# В сети времени

Михаил Сергеевич Мишанихин

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.«Исчезают стены, и перед нами открывается панорама, виденная на экране. Запахи, звуки, цвета – всё резкое, насыщенное. Но всё же мы отделены от мира пеленой, которую я воспринял, как „жидкое стекло“. Это сетка. Мелкоячеистая сетка, сплетённая из времени. На ней яркими узорами вышиты идеи…».(Три минуты после полуночи)

© Михаил Сергеевич Мишанихин, 2025


ISBN 978-5-0062-6704-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## В сети времени

Не давно и не на днях ходил по городам и весям седой старичок. И вся-то его свита была, что маленькая белая с рыжими подпалинами собачка. И вся-то его ноша умещалась в небольшую котомку. И всё-то его убранство состояло из обласканного небом домотканого рубища. Но был безмерно богат старичок – сердцем добрым, глазом острым, душой необъятной да мыслями верными.

Откуда он держал путь, ведало только небо, ибо и сам путник позабыл. Не знала об этом и его спутница, присоединившаяся в одном из многочисленных селений. Вся земля была ему домом. В тёплое время заботы о приюте немного, а в лютое с радостью пускали постоялые дворы за советы дельные да рассказы занятные.

Скромен был старичок: примечал многое, но с расспросами-советами не лез – слушал внимательно, присматривался, так как уха и глаза у человека два, а язык один. Но всяк встречный, будто заранее знал, обращался к дедушке за советом. Никому не отказывал.

«Что таить, раз сам получил задарма», – говорил старичок.

Любили люди слушать истории разные: сказочные и житейские, весёлые и печальные, и дела никому не было – быль это или небылица. Интересно. Кто-то науку из них получал, а кому-то просто развлечение.

Сам же дедушка любил слушать птичек певчих да ветер непоседливый, что, играя с листьями и травинками, рассказывает о землях дальних и жизни нездешней.

Особенность у рассказов была: чтобы никого не обидеть и напраслину не навести, говорил старичок от собственного имени, будто всё это с ним происходило.

Бывало, кто встретит его, идущим спокойно и размеренно, поздоровается, спросит о том, чем душа мается или дело пытает. Присядет старичок на что-либо подходящее – а нет, так и на землицу – развяжет котомочку свою, из мелкой сетки хитро созданную, достанет угощение простенькое – «кушай да слушай» – будто все его истории в этой сетке сложены.

На чердаке

Более двадцати лет никто не заглядывал в эту часть дома: ни хозяин, считающий, что контролирует всё; ни крысы, по осени снующие под полом; ни воробьи, живущие в застрехах – никто. А здесь все эти годы по-прежнему таинственно уютно и романтично светло. Прожаренный крышей воздух содержит аромат невидимого дубового веника, сосновую тонкость стропил и еле уловимый запах тайны, до времени скрытой, но неистово манящей. Даже очень острый глаз не заметит, с каким усердием годы тонкими слоями наносили пыль на редкие артефакты.

Слой за слоем, миллиметр за миллиметром уходила вглубь история. Короткая и яркая, как вспышка, и, как искра ночного костра, пленяющая своим полётом и забытая поутру. Как правило, никогда или очень редко, окунувшись в бескрайнее одиночество, мы вспоминаем это завораживающее зрелище, чудесное своими метаниями и наивными порывами задержаться в этом мире хотя бы на одно дополнительное мгновение.

Но однажды без предупреждения среди сумеречной суеты она подмигнёт звёздочкой, да так ярко, что на какое-то время ослепит, выведет из размеренности и бросит в нежные объятия воспоминаний. Вновь чувствуются развеянные запахи, ощущаются прикосновения, отчётливо слышны забытые интонации голосов. Миг, секунда и проявляются контуры… Нет, ясно видны лица и фигуры, когда-то самых близких, людей. И ты растворяешься в этой (иллюзорной?) реальности. Волной, смывая года, накатывают эмоции.

Мне любы эти купания. Они прекрасны своей редкостью, своей неожиданностью. Они обескураживают, проводя мягкой губкой чувственности по грубому панцирю опыта…


Как-то нас наняли перекрыть крышу дома. Занятие это являлось обычным способом летнего заработка, и было рядовым для всех, кроме меня. До этого дня, да и после, я относился к работе, как к ремеслу, требующему знаний и ответственности. Но в этот раз было иначе – присутствовали чувства.

В доме, крышу которого предстояло обновить, я некоторое время жил. Хотя и провёл здесь немного, около пяти, лет, но воспоминаний хватит на приличную, занимательную книгу. Не в почёте у меня ностальгия, поэтому закончить с подрядом хотелось быстрее.

Обмениваясь шутками-прибаутками, мы сняли, опушённые мхом, листы шифера, небрежно посрывали лохмотья хрупкого рубероида и внимательно осмотрели обрешётку. Решетник был в порядке и замены не требовал.

Но что в это время творилось во мне? Понимая, что это чужая собственность, я, словно снимал кожу с чего-то очень дорогого, словно на базарной площади раскрывал самый интимный секрет. Что-то безжалостно и безвозвратно обрывалось внутри, как в осенней ночи гаснет пламя свечки, обрушивая темноту. Окружающие, верно, заметили моё состояние и обходили меня своими разговорами. Да и слышал ли я что-то? Работа, как я уже сказал, была знакомой и выполнялась на автоматизме.

ВСПЫШКА?..

ВОСПОМИНАНИЕ?..

Необъятной по яркости и какой-то несоизмеримо близкой и родной из тени фронтона выплыла на солнечном луче белая авторучка. Покрытая пылью, она казалась неимоверно дорогой и милой. Я присел и какое-то время, не отрываясь, смотрел на неё, находясь в гейзере памяти…

Когда-то давно, в день рождения мне её, символически, подарила девчонка-соседка. Что-то ещё было с этой авторучкой, вроде книга (или альбом?), но обязательно открытка, какая-нибудь с цветами и размашистой каллиграфической надписью «Поздравляю!»…

Нет, между мной и девчушкой не было чувств, кроме дружеских. К подарку я отнёсся ровно: книга (точно, книга) после прочтения с закладкой-открыткой заняла место на полке, а ручка…

Как-то дождливым летним днём я приютился на чердаке. Ручка, сложенный тетрадный листок и… уносящее под шорох дождя, воображение: картинки с кварталами городов и пейзажами, невиданных мной, стран, дождь, облизывающий листву, выходящий из чащи, тигр…

Выглянувшим солнышком со двора меня кто-то позвал…


Мы застелили профилем скаты крыши и, удовлетворённые качеством труда, разошлись по домам.

Авторучку вместе с воспоминаниями я оставил, а вот эмоции от встречи с прошлым не покидали меня несколько дней. Теперь, проходя мимо своего давнего жилья, я знаю, что здесь есть молчаливый свидетель моего прошлого, который ещё долго-долго будет хранить память обо мне в уютной, романтичной атмосфере чердака.


…

Старичок никогда не смеялся и не серчал, даже улыбка или хмурая тень не на секунду не посещала его миловидное, гладко выбритое (а может борода просто не росла?) лицо, которое казалось одновременно молодым и старческим.

Но не равнодушие – доброта и участие исходили от дедушки. Мучается кто перед выбором, спросит совета: «Как поступить? Красное или белое? Налево или назад?»

– Обожди, дружок! – ответит дедушка, – Оно ведь как бывает: хочется яблока – берёшь первое и кушаешь, а уже второе выбирать станешь, чтоб и бочок порумянее и вкус послаще.

– Так мне, дедушка, выбирать-то тяжело: вроде и некогда и промахнуться боюсь.

– Значит, есть ещё время. Не спеши, присмотрись к себе – может, и увидишь знак желания своего. А то, может, оно и не нужно тебе вовсе. Желание обладать не всегда от жадности возникает. Любопытство проснулось, и шепчет: «Хочу попробовать». И так настойчиво, что терпеть сил нет. Да день-другой прошёл, глядишь, и утихомирилось.

На нос старичку присел жук Божья коровка. Прямо на кончик. Дедушка смешно сдвинул глаза к переносице, посмотрел на неожиданного гостя, потом аккуратно пересадил на свою ладонь и долго смотрел, словно мысленно разговаривал.

Жук посидел пару минут, растопырил крылышки, поправился, и пополз на большой палец – видно, там ему показалось уютнее, так как, присев у ногтя, не шелохнулся до окончания рассказа, который дедушка решил поведать мучавшейся выбором тридцатилетней женщине.

Выбор

Не многолюдный ночной город казался фантасмагоричным и пустым. Огни бесполезных в это время реклам изменяли его до неузнаваемости. Знакомые улицы, перекрёстки, дома и скверы были похожи на выходцев из фантастических романов. Даже не напрягая воображение, город представал льстиво-уютным и немного чужим.

За год работы на ночном маршруте я привык к этому образу. Меня не удивляли ни горожане, ведущие ночной образ жизни, ни спокойное, под утро сонное движение на дорогах. Это днём суматоха, пробки, нервозность. Ночь другая – со своими правилами и атмосферой.

Сейчас не смогу вспомнить, рассматривал ли я пассажиров, когда работал днём. А за время ночной работы так к этому привык, что даже перестал получать удовольствие и собирать типажи, чем увлекался на первых порах. Конечно же, женский пол привлекал моё внимание чаще и времени ему я уделял больше, а иначе и быть не могло. Для мужчины это естественно, а холостой двадцати двухлетний парень и не сможет по-другому.

Девушки, женщины разных возрастов. С разными вкусами, привычками, заботами – все они входили в мой автобус с одной целью: добраться из одной точки города в другую. Многие, погружённые в себя, даже не замечали, что за ними наблюдают. Некоторые, заметив в зеркале мой взгляд, смущённо улыбались в ответ. Были и те немногие, которые пересаживались ближе и скрашивали поездку ни к чему необязывающей беседой.

У каждого есть право выбора поступка. Можно втиснуться в ближайший, битком набитый автобус, прибыть на место и опоздать. Можно дождаться следующего, полупустого и прозевать его, отвлёкшись на помощь старушке. И всегда зайти в третий (пятый, седьмой…) и попасть в нужное время в оптимальные обстоятельства.

Выбор есть всегда, даже когда всё складывается не в твою пользу, и при любом решении, при любом исходе ты будешь в выигрыше: либо получишь желаемое, либо получишь опыт. И ты никогда до последнего не будешь знать о правильности выбора: как бы не был уверен в себе, сомнения всё равно коснутся не раз.

Правильно ли я сделал, что не взял номер телефона у блондинки; что не договорился о встрече с фигуристой Юлей? А завораживающий голос Альбины? С ней-то непременно нужно было закрутить!

Но я словно ждал кого-то – в каждой было что-то не то, либо просто не находились нужные слова.

Но ранней весной, когда солнце только-только взялось за снег, а в воздухе, даже ночном, ощущалось пробуждение, произошёл случай, на какое-то время изменивший мою привычную жизнь и познакомивший с тем, что люди называют счастьем.

Моя смена продолжалась уже четыре часа. Как всегда, к полуночи пассажиропоток усыхал, и автобус бежал по городским улицам практически пустым. Машин также стало значительно меньше, и я, не напрягаясь, скользил в электрическом свете. Желтоглазые светофоры приветствовали автобус дружеским подмигиванием.

И вдруг, неожиданно для всех, на пешеходный переход ступила аккуратная женская ножка. Её обладательница, летая в наступающей весне, шла по знакомым улицам без опаски и внимания. Автобус остановился, вздохнув тормозной системой.

Конечно же, моим неосознанным желанием было отругать зеваку, но взглянув в распахнутые от испуга глаза, захотелось защитить это милое создание. Хрупкая, невысокого роста девушка была похожа на прекрасную фею, которая в детских сказках сопровождает чудеса.

Рука об руку идут быт и чудо. Нужно только стряхнуть с себя пыль забот и воочию предстанут удивительные сюжеты. В этот раз мне даже напрягаться не пришлось – счастье, как поток горной реки, захлестнуло и увлекло в искрящийся мир контрастных эмоций, где над нежной лебединой верностью, с её уютной эйфорией, изредка устрашающе зависает тёмная тень безжалостной ревности.

Очень скоро наши встречи в салоне автобуса переросли в ежедневные, кажущиеся невероятно короткими свидания. К хорошему быстро привыкаешь и оттого его становится мало, но в нашей истории жажда общения была сильна, как и в первую встречу.

Ты нужен тому, кто необходим тебе. Твои ценности, желания и устремления не роднятся, а до микрона совпадают с близким тебе человеком. Ты находишь радость лишь рядом с ним, хотя весь мир предстаёт в радужном сиянии и открыт для тебя. Что это, если не счастье?!.


…

– Спасибо, дедушка. Ты мне очень помог: успокоил и обнадёжил. Мне, наверное, пора, – женщина покинула полянку, поспешив на остановку, к которой подходил оранжевый автобус.

– Беги-беги, – улыбнулся ей в след старичок. Он знал, что встретит она своего спутника не раньше, чем закроются за её спиной двери в детскую комнату.

Дедушка поднялся с земли. Собачонка, игриво виляя хвостом, звала на убегающую за город тропинку. Впереди раскинулись цветущие луга июня с пряным запахом трав. Впереди расплескались по низинам болота и озёра. Впереди лежал тенистый лес с яркими пятнами вырубок. Впереди ждали новые люди.

Ожидание

Первая встреча. Сердце стучит нерадивым работником: то ускоряя ритм, словно под контролем, то замолкая. Мысли кудрявятся, путаются. Оттого и душевное состояние, яркое и ликующее, пронзают мрачные сомнения тщетности мероприятия.

Первая встреча. Как она пройдёт? Как всё сложится? Жизнь даёт шанс только однажды. Только один раз можно войти в другой мир. Оставят в нём или дальше карантинной зоны не пустят? Очень хочется, чтобы оставили, чтобы прижали крепко-крепко.

16:27

Тороплю цифры, но они безразличны к моим желаниям. Я хожу от скамейки до киоска, от киоска до памятника и возвращаюсь к скамейке, словно хочу ускорить часы шагами. В урну у киоска выбрасываю окурок.

«Я так весь пропитаюсь дымом. Она придёт, а вместо меня облако с цветами. Последняя сигарета и всё».

Но прикуриваю следующую.

Вдруг озаряюсь воспоминанием о знакомстве. Я не помню деталей, но… Её глаза голубые-голубые! Голос лёгкий-лёгкий! Улыбка и волны русых волос!

Мы договорились встретиться на следующий день. Это было вечность назад.

– Ждёшь? – остановил моё упоение парень в куртке кофейного цвета.

– Ага.

– Есть сигарета? А то у меня закончились.

Мы закурили и, молча, стояли у памятника, глядя по сторонам.

Сколько людей ожидало встречи на этом месте до нас! Сколько будут торопить часы после! Гранитный пьедестал вряд ли помнит все вздохи – слишком плотная структура у камня.

16:29:15

Я прошёптываю каждую секунду. Цифры ленивые, неповоротливые. Дразнят своей неспешностью. Запоздало они понимают, что нужно торопиться и в сокровенный момент

16:30

побежали.

Страх закрадывается в мысли: «Её ещё нет. Может, забыла? Или решила не приходить? Вдруг что-то случилось с ней?» Через головы людей я осматривал даль, стараясь отыскать Её волосы. Мне казалось, что она приближается.

«Вот Она!» – ликовало сердце.

«Нет», – обрушивали радость глаза.

«Вот Она!»

«Нет…»

Прекрасная, неземная, удивительная! Она задержалась на пять минут. Пять минут ужасного ожидания. Пять минут, ставшие испытанием вечностью.

Притча

В далёкие былинные времена, когда земля была девственно чиста, решили боги создать на ней жизнь. Так как дело это было новым, естественно, вариантов возникло много, а результаты неизвестны. Не допуская ссоры, каждый реализовал свою задумку. Так появились на земле рядом друг с другом различные миры: насекомых, рыб, пресмыкающихся, зверей, птиц, человека – много разных. В каждом мире были свои правила и возможности. Каждый мир наделялся разумом, вот только не могли представители разных миров общаться друг с другом обоюдно понятно.

Когда рядом находится много типов, возникает желание сравнить, увидеть недостатки и преимущества. Везде находились изъяны, но авторы оставались довольны своими творениями и решили ничего не менять.

Как уже сказано, неизвестно было богам к чему приведёт их задумка, но очень любопытно стало наблюдать за экспериментом. Но и боги ценят время – чтобы ограничить опыт и понять разумность созданий, ввели они одну данную, оповестив о ней все сотворенные миры: для сохранения жизни своего мира необходимо оберегать дерево.

Я сейчас, как и всё человечество, не помню которое. Если первые поколения людей прекрасно знали об этом, то последующие не только забыли, но и, возомнив себя «вершиной творения», стали игнорировать эту условность. Не ради жизненных нужд, а по прихоти и веселья уничтожаются деревья, и не единицами, а целыми лесами.

Скоро, очень скоро доберутся пилы до заветного ствола. Вздрогнет крона, заплачет листопадом, и под этот плач, заглушаемый визгом пилы, загубят люди и свой мир, и миры других творений, подведя под экспериментом итоговую черту.


…

– Что же получается, совсем не трогать деревья? – спросил слушавший старичка лесоруб, – Ждать, когда высохнет и уже после этого пилить?

Помолчал дедушка. Посмотрел на небо синее, на речку тихую, погладил взглядом листву да траву зелёную.

– Ты, дружочек, цветы для букетов в оранжереях и на клумбах выращиваешь, уход должный обеспечиваешь, чтобы в срезке стояли дольше и глаз радовали не один день. Ведь полевые и лесные цветы, вольные, денёк постоят и разлагаться начинают. Так и деревья. Да и вопрос себе задай прежде, чем мотор у пилы заводить и топор заносить: ты ли сажал да растил? Много ли пользы принесёт зря загубленное?

Молчал лесоруб. Молчали сосны, стоящие над рекой, как на параде. Застыли в молчании облака. Из глубины леса прилетел голос кукушки: «Ку-ку. Ку-ку».

– Хорошо с тобой, сынок, но пора мне, – погладил собачку дедушка, – А на прощание послушай.

Кукла

Работал я садовником в большом зажиточном доме. Целая усадьба, а не дом. Красивая, я бы даже сказал, роскошная, но умеренно, без вульгарности. Много на участке деревьев, кустарников, цветов – видимо – не видимо. Все названия перечислять целый час, а то и два.

Каждое моё утро начиналось любованием сада. Хоть и забот невпроворот, но общий вид и частности завораживали. Сверкая каплями росы, разноцветные клумбы и «малахитовые» кроны искрились в лучах утреннего солнца. По небольшому пруду чинно скользила пара белых лебедей. Фонтан в глубине сада ещё дремал. Включать его полагалось в восемь утра, когда хозяин с хозяйкой и дочуркой семи лет собирались в беседке для завтрака.

До этого времени мне нужно было успеть привести в порядок главную аллею и выходящие к пруду дорожки. Дело это было необременительным, так как праздники в усадьбе устраивались нечасто, а редкие немногочисленные гости не мусорили. Замести в трёх-четырёх местах, полюбившихся пылью, и освежить асфальт водой – все утренние дела.

Ближе к обеду, когда хозяйка с дочкой, проводив отца семейства на службу, сами уезжали в город, позволялось проводить шумные работы: стричь газоны и, если необходимо, заниматься ремонтом…

Да речь сейчас не о быте усадьбы и не о жизни всей семьи, а об одном занятном случае.

Хозяйская дочурка хоть и занималась большую часть дня с разными репетиторами и воспитателями, всё же оставалась ребёнком. Как свойственно её возрасту, игра с куклами составляла весь досуг. Был для этого выделен уголок в саду, где в уменьшенном размере стояла копия усадьбы. Самой главной во всех сценах игры была, конечно же, сама девочка, а второй по занятости – кукла-горничная.

Игрушка, сотворённая из материи, казалась живой – так мастерски её изготовила горничная Юля, выпускница художественного училища, что диву давались все, кто имел возможность видеть куклу. Черты лица, волосы из непонятного материала, ручки из неизвестного мне пластика – всё было наполнено любовью и душой создательницы и выглядело очень реалистично.

Дети взаимодействуют с окружающим миром на примере взрослых, как правило, родителей, в силу своего возраста не понимая «хорошо-плохо» – всё хорошо. Повторяя свою маму, девочка журила, ругала свою «горничную» – ведь только так ведут себя с прислугой. Ребёнком она была хорошим – открытым, вежливым и внимательным, но в игре проекция реальности, которую она знает поверхностно. Никто её за это не винил, даже Юля, часть чьей души была в игрушке.

Вот только от такого отношения к творению сохла Юля: не явно, но всё же ощущалось истощение, как физическое, так и психическое, словно двойную работу выполняла девушка ежедневно. А однажды у горничной заболела рука, плетью повисла. Объективных причин для недуга не было, но явление было на лицо. Хозяйка вызвала доктора, и тот объявил о повреждении сустава. Прислуга-инвалид не могла дальше исполнять свои обязанности и дело шло к увольнению, но замена пока не находилась, а потому Юля по-прежнему жила в усадьбе.

Охранник Сергей как-то заметил, что девочка перестала играть с куклой-горничной, и так получалось, что кукла исчезла в день заболевания Юли. Нигде и никто её не видел.

Ты скажешь, что это просто совпадение, что болезнь и пропажа игрушки не связаны между собой. Может, и так. Вот только, когда игрушка с надорванной рукой была мной найдена в кустах за детской площадкой и передана на ремонт Юле, недуг стал проходить.

Кукла так и осталась у создательницы, которую, вследствие выздоровления, не уволили. Девочка не узнала, что игрушку нашли.


…

– Для чего я тебе рассказал эту историю? – спросил дедушка, и, не дожидаясь ответа, – Помни о бережливости. Рачительно относись и к тому, чем владеешь, и к чужому добру. При создании всего необходима душа, и всё, что окружает нас, имеет частичку души создателя.

Старичок поднял котомку.

– Извини, сынок, заболтал я тебя.

– Доброго пути, дедушка.


Движется дорожка. У молодых она бежит, мелькая придорожными картинками, словно в окне автомобиля. У зрелых людей размеренно протекает, да самим путешественникам не до разглядывания пейзажей. Совсем медленно у пожилых путников, слагаясь из воспоминаний и ностальгических раздумий.

Старичок же передвигался не по возрасту легко и бодро. Шаг за шагом оставлял позади цветущие поляны, речные заводи с играющей рыбой. По дороге пристроился к рыбакам, с ними и зашёл в небольшой городок, где в пышно украшенной харчевне решил перекусить и послушать разговоры местных жителей.

Бабы

– …вот мы вчера на грядках и зависли без палева, типа работаем. Зря ты, Сиплый, не подтянулся.

За соседним столиком сидела группа людей мужского пола. Да, именно так, ведь разговор у них был отнюдь не мужским.

Пили пиво, закусывая чем-то хрустящим из ярких пакетиков. Яркими были и наряды беседующих. То ли в жизни радости не хватает, то ли выделиться одеждой хотели, но при обзоре зала харчевни оказалось, что пёстро разодеты все посетители. Во всей публике и в том, что такое количество мужских особей находится средь летнего дня в питейно-закусочном заведении, было что-то противоестественное.

Сиплый, щекастый мужик с большой плешью на макушке, услышав упрёк, поперхнулся и громко, не прикрывая рта, закашлял.

– Кхе-кхе… К тебе стрёмно идти… Кхе-кхе… Варькхе-кхе… Варвара Михална перешибёт по чердаку.

Зал харчевни затрясся от хохота, но резко умолк, когда за барной стойкой появилась хозяйка заведения. Посетители не просто притихли, а старались стать как можно меньше размерами: съёжились, прячась за пивными кружками.

– Чё разгоготались, бездари?! – хозяйка обвела взглядом зал, и погрозила бесформенным кулаком, – Вот я вам шуметь! Ну, цыц!

Она ещё раз прошлась глазами по залу и, улыбнувшись съёжившемуся в углу наливайщику, ушла в хозяйственные помещения.

– Виктория! – дрожащим шёпотом проползло по столам.

С уходом хозяйки посетители боязливыми мышами «вылезали из норок». Зал потихоньку оживлялся.

– У Крюка вчера опять мясо готовили.

– Сонька от котлет прётся. Крюк из кухни не вылазит – с утра до вечера готовит.

– А видел новое корыто у Старого? Мокрый асфальт. Такой фуфел.

– И не говори. Он и ходит, как обсос, во всём сером.

– Да чё о Старом. Он фишку не рубит, и тусняк с ним чуханский. Видите ли, не признаёт нашей жизни.

Слушать пересуды соседей, бесконечное обсуждение «тряпок-тачек» омерзительно, а тут ещё Сиплый «сопли пустил», жалуясь на жизнь семейную. В таком обществе кусок не лез в глотку, и выход на улицу являлся освобождением от чего-то противного. Но настроение было испорченным, а мысли настроены на определённый лад. Из-за этого или просто внимание не отвлекалось голодом, городок предстал в отличном от других поселений ракурсе. То, чем в правильном обществе по обыкновению занимаются мужики, здесь выполняли женщины.

Неприятно видеть женские тела, облачёнными в спецовки. Хотя такая одежда и силится скрыть формы, всё же некоторые черты просматриваются. Отвратительно слышать из женских уст грубые слова, непременно сопровождающие тяжёлые работы.

– Всё на голове. Какой извращенец додумался привить такие порядки?!

Здание с неприятным «рестораном» скрылось за углом, а впереди лежала главная улица, ведущая к базарным прилавкам с желанием найти хоть кого-то нормального.

Если спрятаться от полуденного палящего солнца под навесом торговых рядов, можно слышать все разговоры, которые, как в пустом помещении, не скрываются ни от кого из присутствующих. Но разочарование поджидало и здесь, так как «торговками» оказались местные парни, и разговоры соответствовали здешним обычаям. Недолгое пребывание на базаре сменилось отчаянным желанием бежать из поселения. Бежать, и никогда не возвращаться.

На окраине городка возле добротного дома был припаркован автомобиль цвета «мокрый асфальт». У калитки под сенью берёзы что-то мастерил хозяин – стук его молотка был слышен издали.

– Добрый день, путник.

– И тебе добра. Вероятно, ты мне сможешь рассказать, что здесь происходит.

– А что?! То, что эти, – он кивнул в сторону города, – поменялись с бабами обязанностями? Так это не происходит, а гниёт и воняет. Разве может мужик рожать? Нет. Но они, верно, к этому стремятся.

– Что же получается, это система, а ты против неё?

– Прошу, не смеши меня. Какая система? Вся система заключена в самом человеке. Не нужно выдумывать какого-то неохватного всесильного врага – всё внутри каждого, и тебя самого в первую очередь. Система, – мужик ухмыльнулся, и продолжил приостановленное занятие.

Декоративный заборчик вокруг придорожной клумбы выходил из-под его рук ровным, словно рисованный.

Тук-тук-тук, тук, тук – словно разговаривал молоток, и слова были точными, крепкими. Ровненько вставали загодя покрашенные штакетинки.

– Разве можно взять, если отдавать не хотят? И наоборот. Да ни за что! Значит, получается, что самцы сами легли под матриархат. Тьфу, – мужик принялся опиливать штакетник, ровняя забор, – Глупцы. Наверное, думали, в равенстве полов – всеобщее благо. Но вышло, что бабы омужичились, а мужики обабились. Уродство, одним словом.

Дело его подходило к завершению. Цветущая розовая клумба стояла в заборчике, словно в корзинке. Пришло время расходиться.


…

Вскоре городок с извращённо эмансипированным укладом скрылся за холмом, став очередным воспоминанием. Вот только душок впечатлений некоторое время не покидал старичка, пока не повстречались новые герои, сплетающие свежие события с иными ощущениями.

Возле дороги на краю леса пролегла цепочка ям, готовясь вскоре стать линией водопровода. Похожие друг на друга, как близнецы, они отличались формами отсыпных холмиков и… В одной из них по иронии обстоятельств поселились ёжики.

Ежи, как известно, гуляют по ночам. Ну, так завелось в их ежином роду-племени, что ночь – самое оптимальное время суток, чтобы серому зверьку оставаться незаметным. Правда, и лиса видна плохо, но на неё у колючего приготовлен нюх и слух. Деревенские и бродячие собаки в эту пору спят и не причиняют неудобств. Зато червям и личинкам без разницы – они всё одно не видят.

Бежали два ёжика по своим ежиным делам без опаски и внимания. И тут ночной ветерок принёс весточку о свежевскопанной земле, что говорило о возможности пиршества. Дорогу ежи не признают, оттого полетели к «празднику живота» напрямую.

– Скоро-скоро будем на месте! – перекрикивал шум травы один.

– Чую-чую его запах! – фыркал в ответ второй.

У каждого пути есть финишная точка. Дорога горящих страстью халявы зверьков не была исключением. Запах свежей земли приближался, становясь гуще, будоража воображение жирными, аппетитными червями. И вот запах стал близко настолько, что накрыл ежей, окружил абсолютно со всех сторон, в прямом смысле – приятели свалились в полутораметровой глубины яму.

Они были так увлечены целью и пьянящим ароматом, что не заметили падения. Упав, минут десять, лежали неподвижно, наслаждаясь воздухом достатка. И всё же со временем привыкаешь к определённому количеству, вот и ежи, придя в себя, огляделись. Близость червей была неоспорима.

– Копаем! – крикнул один ёж.

– Копаем! – поддержал другой.

Неистово принялись друзья за дело, не останавливаясь, поглощая попадающихся червей. «Немыслимое, невообразимое богатство!» Копали до тех пор, пока не стало плохо от съеденного. Вылезли ежи из нор, развалились посередине ямы.

– Хорошо! – собравшись с силами, прокряхтел первый.

– Ежасто! – протянул второй, и оба блаженно вздохнули.

– Я отсюда никуда не пойду, – объявил первый.

– А я и не смогу, – констатировал второй.

Лежали толстопузые ежи, наслаждались. Вот уже рассветные лучи побежали по стенке ямы. Задремали обжоры. Сладкие сны пришли скрасить их покой.

Райская жизнь могла бы и задержаться в этом уголке, но утро привело к яме землекопа. Увидев ежей, он лёг на край ямы, достал одного за другим и отнёс под густой куст акации. Где работают – не спят.

– Дедушка, а дальше? – спросил молодой парнишка.

– Проспали друзья под кустом до вечера, а проснувшись, не помнили ничего.

Обычная жизненная ситуация: привели обстоятельства к обеспеченной реальности – ужился в ней; перенесут в иную – обустраивайся и там. Что зависело от ежей в яме? Ничего.


– А ты чего такой понурый? – заметил старичок настроение паренька.

– Да, – мальчишка смотрел на бывалые кеды с верёвками вместо шнурков, – один я, и никому не нужен.

– Так-таки и никому?!

– Ну, если только родителям, а друзья-то опять спрятались где-то.

Одиночество

Жизнь – штука временная. Нет в ней ничего постоянного, конечно же, относительно разных временных интервалов. Естественно, всегда тяжело терять хорошее прошлое, точнее привыкать к новому. Если сам являешься инициатором перемен – изменения безболезнены; но если ты всего лишь вынужденный участник, то гамма тоски проходит по тебе абразивом, словно танковая гусеница. Выстоишь ли? Найдутся ли силы удержаться над пропастью отчаяния? Хватит ли рассудка, чтобы не сойти с ума?

Мне было тогда немного за тридцать. Я оставался холостым, хотя женского внимания не чурался, а ночи проводил в обществе милой подружки. Я самостоятельно зарабатывал деньги и был финансово независим от родственников.

Жил ли в своё удовольствие? Да, как и абсолютное большинство населения. По крайней мере, мне не встречался человек, который интересы незнакомых и чужих людей ставил бы превыше собственных или ближайшего окружения.

Имелось у меня достаточное количество знакомых, близких и несколько друзей. Не отличался я чрезмерной стеснительностью, поэтому на контакт с незнакомыми шёл легко и без особых затруднений. И всё было хорошо: мелкие неприятности, что происходили в то время, добавляли чуточку остроты в повседневность, как специя в восточном блюде или тень в пейзаже талантливого художника.

Беду во всей красе я познал, когда один за другим умерли родители. Поначалу происходящее казалось неудачной игрой, грубым сценарием печального фильма. Лишь когда пришло осознание необратимости, меня охватила такая вселенская боль, что все триллеры, виденные мной ранее, стали бездарными историями.

Вместе с родителями меня покинуло всё: смех, солнце, люди, желания… Лишь контрастные воспоминания кружили звенящими призраками. Иногда казалось, что я сойду с ума от происходящего, что уже никогда не покину эту бездну. Невозвратность потери и страх перед неизвестным воцарились в мыслях, на поле тоски взращивая отчаяние.

Чтобы хоть как-то оторваться от гнетущей пустоты, я запил. Беспробудно и ошалело. Старался убежать от мира, потерявшего людей, с которыми можно разговаривать откровенно, которые меня любят, которые…

Я видел повсюду их лица, ощущал запах, слышал голоса, но за пределами происходившего со мной понимал, что всё лишь иллюзия – рассудок неумело защищается от уничтожения. Я гнал это понимание, считая предательством памяти. Мне нравилось мысленно общаться с родителями: спрашивать не спрошенное, говорить не сказанное.

Я замкнулся: стали неинтересны друзья и подружки, скучна жизнь, наверное, бурлившая событиями. Абсолютно безразличен стал быт, и лишь по инерции соблюдалась гигиена и подобие питания – всё было пустое, как и литры самогона, льющиеся безвкусным потоком.

И всё же разум, хоть в чём-то, победил – спиртное лишь отнимает время на мысли о себе, а взамен не даёт ничего. Выход из запоя стал небольшой победой, не принёсшей ни радости, ни облегчения. Пустота по-прежнему окружала, высасывая эмоции. Но я начал замечать отблески общественной жизни, хотя и воспринимал их равнодушно – всё не то и не о том.

Определённо уже никогда не откроется мне красочный мир радости, бескрайнего спокойствия и уверенности. И всё же, понимая зыбкость человеческих отношений и невозможность абсолютного повторения, брожу я по пустоте в поиске своей отрады…


…

Рассказ прервал мальчишеский гомон.

– Здравствуйте!

– Вот и Серёжка нашёлся! Пошли купаться!

Прихватив повеселевшее «одиночество», ватага подняла пыль дороги.

– Что ж, пойдём и мы, – погладил дедушка свою спутницу, и продолжил бесконечный путь.

Шаг за шагом, день за днём, без определённого маршрута. Смысл у этого движения тот же, что и у воды, которая образует ручейки и реки. А цель движения, что и у времени. Просто нужен он во всех местах, куда приходит. Да и идёт он, как и всё в жизни, в будущее.

Гонит ли его мечущаяся душа?

Нет.

Влекут безответные вопросы?

Тоже нет.

Кто-то должен идти, как и кто-то должен строить, выращивать хлеб, шить одежду. У каждого своё Важное Дело, и все эти Важные Дела, собравшись, создают необъятную панораму Жизни.

А вот и ещё один случай зазвучал из дедушкиных уст. Что же в этот раз поведает старичок?


…

В сказках путеводный клубок всегда разматывается, приводя героя к первопричине. Уничтожает Иванушка источник своих бед и, как говорится, «живёт долго и счастливо». Как бы и человеку отыскать в своей памяти такой клубок?

Но шагает время вперёд. Сматываются события всё туже и туже. То путается нить и завязывается узелком, то с другими клубочками переплетается – и в этой путанице уже невозможно увидеть, какому клубку какая ниточка принадлежит. Гордиев узел получается.

Хватит ли терпения, распутать? Или может, отрубить подпорченную часть и продолжить вязание аккуратнее?

Три минуты после полуночи

Выплывая из тёмной глубины, я столкнулся с чувством нереальности. Просто чувство, схожее с эхом, своей непричастностью к действительности, отдалённостью. Меня окружал монотонный ропот, из которого слабыми искорками выделялись знакомые интонации. Постепенно они набирали силу, и вот уже отчётливо я слышу заботливость жены Вари, нарочитую отстранённость Евгении (у дочери переходный возраст и она часто замыкается), любопытство восьмилетнего Кости. Объективно, ничто не могло потревожить, а монотонный гул – верно, звук телевизора с каким-нибудь очередным пустозвонным ток-шоу. Но что-то я разнежился. Пора покидать постель.

Шока не было, как не было и вопросов. Усевшись, я воспринял окружающее, как само собой разумеющееся. В огромном, светлом зале кинотеатра было очень много людей. Да что там «много»? Зал забит до отказа. Аншлаг, так сказать. Но ни это и даже ни то, что отсутствовали источники освещения, а стены, кресла, акустическая аппаратура светились изнутри, не взволновало. Если и было сейчас в мире что-то невозмутимее меня – это я.

Всё же в сторону семьи посмотрел. Хорошие мои, вот они вместе, сидят возле меня. Варя о чём-то тихо рассказывает, гладя русую голову сына. Евгения пытается что-то отыскать в смартфоне, делает вид, что рассказ матери ей не интересен – сама старается не пропустить ни одного слова.

На жене лёгкая белая кофточка, купленная по случаю на какой-то распродаже. Из-под неё стекает на колени сиреневое шёлковое платье. Волосы аккуратно уложены. Милая Варя! Скромность и порядок – твои верные друзья.

То ли дело – Женька. Ах да, просила теперь называть её Евгения. Постоянно пропадает в своих мыслях. До пубертатного периода это было слабозаметно, а сейчас приняло иной оборот: словно ревностно хранит какую-то тайну. Пытался разговорить её – отмежёвывается: «Всё нормально, па». Мне ли, фотографу, не знать, что такое фантазии и переживания? Сам в пятнадцать лет был «не дозовёшься». Смотрю на неё, и вижу себя: с виду вроде всё опрятно, да неброская деталь вносит диссонанс.

Вот Костику, как правило, не до уединений – подвижный мальчик. Он и в хоккейный клуб сам упросился. Варя тогда переживала, беспокоилась за него: спорт – штука травмоопасная. Со временем привыкла. Сама возила на тренировки. Глядя на успехи сына, зарождалась в ней материнская гордость. Костя – егоза. Он и сейчас, слушая мать, теребит брючину.

Эх! А который сейчас час? Но вопрос растворился в нахлынувшей волне слабости. Откинувшись на стену, я безучастно смотрю на людей. Ни идей, обычно посещающих при обзоре окружающей обстановки, ни мыслей нет. Ощущение покоя, уюта, словно весь оказался в нежных маминых ладошках. Память достала из своих глубин запах домашних плюшек. Чарующ аромат выпечки! Во рту появился вкус тёплого аппетитного хлеба.

Смотрю на людей в зале. Все спокойно, сидя небольшими группками, разговаривают. Различить отдельных слов не могу – всё сливается в единый густой, но какой-то светлый (сине-зелёный?!) поток. Многие улыбаются. Грустных лиц не вижу совсем, как не наблюдаю и энергичных людей, свойственных такому скоплению. Всматриваюсь, может кто знакомый? Нет никого, хотя лица не чужие.

Наверное, стоит пройтись, осмотреться. Я поднимаюсь, вижу вопрошающий взгляд Вари: «Куда?» Моргаю в ответ: «Всё хорошо. Я сейчас». Не спеша и бесшумно иду по проходу от сцены. Амфитеатр позволяет видеть лица. Некоторые оборачиваются в мою сторону. Стоп!

А вот эту девушку я помню. Да, точно. Фотосессия на берегу реки. Сентябрь. Прозрачная, словно стеклянная, вода. Удивительно лазурное небо. Глаза с томной поволокой. Развевающиеся от вентилятора соломенные волосы. Нет, имя не вспомню. Кто её тогда привёл? Что за сет? Нет, бесполезно. Она также держит на мне задумчивый взгляд, но, не проронив и слова, отворачивается к собеседнице, очень похожей на неё, немного старше на вид, женщине. Мама, наверное.

Иду дальше, и всё больше знакомых лиц попадается. Это и неудивительно – не один год занимаюсь съёмкой. Сады, школы, свадьбы, частные сеты… Одних только официальных собраний с десяток, а то и больше. Странно, но никого не могу вспомнить по имени. Детали – да. Даже движение воздуха, как сейчас, а вот имена, словно ластиком стёрли.

За последним рядом кресел у стены стоят женщины и несколько мужчин. Вот с ними сейчас и поговорим. Вдруг знают, что за сейшн. Но, приблизившись, вижу растерянность. Нет, вряд ли что-то могут сказать. Хотя…

– Привет. Я – Игорь, – подхожу к плотному мужчине средних лет. Он мне кажется раскованее своих соседей. Протягиваю руку для пожатия.

Мужчина недоумённо оглядывается по сторонам, останавливает взгляд на мне.

– Да? Что говоришь?

– Меня зовут Игорь. Вы не знаете, для чего нас собрали?

Мужчина минуту стоит, задумавшись.

– Нет. Не знаю. Андрей.

Да. Всё оказалось немного сложнее, и всё же:

– А почему Вы один? И здесь, у стены?

– Один?! Я?! А Маша? Она должна быть рядом! Она не могла просто так уйти, ничего не сказав. Я столько бабла заплатил за кабак! Или не Маша? Забыл, как тёлку зовут, – он матерно выругался, – А где я?

Да, случай критический. Похоже, что информацию здесь я не найду, а вот гадостей наслушаюсь через край.

Отхожу в сторону и передо мной другой мужчина. Чуть старше. Очки придают интеллигентности. Он слегка толстоват, чем-то похож на розового персонажа из детской телепередачи. Да, маленькими, шустренькими глазками. Человек другой, а эффект потерянности тот же. И ещё: он не потел. Обычно, в закрытых помещениях при такой плотности людей душно. Здесь, видимо, хорошая система вентиляции.

Я поворачиваюсь к залу, опираюсь руками в спинку кресла. Странно всё как-то. А ведь здесь, на верхних рядах, совсем иная атмосфера и звуки совершенно иные. Если внизу они мне виделись сине-зелёными, то здесь преобладают красные оттенки. И сквозь эту розово-кирпичную пелену – головы, головы, головы. Сколько людей и никакой организации! Впрочем, никого из находящихся в зале, похоже, не волнует причина такого расклада. Вернусь-ка к своим.

Медленно спускаюсь, словно стекаю, по ступенькам. Воздух становится теплее, уютнее. И никаких запахов. Совсем никаких. На плечо ложится чья-то рука, и я воспринимаю это равнодушно. Оборачиваюсь. Юноша с детскими чертами лица, с чистым взглядом пытается мне что-то сказать. Беззвучно шевелит губами, но я слышу лишь монотонный приглушённый гул, из которого проступает тиснением, становясь отчётливее:

– … пришли, а записать нечем. Понимаете, всегда ношу с собой карандаш, а в этот раз забыл, наверное, в кафе. Посмотрите, может быть есть авторучка?

Я пошарил по карманам, но парня придётся огорчить – ничего пишущего не нашёл.

– Слюной пиши, – постарался пошутить я.

Молодой человек заплакал. Нет, это не был плач в обычном виде со стенаниями, надрывом. Просто из глаз потекли слёзы, чему парень обрадовался.

– Вот слезами и запишем. Поэзия слёз – красиво! – он светло улыбнулся, – Спасибо.

И всё-таки, сколько времени? С этим вопросом я обратился к молодому человеку, который уже что-то записывал в блокнот. Слёзы текли по его щекам, но не срывались с лица, а уходили под воротник белой водолазки. Юноша дотрагивался до щеки каким-то подобием стило и, намочив его, писал. Прозрачные слёзы становились на бумаге красными (чернилами?). На вопрос о времени парень пожал плечами: «Не знаю».

– Да-а, – сквозь безвременье протянул я.

На сегодня много заказов съёмки. И на завтра. Всё ближайшее полугодие расписано по часам: мероприятия иллюзорными строчками в ежедневнике бежали перед глазами, не вызывая каких-либо чувств. Понимаю, что все встречи заранее оговорены, но полное безразличие млечным туманом окутывает планы.

– Как там Варя, дети? – продолжаю идти в их сторону.

Люди, люди, люди. Стена. В стене такого же цвета, от этого малозаметная, дверь. Что за ней? Вряд ли это можно назвать любопытством, скорее движение привычки: дверь – значит, нужно открыть. Что я, собственно, и делаю. За дверью, похожая на снег, но тёплая и безобидная, среда. Ни о чём не думая, вхожу в неё и…

Оказываюсь в том же зале, с теми же людьми, светом, звуком. Странно. Иду по залу. Вот парнишка с блокнотом. Смотрю на «верхнюю» стену – те же люди. Ощущаю, как быстро исчезает дежавю, сменяясь чувством покоя. Возвращаюсь к двери, прохожу сквозь проём. Да, то же самое. Глупость какая-то.

Вернувшись к семье, вижу свободное кресло возле Женьки. Да-да, Евгении. Сажусь, откинувшись на спинку. Дочка кладёт голову на плечо.

– Папа, а тяжело расставаться с выполненной работой? Ведь столько любви вложено!

– Женя, никогда прежде не думал об этом. Немного да. Но ведь с самого начала знаешь, что снимки принадлежат тебе лишь временно. Да, ты вкладываешь в них свой опыт, свои идеи, окружаешь их любовью и заботой, как бы душой делишься, вкладывая в них. Без этого всего моя работа была бы просто халтурой, ширпотребом. Пускай высокого качества, но ширпотребом. Со временем привыкаешь к потерям. Первые снимки храню бережно. Сейчас… – приподнимаюсь в кресле, но вдруг понимаю, что мы не дома, – Вот домой вернёмся, я тебе их покажу.

– Не вернёмся.

– Что?

– Наберёмся, говорю, опыта. Опыт ведь – продукт труда? И ошибки, и неудачи, и победы – всё опыт? Да, папа?

– Да, – смотрю на дочку со стороны и понимаю, какая она стала взрослая. Когда успела, дочурка?

Женя поднимает голову и внимательно смотрит на меня, словно сканирует все штрихи лица.

– Папа, – произносит она нежно, тихо и отчётливо каждый звук. После поворачивается к Варе и, замерев, сидит.

– Мама, – приходит ко мне голос дочери одновременно с, запрыгивающим на колени, Костей.

Сынишка обхватывает меня за шею и крепко-крепко обнимает. Я обнимаю его в ответ, и мы сидим некоторое время неподвижно. Сынок, Костя – надежда родительская, вера в будущее. СЫН.

Поддаюсь нахлынувшему желанию и обнимаю всю семью. Родные мои! Хорошие! Как всё же здорово – быть вместе!


Раскатистым июльским громом во всеобщее спокойствие врывается голос:

ЖЕЛАЯ ОСТАВИТЬ НА ЗЕМЛЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО, ДЕТСКИЕ ДУШИ ОТПРАВЛЯЮТСЯ ОБРАТНО.


Что это? Кто это?

Я верчу головой в поисках источника звука. Не вижу никого и ничего вокруг, кроме семьи в своих объятиях. Нет испуга, вместо него молодым растением быстро всходит и развивается волнение за Женю и Костю, которых обёртывает какая-то, будто стеклянная плёнка. Всё ещё находясь в наших с Варей руках, дети отдаляются, растворяясь в «жидком стекле». Я пытаюсь им крикнуть, полагая, что остановлю, верну; но ни голоса, ни сил нет. Вскоре чувство тревоги исчезает. Вижу, как спадает напряжение с Вари. Мы сидим, обнявшись, смотрим друг на друга. Я вижу в ней Любовь и Преданность. Милая Варя, жизнь моя! Она, словно слыша мысли, кладёт голову мне на грудь.

Мои глаза, подчиняясь неведомому натиску, невольно смотрят на экран. Ужас. Первобытный ужас исходит от транслируемых картинок.

Дымящиеся руины на огромной территории кое-где моргают вспышками пламени. Это бывший город. Город, в котором мы живём. На передний план выступает большая бесформенная куча обломков. Я скорее чувствую, чем понимаю, что это наш дом. Возле него должна быть роща. Конечно. Вот она. Обугленные пни – всё, что осталось от вековых дубов. Во рту ощущается отвратительный запах гниющего мяса.

Я не могу больше всего этого видеть, но взгляд не отпускают, заставляя смотреть на изувеченные взрывами поля, искуроченные скелеты металлоконструкций, руины, руины, руины… Среди всего этого смрадного, рваного, грязного неестественно белые кости животных и людей.

И сюда вернули наших детей?!

Здесь, среди обезображенного до отвращения мира, они станут жить?!

Ответ, прозвучавший в голове, был жестоким и простым:

ДА!

Какими нелюдями надо быть, чтобы натворить такое? Какое безумство допустить в свои мысли и желания? Ни оправдания, ни прощения мы не заслуживаем. Безнравственные, безрассудные тела, живущие прихотями и похотями…

Но внезапно всё исчезло. Ушли раскаяние, желание обернуть вспять, боль, горечь, страх.

Сижу, обнимая Варю. Смотрю на её уставшее лицо.

– Может к детям? – спрашивают её глаза.

– Как они там? – продолжаю мысленно я.

Мы поднимаемся с кресел и идём. Даже нет, плывём, не касаясь тверди. Исчезают стены, и перед нами открывается панорама, виденная на экране. Запахи, звуки, цвета – всё резкое, насыщенное. Но всё же мы отделены от мира пеленой, которую я воспринял, как «жидкое стекло». Это сетка. Мелкоячеистая сетка, сплетённая из времени. На ней яркими узорами вышиты идеи. Сквозь неё мы с Варей ясно видим своих любимых детей.

Евгения.

Костя.

## Дом рода

Октябрь брызгал серым небом в новые пластиковые окна. За оградой стройки мотались на ветру скелеты деревьев. В глубине здания глухо стучал перфоратор. Объект планомерно приближался к сдаче. Оставались отделочные работы, но сегодняшнее ненастье не позволяло работать на лесах.

Фасадчики предавались праздности, собравшись побригадно, или занимались уборкой-стиркой. После обеда наши разбрелись по этажу, и в комнате остались лишь я, Лёха и Витёк. Из телевизора неслась двадцатка MTV, но заезженные композиции не цепляли.

Лёжа на втором ярусе металлической кровати, я пытался читать Андреева. Текст давался с трудом.

– Миха, – прервал мои читательские потуги товарищ, – помнишь дом в Ханаево на Ртищевской? Ну, заброшенный.

– Помню. Чего ты о нём?

– Да в прошлом году прятался там от дождя. Продрог до костей. А сейчас хорошо! – пружина внизу заскрипела, видимо, Лёха потянулся, – Его Серёга Хмырь купил, около недели назад.

Мы работали в Москве уже месяц и о событиях дома узнавали из телефонных разговоров. Как правило, новости у всех были о домашних делах. Мать Лёхи работала почтальоном, поэтому знала о жизни посёлка чуть больше. Поучается, что через Лёху знали и мы.

– Так Хмырь в Бекове же работал! – удивился я, – Что это вдруг решил переехать?

– Пёс его знает. Но то, что дом купил – однозначно. Тёща его говорила.

Больше об этом не разговаривали, но я решительно настроился по возвращении домой пообщаться с Серёгой Лариным. В юности меня особо интересовали необъяснимые ситуации и события, связанные чем-либо непознанным. Один из случаев относился к дому в посёлке Ханаево на пересечении Ртищевской и Зелёной улиц.

Умерла в нём старая одинокая женщина. Казалось бы, что в этом странного? Ежедневно кто-нибудь умирает, да и одиноких людей немало. Верно, вот только не все трупы, пролежав десять дней в майской жаре без внимания, остаются не тронутыми разложением.

– Словно молодая, – рассказывал отец моей бабушке, – Даже морщины разгладились. И совершенно никакого запаха.

Отчего-то эти слова запомнились мне, девятилетнему пацану. А впоследствии много раз новости о доме доходили до меня. Ханаево от Беково отделяют пятьдесят километров, поэтому сообщения сдабривались надуманными подробностями, но небылицы легко отделялись от не менее интригующей реальности.

– Отопление монтировали у Сомовых (очередных хозяев дома), – делился сосед в девяносто четвёртом, – Дядь Петя ключ разводной искал полдня. Говорит, весь инструмент у него в сарае. Знаешь, где нашёл? В спальне. Вот тебе и хозяин. Ей богу, домовой. Он и нам не давал работать. Костылей пять погнули, словно в бетон забивали.

– Съехали Сомовы, каким-то москвичам дом продали, – продолжала через два года одногруппница по училищу, – По ночам толи крысы, толи слоны по чердаку гуляли. Да и скрип какой-то был даже в тихую погоду среди дня.

– С ума сойти.

– Вот, чтобы не сойти, москвичи и съехали, – это уже в девяносто седьмом, – Сектанты там живут. По ночам свечи во всех окнах. Ребятишек в садик не водят.

– А я ночью гулял рядом, – в девяносто девятом, – слышал, как вздыхает кто-то. Врать не буду, но практически уверен, что это сам дом.

Так из года в год дом в Ханаево рассказывал мне о себе. Не то, чтобы я специально расспрашивал о нём. Нет. Из бесед со знакомыми вычленялись сведения и складывались в папку, находящуюся «под рукой».

Дом выходил из рассказов живым. Причём люди, живущие в нём, были менее деятельны, чем само строение. Дом разговаривал, шутил, но чаще пугал и вредил. Он умел притворяться и затихать, а в конце мая впадал в такой раж, что святых выноси. Дом противился и не принимал новых людей, оттого-то они часто и менялись.

Упустить случай самому засвидетельствовать странности я не мог. Вернувшись из Москвы, тут же созвонился с Сергеем Лариным и напросился в гости.

Серёга славный малый: невысокий, коренастый с непослушными кучерявыми волосами над скуластым лицом. Глаза буравчиками смотрят на собеседника из-под надвинутых густых чёрных бровей, оттого и Хмырь. Он добродушен и неразговорчив.

Меня всегда привлекали люди со странностями. Главным Серёгиным «тараканом» была техника. Чтобы Ларин спокойно прошёл мимо какой-нибудь железки! Такого не припомнит никто. Обязательно придумает ей назначение и тщательно приладит мастеровыми здоровенными руками.

Серёга словно мальчишеское увлечение машинками впихнул в себя и нёс на протяжении жизни. Бог механики поцеловал этого парня, так что, если вам потребуется квалифицированная техническая помощь в окрестностях Ханаева, не ищите никого – сразу отправляйтесь к Сергею Ларину на угол Ртищевской и Зелёной.

Срубовой дом с причудливыми наличниками за оградой из штакетника и в окружении побеленных инеем яблонь встретил меня декабрьским утром металлическим звоном из глубины двора. Серёга, конечно же, был в мастерской, пытал на наковальне очередную железку. Полукувалда заглушала ударами горланящий радиоприёмник. Кричать что-то «молотобойцу» было бессмысленно. Я пристроился у двери на ящике.

Всё верно, наблюдать за работой других приятно, а если работник увлечён, то и интересно. Как игрушка, молоток в руке Серёги. «Раз. Два-два». Ловко и метко. Железка приобретает необходимую форму. Мастер весь в процессе, и отвлечь его – непоправимо разрушить сакральное таинство творчества. Поддавшись уютной неге, я прищурился, и за ресницами уже не Хмырь, а сам Сварог со всей соответствующей атрибутикой.

«Остановись мгновенье! Ты прекрасно!..» Но… Звон оборвался, и Сварог повернулся ко мне.

– Заскучал, меня ожидаючи, – сухой бас прозвучал, словно ковка продолжалась внутри мастера.

Мы пожали руки, и Серёга традиционно похлопал меня по плечу «Всё хорошо, брат».

– Сейчас тягу попробую, и в дом пойдём. Я не завтракал ещё, а уж время к обеду.

Он вернулся к делу. Вот во всём он такой цельный. Я оглядывал мастерскую и находил в ней точную копию той, что была у Серёги в Бекове. Толи по случайному совпадению или хозяин намеренно повторил – даже окна помещения были там же.

«Верно. Такая обстановка ему удобнее», – улыбнулся я предположению. Улыбка не осталась незамеченной.

– Что? Удивляешься? Я сам в шоке был, когда увидел. Мы же с тобой в Бекове строили с нуля и под меня. Сюда захожу, как литая мастерская. Ну, да пошли в дом. Светка что-нибудь оставила нам перекусить.

Пять лет назад мы весело погуляли на его свадьбе. Сейчас у Лариных росла дочка, которую я увидел лишь вечером. Да, вот такой я армейский товарищ.

Внутри дом оказался даже просторнее, чем виделся снаружи: высокие потолки, четыре больших светлых комнаты, свободная кухня-столовая. Даже прихожая, обычно самое тесное помещение, могла легко вместить десятка полтора человек.

Время приближалось к полудню, и мы решили не скромничать со столом. За едой я развёл Серёгу на рассказ о доме. Осторожно, словно открывая тайну, начал Ларин рассказ. При первых словах по комнате пролетел ветерок, словно приоткрыли дверь в весну. Но тут же всё стихло, и в густой тишине звучал лишь бас хозяина.

– По первости странное случалось. Я ведь один вначале приехал. Дом нужно было подготовить. Света с Алёнкой в Бекове остались. Но странности мелкие, как с мастерской. Так что рассказывать особо нечего. Дом построен ещё до войны – то скрипнет где, то заклинит что-нибудь. Старичок. Но скажу тебе, умели тогда строить. Я завалинку вскрыл. Хоть бы пятнышко гнильцы. Молодец хозяин, золотые руки.

– И больше ничего необычного?!

Сергей осмотрелся, и мне показалось, что голос его стал тише.

– Не пускал он меня. Ты же знаешь, я в чертовщину не верю. Но как на духу, не пускал. С замком ковырялся час примерно. А когда вошёл, словно столкнулся с кем. Назад отлетел и головой о косяк приложился.

Он вновь огляделся. В доме царила тишина. Ни шороха, лишь стойкое ощущение присутствия третьего.

– Люди говорят…

– Ерунду, – перебил Сергей, – Люди мелют от безделья что ни попадя. Пустое. Давай заканчивать с обедом. Дело стоит.

– Может, помочь что? – предложил я в дверях.

– Помог барин батраку поле пахать, – он закрыл дом и вернулся в мастерскую.

– А дальше?

– Канаву вырыл. Хочешь помочь – не мешай.

Что же, я решил тем временем сходить за сигаретами. Солнце, освободившись от облаков, заливало заснеженную землю, заставляя нередко закрывать глаза. Машин на улице не было, и я шёл, погрузившись в сумрачное состояние, навеянное атмосферой в доме Ларина.

Всех и странностей, что Серёга с прохладцей отнёсся к встрече. Да объяснялась она просто банальной психологией: мужские отношения становятся близкими лишь в общем деле. Мы предыдущий раз общались год назад, так что удивляться здесь нечему. Свои у него заботы и я к ним никак не привязан, вот и показалась холодность.

В магазине была небольшая очередь, позволявшая осмотреться. Хотя и выбор не богатый, но пришло на ум купить что-нибудь к ужину – всё же год не виделись и с дружбаном, и с его семьёй. Покупательница у кассы затаривалась по полной и оживлённо общалась с продавщицей.

– …Говорю ему: Дом у нас, чай, не семёновский. Тот стоит, как заговорённый, хоть бы что. Наш-то в хозяине нуждается. А он мне: молчи, баба. На ремонт деньги нужны. Вот ещё на пару вахт смотаюсь, а там, глядишь, и примусь.

– И не говори, Валька. Хорош семёновский, да только, жутковато. Посчитай лет пять без хозяина простоял, темнеть начал, а как новые въехали – зараз покрасившел, словно и не сто лет в обед. Я ж супротив живу. Сколько, говоришь, сахару?

– Два кило. Мой сладкий пьёт. Хорошие хоть соседи?

– Ладные. Светка в дедсаду воспитательницей. Дочка у них. А мужик её всё мастерит чегой-то. Каждый день пилит, стучит. Приветливые. Триста сорок четыре с тебя, Тамарка. Не задерживай мне очередь.

Вновь дом напомнил о себе. Ай, да Серёга! Ведь и в правду, дом до него сирый стоял, а сейчас даже снег не мог скрыть неестественную свежесть стен и убранства. Вернувшись из магазина, я задержался у крыльца и внимательно рассмотрел стены. Краска, естественно, не свежая, но и без обязательной для времени чешуи и блёклости. Словно красили дом этим летом. Вот только Ларины купили его в октябре, а до них бесхозным стоял.

В мастерской тараторил движок. Серёга, опершись на верстак, внимательно слушал смену тактов и гладил взглядом причудливую конструкцию.

– Хорош? – спросил он, заметив меня.

– Это что?

– Снегоочиститель, – довольным голосом произнёс Ларин.

– И всё же, Сергей, почему Ханаево? Почему этот дом? В Беково же всё ровно было: дом, семья, работа.

– Видишь ли, Михаил, позвал он меня, – Ларин заглушил двигатель.

– Кто?!

– Приезжал я в августе в «Подворье», панели для отделки приглядеть. Иду по Зелёной, и словно магнитом притянуло. Смотрю, калитка открыта. Зашёл. Из листвы молнией объявление о продаже. Смотрю: бурьян всюду. Так зажалило в груди, что небо вдребезги. И голос в голове, как колокол: «Вернись!» До сентября с этим «вернись» и с домом в мыслях. Есть-спать не мог. С матерью поговорил, решил купить – и цена приемлемая оказалась, и продали с радостью. Вот так и живём.

– И то, что люди его странным считают, не смутило?

– Говорю, пустое это. Ничего странного. Дом, как дом. Добротный, уютный. И мои в нём легко обжились.

– Ничего не пропадало? Никто по ночам за окном и по крыше не ходит?

– Наоборот, такое ощущение, что помогает кто. Ты вот дома сразу отыщешь редко нужную вещь?

– Конечно, не сразу.

– Многие рассеяны. А здесь вещь сама в руки идёт, именно та, которая нужна. Книгу что ли задумал, изводишь меня вопросами?

– На пустом месте не станут люди байки сочинять. Есть, значит, что-то.

– Станут. Ты вон до сих пор в пьянчугах ходишь у этих людей правдивых, – он улыбнулся и посмотрел на часы, – Заболтались мы. Свету встречать пора. Пошли ужин готовить.

Вечер пошёл в рассказах о собственном житье-бытье. Сергей расспрашивал о работе в Москве. Света справлялась о моей холостяцкой жизни, изредка упоминая о незамужней воспитательнице в их детском саду. Уютная беседа старых друзей. Лишь Алёнку не интересовал дядя. За год она подросла и, конечно же, отвыкла. В начале девятого девочка начала позёвывать, и Света принялась готовить дочь ко сну. Мы с Сергеем вышли покурить.

Тишина безветренной зимней ночи, лёгкий снегопад в свете фонарей завораживали. Многое хотелось спросить, но внезапное желание насладиться декабрём оказалось сильнее. Снежинки падали на ветку яблони и, не удержавшись, слетали на дорожку.

– К утру хорошо насыплет.

– Вот и проверим снегоочиститель.

С тем вернулись в дом. Света приготовила гостю постель на диване в гостиной, и вскоре, погрузившись в неё, я слушал ночную тишину.

Люди большие выдумщики. Не напившись сказкой в детстве, они ищут её в обыденности. Любая странность, на поверку оказывающаяся объяснимой банальностью, прибирается ими и облачается в красочные подробности, не имеющие к реальности никакого отношения.

Тишина убаюкивала, но сон не шёл. Захотелось ещё раз посмотреть на декабрь. Стараясь не шуметь, я оделся и вышел из дома.

За дверью меня встретил свет занимавшегося дня. Ветерок не вызывал озноба, лишь дарил ласковую прохладу и, срывая лепестки цветущей яблони расстилал предо мной нежно розовый ковёр. Как ни странно, метаморфоза не удивила.

Я отчётливо слышал запахи садов и голоса. На противоположной стороне улицы строили большой дом. Мужики топорами и пилами вели дело споро, без суеты, перебрасываясь шутками и просьбами. Исполненный любопытства я приблизился к стройке и остановился на небольшом удалении, позволяющем не только слышать, но и отчётливо видеть работников.

– Эй, в горнице! – летел с крыши гулкий, как лист железа, голос, – Матвей, слышь что ль? Подай топор.

– Держи, – прозвенел сухощавый парень, выходя из сруба. Он всадил топор в лежащий рядом горбыль, и подал на решетник будущей кровли, – Не зевай, Семён, а то зашибёшь.

– Кувырк тебя поперёк! – донёсся из-за дома голос, а затем оттуда вышел титаноподобный мужик с окладистой бородой и повязанными тесёмкой рыжими волосами.

– Чего, Петя? – выглянул из окна миниатюрный на фоне Пети мужичок, в котором я узнал Сергея.

– Жердь сломал, – склонив понуро голову, ответил здоровяк.

– Это ты могёшь! – улыбнулся двойник Ларина.

Знал я, что это не мой армейский дружок, как знал, что за дом строили и почему декабрь сменился весной. Знание позволяло не удивляться и воспринимать происходящее объективно.

– Как же теперьча, Поликарп?

– Придётся повременить с крыльцом. Отправимся мы с тобой, мил дружок, до вечеру за новой.

Даже голос у Поликарпа похож на Серёгин: те же сухие нотки в глухом, как бочка, басе. Он заметил меня, и вышел из дома.

– Чего ротозейничаешь? Не тракцион какой. Ступай, куды шёл.

– Чего ты, Поликарп, на человека взъелся? Али за погляд денег просишь?

Мужики рассмеялись.

– Он, Семён сглазу боитси, – Матвей сел на развалившуюся колоду и закурил, – Не серчай, добрый человек. Не со зла он.

– Ты ещё меня повыгораживай, как красну девку.

– Может, помочь чего? – спохватился я.

– Помог барин батраку, – махнул Поликарп и подошёл к Матвею, – Дай-ка табачку.

– Ты прям Святой Ковчег рубишь. Ни глазу со стороны, ни слова.

– Как же не Ковчег? Посчитай для всего рода, на века. Помру, Силка в нём станет хозяином, а за нём внук. Так скрозь века род семеновский в этих стенах на родной земле. Как иначе?

– Не поспоришь.

– Хотелось? – Поликарп играючи толкнул дружка плечом, и они засмеялись.

– Чего ржёте? – подошёл Семён.

– Да хозяин боится, что калика его дом глазом выпьет, – кивнул в мою сторону Матвей.

– А чё. Верно. Неча зря глазеть. Дом силу должен набирать. Поди, поди, мил человек.

– Миха! – услышал я со спины голос бековского дружка, но, обернувшись, увидел вместо Лёхи пьяного пастуха с кнутом на плече, горланящего песню:

…Лихо кони понесли

Прямо в топь боло-отную.

Ты-ы, попробуй-ка, рискни

Стать теперь свобо-одным…

И вечер накрыл крылом село Ханаево. Осенний ветер смахнул тепло. Мужчин возле дома не стало. У ворот на лавочке в кусту сирени молча и, словно не дыша, сидела старушка. Ветер не касался её, не трогал и куст. Мир возле неё замер. Время, достаточно потрепавшее, тоже, оставило старого человека.

– Здравствуй, бабушка.

Ничего не ответила старушка. Посмотрела на меня пронзительным взглядом, и, не увидев, кого ждала, вернулась в прежнюю позу. Единственно, чего захотелось сделать, оставить её в ожидании.

Я вернулся в дом, где спокойно посапывала семья Лариных. Сон захватил меня, лишь голова коснулась подушки. Я не слышал, как собирались Света и Алёнка в детский сад, и проснулся далеко за рассветом.

Сергей внёс в дом охапку дров для печки и декабрьский холод.

– Проснулся? Я уж думал, без тебя дорожки чистить, – улыбался он, – Чай, кофе?

Я выбрал кофе, и кратко рассказал ночные видения.

– Очень интересно, – Сергей отставил чашку, – Ты знаешь, ведь у меня прапрадед Поликарп, а прадед Сила. То, что дом принадлежал Семёновым, думал совпадение. Но такое!..

Тишина зазвучала нежным, еле слышным перезвоном. Далёкая музыка касалась скорее души, а не слуха.

– В нашей семье не принято вспоминать на людях о Поликарпе и Силе. Поликарпа сослали, как кулака, вместе с семьёй. Сила бежал, и воевал в антоновцах. Понимаешь меня? Прабабка после вернулась, но осела в Беково и взяла фамилию второго мужа, оттого и Ларины.

Комнату переполняло волшебное сияние. Если может быть уют бесконечным, то в эти минуты он был именно таким. И как бы мне не хотелось в нём раствориться, но он был счастьем семьи Сергея Ларина. Он создавался для них. И никому иному эту благодать не получить. Дом предков построен непосредственно для продолжателей рода.

## Время упырей

Было дано столько, что отмерять дозволялось самому. Когда захочешь. Лимит ограничивался индивидуальной склонностью к привыканию. Учёный-исследователь посвящает всю жизнь одному явлению, одной толике многообразного, необъятного мира. Потребитель берёт всё и сразу, не задумывается о мелочах. И вот уже новшество привычно. И вот уже обыденное надоело.

Скучно.

Сидишь у окна, смотришь на пасущихся тараканов, но интерес не цепляется. Глухо, как в склепе, хотя в твоей двух- (трёх-, пяти-) этажной каморке всё есть и всё работает. Всё, как у всех, и всё надоело. Краски поблекли. Вкус опресневел. Лимит исчерпан. Жажда удовольствия ищет в туго набитом мегаполисе свежий источник. Не находит.

Неосознанно бросаешься в примитивное, считая: если танцуют и поют, если яркие наряды и огни, то праздник. Не требуются усидчивость и упорство, как в учёбе и новом деле. Просто пришёл, и за твои бабки тебя обязаны веселить. Сумма не важна. «Любые бабки за праздник!»

Вокруг подобные тебе. Вы желаете развлечений, а в клубе уже неинтересно и он скоро закрывается. Ты срываешься с новыми друзьями на чью-то хату. Безудержная ненасытная оргия.

– Понимаешь, какие мы мерзкие? – спрашивает меня бейба с татухой на спине.

– Угу, – мычу я, беру её за плечо, желая продолжения секса.

Она сбрасывает мою руку и сидит неподвижно. Дракон с её узкой спины плюётся огнём. Его налитые кровью глаза пронзают меня, кровать и утягивают к центру Земли всё, к чему прикасаются.

Страсть бросает в дрожь. Я роняю тёлку на спину и набрасываюсь на неё. Она больше не задаёт вопросов. Она до утра требует и получает, отдаёт и снова требует.

Утро?.. День?..

Не важно.

Я на другой хате. В другой компании, но в том же коматозном веселье. Бесконтрольный хаос не прекращает движение. Секундные соприкосновения. Мимолётные связи. Рядом со мной брюнетка, зовущая на улицу, желающая уйти.

«Вот бы разорваться!»

И с ней удалиться, и отдаться во власть пышногрудой блонды. Голос блондинки жарок, а тело отзывается на прикосновения томными стонами.

– Здесь так ужасно! – кричит мне тёмненькая соседка, – Пошли отсюда!

Но я выбираю блондинку. Я ещё мог выбирать. Я ещё недостаточно глубоко сполз. Я остаюсь. Гремит музыка. Толкают друг друга люди и мебель, посуда и одежда, закуска, выпивка и рассыпанная волшебница Гертруда.

Мы сплелись в зверином танце. Комната… Весь дом – пещера. Блонда кричит. Крик отражается от свода, растворяясь в собственном эхе и разрывая реальность. В мохнатых лапах вакханалии я – жонглируемая звезда и капля воды одновременно. С каждым разом хочется больше удовольствия, но ни количество выпитого, ни число женщин не дают ощущения Великой Нирваны.

Привык. Лимит исчерпан.

Скучно. И ничего не излучает в мою сторону свет радости.

Лицо с потухшим взглядом. Человек без желаний. Существо, живущее по инерции, способное использовать, уничтожить, но не создать новое.

«Упырь» прочитал я в каком-то журнале, и в этом слове моё отражение.

Оказывается, что во мне ещё есть крохи человеческого естества. Они изо всех сил пищат: «За что?!» Они заставляют работать, но… Я не умею ничего.

Выход из тупика предлагает давний приятель по ночному клубу.

– Гоу в наше агентство! – словно идея висит перед глазами, и видит её только он, – Ты клёво читал на батлах в клубе. Гоу!

Агентство «Даймонд» занимается креативными разработками: от сайтов до рекламы и флеш-мобов. Кто и конкретно чем занимается было неясно в первый день, как и в последний. Подобные мне деятели шарохаются из комнаты в комнату, обмениваются незаконченными работами. Кто-то каждый час кричит: «Эль энкуентро де ля люс!» Все идут в круглую стеклянную комнату и рассаживаются вкруг.

Мы смотрим сквозь прозрачные стены на город под нами, на город до горизонта, на город за гранью. Мы рожаем идеи.

– Крем от морщин для собак, – произносит мой сосед, не обращаясь ни к кому, – Круто! Мопс без складок.

Кто-то смеётся. Кто-то аплодирует.

Бред, как и «куриный бульон» зелёного цвета для известного бренда, но этот бред реально продать и найти для него (самое главное для производителя) спонсоров.

– Собаки хорошо, – поддерживает из кумара голос, – Сучку резиновую для них.

– Лучше для кроликов, – вношу я лепту в творческий процесс.

Рабочий день не нормирован. Хоть живи на работе – никто не против. Запаренный заменой фоток на одностаничнике «Краски для волос в интимной зоне» я вырубился в кальянной. В ней и проснулся в четыре утра. За стенами хозяйничает метель. Рваная серо-белая масса полетает мимо люминесцентного купола. Чьи-то лица глядят на меня из снежных завихрений. Скрюченные конвульсиями, сотрясаемые судорогами они отрезвили сознание.

Черти!

Черти смотрят из метели. Черти спят в кальянной. Входят и выходят из неё. Густой тошнотворный смрад окружает и вливается в меня, в одного из чертей. Я вижу своё отражение в стекле: ямы впавших глаз на обросшем лице, над ними всклокоченные волосы, задравшаяся на грудь майка выпустила пузо.

Я – часть клоаки, и, еп, мне хорошо. Но рассудок поднимает транспарант «Спасайся!» В мозгу летят ужасающие картинки с существами, отдалённо напоминающими моё отражение, гипертрофированные телеса, бесформенные массы чередуются с черепами, обтянутыми синюшней плёнкой.

Контора, в которой я живу и типа работаю, предстаёт большой помойкой. Меня выворачивает от обозрения. Собравшись с силами, начинаю уборку, но вместо поддержки сталкиваюсь с неприятием. Решив, что это загон, на меня забивают. Здесь все вместе, но каждый сам по себе. Я лезу с разговорами о нашем состоянии, но собеседники либо не понимают и меняют тему, либо уходят. Революция во мне не утихает. Пребывание в «Даймонде» с каждым днём всё противнее. Замечаю, что коллектив агентства непостоянен: кто-то исчезает, освобождая место для новичков. Лезу к новеньким, стараюсь убедить покинуть сию обитель. «Даймонд» обращает меня в изгои.

Утром просыпаюсь от движения – меня тащат к лифту. Появившись из него, в нём и исчезнешь – всё на круг. В маленькой чёрностенной кабинке ярко горит зелёная «3». Пока падаем, стараюсь понять, что она обозначает.

Зелёный. Золото. Здесь.

Заначка. Залёт. Западло.

Зависть. Злость. Зверь.

Знаешь. Забавно. Звучит.

За. Зу. Зы.

Буква гаснет, и открываются двери. Поток воздуха бросается на меня. Толчок. Никто больше не держит, я лечу. Секунда свободы. Меня встречает зловонная жижа липкая и склизкая.

Что дальше?

Меня никто не ждёт.

С неимоверными усилиями выбираюсь из грязи, оставив ей на память ботинки. Обувь нужно теперь добыть, но где? В агентстве нам не платили, содержа на полном пансионе. Сажусь у цоколя выплюнувшего меня здания, осматриваю двор. Дальний угол делает подарок в виде мусорных контейнеров. Мне дважды повезло: во-первых, я нахожу сапоги. И меняю пропитанный слизью пиджак на пуховик со сломанным замком и карманом-соплёй. Но самое главное (тогда это было неизвестным) – меня никто не видел и не лишил находок.

Знание этого вместе с наукой жизни на улице пришли вечером. Вечером вообще многое изменилось.

Приодевшись, продолжаю обследовать территорию. Единожды приблизившись к дому, больше этого не повторяю – в радиусе десяти метров от него разбросаны человеческие кости и полуразложившиеся трупы. Кстати, масса, встретившая меня из лифта, – это гора бывших изгоев.

Изгои бывают бывшими?

Впрочем, кроме вопроса «что делать», меня ничто не волнует. Город давно стал мне чужим, незнакомым. Слепым котёнком я брожу по улицам. Лица сливаются в одно бледное пятно с тремя тёмными кругами («Глухой водитель»? ).

Нутро заурчало, и я вспоминаю, что давно не ел. В агентстве в таком случае всегда заказывали пиццу или бизнес-ланч. А сейчас? Мысль о еде терзает мозг. Запахи вызывают слюну.

Жрать!

Все попытки кого-нибудь разжалобить бесплодны. Люди шарахаются от меня. Охранник прогоняет пинками от дверей с соблазнительным ароматом курицы. Волна скитаний приносит меня на вокзальную площадь. Спасение является в виде серого существа без возраста лысого в коричневом пиджаке, чёрных джинсах и туфлях, всё на голое тело. Во рту у лысого железный зуб, которым он, скучая, кусает колбасу. «Фикса», – называю его для себя. Он обжил центральную скамейку и разглядывает людей у дверей вокзала. Я останавливаюсь перед ним.

– Опочки! Бессмертный, – Фикса медленно осматривает меня, утирает рот рукавом и показывает на скамейку, – Падай, кормилец.

Я присаживаюсь рядом, не сводя взгляда с колбасы.

– Откуда такой? Чёт не припомню.

Я машу рукой в сторону, понятия не имея, где находится «дом с ништяками».

– Дом есть?

Отрицательно двигаю головой.

– На, поешь, сиротина. Пристроим тебя, – Фикса улыбается и разваливается на скамейке.

Беру протянутый пакет, нащупываю в нём хлеб и котлеты.

Пир!

Новый знакомец расфилософствовался.

– Человеку без угла нельзя. От дождя укрыться, ночь скоротать. Я вот от Владика шкандыбанил, и завсегда крыша над головой была. Бывало, целый дом. Это когда на даче зимуешь. А если ещё и с бабой, так совсем хорошо: она тебе и опохмелиться подаст, и закусь накроет, да и сама…

Фикса осёкся. Я принимаю это за упоение воспоминанием.

– Ты делать-то что могёшь?

– Ничего, – хриплю я сквозь слюни.

– Я за это при Советах сидел, – Фикса гладит по животу, – А счас, посмотри, сплошь такие. Кохошь возьми. Вон мент тусит у столба. Думаешь, порядок охраняет? На хера он ему? Высматривает с каво боны поиметь. Или вон Жанка-галушка. С Галиции припёрлась ни хера не делать. Пирожками торгует. Я для них собственнолично три собачьи тушки вчера притащил. «Мало», грит. Счас, я ей своё отдам! Пойдёшь к ней?

Я отрицательно кручу головой.

– Правильно. Хороший человек к хорошему должен идти. Ты ведь хороший?

– Наверное.

Мимо, вопя и крякая, промчалась чёрная машина. Её подгоняет такой же воронёный джип. Фикса скучающе продолжает.

– Суета кругом беспонтовая. Чего носится, когда по натуре такой же, как я? Сиди, плюй в потолок. Твоё всегда тебя найдёт. Херово тебе?

– Нет.

– А то бы! Поел – отдыхай. Или ты думаешь, они все, – Фикса обводит взглядом площадь, – менты, депутаты, торгаши отличаются о нас? Хрен в руку. Делают вид, что работают. Да-а, – он потягивается, – Наше время. Наше. И никто никого не дёргает. Все такие. Пожрать, поспать и не перетрудиться, выдаивая жертву.

И ведь прав Фикса. Прав. Паразитом живу, но по-другому не умею, и не считаю это плохим.

– Кривой машет. Пошли, – Фикса встал, – Пошли.

Кривой, интеллигентного вида мужчина в плаще, шляпе, отглаженных брюках с портфелем в руке, стоит возле пешеходного перехода.

– Каво это ты тащишь, Платон? – пищит он.

Фикса-Платон не отвечает, дождавшись зелёного света, переходит дорогу. Мы идём за ним.

Темнота падает стремительно. На улицах с ней борются фонари, а в сквере – в метре от аллеи она лезет в глаза. Лишь время спустя тьма немного отступает, позволяя видеть силуэты кустарников и строений. Мы долго идём в самую гущу темноты.

Словно на стену, я наталкиваюсь на Фиксу.

– Хватит, – ощущаю на лице его дыхание. Голос звучит, словно в трубе. Мурашки на моём теле устраивают кросс.

– Толстенький, наваристый, – скрипит с причмокиванием Косой из-за спины. Мои ноги подкашивает неожиданный удар.

Ещё ничего не понимая, я зачем-то перекатываюсь в сторону, и слышу на прежнем месте стук по земле. Моё спасение – темнота, но не дыхание. Дышу, как принтер. И прекратить это не могу. Они идут на звук дыхания.

Вся моя никчёмная жизнь – прелюдия этой сцены. Я все годы только потреблял, и сейчас пришло время расплаты – я сам продукт. Становиться едой ужасно не хочется. Страх поднимает меня и толкает. Я бегу. Ветки хватают за ноги, плечи, пытаясь задержать.

Гонится ли кто за мной? Не знаю. Цель в виде далёкой жёлтой аллеи – единственное, что волнует сейчас. Наверное, я должен молиться, но я не знаю молитв. Ещё немного.

Ещё.

Ещё…

Словно на твёрдую почву, я ступаю на освещённую дорожку. Смотрю по сторонам. Никого.

Где выход из сквера?

Не знаю. Всё ещё боясь погони, бросаюсь по аллее вправо. Бегу пока есть силы. Выхода нет. Фактически падаю под фонарём. Сердце молотом стучит в тишину. Не хочу быть мясом!

«Толстенький, наваристый», – скрипит голос Косого, – «Толстенький! Наваристый!»

Нет! Я не хочу быть едой!

Из детства вспоминаю урок Природоведения «Круговорот воды в природе». Неужто и правда, я выращивался, чтобы быть съеденным?!

«Ты не сделал в этой жизни ничего, – скрипит Косой, – Ты пил и ел, нагуливая тело».

Паника отыскала во мне остатки сил. Вскакиваю и вижу под соседним фонарём молодых людей.

«Они помогут, вытащат меня из вонючей ямы жизни».

Я бросаюсь к ним. Лицо девушки, освещённое фонарём, чистое и светлое. Она – ангел. У неё хватит сил спасти меня. Я бегу к ней, тяну руки.

«Спасительница!» – мысль звучит взрывом сверхновой. Надежда на последнем дыхании собрала немногие проблески хорошего.

Милое лицо с огромными удивлёнными глазами. Ангел видит мою беду. Но почему она сомневается в своих силах и зовёт на помощь?!

Удары в лицо и живот отбрасывают меня в кусты.

– Помогите! – продолжает кричать ангел, но её не понимают. Ни ей – мне нужна помощь.

Удары сыплются без остановки. Очередной наполняет меня звоном и калейдоскопом картинок…


Детская комната пропитана счастьем. Всё излучает радость и свет. Годовалый малыш тянет руку к маме. У неё игрушка.

– Дай.

– Держи.

Мальчик улыбается: он просит – ему дают. Заронят ли в него зерно радости от труда? Научат ли дарить? Не жертвовать, но отдавать без ожидания преувеличенной награды. Привьют ли заботу о ближнем? Воспитают ли совесть? Сможет ли слышать её голос, руководствоваться им? Помнить: «Не будь упырём!»

## Узелки

Есть такие минуты, когда судьба приоткрывает окошко, и тёплый розовый ветерок проводит мягкой ладонью по твоей щеке. Неосознанно касаешься глубины и полноты жизненной мудрости. Там, за окном, нет времени, а пространство – осенние листья на ветру. Там мир подчинён желаниям и образу мыслей. Там нет категорий «плохо» и «хорошо». Там…

Впрочем, в один из июньских дней мы маялись на берегу озера, не зная чем заняться. Четверо мальчишек-сверстников, друзья по улице, «ветрогоны», как называла нас «бородатая бабка Прася» за беготню по пыльной дороге.

Третью неделю шли каникулы. Мы сделали всё, что планировали на лето в учебное время. Почему-то зимой замыслы казались грандиозными.

– Ещё осень, гляди, захватим, – переживал в январе Игорь Свидов о постройке «вороньего гнезда».

Но к середине июня и наблюдательный пункт на высоком тополе, и штабной шалаш, и секретная землянка на берегу Хопра были построены. Интерес к ним чуточку иссяк. Последнее дни мы проводили на озере, играя, ныряя и просто валяясь на песке.

– Надочёнить придумать, – протараторил Серёжка Батюшков, – Шишкин лес, какунить игру.

Мы лениво посмотрели на него. Выдумщик Серёжка отличался непоседливостью. Не мог он спокойно жить. Порой это утомляло настолько, что мы старались улизнуть. Но, где бы мы ни скрывались, Батюшков обязательно нас находил, пробегая для этого не один километр.

Серёга сидел, запрокинув лицо в небо и ковыряя указательным пальцем песок. Озеро шептало камышами о безмятежности. В глубокой синеве неба ползла невозможно маленькая точка самолёта, распуская длинный белый хвост.

– Ну, дава-ай, – зевнул Сашка.

Серёга молчал. По лицу было видно беспорядочную суету мыслей.

– Узелки! – крикнул он, вскочил, кинулся в воду, через секунду выпрыгнул из неё и подбежал к нам, – Узелки, шишкин лес.

– Чё это?

– Каждый из нас расскажет, кем хочет стать, – Серёжка схватил кед, ловко выдернул из него верёвку, заменяющую шнурок, – А чтобы закрепить желание, завяжет на этой нити судьбы узелок.

– Опять фантастики начитался, – буркнул Сашка с интонацией своего отца тракториста.

– Ладно те, всё равно делать нефиг, – я поднялся на локти, – Начинай, Серёга.

– Ну, – нерешительно начал Батюшков, – Я… Хочу…

Оказалось, что Серёжка хотел быть разным от индейца до космонавта.

– Ишь какой, все работы себе заграбастал. Выбирай одну, – заныл Игорь, но выбрать Серёжка не мог – ему хотелось попробовать всё.

Он завязал узелок и протянул верёвку Игорю.

– Поделюсь с тобой. Шишкин лес. Кого хошь, Гоша?

– В горы хочу! Красиво там.

Мы недоумённо посмотрели на друга.

– Когда это ты там был?

– По елевизору показывали. Горы. Лес. Небо тако-ое! – Игорь закатил глаза, – В горы хочу.

– Становись альпинистом, – посоветовал начитанный Серёжка. Его голос изменился, стал плавным и тихим.

– Ну тя. Баловство, – буркнул Игорь, хотя узел завязал и передал верёвку мне.

Уставился я на неё и завис на предшествующих метках. Серёжкин узел, простой и лёгкий, сидел на «Нити судьбы» маленькой точкой. Гошин – хитрый узел, надёжный. Над ним прокорпишь не один час, развязывая. В ногу мне ударил камушек.

– Ты чё, Мишка? Твоя очередь, – почему-то прошептал Саня.

– Страну нашу посмотреть хочу. Можно, шофёром. Можно, как папка, снабженцем.

Нравилось мне ездить с отцом в командировки в Чехов за Москву, чаще в Пензу, а то и в Ленинград. Жалко, брал он меня редко. Сидишь в кабине стотридцатого Зилка или Камаза, смотришь в окошко. Красиво. Хорошо.

Завязав двойной узел (чтобы обязательно сбылось), я передал верёвку Сашке.

– Смотрели «Без права на ошибку»? Здоровский, да? Вот. Хочу быть судьёй. Чтобы всё по закону было. Чтобы, – он завязал узелок, протянул «Нить судьбы» Сергею.

– И что теперь? – спросил Игорь.

– Айда, в крысы! – брызнул в него Серёжка (Верёвки у него уже не было), – Кто последний, тот и вада.

Лягушатами мы попрыгали в воду.

Детство-детство! Всё в баловстве да играх. Ничего размеренного, основательного. Беззаботное время, когда самая печаль – это пребывание в доме из-за ненастья или в наказание. Прекрасная пора, когда, выполнив задания ушедших на работу родителей, весь день предоставлен самому себе. Щедро сдобрив сахаром ломоть хлеба, летишь на крыльях свободы к друзьям-товарищам. Синяки, драные коленки, стычки с «чужими» пацанами – все эти элементы мальчишеской романтики закаляют и учат: падать и подниматься, отстаивать интересы и пространство, обрастать новыми знакомыми.

Приличная армия людей прошла мимо меня за десятилетия. Появились новые приятели, вряд ли, друзья. Дома я бывал наездами на денёк-другой, а если приезжал на неделю, то всё время проводил, помогая матери по хозяйству, изредка (вот как сейчас) выбираясь на озеро порыбачить.

Место, на котором я расположился, было давно облюбовано нами, пацанами, для купания. Но сегодня берега озера густо поросли камышом и осокой, хотя это и не мешало удочке-четырёхколенке доставать до чистой воды. Тихо на озере в июле. Ладьями застыли возле зелени утки. Разве что редкая рыба, играя в тени, нарушит спокойствие, пустив по синеве и облакам ленивые волны. Спящий поплавок покачался на одной из них, нырнул и потянул в траву спускающуюся с удочки паутинку. Я подсёк, но крючок обидно зацепился на невидимую водоросль, натянув леску. Лезть в тину не хотелось, и я стал пробовать освободить снасть рывками. На бессчётный раз, гукнув струной, крючок освободился, взмыл над водой и увлекаемый мной упал на берег. Леска безжалостно запуталась. Я присел на корточки, и тут вспомнил и детскую выдуманную игру «Узелки», и вчерашнюю встречу с Батюшковыми.

Возвращаясь с автовокзала с билетами на Пензу, я решил в жаркий день освежиться бытылочкой «Жигулёвского». Заняв дальний от входа столик в тенистой летней кафешке, ковырялся в выполнении предстоящих планов.

– Шишкин лес! – услышал я знакомую приговорку, – Какие люди! Мишка! Здорово, ветрогон!

Я поднял голову на голос. Ко мне шёл Серёжка, хотя для точного описания подошло бы «Сергей». Худого невысокого Батюшкова венчала лысина, окружённая кучерявой сединой. На носу прямоугольники очков в тонкой оправе. Холщёвая рубаха навыпуск. Холщёвые штаны. Плетёные штиблеты песочного, как и одежда, цвета. В руках неимоверное количество пёстрых пакетов. Он сел за столик напротив меня. Мы не виделись с ним с окончания школы, а дороги наших интересов разошлись немного раньше.

– Как ты, Мишка? Где?

– Хорошо. Шабашу немного, – о новом романе умолчал.

– Говорят, книги пишешь.

– Не врут. Пишу. Сам как? Может, пива?

– Как… Как белка в колесе, – от пива Сергей отказался, – Я, Мишка, и швец, и жнец, как говорится. Трое детей да жена домохозяйка. Две работы и хозяйство.

Он говорил помпезно, словно хвастал, но в глазах была такая печаль неудовлетворённости, что казалось, будто он умер много лет назад.