимны. В 167 году до н.э. очаг одного из граждан стал сочиться кровью. Справиться с этой напастью помогли принесённые в жертву пятьдесят молодых коз и специальные очистительные обряды.

В 83 году до нашей эры, во время пожара на Капитолии, книги сгорели. Чтобы восстановить их, во все концы земли – к брахманам Индии и шаманам Эритреи, к друидам Британии и к магам Персии – были посланы Квиндецемвиры, толкователи, только которым и можно было, разумеется, с разрешения Сената рязъяснять пророчества, содержащиеся в свитках. В этих далеких странах они должны были среди массы заблуждений и суеверий разыскать и записать драгоценные крупицы чистого знания, которые вместе с торговцами и странниками дошли до них из Сивиллиных книг. Таким образом, после путешествий, длившихся более десяти лет, свитки были восстановлены и, во избежание повторения трагических событий, помещены в два позолоченных ларца в подземельях храма Аполлона на Палатине.

Вот и теперь децемвирам, специальным чиновникам по духовным делам, только которым и можно было, разумеется, после специального постановления Сената, прикасаться к этим священным текстам, было поручено отправиться на Палатин, который соединялся с Капитолийским холмом мостом и, вскрыв семь замков, не считая тех, которыми закрывались сами ларцы, достать священные пергаменты. Книги были доставлены в Сенат, где были зачитаны в присутствии Квиндецемвиров.

Квиндецемвиры растолковали туманные, полные расплывчатых образов и двусмысленных метафор стихи так: только тогда Западный ветер сменится Восточным, когда император возьмет в жены простолюдинку – плебейку. Указан был и точный момент перемены направления движения воздуха: ветер подует с Востока, как только Неба достигнет дым от жертвенного костра, в котором невеста, по древнему обычаю, сожжет своё девичье платье.

В это время римским императором был носивший титул «отца отечества» Октавиан Август, женатый уже в третий раз на ослепительной, умной и, как и подобает истинной дочери Ромула, жестокой Ливии Друзилле. Аристократы давно видели в ней опасность для республики, и, конечно, не в последнюю очередь для себя, ведь имея все качества, которыми она обладала, Ливия единственная могла влиять на волю всемогущего Августа, что никак не вписывалось в планы патрициев. И вот наконец-то у них появился повод избавиться от этой опасной соперницы, да какой! Сама великая пророчица из Кумы в стихах советовала первому властелину империи развестись со своей законной супругой и найти себе невесту из простонародья. Лучшего шанса боги могут и не предоставить… Да, Друзилла наверняка довольствуется должностью управляющей какой-нибудь провинции, нужно только убедить её в том, что в столице ей грозит опасность. Но вот Октавиан? Что если он не согласиться променять красавицу патрицианку на безродную замарашку?

Решение предложил сенатор Луциус Туллий: надо освободить от священных обязанностей одну из весталок, благо представительницы этой профессии продолжали пользоваться огромным уважением римлян, хоть патриции в силу своей малодетности всё меньше жаждали отдавать своих дочерей в услужение Весте на тридцать лет. Идею единогласно одобрили. С выбором невесты дело тоже не стало. Нобили без особенно ожесточенных споров сошлись на кандидатуре юной красавицы Аматы Кальпурнии.

Народу, правда, решено было ничего не объявлять во избежание кривотолков, и потому для непосвященных Октавиан так и остался женатым лишь трижды. Отъезд Друзиллы был устроен с соблюдением всех предосторожностей, после чего понтифики, высшие жрецы, в обязанности которых входило совершение бракосочетаний между представителями знати, приступили к подготовке свадебной церемонии. Свадьбу, вопреки традиции, решили не откладывать до лета, очень уж хотелось полководцам поскорее размяться в сражениях за новые земли, а замаскировать под Сатурналии, праздник в честь зимнего солнцестояния.

И вот уже невесту расчесывают наконечником копья, которым накануне был убит гладиатор, вот все приглашенные отправляются в храм Юноны, где по внутренностям свиньи, принесенной в жертву, гадают о будущности брака. Вот Октавиан и Кальпурния обмениваются кольцами и наконец в жертвенный костер бросают монашескую одежду бывшей весталки…

И когда в воздух поднялись клубы дыма, западный ветер наконец сменился восточным. Триремы набрали в паруса воздух и двинулись за земным счастьем, к Счастливым островам. А вечером того же дня, принесённая тем же восточным ветром, глубоко в тылу у римской армии, в самой далекой, глухой и бедной провинции, в пещере рождалась новая жизнь и новая Мечта. Рождался младенец Иисус.

4. Побег

Всем известна история Жана Вальжана – французского каторжника, бежавшего из заключения, покаявшегося в своих злодеяниях и вставшего на новый путь.

Но вот в России родился свой Жан Вальжан – с тем же характером, но со своей историей. Однажды он также, как и его более знаменитый прообраз, был заключен под стражу и провел несколько недель в обществе отпетых негодяев, к которым, впрочем, проникся искренней симпатией.

Чувство это не было взаимным. Сокамерники нарекли Жана снисходительным прозвищем Блаженный, в которое не вкладывали никакого положительного смысла. Считали они его просто дурачком, достойным разве что жалости. Возможно потому, что он предпочитал по-большей части лежать на полу, чтобы не дышать сигаретным дымом от девяти постоянно дымящих узников, и всё время норовил приглушить звук радиоприёмника, который работал круглые сутки. Но больше всего презирали сокамерники его за искренность. Человек не должен быть искренним. Человек должен быть хитрым, изворотливым, не должен показывать своё истинное лицо – только тогда он будет живучим, а значит, достойным уважения, считали матёрые сидельцы. А ещё невзлюбили они его за то, что в их разговоры о проститутках норовил он вплести свои истории о настоящей любви, в существование которой они не то чтобы не верили, но им было неприятно воспоминание о ней, их бессознательно изводило то, что когда-то они не поверили этому чувству, не дали ему стать своей внутренней сутью.

Камера, в которой оказался герой этого рассказа, ничем не отличалась от множества других, за тем лишь исключением, что в ней играли в одну необычную игру. Правила её были таковы: когда наступал обеденный час и приносили еду, одну посуду на всех, заключённые садились вокруг неё и черпали из лоханки пресное склизкое варево друг за другом только после того, как говорили, что ещё плохого и ужасного может сделать с человеком государство. Кто затруднялся с ответом, пропускал свою очередь и оставался голодным.

Уходя из заточения, Жан оставил свою дорогую одежду и часы бедолагам, взяв взамен чьи-то лохмотья. Но кто-то из бандитов, воспользовавшись его добротой и доверчивостью, выйдя из под ареста, совершил в его одежде тяжелое преступление. И вот Жан Вальжан вновь схвачен. Происходит быстрый суд, на котором свидетели его опознают. Также другой человек, которому Жан подал на улице милостыню, купил на эти деньги топор и убил им человека. В этом преступлении также обвинили Жана, потому что, как заключил судья, подсудимый обязан был поинтересоваться, куда этот нищий собирается потратить врученную ему сумму, а так как он этого не сделал, то вины за убийство на нём ровно столько же, сколько и на бродяге. Более того, суд совершенно справедливо заключил, что указанное убийство, таким образом, было совершено группой лиц, что, как всем известно, является отягчающим обстоятельством.

И вот Жан по совокупности двух тяжёлых преступлений попадает уже в настоящую тюрьму, в одиночную камеру на пожизненный срок. Не было там ни солнца, за движением которого можно было наблюдать через решетку, не было дерева в окне, не было глубоких и продолжительных разговоров с сокамерниками. Единственной радостью, положенной тюремным уставом, была получасовая прогулка в накрытом решеткой бетонном мешке, в который также не попадало ни одного лучика света.

Иногда, правда, доводилось пробыть вне камеры дольше – когда случался прорыв. Это была страшная фабрика неволи, где многое было механизировано. Кандалы, которыми заковывали новоприбывших, текли по трубам подобно воде. Но иногда эти трубы прорывало. И тогда ликвидировать течь и собирать рассыпавшиеся звенья невольничьих цепей в мрачные подвалы тюрьмы отправляли Жана Вальжана. В подвалах этих среди пыли и грязи гнили лохмотья человеческих тел, попавших в зубчатые колёса механизмов, двигавших этот поток. Шестерни эти располагались здесь же, и чинили их такие же бедолаги, как Жан. И вот в полутьме, практически на ощупь, среди человеческих ошмётков нужно было собрать всё то, что утекло из труб.

Сила государства, казалось, была беспощадной. Государство может схватить тебя и заточить в железобетонные стены с решетками. И ничто не способно их раздвинуть, распилить. Ничто из того, что есть внутри камеры.

Но где же выход? Неужели его нет? Безумие, уход в бездны памяти?

Желание Жана Вальжана покинуть острог, унылый и страшный, снова увидеть солнечный свет, подышать запахом леса, пройти полем к берегу реки и посмотреть на её медленное течение было так велико, что произошло чудо – в одно мгновение, когда страсть его была особенно сильна, его сознание выскочило из тела и вселилось в одного из надсмотрщиков, «продольных», как называли их заключенные.

В этом затхлом туловище двум людям было неуютно. Пришлось потеснить кандальщика, как теснили рабочие бывших дворян, вселяясь в их квартиры и оставляя бывшим домовладельцам только небольшую каморку возле уборной. Надзиратель возмущался, но, казалось, безропотно, без особой надежды. Что ему было нужно? Только регулярное питание и тёплая постель. Ничего кроме этого душа его не требовала. Большую часть времени она смиренно соглашалась с капризами нового гегемона и со временем совсем перестала выражать своё недовольство телодвижениями нового властителя, предоставляя Жану Вальжану полную свободу. По крайней мере, так он это видел.

Единственное, о чём жалел Жан, – это о своём теле, которое осталось в мрачном каземате, в полной власти тьмы, сырости и других служак. Освободить его не удалось, так как по печальному стечению обстоятельств коридорного, которому так не посчастливилось находиться рядом в момент «побега», в этот же день перевели в другой участок работы.

Но смирение кандальщика было обманчивым. Он лишь затаился, вынашивая свой коварный план избавления от столь навязчивого попутчика, как Жан.

Он знал слабое место Жана. Он заметил, что тот морщится и напрягается, когда из радиоприёмника начинает звучать музыка с карамельными текстами и навязчивыми ритмами. Бродя вместе с ним по улицам города, он наблюдал изнутри, как его новый хозяин сторонится шумных заведений и как его прямо передергивало, если звуки современной музыки неожиданно вырывались в пространство из телефона прохожего или стоящего на обочине дороги автомобиля.

И вот какова была задумка. Обездвижить Жана в помещении где грохочет радио, запереть так, чтобы у него не было возможности вырваться или выключить приёмник. Приготовления были тщательными. Жан терял контроль над собой только во сне, и тогда, подражая приступам лунатизма, бывший надзиратель готовил уже свой побег. Когда всё было устроено, в последнем приступе снохождения на руках были защелкнуты наручники, а в колонках зазвучали нестерпимые и настолько громкие песни, что никакой внутренней энергией невозможно было их заглушить.

Душа Жана Вальжана, после недолгого, но отчаянного сопротивления растворилоcь в этих звуках, как растворяется пятно на одежде благодаря стиральному порошку или отбеливателю… Ведь именно музыка не только составляет нашу суть, но и скрепляет наше сознание, придаёт ему особенную, неповторимую форму…

Жан Вальжан погиб окончательно, как и подобает Отверженному, ведь что бы отверженные ни делали, всё приводит их к печальному итогу. Но хотя бы эта закономерность должна внушать нам спасительную мысль о божественном замысле, который, как ни пытайся ему противиться, всегда претворяется в жизнь…

В чем же смысл этих несчастных судеб? Существует мнение, что вселенная создала людей для познания себя.

И, быть может, есть люди, которым предначертана незавидная, но почётная участь – познать всю бездну отчаяния, всю тяжесть скорби и невыносимую безрадостность бытия… Опуститься на самое дно, чтобы там и погибнуть без света надежды и тепла сочувствия…

Тело Жана давно умерло, и ему некуда было вернуться.. Исчезла и его мысль.. Но что происходит с человеком потом?

Быть может, именно тогда, когда окончательно сброшены оковы индивидуальной души, она, соединяясь с миром, и обретает наконец бесконечное счастье?

5. Ничейный лес

Впервые В. помнил себя в этом лесу ещё в детской коляске. Он казался ему бесконечным тёмным чревом огромного кита, которое поглотило его и бабушку. Их окружали чёрные сырые стволы деревьев и таинственные звуки чащобной жизни: взмахи крыльев совы и крики лисы, вздохи древесных крон и стон ветвей под порывами ветра, копошение и мягкие шаги зверей, и ещё множество всего непонятного… Наконец, вдалеке, среди темной шумливой колышущейся массы листьев, замелькали огни. «Это „красный дом“, – сказала бабушка. – Скоро мы выйдем на опушку».

Потом В. помнил одну из редких прогулок вместе с мамой, папой и сестрой. У родителей были два велосипеда «Салют», у сестры – «Школьник», а у него – маленький «Дружок» без тормозов, о существовании которых он даже не подозревал. Но тогда, в тот день, они так и не посмели отправиться вглубь чащи, ведь его мама всегда опасалась тех необъяснимых сил, которые таит в себе природа. Они катались по светлому понадлесью, заныривая в небольшие, покрытые старой сухой листвой овражки, которыми была изрыта дорога, и смеялись. Кажется, это был последний раз, когда мама и папа В. радовались чему-то вместе.

Но по-настоящему открыл Лес В. его дядя, сторож детского сада. Он жил в собственном замке, как это виделось мальчику, ведь в конце дня, когда всех детей разбирали родители, всё это просторное советское здание оказывалось в его полном распоряжении. Он мог спать на любой кровати, гулять по тёмным коридорам с факелом-фонарём в руке и даже устраивать «балы» – приглашать подростков, которые выпивали вечерами неподалеку и устраивать с ними светские беседы, ведь нет более ищущих натур, чем выпивающие вечерами подростки. Всё это он, конечно, не только мог делать, но и проделывал с завидной регулярностью, за что В. по праву считал его Графом. Дядя-Граф и показал ему Лес.

Сначала он говорил о травах. Объяснял разницу между багульником и вереском, тысячелистником и василистником… А потом, как бы между делом, показал на красные пятна на стволах и объяснил: «Это глаза».

– Зачем же они им? – спросил В. Но вопрос этот остался тогда без ответа. Следующие прогулки с Графом проходили так, будто этого разговора никогда и не происходило. Но однажды дядя продолжил:

– Раньше лес этот начинался отсюда и простирался до самого Белого моря.

– А что это за море, Белое?

– Белое оно от снега, а раньше, в старину, называли его Студёным…

– А как этот лес называется?

Дядя помолчал с минуту, будто припоминая название, хотя, скорее всего, он просто думал, стоит ли затевать этот разговор, достаточно ли созрел для него племянник, а потом произнес:

– Называется он Ничейным.

– А почему, почему же Ничейным?

– Ничейный он потому, что никто из людей через этот лес раньше пройти не мог, такой он густой да буреломный. Даже ягоды и грибы в нём не растут, такой он тёмный. Вот и прозвали его Ничейным ещё во времена далёкие… По всему выходило, что Ничейный он, да свой собственный… Ни один князь, ни один барин его к своим личным владениям не стали присоединять. Толку-то от него никакого, даже деревья здесь топору не поддаются… Начнешь рубить, так топор затупится и лес этот уже тебя самого погубить силится: так сердце начинает колотиться, что, кажется, того и гляди из груди выскочит… Вот поэтому и решили его так назвать… – ответил дядя на манер древних сказителей боянов, будто желая напустить немного таинственности.

– А как же люди узнали, что за лесом этим море Студёное? – спросил В.

– До моря добрались люди тогда по западному его краю, по молочной реке Онеге… Через саму чащу никак…

– И что же, совсем-совсем никто вглубь леса не заходил – спросил В.?

– Ну почему же никто. Если б совсем никто не заходил, тогда бы мы о лесе этом ничего не знали. Пройти через лес мог только человек с горящим сердцем.. Герой или богатырь, по-нашему, по монголо-татарски…

Последнего замечания В. не понял, однако, как и положено детям, продолжал спрашивать:

– С кем же в этом лесу богатырю воевать, если там никого нет?

– Разве я сказал никого? Никого из людей..

И дядя, не выходя из нарочитого образа баснописца, рассказал такую историю:

«Когда-то, совсем в дали времен, в закоулках, складках да дебрях времени, колдуны да волхвы ветхозаветные слепили из глины человека, да оживили его, чтоб он защищал слабые, рассеянные по краям земли народы от злого вавилонского царя Навуходоносора. Но глиняный человек этот перестал их слушаться и сам стал творить всякое зло и служить вавилонским деспотам. Тогда-то пришли из северных степей богатыри, скифы да сарматы, всадники смелые, от которых потом и пошла русская земля, и победили его, да оказалось, что совсем его победить нельзя и что каждые тридцать три года он оживает. Вот и решили поместить прах его подальше от людей, в Ничейный лес за Кудыкину гору, за речушку Смородину, через которую перекинут Калинов мост. По одну сторону моста находится Явь, мир живых, а по другую – Навь, мир мёртвых… В общем, сделали всё так, чтобы не вернулся он из этой Нави, Небытия, то есть… Но и это не помогло. Оказалось, что прав был мудрец эллинский Парменид, когда говорил, что Бытие есть, а Небытия нет. Если б было в мире Небытие, то к нему и дорогу было бы не сыскать… Так что, те дебри, что от речки Смородины да на северо-восток, к Каменному поясу уходят, стали уже не Навью именовать, а Чейный лесом, лесом Глиняного человека или Голема, как его сами волхвы нарекли…»

– И что же, когда он оживает, может он через чащу пробраться? – опять спросил мальчик.

– Пробраться-то он везде может. Тело-то у него большое, на бочку похоже, а ноги тонкие… Поэтому, чтобы в мир наш он не прошел да всякого зла не натворил, надобно не дать ему пройти по Калинову мосту, нужно, чтобы явился на мост тот богатырь. Но только вот беда, день, когда просыпается глиняный человек, никому знать не дано.

– Как же богатырь узнает, когда надо прийти? – не унимался В.

– А вот за этим деревьям и нужны глаза… Они открывают их каждые тридцать три года и все видят даже сквозь себя самих, и не важно, в какую сторону глаз их обращен. Видят они всё даже через землю. И то, что в глубине леса, за Кудыкиной горой, за речкой Смородиной, в Чейном лесу, прах заворошился да захороводился – видят. Тогда они начинают раскачиваться и шуметь и начинается ураган, и перед богатырем, который тут является, они расступаются и ветви свои поднимают…

Чем дальше рассказывал граф, тем больше непонятного было для маленького В. Не добавляла ясности и манера рассказывать «на старый лад». Шутил ли его собеседник или говорил всерьез? Или может быть хотел выглядеть несерьезно, чтобы ему ни в коем случае не поверили? А что если поверить? Это навлечёт беду? Он погубит свою жизнь в борьбе с Големом? Неясностей становилось всё больше, поэтому он продолжал донимать дядю вопросами:

– А почему же глаза у деревьев открыты сейчас? Неужели в этом году опять пробудится Глиняный Человек?

– Нет, он больше не живёт в Чейном лесу…

– Как так?

– А вот так… Однажды люди перестали верить в эту историю, решили, что всё это выдумки, и ни один богатырь в нужный час не явился. Нашлись у людей более насущные дела, чем борьба со злом. У кого-то корова отелилась, у кого-то лошадь не подкована, у кого-то печка не белена… А глиняный человек тот вышел, голову свою сделал золотой, грудь серебряной, бёдра медными, а ноги железными… Только ступни его так и остались глиняными. Не мог он их сделать из металла, потому что стал бы таким тяжёлым, что провалился бы тогда под землю… И служит он теперь и Навуходоносорам, и Сарданапалам, и Искандерам, и Цезарям… Так много теперь царей развелось, что вместе они правят миром в тайном сговоре, желая людей поработить, своими послушными бездумными куклами сделать.. Потому и лес этот нынче разрешетили дорогами, ручьи да речушки забросали булыжниками, Калинов мост разрушили. То уже не люди делали, а машины, что на службе у царей находятся. Машины эти учёные-книжники построили.. Не все они книжники плохие, конечно. Многие по зову сердца ради светлого будущего трудятся, жизни свои на то кладут. А вот некоторые от веку у царей на услужении находятся. Что цари попросят, то они и делают. Больше всего правители, конечно, управлять людьми, как петрушками, хотят. Вот ученые им для этого и нужны, чтоб разгадать человека, где у него запрятаны эти ниточки, за которые его дёргать нужно…

– А что теперь там, где раньше была Навь, или по-другому Чейный лес? Между речкой Смородиной и Каменным поясом, что на северо-востоке?

– А где была Навь, там города построили, чтобы если и явятся богатыри несчисленные глиняного человека побеждать, то некуда его запереть было… Только этот кусок возле нашего дома и остался густым да дремучим. Да не шибко-то большим.. Если через него насквозь пойти, то через пол дня выйдешь к водонапорной станции, а потом и к шоссе…

В. замолчал и задумался.

Несколько прогулок подряд он ничего не спрашивал о том, что услышал от дяди в тот день. Но однажды он спросил так, будто разговор о Големе и Чейном лесе ни на минуту не прекращался:

– Так как же быть? Что же делать людям со всем этим?

– С чем – этим? – не сразу сообразил, о чём идёт речь, Граф-сторож.

– Ну, со злодеем Големом, который теперь служит тиранам и прочим начальникам? Куда его теперь закапывать, его костяшки, или что у него там внутри под железом и глиной?

– Ах, ты о Глиняном человеке… Если будет такая война между людьми и правителями мира, то хоть и известно, что у Голема есть слабое место – глиняные ступни, но победить его будет трудно… – опять принял вид псалмопевца дядя. – Много людей в той войне пострадает и много городов обезлюдеет. А все потому, что очень многие поневоле сами стали ему служить, поддались его чарам хитрым… И с этими людьми, если они не опомнятся, тоже придётся бороться… Так что, как сеча та великая закончится, увидим мы новую землю, без родимых пятен: стольных градов и мегаполисов. Зарастут города эти лесом ничейным, может быть не здесь, так в другом месте… Так что будет куда черепки Голема схоронить…

– И деревья глаза закроют?

На этот раз дядя ответил уже серьезно, обычным языком, не рисуясь:

– Когда он будет побеждён, тогда да. А до той поры смотрят они на нас, справимся ли мы, разглядим ли зло, под мутной пеленой притворства и лицемерия… Может быть опять нужна нам будет их помощь. А если будет Голем побежден, то закроются глаза медленно и уйдут деревья снова на тридцать три года в сон и размышление. И только верхушки их будут шуметь, листья шелестеть. А до той поры ветра, что сейчас по всей земле бушуют, не прекратятся…

Дядя-Граф умер сторожем, в районной больнице, так и не обретя своего настоящего дома, потому что все дома и всю землю забрали себе цари. Ту, что получше – раздали своим слугам, а ту, что поплоше – отравили, чтобы у людей все силы уходили на то, чтобы добыть хлеб свой, и не было у них времени на созерцание и глубокие размышления…

Маленький В. вырос и уже со своим ребенком ходит по Ничейному лесу, в котором с той поры раздались в ширь тропинки и нет уже того бурелома. Но в глаза деревьев, которые большинство людей принимают просто за пятна краски, которыми лесник с одному ему известными целями делает пометки, он все ещё верит.

В память о моём Дяде – Эдуарде Саровском, который показал мне глаза деревьев, и от которого я впервые услышал о Ничейном Лесе и Глиняном Человеке.

6. Договор со снежной царицей

Жил на свете царь русский, Иоанн, по счёту первый, если считать от царей; за нрав свой суровый да за то, что был на всякую расправу скор, но от гнева отходчив, прозванный в народе Васильичем. Был он победами своими славен, да не только умением брал он крепости вражеские, но и силой волшебной. Так, когда довелось ему Казань в третий раз брать, татары, что город, когда-то бывший жилищем дракона Зиланта, защищали, стали чары использовать лютые, колдовские. Выходили на стены замка то старухи, то старики в длинных чёрных одеждах и, исполняя танцы срамные, выкрикивали сатанинские заклинания. И тотчас небеса разрешались дождём и дороги, что минуту назад ещё были сухими да гладкими, превращались в топь непролазную, так что к крепости той и на ружейный выстрел подойти было невозможно. Но нашлось и у Иоанна Васильича своё средство на напасть эту. Велел он из Москвы-града везти под Казань древо священное, на котором господь Иисус Христос когда-то за людей пострадал, вделанное в крест животворный. И той частицей креста божьего победил злые наветы.

Через четыре же лета в блаженной памяти 7064-м году от сотворения мира задумал он с Астраханью воевать. Да дело шло к весне и распутице, и до последнего оплота нечестивцев по тогдашним дорогам никак нельзя было добраться. А к лету тамошние татары отстроили бы новую твердь в два раза выше и крепче старой.

Грозный царь рассудил так: дважды в одну реку не войдешь, и потому нужно ему новое средство отыскать, да посильнее, ведь сразиться предстояло против самого естества, матери-природы, а не против лихих чародеев. И задумал он, чтобы до Астрахани по мерзлой земле дойти, заключить союз с Мареной, царицей снежной, чтобы зиму она на Русь, да на Великую степь, да на Поле Дикое во внеурочное время наслала, холодом свирепым землю сковала.

Порешил он заслать гонцов к Марене, за море Ледяное. Велел запрячь в сани двенадцать гнедых аргамаков ахалтекинских кровей, помолился о попутном ветре, да по весеннему снегу отправил нарочных в путь. Доскакали они в три дня до земли лопарской, да завязли в сугробах, застряли в бурунах ледяных, так и не увидев столбов пограничных Марениного царства. Выпустили они голубка, к царскому терему приученного, да тот и принёс на задней лапке Иоанну Грозному весть о неудаче.

Погоревал Васильич о скакунах своих излюбленных с пол-утра, да снарядил новых посланцев, чтоб с другого края те к морю Ледяному подступились, со стороны Биармии – земли колдунов, делающих людей своими марионетками. Повелел он запрячь в сани двенадцать степных бахматов, не столь быстрых, сколь выносливых, пожелал дороги широкой гладью да скатертью, и, взяв на себя клятву поститься до тех пор, пока известие от них не прибудет, отравил гонцов в путь.

Доскакали посланники в три дня до страны Биармийской, да превратили их ведуны да шаманы в кукол, чтобы потешаться над ними и работать заставлять. И домой никто не вернулся из них.

Подождал царь неделю, видит, что нет надежды весточку от ходоков получить. Тогда созвал он мудрецов и спросил:

– Где царство царицы снежной – Марены? Напрямик в полуночную сторону ходил, с востока к ней подступался – не нашел. Может, с запада на полночь надобно идти?

– Нет, – ответили ему книжники, – с западной стороны полуночи только царство немецкой ворожеи – барыни Хольды, по-ихнему – фрау. Она на облаках живет, и когда белье встряхивает, с неба снег падает. На том её сила и кончается. Мороз она не способна наслать на землю.

– Так где же тогда царство стужи и тьмы, – возопил Иоанн, – за каким морем-океаном мне искать его?

– Царство Марены – в мире мёртвых, потому как зима – это смерть, – так отвечали правителю своему мудрецы.

Кого же послать в мир мёртвых? Не нашлось среди ближников да огнищан – слуг да бояр придворных желающих умереть по своей воле. Тогда царь решил сам упокоиться, чтобы в царство мёртвых попасть, с Мареной союз против Астрахани заключить.

Назначил он на время отлучки заместо себя царем татарина крещёного – Симеона Бекбулатовича, потомка Чингизхана, захваченного в Казани в плен и женатого на дочери князя Ивана Мстиславского. Приказал в гроб себя положить, по русскому обычаю, в дубовую колоду; исповедать, причастить и отпеть по-христиански, гроб заколотить да в землю закопать на церковном погосте. А на следующее утро повелел в колокола звонить, да так задорно и громко, будто второе пришествие настало, чтобы не только он, да и всё мертвые из земли повыскакивали. Да только гробы бояр знатных да князей удельных камнями тяжелыми придавить распорядился, чтобы не восстали они и чтоб смуту в государстве не сеяли. Заколотили гроб с царем Иоанном, забросали землей да притоптали хорошенько, чтобы уж наверняка умер.

Начал задыхается царь во гробе, а когда уж совсем невмоготу стало, почувствовал он вдруг, как прямо через грудь его дерево прорастает, только дерево то не молодое-весеннее, но черное, мёртвое и гнилое. Чудилось ему, будто холодными скользкими щупальцами кто-то внутри него шевелит. Подняло дерево то крышку гроба и землю над ним притоптанную разворошило, да не принесло это от смертушки избавления. Закрыло оно солнце и неба сияние своими ветвями несчисленными, так что стало исчерна, будто посреди ночи.

Но то не смерть ещё была, а только приготовление к ней. Вот когда на дерево то села стая ворон, и обвалилось оно с треском и грохотом под весом своим, и вороний грай, как издевательский зловещий смех, разлетелся по небу эхом, тогда и почувствовал царь Иоанн Васильич, что умер совсем. Да вороны те неспроста смеялись, ведь были то ведьмы, которых он когда-то хотел сжечь, но которые спаслись от злой смерти, обернувшись созданиями крылатыми да черноокими и улетев прочь из Москвы на зловонное козье болото, из которого ручей вытекает Черторыя, ныне под Пречистенку зарытый.

Рухнул Иоанн в тартарары, вместе с гробом и вместе с другими покойниками, что в земле рядом лежали и очутился он на полу дощатом в Доме пустом и холодном в один только саван погребальный завёрнутый, точно с чердака прогнившего в избу провалился. Оклемался, посмотрел по сторонам, да не сразу заприметил, что на груди его ворона сидит да головой вертит. «Должно быть, одна из тех, что повалили дерево» – подумал он уже после того, как в испуге вскричал «чур меня» и согнал птицу. Та, каркнув, будто громко выругавшись, вспорхнула да растворилась в одном из тёмных углов, которых не касался призрачный свет, исходящий не от солнца, которого в мире том, кажется, вовсе не существовало, а будто изнутри вещей.

В Доме не было ни единой души живой. Выбраться же из него никак было нельзя: двери-то снаружи снегом завалены, да слышно, как вьюга, точно зверь хищный, снаружи рыщет. Стал он Марену, королеву ночи, холода и смерти звать, да только хрип изо рта вырывается. Ни одного слова произнести царь могучий, грозный не может. И видит он через щели наглухо забитых окон, что скоро совсем погребен сруб этот будет под снегом. И холодно ему стало так, что и внутри себя, в самом сердце, чувствовал он зимнюю стужу.

«Какой я дурак, что прогнал ворону, – думал он, силясь отыскать вокруг хоть какие-то признаки жизни, кроме своего стынущего тела, – хоть бы перед гибелью своей прощенья у ведьмы той попросить… Всяко лучше для Царствия Божьего… Да, видимо, не видать мне его, Небесного Иерусалима, раз грех я тот исповедать забыл. Так и суждено, знать, моей душе здесь остаться, где мрак да скрежет зубов… Да и куда же бесовская птица эта могла запропаститься?»

Тут услышал он, как мышка шуршит под полом, обрадовался, что хоть что-то живое в мире этом загробном есть, возвеселился сердцем: всё кругом мертво, даже он сам, но вот комочек тепла есть, к жизни тянется, коготками своими землю холодную скребет. Разодрал он руки в кровь, пытаясь пол разворотить. Кровь его оказалась черная да гнилая, да только запахла она могилой, как тут же в льдинки превратилась. Все ногти он себе пообломал, однако же подцепил одну доску, добрался до мышки, взял её в руки да, к сердцу прижав, согрелся. И превратилась мышка та к Марену – царевну снежную. Молвила она грозно:

– Здравствуй, царь Иоанн. Что, договор пришёл заключать?

– Да… – онемевшими губами ответил Васильич.

– Ну что же, знаешь ты теперь цену жизни. Знаешь, что в мире наступит, если кругом смерть и зима восторжествуют?

– Знаю…

– Знаешь теперь, как страшно умирать? Не пожелаешь теперь такого даже самому злому врагу своему?

– Не пожелаю, царевна…

– Ну коли пришёл ты соглашение заключать, выслушай мои условия.

– Слушаю внимательно тебя, государыня…

– А уговор наш будет таков. Отпущу я тебя обратно в мир живых, если зарок мне дашь, что будешь каждую травинку, каждую букашку беречь. Я хоть и царица мёртвых, да поставлена я Богом единым колесо жизни крутить на самой нижней точке, где вязнет оно в сугробе. Здесь, где вмерзает оно в землю, должна я толкнуть его, чтоб дальше оно двинулось к жизни и весне… Понимаешь ты мои слова?

– Понимаю, государыня.

– Ну так что, по рукам?

– По рукам, – только и успел ответить царь, как исчезло видение. И превратилась Марена опять в мышку крошечную. И как отдала она тепло своё, и как проникло оно внутрь тела Иоаннова, так услышал он звон колокольный и понял, что жив, что на земле он. И сила вдруг такая в нём появилась, что выбил он крышку дубовой колоды да выбрался из-под земли на свет Божий.

– Ну что, государь Иоанн Васильич, свиделся ты с Мареной, владычицей смерти, холода и зимы? – спросил царя один из окольничих.

– Свиделся, брат… – отвечал самодержец.

– Заключил договор с ней?

– Да, брат, заключил…

– Ну так что, когда прикажешь войску выдвигаться?

– Думаю, подождём брат до лета, а там видно будет… – задумчиво ответил правитель.

– Так отстроят же басурмане крепость новую, выше и сильнее прежней. Никак нашему воинству не взять её будет тогда.

– Ну так может оно и к лучшему? – молвил Иоанн. – Пусть и на нашей земле построят, да не одну, так парочку… Да хоть рядом с моим теремом! Чтоб Хана мне было из оконца видать. Вот сяду я поутру трапезничать – да его поприветствую!

И приказал Иван отправить к хану гонцов и велел передать дозволение свои крепости на Московской земле построить для защиты. Да чтобы подвоха тот не заподозрил, сказал, что неинтересно ему воевать так. Нечестно это. Подле Казани во время войны последней мой Свияжск стоял, а подоле Москвы вашей крепости не стоит.

Подивился тиун Иоанновым словам, подумал, что, видно, подменила Марена Васильича в царстве мёртвых, да делать нечего. Своя голова, что называется, ближе к телу. Выполнил стольник приказ начальника своего в точности. Ни одного слова от себя не велел гонцам астраханскому хану к словам государевым добавить.

Возрадовался дозволению этому владыка басурманский Дервиш-али, да и впрямь на Москве свою твердыню отстроил. Да поиздержалась на том строительстве казна его. Народ он свой, чтоб вдоволь золота да серебра раздобыть, тяжелыми податями обременил. Взбунтовался на него за это люд татарский да сам под руку Иоанна Васильича попросился.

Долго правил народами в добре Иоанн царь по счёту первый, по завету с Мареной, царицей снежной, да сгубили душу его бояре, соблазнили на зло большое своими происками да каверзами, заговорами да убийствами. Но об этом сам в других книгах прочтешь. За сим кланяюсь тебе, милый человек.

7. Сны старые и сны молодые

В. спал и видел сон. Он видел как люди входят в этот мир. И они могли бы быть счастливы в нём, но Бог, чтобы осуществить свой замысел, сделал людей глухими друг к другу. И вот люди живут в этом мире и не слышат тех, кто рядом с ними. Порой мрак, окутавший их, становится таким густым и непроницаемым, что для того, чтобы рассеять его, требуются большие потрясения. Тогда, после долгих лет тягот и лишений, люди начинают слышать и понимать своих ближних. Бог так устроил, чтобы, научившись слышать друг друга, мы научились слышать и его.

Такой сон приснился В. и он рассказал о нём дяде.

– О-о-о, это старый сон, – сказал дядя.

– Это почему?

– Потому, что это сон, который всё объясняет. Старые сны умные, и они могут нам обо всём рассказать.

– А что могут молодые?

– А молодые сны ничего не объясняют. Они как дети. Это просто сны, где можно радоваться и всё… Увидеть родную деревню такой, какой она осталась только в твоих воспоминаниях: пеликанов на фоне золотых куполов или, например, деревянные дома в небесах…

– Ого… да, и мне тоже такое иногда снится. А всё-таки что же насчет этого моего старого сна? Он объясняет мне что-то, но я не могу понять, что…

– Тогда давай я расскажу тебе один свой очень старый сон, хотя может это и не сон вовсе… Ты знаешь, старые сны имеют ещё одну особенность. Через какое-то время ты не будешь помнить, привиделось это тебе ночью или же всё было на самом деле. Во всяком случае, у меня есть полное ощущение, что я видел всё то, о чем ты сейчас услышишь своими собственными глазами…

Это случилось четыреста лет тому назад в одном замке, в Андалусии, на земле могущественного в прошлом Кордовского халифата, когда Кастилия уже вернула христианам эти земли, а из страны были изгнаны все мавры и евреи, не считая тех, кто под страхом сожжения на костре отрекся от своей веры. Но и те, что отреклись, называемые морисками и марранами, вызывали всеобщее отвращение, подозрение и ненависть, как люди, которые втайне соблюдали свои обычаи и, как считалось, отравляли воду и пищу христиан и пили человеческую кровь. Их тоже заставляли уезжать из Испании, а тех, кто остался, притесняли, вынуждая бродяжничать в поисках работы и пропитания. В крепости проходил Фестиваль Дураков – традиционный народный праздник христианского мира, во время которого, по обычаю, выступали лицедеи, скоморохи и музыканты – представители профессии настолько богопротивной, что для них, как и для самоубийц, не находилось места на тесных городских кладбищах.

Но Граф Хуан Аугусто де Фернандес, хозяин цитадели, несмотря на строгость католической церкви, беспощадно боровшейся с этим «пережитком язычества», благоволил народному искусству и потому, желая усладить свой слух виртуозной игрой исполнителей халео и булерии, зазывал к себе музыкантов не только из окрестных земель, но и со всей Испании, рискуя навлечь на себя гнев местного епископа. Артисты охотно приезжали, зная, как щедр на подаяние строптивый гранд.

Был среди музыкантов и один ничем не отличавшийся от всех остальных, за исключением разве что чуть более смуглого оттенка кожи. Из года в год он приходил в замок в надежде на щедрую милостыню. Был он одет на андалузский манер, и ничто не выдавало в нём мавра… Граф особенно любил его за искусную игру на виуэле. Но вот однажды один человек, любящий навредить, прикрывая это соображениями заботы, шепнул дону Аугусто:

– Этот лабух вовсе не тот, за кого себя выдает. Он мавр, и даже не думал креститься в католическую веру…

Аугусто де Фернандес подозвал к себе музыканта и гневно спросил:

– Как посмел ты играть нашу музыку?

Мавр, поняв, что отпираться бессмысленно, без вызова, но прямо ответил:

– Это не ваша музыка.

– Что? – подумав было, что он ослышался, сказал Хуан Аугусто.

– Это не ваша музыка, – без страха повторил мавр свою крамольную мысль, – просто ты так часто слышал её, что тебе стало казаться, что она ваша. Как и мысли, которые мы считаем своими, хотя услышали их только вчера в сутолоке базарной площади или, может быть, во сне… Сны учат нас. Они мудрее нас. Но сновидения – это не мы. Они стары, как вселенная… Они знают всё…

Воцарилась тишина. Никто не мог поверить, что какой-то бряцальщик произносит во всеуслышание дерзкие обвинительные речи по адресу испанского дворянина – служителя могущественнейшей в мире короны. Мавр продолжил:

– Ты думаешь, что это халео? Да, это халео, но если бы ты услышал мавританский мувашшах, ты едва ли подумал бы, что это музыка арабов, а не андалузцев.

– Как смеешь ты упрекать меня в том, что я присваиваю себе чужие мысли, мавр? – опомнился наконец гранд. – Вы грязные бродяги. У вас нет даже своей земли, кроме жалкой пустыни там, откуда вы приплыли.

– Действительно, граф, но ведь законы Испании запрещают нам владеть здесь землёй, потому нам и приходится переходить с места на место в поисках заработка.

– Ещё бы! Ведь это наша земля!

– Нет ничьей земли, уважаемый дон Аугусто. Ведь и до вас здесь жил какой-то народ, но кто-то жил и до него…

– Не желаю слушать тебя, мавр! Расскажи это птицам! – отрезал граф и повелел вырвать дерзкому сарацину язык, перебить пальцы и с позором изгнать его за пределы своих владений.

– Я прощаю тебя, дон Аугусто, ведь если бы мне довелось жить при Халифах, то я бы лишился не языка и пальцев, а глаз, ведь мне пришлось бы играть в гаремах… Белый свет же для меня милее всего… – успел сказать мавр, но одобрительный гул толпы, предвкушавшей предстоящее жестокое зрелище, заглушил его голос.

«И почему я раньше церемонился с этими лживыми перекрещенцами-морисками! Вот я сурово наказал одного из них и не чувствую никаких угрызений совести! Как, оказывается, это просто! А раз это так легко, значит всемогущий Господь на моей стороне! Значит он руководил мной! Он вложил в мое сердце этот праведный гнев. Как удивительно легко!» – так рассуждал Аугусто де Фернеандес, до того творивший насилие только против вооруженных воинов, а под вечер и думать забыл о бродячем музыканте.

Шли годы. Дон Аугусто не нарушал свою традицию и ежегодно проводил во дворе своей крепости Фестиваль Дураков. Но с каждым годом всё больше придавливала его кручина, природу которой он поначалу не мог себе объяснить. И вот однажды ему приснился сон, в котором он вновь оказался в тот самый злополучный день в своем замке. И произошло всё в точности как было тогда, за одним лишь исключением. Дерзкого охальника он не просто наказал, а убил, причём своими собственными руками. И опять та же легкость и даже ощущение полёта души… Но во сне нет времени, и в одно сновидение может уложиться вся жизнь вселенной, от её рождения и до полного распада… Так и теперь дон Аугусто жил во сне день за днем, проживал ту же жизнь, те же события, но ещё раз. Даже деяния Эпохи заново обретались им. Одно за другим приходили известия о покорении той половины земного мира, которая была отдана во власть испанским пушкам и штыкам по Тордесильясскогому договору, освященному самим Римским Папой. Под ударом малочисленных горсток дерзких испанских конкистадоров рушились древние империи Нового света. Но всё это совершенно не трогало его. Вот уже и десятилетия прошли с момента казни музыканта. Наконец, граф осознал причину печали, которая так глодала его, мешала радоваться тому, что прежде озарило бы душу светом. Это была тяжесть греха, который никак не искупить, ведь убиенного уже нет в живых. И тогда он, как за последнюю соломинку, ухватился за мысль – покончить с собой, чтобы, возможно, из ада немыслимыми путями пробраться на небеса, пасть в ноги музыканту и умолять простить… В этот момент он проснулся.

– Это был старый сон, дядя? – прервал рассказ В.

– Да, конечно.

– Значит тебе снился сон во сне?

– Такое бывает, но ведь я же говорю тебе, что не уверен, что не прожил всё это на самом деле, только в наши дни и при других обстоятельствах…

И он продолжил:

Когда граф проснулся, он был оглушительно счастлив. Почему? Да потому что во сне мавр был мёртв и не было никакой возможности искупить перед ним свою вину. Сейчас же дон Аугусто осознал, что тот, над кем он так жестоко надругался, возможно жив, и нужно только приложить все силы, чтобы его отыскать, и вовсе не обязательно для этого губить себя и проходить через муки преисподней… Мавр где-то в Испании! Как это близко! Гораздо ближе, чем рай для тех, кто спустился в бездну Геенны Огненной…

Никогда Хуан Луис Аугусто де Фернандес, так звучало его полное имя, не был так деятелен и скор на сборы. Даже тогда, когда при покойном уже Фердинанде выдвигался со своим отрядом на штурм великой Гранады. Он собрал самое необходимое в мешок, побрезговав, по завету апостола, даже сменным платьем и, никому ничего не объяснив, без свиты, полагавшейся ему по статусу, отправился в путь.

Никаких точных известий о музыканте не было. То его видели где-то в Кастилии, то в Арагоне, то в Леоне. Но никто не мог сказать точно, где странствующий калека окажется на следующий день.

«Что ж, – решил дон Аугусто, – обойду всю Испанию. Тем лучше. Когда ещё я смогу узнать, как в самой богатой державе мира живут бедняки!»

Бродил он многие месяцы. Со временем, хоть у него и были с собой деньги, его перестали пускать на постоялые дворы, так как его борода и волосы свалялись в колтуны, лицо обгорело, а платье износилось. Его принимали теперь за обычного перехожего калику и обращались с ним не лучше, чем с бездомной собакой. Действительно, он превратился в обычного с виду арабского дервиша, каких во множестве можно было встретить на дорогах Багдадского халифата… Теперь мальчишки, завидев его издалека, кидали в него камни и кричали: «Смотрите, кто идёт! Мавр, грязный мавр! Враг Иисуса Христа!» Он злился, и огрызался на них, и кричал что-то, пытаясь объяснить, что он граф, но это лишь ещё больше раззадоривало острую на язык детвору.

Иногда он прибивался к бродячим артистам, которые по ночам, уйдя в леса подальше от людских глаз и ушей, играли возле костров свою музыку без вплетенных в неё испанских мотивов. Это был настоящий мувашшах: искренний, открытый, распевный. В нём звучала душа кочевника-мусульманина, доброго и непокорного. Никто не прогонял дона Аугусто. Напротив, трубадуры относились к нему даже лучше, чем к себе самим, стараясь предупредить своей заботой любую его нужду, ведь в их глазах он был даже больший путешественник, чем они сами, а пророк Мохаммед заповедал радеть о странниках… Так он узнал душу тех, кого до того побеждал и на кого обрушивал гонения.

Вместе с одним из таких блуждающих ансамблей он отправился кочевать через пыльные пустоши и сквозь пронизанные солнечными лучами дубовые рощи.

Вот однажды он вышел вместе с ними к городу, где происходили народные гуляния. Хуан Луис, боясь людей, встал в отдалении, стараясь по возможности быть незаметным, чтобы никто не наткнулся на него и не осыпал бранью. Он постарался слиться со стеной, чтобы ни одна часть его тела не могла стать для кого-то помехой. Как часто он думал про себя о том, как безлик этот народ, и вот он сам уже захотел стать безликим из одного только страха перед грубым нравом человека толпы.

На празднике выступали скоморохи, а под вечер все присутствующие пустились танцевать. Артисты в шутовских костюмах позвякивали бубенцами на колпаках, а женщины шелестели длинными подолами. Дон Аугусто теперь хорошо знал арабские мелодии, и всё происходящее показалось ему несправедливым! Народ, прогнавший другой народ, танцует под его музыку и считает её своей. Он не выдержал и закричал:

– Это мавританский танец! Вы что не слышите! Нужно быть камнем, чтобы этого не слышать!

По толпе пронёсся ропот: «Да что он себе позволяет!»

«А не вырвать ли нам ему язык. Больно остер на слова этот мориск!» – посовещавшись с приближенными, решил местный гранд.

Хорхе Луис, дон Аугусто, не желая быть обузой для своих новых друзей, претерпев казнь и лишившись в довесок всего своего имущества, смешался с толпой и вышел за пределы города. Прошли ещё месяцы. Вот он уже сидит на обочине пыльной дороги и смотрит в землю. Его ноги разбиты, а обмотки пропитаны кровью. От недостатка жиров у него начали лопаться сосуды. Лишь изредка ему подавали милостыню, и то не из жалости, а только ради того, чтобы он ушел и не портил никому настроение своим видом. О том же, что когда-то он был графом, он навсегда забыл, да и если бы вспомнил – не захотел бы возвращаться к этой жизни.

Он был счастлив.

– Теперь я слышу тебя. Теперь я совсем с тобой. Теперь меня никто не разлучит с тобой. Теперь ты в моем сердце.

Теперь я совершенно счастлив. Нет большего счастья, чем понять другого человека, понять своего недруга…

Как я счастлив, что я стал тобой! Твой голос звучит в моём сердце… Нет чьей-то земли, мавр, чьего имени я даже не знаю! Нет чьей-то земли! Сегодня на ней живут испанцы, вчера жили мавры, до них ещё кто-то, и ещё кто-то! Как же я счастлив что слышу тебя! – как одержимый рыдал дон Аугусто, роняя на раскалённый песок крупные слёзы.

8. Царь-кот

Жил-поживал на Москве царь Алексей, по прозванию Тишайший. На медведя ходил в охотку один с рогатиной да поучения молодым писал. Сам в церквах на службах по шести часов стоял и другим велел, за что и прозван был так, как сказано. Да превратился он как-то раз в кота, о чём и речь поведу.

Случился в 7156 году от сотворения мира в стольном граде русском Бунт соляной. Алексей Михайлович, так его по изотчине величали, в день тот как раз ворочался с Лавры, куда хаживал на богомолье. Времена-то были простые. Цари от народа за бердышами да пищалями не хоронились как после, а являлись пред очи работного люда свободно. Подступили мужики к нему и твердят: «Разберись, Михалыч, что бояре твои с государством творят, что кум твой, Морозов Борис – боярин, с царством твоим кудесит! А не разберешься, то уж не обессудь, но с тебя спрос будет».

А царь им на то и говорит:

– А я в чём повинен? Это вы меня сами на Соборе земском избрали!

– Не выбирали мы тебя, язва тебе на язык! – отвечали посадские.

– Ну не меня, так родича моего – Михаила. Мы с ним одна плоть. Сами вы виноваты! – выпалил Алексей да и дал тигаля.

А люд посадский ему вдогонку кричал:

– Нет, не мы виноваты, а начальники, которых ты наплодил на Руси! Посмотри, кругом мало того, что окольничьи твои поедом народ едят, так ещё и мытари, сборщики подати соляной, умножились, а прочим дьякам и подьячим – несть числа. На каждого труженика по господину… А могли бы вместе дело делать, тогда бы вчетверо больше справить можно было…

Рассвирипел народ, усадьбы боярские громить начал, да только себе никакого добра не брал, так как не грабежа ради, но ради правды взбунтовался. Уже и к Кремлю пожар подступает, народ против царя речи возмутительные возглашает.

Стал на молитву Тишайший, да слова ему на ум нейдут – смерть уже подбрюшье ему языком своим щекочет. Что делать, не знает. Но ум человеческий всегда может к спасению дорожку отыскать, благо умирают раньше срока только те, кто недостаточно жить хотел. И пришла царю на ум мудрость древняя, что портрет – это душа украденная, но живая. Отсюда и вера в чудодейственность икон происходит да запреты на изображение человека прижизненное. Вспомнил он про парсуну, что заезжий художник голландский с него написать хотел, да только он запретил ему. Тогда ваятель этот отрисовал кота его, да морду животины той чертами лица государя наделил, дабы тем самым супротив традиций московских не пойти, но зараз сохранить для потомков образ царский.

Вспомнил Алексей и учение древнее, что наставник ему сказывал, о двойнике, обитающем в статуе или изображении человека и питающемся подношениями. Помолился он, как смог, Богу, чтобы тот сил ему даровал, да нырнул в парсуну, точно в прорубь, да вынырнул котом, который уже год как издох.

Ворвался люд посадский в хоромы царские, да не нашёл никого опричь кота. Государя же Тишайшего будто и след простыл. Быстро Борис Морозов смекнул, что царь Алексей из кремля, а может и из самой Москвы чёсу задал и племяшку своего заместо него поставил, благо похож был на урожденного самодержца как две капли воды. А настоящий Алексей Михайлович тем временем по двору ходит, в золочёные палаты заглядывает, видит, как по приказу Бориса Морозова казну государеву расхищают. Осерчал он на баловня своего, да подол кафтана ему разодрал, за что и полетел кубарем со ступеней прямо на базарную площадь.

Воровать-то был Алексей мастер, вон народ-то как обобрал, да любопытно ему было испытать людей разной веры, как они к своим братьям малым относятся – с участием али прохладцей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.