Нил Виземан
Фабиола или Церковь в катакомбах

© Из-во «Сатисъ», оригинал-макет, иллюстрации, оформление, 1997

* * *

От переводчика

Известный в литературном мире всех стран кардинал Н. Виземан, автор многих историко-религиозных произведений, задался мыслью создать капитальный труд под названием «Фабиола или Церковь в катакомбах», характеризующий эпоху гонения христиан в царствование Диоклетиана в 302 году. В Риме тогда правил его ставленник-соправитель – Максимиан. Мастерскою рукою Виземан набросал яркими красками художественную картину этой эпохи и выпустил в свет с целью ознакомить с нею читателей и запечатлеть навсегда в их памяти те тяжелые времена, когда христианская вера еще только начинала водружать свой крест среди язычников, спустя три века после Рождества Христова.

И едва только успел появиться в свете труд достоуважаемого автора, как тотчас был переведен почти на все языки цивилизованных народов и разошелся в нескольких изданиях. В русском переводе отдельное издание едва ли когда было. Только в настоящее время имеется в продаже маленькая брошюрка «Фабиола», напечатанная с целью распространения ее в народе и в войсках, но она не дает и сотой доли понятия о том, что происходило более полутора тысяч лет тому назад.

В виду этого я решился перевести это сочинение без всяких отступлений от подлинника. Сочинение это полно жизни, правды и неподдельных страданий лиц, выведенных автором, характеризующим, кроме того, быт христианской церкви в разные эпохи, приблизительно, в продолжение трехсот лет; вследствие чего сочинение разделяется на три части, которые можно бы назвать: первую – «Церковь в катакомбах», вторую – «Церковь в базиликах», третью – «Церковь в монастырях», а если б была четвертая часть – «Церковь в школах» и так далее. Но автор назвал эти части другими именами, а именно: первую – «Мир», вторую – «Борьба», а третью – «Победа», – именами, более объясняющими характер каждой части. Почтенный автор не задавался целью поставить свое сочинение на строго исторической почве; ему только хотелось примирить читателей с обычаями, миросозерцанием, страданиями и жизнью христиан, живших в помянутую эпоху; познакомить их с местностями и их выдающимися особенностями, находящимися в связи с этой жизнью, с которою он сам познакомился не как исследователь старины, а как любитель, случайно находивший в памятниках прошлого все то, что касалось мученических подвигов христиан и Церкви в данную эпоху. Такими памятниками старины были рукописи и сочинения св. отцов, описывающих первые времена христианства, сохранившиеся в римских церковных библиотеках. Они-то и послужили ему материалом для этого сочинения.

Нужно заметить, что предлагаемая повесть основана им не на строго научных исторических данных. Она начинается и оканчивается в течение нескольких месяцев с кратким взглядом в последней части на историю христианства и церкви в будущем. Эта повесть, как и все подобного рода сочинения, составлена из всевозможных случаев, происшедших в разные эпохи, идущие в разрез хронологическому порядку. Так, например, указ Диоклетиана издан на два месяца раньше, а мученичество святой Агнессы – упреждено на целый год, но так как автор имел в виду охарактеризовать некоторые черты идолопоклонников и предоставить рельефную картину жизни христиан, то он сопоставил лишь факты, обходя все то, что могло бы шокировать или возмущать скромного читателя. Его желанием было, чтобы это описание послужило бы читателю приятным препровождением времени и развлечением, но отнюдь не возбуждением или возмущением ума, как это бывает при чтении романов безнравственного содержания. Вся повесть основана на чисто нравственной подкладке, поэтому можно рекомендовать ее всем любителям духовно-нравственного чтения, как равно и юношеству.

Часть первая
Мир

I
Христианская семья

Прежде чем начать наше повествование, мы пригласим читателя прогуляться по улицам Рима после обеда, в октябре 302 года.

Солнце уже клонилось к западу; до заката оставалось не боле двух часов. Небо было чисто и ясно, дневной жар уже совсем ослабел, так что многие вышли прогуляться; одни шли к садам Цезаря, другие – Саллюстия; одни – с целью совершения вечерней прогулки, другие – чтобы ознакомиться с новостями текущего дня.

Но, прежде всего мы пойдем в ту часть города, которая называется Марсовым полем и занимает собой песчаную полосу, находящуюся между семью холмами Старого Рима и Тибром. Местность эта с давнего времени служила ареной для атлетических и военных упражнений народа, а в конце республиканского периода на ней начали строить общественные здания. Там Помпей воздвиг свой театр; после него Агриппина построила Пантеон с прилегающими к нему банями. По мере того, как холмы перестали вмещать на себе здания, составлявшие во времена первой империи аристократическую часть города, обширное поля начало застраиваться частными домами. Так, например, после пожара при Нероне, Палатинский холм сделался совершенно тесным для царских дворцов и для прилегающего к нему цирка, Эсквилинский холм занимали Титовы бани, построенные на развалинах Золотого Дворца; Авентинский холм был занят банями Каракаллы, а в то время, с которого начинается наше повествование, Квиринальский холм, предназначенный для зданий патрициев, занял Диоклетиан; на нем он построил множество великолепных дворцов с так называемыми термами или теплыми ваннами; этот холм находился неподалеку от помянутых нами садов Саллюстия.

Местность, по которой мы приглашаем прогуляться, легко описать, и каждый, кто знаком с топографией Старого и Нового Рима, тотчас узнает ее.

Во время республики посередине Марсова поля находилась большая площадь, огороженная досками и разбитая на участки, на которых собирались, так называемые народные «комиции», для подачи своих голосов по тому или другому вопросу. Она называлась, по сходству своему с овчарней, Септой или Овалой. Август, желая привести в исполнение план, описанный в письме Цицерона к Аттику, превратил эту неказистую постройку в великолепное здание.

Септа Юлия, как потом она называлась, сделалась роскошной галереей в тысячу футов длины и пятьсот ширины, окруженной колоннами и украшенной картинами; она занимала место, где теперь находятся дворцы Дориа и Вероспи (нынешнее Корто), римская коллегия, церковь св. Игнатия и оратория каравитов (бичующихся).

Здание, в которое мы намереваемся войти, стояло против Септы Юлия, на том самом месте, где теперь находится церковь св. Маркелла, то есть на восточной стороне и занимало местность до подошвы Квиринальского холма; вообще, аристократические дома занимали большие пространства. С наружной стороны дом этот казался обнаженным и мертвым; стены его стояли без всяких архитектурных украшений; они были невысоки и разнообразие их состояло только из множества окон. Посередине одной стороны колоссального здания находилась дверь, украшенная треугольным карнизом, покоившимся на двух простых пилястрах.

Пользуясь привилегией повествователя, мы решаемся ввести читателя в эту дверь вместе с своей тенью, как в былое время принято было называть лиц, занимающихся литературой. Пройдя чрез предсенник или переднюю галерею, при входе которой красовалось, выложенное мозаикой слово «Salve», то есть, «Здравствуй», мы войдем в атриум, окруженный портиком. Атриумом назывался первый двор или сени, окруженные колоннами. Среди этого двора находился фонтан, выбрасывающий легкою спиралью, то выше, то ниже, струи прозрачной воды, проведенной из источника Клавдия в Тускуланском холме. Сделав в воздухе дугу, струи падали в гранитный резервуар, откуда рассыпались мелкими брызгами на цветы, стоявшие вокруг фонтана в великолепных вазах и затем стекал в более обширный водоем. Между колоннами расставлена была богатая мебель, как то: кушетки, столы, стулья и проч., обложенная слоновой костью и даже серебром; на столах стояли серебряные шандалы, лампы и другая домашняя утварь из бронзы или серебра, бюсты, вазы, треножники самой тонкой и художественной работы того времени. Стены были украшены богатыми картинами прошлых времен, но еще не потерявшими ни своей живости, ни яркости красок. Картины разделялись нишами, в которых стояли статуи, изображавшие, как и картины, исторические события и мифологических богов, которые, однако, не оскорбляли своим видом даже самое тонкое чувство человека. Напротив, если вы встречали какую-нибудь нишу пустою или же закрытую картину, то сразу могли догадаться, что это было сделано с умыслом, в виду уважительных причин.

В середине, между колоннами, в потолке, находилось открытое квадратное пространство, затянутое полотном, которое предохраняло от дождя и называлось «имплювиум», вследствие чего, все, описанное нами, казалось, находилось в полумраке; но этот полумрак придавал много прелести тому, что мы еще не успели увидеть.

Пройдя через эту колоннированую арку, мы замечаем из нее более богатый двор, мощеный разноцветным мрамором и блестящий золотом. В этом дворе полотняный потолок заменяет толстое стекло, называвшееся «ляпис спекулярис», с занавеской, которая была отодвинута в сторону и пропускало мягко искрившиеся лучи заходящего солнца. Войдя сюда, мы видим, что находимся не в волшебном замке, а просто в жилом помещении.

У стола, стоявшего возле колонн фригийского мрамора, сидит знатная дама средних лет; ее нежные и благородные черты лица носят заметные следы былых страданий; не смотря на это, какое-то величие, смешанное с приятным воспоминанием, отражается на нем и как бы смягчает эти страдания. Казалось, что ее грустные мысли чередовались с веселыми и заставляли ее сердце биться чаще. Простота ее одежды резко отличалась от той обстановки, в которой мы застаем ее. На ее посеребрившихся волосах не видно никаких украшений, а черное простое платье, окаймленное только пурпурной тесьмой, показывало, что эта дама была вдова. На ней не было никаких драгоценностей, которыми так любили украшать себя римлянки. Единственным ее украшением была золотая цепочка, одетая на шею, на которой, по-видимому, привешено было дорогое воспоминание, спрятанное за бортик платья.

В данную минуту мы застаем ее за работой, предназначенной, по-видимому, для другого лица. В ее руках была длинная широкая парчовая лента, которую она вышивала золотыми нитками и, время от времени, протягивала руку к разным изящным шкатулочкам, стоявшим здесь же на столе, брала из них то жемчужину, то драгоценный камешек и старательно пришивала их к ленте. Быть может, эти драгоценности были достоянием прежних времен, но теперь они предназначались для более высокой цели.

Наблюдая за нею, мы замечаем, что какое-то беспокойство нарушает течение ее мыслей, которые мало-помалу сосредоточиваются на работе и еще глубже проникают в нее. Время от времени она поднимает свой взор на дверь, прислушивается к шагам и, как бы разочаровываясь в обманутой надежде, посматривает то на солнце, то на водяные часы – клепсидру – стоящие на полочке. На ее лице появляется заметное беспокойство, но вдруг раздался толчок в дверь, которая отворилась под сильным давлением руки; дама просияла и сделала движение вперед, с целью приветствовать этого давно ожидаемого человека.

Капитолийский холм

II
Сын мученика

Молодой человек, в чертах которого проглядывали нежность и рыцарская бойкость, легко и весело шел вдоль атриума к внутреннему двору. Но он шел так быстро, что мы едва заметили черты его лица. Ему было не более четырнадцати лет, но он был настолько высок и мужественен, что казался намного старше. Обнаженная шея и развитые плечи доказывали, что он много упражнялся ради этого развития; в его лице отражались искренние горячие чувства и недюжинный ум. Голова была покрыта черными вьющимися волосами. Он был одет в обыкновенную одежду римского мальчика, то есть в короткую претексту, доходившую ниже колен и носил на ней золотую буллу – шарик, в виде яйца, пустой внутри. Сверток пергамента и бумаг, который нес за ним старый слуга[1], показывали, что он возвращался из школы.

Но пока мы описывали этого юношу, он успел уже обнять свою мать и получить поцелуй, а затем сел у ее ног. Некоторое время она молча смотрела на него, как бы желая прочесть на его лице, почему он сегодня так поздно вернулся домой, но, встретив его открытый и улыбающийся взор, тень сомнения мигом исчезла с ее лица и она с любовью спросила:

– Почему ты сегодня, мой сын, опоздал на целый час?.. Надеюсь, что ничего опасного не случилось с тобою.

– О нет, дорогая матушка, – возразил он, – уверяю тебя, что все обстоит благополучно… Все кончилось так хорошо, что я едва ли сумею рассказать тебе.

Любящий взгляд матери вызвал у юноши веселый смех.

– Сейчас, матушка, сейчас расскажу все, – сказал он. – Ведь ты знаешь, что я не успокоюсь и не засну, пока не расскажу тебе всего, что случилось со мною худого или хорошего в продолжении дня.

Мать улыбнулась, не ожидая, что с ее сыном могло произойти что-нибудь предосудительное.

– Недавно я читал, что скифы каждый вечер клали в урну черный или белый камень, смотря по тому, какой был день, счастливый или несчастливый. Если б я следовал их примеру, то и мне пришлось бы отмечать белым или черным камешком те дни, в которые я отдаю тебе отчет в моем поведении в течение целого дня… Однако, сегодня меня в первый раз мучит сомнение и я не знаю, хорошо ли будет, если я расскажу тебе все, что случилось со мною.

При этих словах сердце матери, по видимому, сильно затрепетало и лицо ее омрачилось печалью; быть может, на этот раз облачко грусти и заботы случайно набежало на него, но достаточно того, что сын, видя ее как бы недовольной, схватил ее за руку и начал горячо целовать.

– Успокойся, дорогая матушка, – сказал он, – твой сын ничего такого не сделал, что бы могло омрачить твое лицо и огорчить тебя. Только умоляю тебя сказать, желаешь ли ты знать, что сегодня случилось со мною, если ты хочешь, чтобы я объяснил тебе причину моего позднего возвращения домой!

– Нет, мой милый Панкратий, расскажи все, что случилось с тобою, – воскликнула мать. – Ведь ты знаешь, что все, касающееся тебя, сильно интересует меня.

– В таком случае, выслушай меня… Этот последний день моего посещения школы кажется мне чрезвычайно счастливым и вместе с тем богатым странными приключениями. Прежде всего. Я получил первую награду, как способнейший из учеников в декламации, которую нам задал учитель Кассиан, и это обстоятельство послужило мне поводом к некоторым удивительным открытиям. Темой служила фраза, что «истинный философ всегда должен быть готов умереть за правду». Я никогда не видал ничего бесцветнее и суше, если так можно выразиться, того, что написали мои товарищи. Впрочем, бедные юноши не виноваты в этом… Какой истиной они должны быть проникнуты и что может побудить их умереть за ничтожные и пустые мнения? Дело другое – христиане… Какие прекрасные мысли приходят иногда сами собой при развитии этой темы. Я чувствовал, что сердце мое пылало, а мысли словно горели, когда я писал свое сочинение, будучи преисполнен теми примерами, которые видел в нашей семье и слышал от тебя, моя дорогая матушка. Да, сын мученика не мог ни чувствовать, ни мыслить иначе, и когда до меня дошла очередь читать свое сочинение, я заметил, что мои горячие чувства едва не изменили мне. В пылу увлеченья из уст моих вырвалось слово «христианин», вместо слова «философ», а затем, вместо слова «истина» я сказал – «вера». При первом моем промахе я заметил, что Кассиан вздрогнул, а при втором – слеза заблестела на глазах его и он, дружески обратившись ко мне прошептал: «Будь осторожен, дитя мое, потому что присутствующие в школе изменят тебе!.

– Как? – прервала его мать, – неужели Кассиан христианин?.. Ведь я отдала тебя в его школу только потому, что он всем известен, как хороший учитель и высоконравственный человек!.. Ну, тем лучше… Я очень рада, что Господь внушил мне мысль обратиться к нему, жаль только, что в наше смутное время мы вынуждены жить в этой варварской стране, как чужестранцы и не знать наших собратьев… Если б Кассиан открыто исповедовал свою веру, то его школу, наверное, скоро бы закрыли… Но продолжай, мой сын, на чем он основывал свои опасения и были ли они основательны?

– Мне кажется, что он был прав, потому что, когда я говорил свою речь и мои товарищи с восторгом и увлечением рукоплескали мне, не замечая моих ошибок, я, к сожалению, увидел, что Корвин нахмурил брови, устремил на меня мрачные, зловещие глаза и с непонятной злобой сжимал и кусал свои уста.

– Корвин? Какой Корвин?.. Что это за человек, и какой повод ты дал ему недружелюбно смотреть на тебя?

– Это самый старший и самый сильный, но, к несчастью и самый глупый из учеников нашей школы, но в этом он не виноват. Я только не понимаю, за что он затаил на меня какую-то ненависть; причины этой ненависти я положительно не знаю.

– Да разве он дал понять тебе это, словом или делом?

– Да, мама, и это было причиною моего позднего возвращения домой. Когда мы возвращались из школы и перешли уже поле и реку, он оскорбил меня в присутствии наших сотоварищей … «Так как, – сказал он, – мы встречаемся в последний раз (последние слова он произнес с ударением), то я хочу свести с тобой счеты… я считаю тебя своим должником и требую удовлетворения. Тебе очень нравилось выказывать твоим сотоварищам свое преимущество над ними. Я видел твой гордый взгляд, обращенный ко мне во время сегодняшнего экзамена и даже слышал выражение, о котором со временем тебе придется пожалеть, и это случится очень скоро… Тебе известно, что мой отец префект (мать задрожала), а то, что уже готовится для тебя, ты узнаешь раньше, чем думаешь, но прежде, чем мы расстанемся с тобой, я должен тебе отплатить за твои преимущества надо мною и, если ты порядочный человек и дорожишь своим именем, если слова твои не ветер, то мы испытаем свои силы в благороднейшей борьбе[2]; довольно бороться резцом, как мы боролись до настоящего времени при классной доске[3],– теперь мы можем испробовать свои силы цестами[4]. Я хочу наказать тебя по заслугам перед всеми свидетелями твоего сегодняшнего торжества».

Cлушая с напряженным вниманием своего сына, мать затаила дыхание.

– И что же ты ответил ему? – наконец, отозвалась она.

– Я сказал ему очень вежливо, что он ошибается, что я никогда не делал ничего такого, что бы могло оскорбить его или его товарищей. Что же касается его требования относительно удовлетворения, я только заметил ему, что никогда не принимал участия в борьбе, начинавшейся испытанием силы и заканчивающейся непримиримой враждой и местью. «К такой борьбе, – сказал я ему, – я чувствую большое отвращение, в особенности в данную минуту; теперь ты раздражен и борьба эта может окончиться очень печально»… В это время нас окружили наши школьные товарищи, и я очень хорошо понял, что все они были вооружены против меня. Вероятно, они надеялись испытать удовольствие в своих ужасных забавах, к которым они привычны. В виду этого я весело прибавил: «А теперь прощайте, мои дорогие товарищи, будьте счастливы; расстаюсь с вами так, как я жил с вами в продолжении нашего учения». – «Нет, нет!» – крикнул Корвин и покраснел, как пион…

При этом лицо Панкратия покрылось краской, его голос задрожал и он, почти рыдая, прибавил:

– Я не могу далее говорить, не смею

– Умоляю тебя именем Бога, памятью твоего отца, которая тебе так дорога, – сказала мать, кладя руку на голову своего сына, – не скрывай ничего предо мной; я не успокоюсь, если ты мне не скажешь всего. Что же дальше сказал или сделал тебе Корвин?

После минутного молчания и внутренней молитвы, юноша продолжил:

– «Нет, – вскрикнул Корвин, – ты не уйдешь от меня, ослиная голова[5]. Ты скрывал перед нами твое жилище, но мы сумеем тебя отыскать, а пока получи задаток той мести, которая еще ожидает тебя»… При этом Корвин ударил меня по лицу так сильно, что я зашатался, а окружающие нас сотоварищи издали дикий неистовый крик радости.

Панкратий заплакал и когда, наконец, облегчил себя слезами, прибавил:

– О, как во мне закипела кровь в эту минуту и как мое сердце рвалось на части. А между тем, внешний голос шептал мне: «Трус, ты, Панкратий»… Кто шептал мне эти слова, не знаю, но думаю, что это был недобрый дух и я почувствовал себя возмущенным, а восставший во мне гнев прибавил мне силы, и я, схватив нападающего на меня за шею, бросил его оземь… Вслед за тем я услышал рукоплескания товарищей, торжествовавших над моей победой, и видел, что они перешли на мою сторону. Но это нисколько не польстило моему самолюбию, не смотря на то, что это была самая трудная борьба во всей моей жизни. Никогда еще кровь и душа не возмущались во мне так сильно, и я невольно подумал: «Господи, не допусти меня в другой раз до такого искушения!»

– И что же ты сделал, дорогой мой сын? – спросила мать с беспокойством.

– Ангел-хранитель победил во мне злого демона, – ответил сын, – и я, подумав о нашем Спасителе в доме Каиафы, когда он был окружен издевавшимися над ним врагами и позорно избит пощечинами, – простил его… Ведь Спаситель милостиво простил Своих врагов… Мог ли я поэтому не последовать Его примеру… Я протянул руку Корвину и сказал: «Да простит тебя Господь, как я прощаю тебя и пусть Он благословит тебя так же сердечно, как и я»… В эту минуту к нам подошел Кассиан. При виде его молодежь разошлась. Он видел издали нашу драку, и поэтому я начал умолять его, чтобы он не наказывал Корвина за то, что между нами произошло, и он обещал исполнить мою просьбу… А теперь, моя дорогая мама, – добавил Панкратий, нежно прижимаясь к груди матери, – сама рассуди, можно ли не признать этот день счастливейшим в моей жизни.

III
Самопожертвование

День уже клонился к вечеру. Во время этого разговора незаметно вошла немолодая женщина, она зажгла мраморные светильники, свечи в бронзовых подсвечниках и так же тихо удалилась. Яркий свет от ламп осветил лица матери и сына, все еще находившихся под впечатлением рассказанного; матрона Люцина запечатлела на челе сына горячий поцелуй, в котором заключалось не одно простое чувство материнской любви, но и ее радость и торжество. Конечно, она радовалась не тому, что воспитала сына в такой строгой дисциплине, а тому, что он, подвергшись тяжкому испытанию, перенес его с такой богатырской силой и стойкостью, редкими в таких молодых летах; чувство это можно было назвать высшим чувством матери, представлявшей свое сокровище на удивление римлянам. Да, эта женщина-христианка могла бы похвастаться этим сокровищем, обогатившим церковь, но в эту минуту ей овладела более глубокая мысль, которую она лелеяла в своем сердце многие годы, – мысль, внушенная ей свыше и снизошедшая в самых горячих молитвах матери. Дело в том, что многие благочестивые родители посвящали своих сыновей святому служению и постоянно молились о том, чтобы Господь помог им воспитать своих детей беспорочными Левитами; они следили за их юношескими склонностями и с самоотвержением приносили их в жертву Богу, которому они посвящали их с колыбели. А если этот сын был единственным ребенком, как Самуил был единственным сыном Анны, то приношение в жертву Богу того, что было дорого для сердца матери, действительно можно назвать великим подвигом… Что можно сказать после этого о святых матерях детей-мучеников, о тех женах в древности: Фелицате, Симфорозе или известной матери Маккавеев, которые воспитывали своих детей не для единого возведения их в сан священников, но и для принесения в жертву Богу!

Такие именно мысли овладевали сердцем Люцины в ту самую минуту, когда она с закрытыми глазами возносила свои молитвы к Богу и просила Его о поддержке. Она чувствовала себя способной на самопожертвование и лишение того, что ей было дорого на этом свете; она давно предвидела опасность и желала пожертвовать своим сыном… Но, прежде всего она была человек и любящая мать, которой было не легко решиться на такой подвиг без боли в сердце…

А что происходило в сердце юноши, который так же молчал и призадумался в данную минуту, как и его мать? Не думал ли он о блистательном будущем? Не видел ли он в своем воображении того колоссального храма базилики, который спустя 1500 лет, начал посещаться христианскими археологами и благочестивыми паломниками? Не видел ли он и тех врат, которые теперь называют именем этого святого юноши[6]; не чувствовал ли он, что в недалеком будущем станут сооружать святыни на берегах Темзы, посвященные его имени, – святыни, которые даже после святотатственного уничтожения их, сделаются излюбленным местом усыпальниц правоверных христиан[7]? Нет, он не подозревал о том серебряном ковчеге, весящем 287 фунтов и поставленном на порфирной урне папой Григорием I, в которой должен был храниться его прах; он не думал, что его имя будет записано на страницах деяний мучеников. Нет, он был только невинным ребенком, считающим себя обязанным быть послушным Богу и Его Евангелию. Он чувствовал себя совершенно счастливым, потому что в этот день исполнил свою чрезвычайно трудную обязанность. Он не гордился этим; не удивлялся тому чувству, которое овладело им, иначе победа эта не могла бы считаться полной.

После некоторого молчания он поднял свои глаза на свет, заливавший всю комнату, и встретился с взглядом матери, обращенном к нему с такой любовью, какой он до настоящего времени не замечал. Ее взор казался необыкновенно вдохновенным; лицо похоже было на лицо пророчицы, а глаза – на те, какие он привык представлять себе у ангела.

В виду этого, молодой человек, молча, встал перед матерью на колени; он видел того духа, который парил над нею и охранял ее от всякого зла; видел в ней то неземное существо, которое руководило его добродетелью… Но вот, Люцина прервала тягостное молчание и серьезно сказала:

– Наконец, настало то время, мое дитя, которое служило предметом усиленных молитв и горячих желаний твоей матери. Я давно замечала в тебе зародыш христианской добродетели и благодарила за нее Бога. Я видела твои труды, благочестие, любовь к Богу и людям; смотрела с радостью на твою живую веру, равнодушие к внешнему виду, благородное чувство к бедным; я с беспокойством ожидала того момента, который бы решительно указал мне на твое желание идти по следам твоей матери и быть достойным наследником славы твоего отца-мученика, и эта минута, слава Богу, сегодня настала.

– Что же я сделал достойного, моя дорогая мама, что у тебя явилось такое высокое мнение обо мне? – спросил Панкратий.

– Послушай, мой сын, сегодня, когда заканчивается твое воспитание, мне кажется, что Господь хотел просветить тебя тем святым учением, которое стоит выше всяких школьных наук и доказать этим, что ты перестал быть ребенком; поэтому, не должен ли ты, мое дорогое дитя, имея такие способности, думать, говорить и делать так, как это делают истинные служители Церкви?

– Что ты хочешь этим сказать, дорогая мать?

– То, что ты сказал мне сегодня о своем сочинении, доказывает, насколько твое сердце было преисполнено благородных и высоких чувств; ты чрезвычайно откровенно высказал, что умереть за веру считаешь своею святою обязанностью. Если бы у тебя не было веры и отваги…

– Действительно, я сильно верую и много чувствую, – прервал ее юноша, – и поэтому заключаю, что никакое счастье на земле не может быть выше этого.

– Да, дитя мое, – сказала мать, – ты прав, но я бы не помирилась на одних твоих словах, если бы ты не доказал того, что ты умеешь отважно и терпеливо переносить не только боль сердца, но и обиду, – что гораздо труднее для человека, в жилах которого течет кровь патриция, – обиду, заключающуюся в оскорбительной пощечине и презрительных взглядах твоих сотоварищей. Более… ты оказался настолько сильным, чтобы простить и молиться за своего врага. Сегодня, с тяжелым крестом на плечах, ты проторил себе такую тропинку, на которой, сделав еще несколько шагов, ты водрузишь этот крест на вершине своего величия. Ты оказался достойным сыном мученика Квинтиниана, но желаешь ли ты идти далее по его следам?

– Ах, дорогая мама! – прервал ее юноша замирающим голосом, – могу ли я быть его достойным сыном, не подражая ему! Хотя я не имел счастья знать своего отца, но разве его память не дорога мне? Разве его слава не льстит моему самолюбию? Когда церковь каждый год празднует память Квинтиниана, разве душа моя не возвышается и сердце не восхваляет его? О, мать моя, как я всегда молюсь ему, чтобы он испросил мне у Бога не славы, не почестей, не богатства и земных радостей, но того, что он проповедовал и ценил выше всего, то есть, чтобы то, что он оставил мне в наследство, было употреблено мною с пользой для самого себя и для других самым благородным образом.

– Что ты под этим подразумеваешь, мой сын?

– Кровь его, – отвечал юноша, – которая течет в моих жилах. Наверно, он желает, чтобы эта кровь, как ровно и та, что текла в его жилах, была пролита из любви к нашему Спасителю и свидетельствовала о моей вере во Всемогущего Бога.

– Довольно, довольно, мой сын! – воскликнула мать, задрожав и бледнея. – Теперь сними с шеи эту эмблему детства, – прибавила она, – и я возложу на тебя более достойную.

Панкратий снял с шеи золотую буллу.

– Ты получил в наследие от отца благородное имя, высокое положение в свете и немало богатства, словом, все блага нынешнего света, но из всего этого наследства у меня есть сокровище, которое я сохраняла до настоящей минуты… Эта драгоценность дороже злата и всех других сокровищ, я всегда скрывала ее перед тобой. Но теперь я радуюсь, что, наконец, кончилось мое долгое ожидание. С этими словами она сняла с шеи золотую цепь, и в первый раз ее сын увидел маленький мешочек, богато вышитый драгоценными каменьями, который Люцина развязала и вынула из него губку, пропитанную кровью.

– Это кровь твоего отца, Панкратий, – сказала она подавленным голосом, и на ее глаза навернулись слезы, – я сама собрала ее со смертельной раны его, когда стояла подле него переодетой и видела его умирающим за веру Христову.

При этом римская матрона начала осматривать дорогую реликвию и, горячо поцеловав ее, между тем, как обильные слезы потекли на засохшую губку и размочили кровь, которая заблистала пурпуром на ней, словно только что вытекла из тела мученика. Благочестивая женщина приложила губку к дрожащим устам сына для поцелуя. Панкратий с благоговением приложился к ней устами, которые окрасились кровью; в этом прикосновении, быть может, он почувствовал дух отца, витавший над ним и нисходивший в глубину его сердца, преисполненного благоговением; ему казалось, что оно готово было выпрыгнуть наружу. В эту тяжелую минуту воспоминаний, отец, мать и сын как бы соединились для новой жизни. Люциана спрятала драгоценную реликвию обратно в мешочек и, повесив на грудь сына сказала:

– Пусть эта драгоценность увлажнится в будущем святою росою мученичества, но не слезами слабой женщины…

Однако, Господь судил иначе: будущий воин Христа и будущий мученик освящен кровью отца, смешанной со слезами матери.

IV
Дом язычника

В то время, когда происходили эти сцены, описанные нами в первых трех главах, сцены другого рода происходили в доме, находившемся между Квириналом и Эсквилином. Владелец этого дома, Фабий, принадлежал к древнему роду всадников; родственники его, владевшие и пользовавшиеся доходами азиатских провинций, обогатили его. Дом его был красивее и лучше того, который мы посетили: он заключал в себе третью большую переднюю или, иначе, перистиль или двор, окруженный громадными зданиями. Кроме разных драгоценностей европейского искусства, всюду виднелись самые редкие восточные изделия; полы были украшены персидскими коврами и шелковыми китайскими разноцветными материями; индийское золотое шитье украшало фригийскую мебель. Редкие изделия из слоновой кости и металлов, происхождение которых приписывали жителям за индийского океана, имевшие сказочные названия и уродливую форму, небрежно разбросаны были по комнате. Сам Фабий, обладатель этих сокровищ, был истинным образцом легкомысленного римлянина, главная цель жизни которого заключалась в роскоши. В сущности, он никогда не помышлял о другой жизни; хотя он не верил в бедность, но между тем уважал каждого бедняка, подвертывающегося ему под руку; его считали хорошим человеком, как и многих других, но никто не имел права требовать от него невозможного. Большую часть дня он проводил в одной из больших бань, которая кроме прямого своего назначения присоединяла к себе различные прилегающие к ней здания, в свою очередь включавшие клубы, читальни и места, предназначенные для гимнастических упражнений и разных игр. В этой бане он купался, разговаривал, читал, словом, проводил все свободное время. Ради того же препровождения времени, он уходил иногда в форум с целью послушать там какого-нибудь оратора или же ходил в какой-нибудь из общественных садов, где собирался римский бомонд, затем возвращался домой на пышный ужин намного позже нашего обеда, который ел в обществе гостей, нарочно приглашенных во время своих прогулок. У себя дома Фабий был очень искренним и добрым господином, он обладал массой невольников и, так как он ненавидел хлопоты по хозяйству, то охотно поручал эти хлопоты своему управляющему. Вопреки существовавшему обычаю на обедах у него всегда присутствовала одна особа, пользующаяся всей пышностью его богатой обстановки и считавшаяся единственной наследницей его богатства.

В виду только что сказанного, нелишним считаем познакомить с нею наших читателей. Особа эта была дочерью Фабия, называвшаяся, согласно римскому обычаю, сокращенным именем отца – Фабиолой.

Следуя прежнему примеру, мы попросим читателя взойти по мраморной лестнице с другого двора в ее помещение.

Квиринальский дворец на холме. Из серии «Семь холмов Рима, древних и современных». 1827. Офорт Луиджи Россини

По обеим сторонам этого двора находился длинный ряд комнат, вход в которые был украшен видом стройного фонтана и множеством прекрасных цветов, выписанных нарочно из-за границы. В этих комнатах было нагромождено все, что только могло быть прекрасного и хорошего в римском и иностранном искусствах. Любовь ко всему изящному, шедшая рука об руку с богатством и некоторыми особенностями, свидетельствовала о разнообразии вкуса их обладательницы.

В данную минуту приближался вечерний час. Обладательница этого прекрасного уголка приготовлялась к торжественному приему; Фабиола лежала на софе афинской работы, украшенной серебром и стоявшей в комнате, устроенной в мавританском вкусе; вместо окон, стеклянная дверь пропускала в нее свет с разубранного крыльца. На противоположной от софы стенке висело зеркало в серебряной шлифованной раме, в котором отражалась вся ее фигура. На порфировом столе, подле зеркала, лежали различные косметики и духи, эти необходимые принадлежности римлянок, на которые они тратили громадные суммы[8].

На втором столе из индийского сандала мы видим разные драгоценности, лежавшие в шкатулках и приготовленные для ежедневного использования.

Мы не намерены описывать лица этой римлянки, но, не отказываясь иметь дело с ее душевным настроением, заметим только мимоходом, что Фабиола, двадцатилетняя девушка, ни в чем не уступала по своей наружности всем римлянкам; у нее было много обожателей, ухаживающих за нею и старавшихся овладеть ее рукой и сердцем. По уму она не много отличалась от своего отца; Фабиола была горда, высокомерная и раздражительная, она царствовала, как монархиня и повелевала всеми, кто ее окружал, с небольшим изъятием для некоторых, и от всех требовала уважения. Будучи единственной дочерью, лишившейся своей матери при самом рождении, она была воспитана своим благодушным и легкомысленным отцом, окружена лучшими учителями и, обладая различными талантами, требовала удовлетворения своих прихотей. Она не понимала, что значит отказать себе в каком-нибудь желании. Будучи вполне независимой, она читала ученые и философские книги римских и греческих писателей, вследствие чего сделалась настоящей философкой. Эта ярая поклонница эпикуреизма, который долгое время царствовал в Риме, считала чем-то постыдным христианскую веру, о которой она не имела ни малейшего понятия. Презрение к христианам не дозволяло ей думать о попирании ногами этой веры и, хотя она презирала и язычников, о которых ей рассказывали с различными комментариями, но, тем не менее, соглашалась с некоторыми языческими обычаями.

Фабиола не верила в бессмертие и поэтому вела жизнь роскошную, но ее гордость и высокомерие служили ей щитом к добродетели; она презирала свое языческое общество и пренебрегала легкомысленной молодежью, смешившей ее. Вследствие этого все считали холодной и самолюбивой, но с нравственной точки зрения она была совершенно безукоризненна…

Если мы с самого начала вдаемся в обширные описания, то, как увидит читатель, эти описания необходимы нам для того, чтобы дать ясное представление о материальном и общественном положении Рима в данную эпоху. Характер этой картины хотя и показывает время упадка и испорченности, но она не покажется нам абсурдом, если мы подумаем, что 302-й год так далек от настоящего времени, как царствование Антонина до нашей эры или времени Целинов, Рафаэлей, Донателлов и т. п. Между тем, здания римлян и до настоящего времени переполнены деяниями этих великих людей; они давно уже оценены, но, к сожалению, никто еще их не изучил, то же самое можно сказать и о домах, принадлежавших древним богатым римским фамилиям.

Итак, мы застаем Фабиолу лежащей на софе с серебряным зеркалом в одной руке и с маленьким кинжалом в другой. Ручка этого кинжала была сделана из слоновой кости с кольцом, приделанным для держания его на пальце.

Это было излюбленное оружие римских женщин, употреблявших его для наказания своих невольниц, служившее им в минуту раздражения ужасным орудием варварства. В эту минуту ее окружали три невольницы, родившиеся в разных странах и купленные по высокой цене не ради одной наружной их красоты, но потому, что они обладали разными талантами. Одна из них была совершенно черная, она принадлежала к одной из тех рас, как например, абиссинская или нумидийская, черты которых так правильны и аккуратны, как у азиатских народов. Знание ее заключалось в том, что она приготовляла различные косметики, как равно и средства, имевшие убийственный характер. По названию той страны, где она родилась, ее звали Афрой. Вторая невольница была гречанка; она была куплена только потому, что умела хорошо одевать свою госпожу и прекрасно говорить. Ее звали Граей. Имя третьей невольницы – Сира, что доказывает ее азиатское происхождение. Она была куплена за свое знание разных работ и прилежание; работы ее заключались в самых вычурных вышивках гладью. Сира была очень тиха, скромна, спокойна и совершенно предана своим обязанностям. Две первые – трещотки, любившие хвастаться исполнением своих мельчайших услуг. Они ежеминутно льстят своей повелительнице, передают приятные для ее слуха и красоты слова ее обожателей, заискивающих ее расположения с целью получить ее руку, но больше всего они говорили о тех, кто лучше платил им.

– Как бы я была счастлива, моя благородная госпожа, – сказала черная невольница, – если бы могла сегодня присутствовать сегодня вечером в триклине[9] и видеть то впечатление, которое производит на гостей новая краска. Я много трудилась над усовершенствованием этой стабии[10] и убеждена, что еще никто в Риме не видел ничего подобного.

– Что касается меня, – прервала шустрая гречанка, – я не осмелилась бы желать такого счастья; для меня было бы достаточно видеть из-за дверей, как хорошо будет сидеть эта чудесная шелковая туника, выписанная из Азии за посланное туда золото. Ничего не может быть прекраснее ее; вместе с тем, не могу не заметить, что и работа этого платья, по-моему, нисколько не уступает самой материи.

– Ну, а ты, Сира, – с иронической улыбкой отозвалась госпожа, – чего бы ты желала или чем ты хочешь похвастаться?

– Я ничего не желаю, благородная повелительница, кроме твоего счастья и хвастаться не могу, так как чувствую, что ничего не сделала выше моих способностей.

Это был ответ покорной и искренней невольницы, однако, он не понравился Фабиоле.

– Мне кажется, невольница, – сказала она, – что ты больше всех любишь хвастаться и только в редких случаях ты говоришь мне приятные слова.

– Да что стоит похвала, выраженная моими устами, – возразила Сира, – устами бедной слуги для благородной повелительницы, привыкшей слушать целый день только приятные и цветистые речи. Ведь ты не веришь похвалам, которые произносят достойнейшие люди и пренебрегаешь теми, которые исходят из наших уст.

Две другие невольницы пронзили Сиру ненавистными взглядами; в свою очередь и Фабиола раздражилась этими словами, так как они показались ей дерзостью невольницы.

– Неужели ты хочешь, чтобы я напомнила тебе, сказала она сурово, – что ты моя невольница и и куплена, чтобы служить мне по моему желанию. Я имею право, как на тебя самое, так и на твои руки и язык и, если мне нравятся твои лесть и слова, то ты должна угождать мне, а нравится ли тебе это или нет – это для меня все равно. Это было бы новостью, если б слуги могли управлять своею волею, в то время, когда даже жизнь невольницы принадлежит ее повелительнице.

– Правда, – покорно, но серьезно ответила Сира, – моя жизнь, как равно и время, здоровье и сила принадлежат тебе; все это ты купила на свое золото, и все это твое, однако, позволь заметить, что есть некоторые вещи, которые принадлежат мне… Это такие сокровища, которые нельзя ни купить за деньги, ни заковать в цепи невольника, ни ограничить его права.

– Это что же такое?

– Душа.

– Душа?! – воскликнула с удивлением Фабиола. Она никогда не слыхала и не допускала, чтобы невольница осмеливалась говорить о такой собственности. – Позволь же мне спросить тебя, что же ты понимаешь под словом «душа»?

– Я не умею говорить языком философии, – ответила невольница, – но я говорю о том внутреннем существе, которое дает мне повод чувствовать мое собственное существо и считать его лучшим из тех, которые окружают меня, но сами не понимают окружающего и даже вздрагивают при мысли о существовании того духа, о котором не имеют никакого представления. Пока живет во мне этот дух, – а он никогда не умрет и гнушается лжи, – я всегда должна быть и буду искренней.

Две другие невольницы ничего не поняли из этих слов и только остолбенели от показавшейся им дерзости их подруги. Фабиола тоже смешалась, но скоро пришла в себя и с нетерпением сказала:

– Кто тебя научил подобным глупостям? Что касается меня, я много думала над этим и пришла к заключению, что все духовные мысли о внутреннем существе не более, как мечта поэтов или софистов, а ты, невежественная невольница, хочешь быть умнее своей повелительницы и мечтаешь, что после смерти, когда твое тело будет брошено вместе с телами другой прислуги, околевшей под кнутом или сгорит на одном из костров, а потом, когда пепел, смешанный с землею будет зарыт в одном гробу, – ты думаешь, что не перестанешь жить и будешь независима и счастлива?

«Non omnis morjar», – говорит один из великих поэтов, – скромно отвечала невольница, хотя взгляд ее пылал огнем, удивившим гордую римлянку. – Надеюсь, даже более, я убеждена, что переживу все это, а тем более верую, что за этой могилой, так эффектно обрисованной тобой, сказывается рука Провидения, которая сохранит каждую порошинку моего тела. Кроме того, есть еще одно существо, могущее призвать все четыре небесные ветра и приказать им собрать порошинки моих костей, разметанные вами, и я, в свое время, восстану в том же самом теле, но не для того, чтобы быть опять твоей или чьей-нибудь невольницей, но, чтобы пользоваться свободой и счастьем, быть навеки любящей и любимой, и эта надежда глубоко сидит в моем сердце.

– Что за странная и дикая фантазия восточного воображения, – воскликнула Фабиола, – делающая человека неспособным рассуждать о своих обязанностях! Но я постараюсь выяснить этот вопрос. Скажи мне, пожалуйста, в какой школе тебя научили таким несообразностям? Я никогда ничего подобного не читала ни в греческих, ни в латинских книгах.

– В моем собственном крае, в школе, где не знают и не допускают никакой разницы между греком и варваром, между свободным и невольником.

– Как! – воскликнула задетая за живое Фабиола, – и ты, не ожидая этой будущей и воображаемой жизни по смерти, уже хочешь равняться со мною и даже, может быть, считаешь себя выше меня? Скажи мне немедленно, без всяких обиняков, так ли я поняла тебя или нет?

И Фабиола села на софу в нетерпеливом ожидании; за каждым словом спокойного ответа Сиры гнев ее усиливался, волнение увеличивалось, глаза ее словно метали искры.

– Благородная повелительница, – отвечала Сира, – ты стоишь намного выше меня по отношению своего положения в свете, как равно и по отношению к тому, что обогащает и украшает твою жизнь; что же касается красоты твоего тела, твоих жестов и движений, то ты несомненно стоишь выше всякой лести. Что же поэтому значит зависть в таком ничтожном и ничего не значащем существе, как твоя бедная Сира, но если ты приказываешь, я должна повиноваться и отвечать на твои вопросы.

При этом она робко поклонилась, но, заметив повелительный жест Фабиолы, принуждена была продолжить:

– Я обращаюсь к твоему собственному рассудку, – сказала она. – Почему бы бедной невольнице не обладать тою непоколебимою верою, которая внушает ей, что она обладает душой, душой, проникнутой верою в бессмертие, верою, что ее отечество – небо; почему бы эта невольница не могла занимать последнего места между созданиями мыслящими, как те, которые одарены каким-нибудь талантом; почему она не может желать другой жизни и жить, как этот красивый но неразумный певец, трепещущий в этой золоченой клетке без всякой надежды быть когда-нибудь свободным?

Глаза Фабиолы загорелись; она в первый раз в жизни была поставлена в тупик невольницей. В раздражении она схватила правой рукой кинжал и бросила его в спокойно стоявшую невольницу. Сира быстро закрылась рукой и брошенный кинжал вонзился ей в руку. На глазах у Сиры навернулись слезы, так как рана была глубока и из нее ручьем полилась кровь.

Фабиоле вдруг сделалось стыдно за свой порыв и необдуманный поступок в присутствии других невольниц.

– Скорее ступай к Ефросинии, – сказала она Сире, унимавшей кровь платком, – и скажи, чтобы она перевязала рану. Я вовсе не хотела тебя обидеть… Но, подожди минутку, я вознагражу тебя за это.

Она порылась в шкатулке, вынула из нее перстень и сказала:

– Возьми его на память и сегодня вечером можешь не приходить ко мне.

Этой подачкой совесть Фабиолы была совершенно успокоена; драгоценный подарок, данный невольнице, казался ей достаточным вознаграждением за причиненную той обиду.

В следующее воскресенье в церкви Доброго Пастыря, находящейся неподалеку от дома Фабиолы, между подаяниями, которые собирались для нищих, был найден драгоценный смарагдовый перстень. Благочестивый отец Поликарп принял его за дар какой-нибудь богатой римской дамы, но всемогущий Господь, увидевший некогда в Иерусалиме, что брошенный вдовой грош, был ее последней монетой, заметил и здесь, что этот перстень был брошен в кружку невольницей с перевязанной рукой.

V
Посещение

Во время последней сцены и вышеописанного разговора, в минуту приключения, закончившегося в комнате Фабиолы, на пороге ее комнаты появилась фигура, которая, если б вошла раньше и заметила гнев Фабиолы, наверное, прервала бы разговор и не допустила ее до такой обиды бедной невольницы. Входы во внутренние покои в римских домах большей частью закрывались коврами или занавесями, а не дверями, вследствие чего очень легко было войти совсем незамеченным, что случилось и теперь. Когда Сира повернулась, желая выйти из комнаты, она почти вскрикнула, увидев фигуру человека, отделившуюся от занавеси. Это была девочка или даже еще дитя двенадцати – тринадцати лет в белом простеньком платьице без всякой отделки. В ее чертах обрисовывалась детская простота, сочетающаяся с рассудком зрелого возраста, а в ее глазах отражалась не только нежность, которую воспевал певец словами: «твои глаза яко очи голубицы», но и огонь чистой и бесконечной любви, не допускавший загрязнить себя посторонними предметами. Казалось, что они почивали только на одном дорогом ей существе невидимом простыми глазами смертных. Ее лоб, как зерцало целомудрия, сиял искренностью, а ласковая, невинная улыбка играла на ее прелестных устах, между тем, как свежие, молодые черты ее лица скрашивали это выражение присущей ей простоты. Те, кто знал ее ближе, видели, что она, никогда не думая о себе, награждала своей добротой и радушием всех, кто окружал ее, и что любовь свою она посвятила невидимому Предвечному Возлюбленному.

Когда Сира увидала это прекрасное существо, представшее перед ней, как ангел, она вдруг остановилась, между тем как дитя схватило Сиру за руку и, с величайшим уважением целуя ее сказало:

– Я видела все, подожди меня в маленькой комнатке у выхода.

И с этими словами она пошла далее.

Заметив молодую посетительницу, Фабиола вдруг покраснела; румянец стыда выступил на ее лице, она боялась, что эта юная девушка была свидетельницей ее вспышки, повергшей теперь ее в глубокую печаль. Холодным движением руки она отправила невольниц, а затем сама встала и приветствовала свою родственницу с сердечным радушием.

Мы уже заметили, что гордость и высокомерие Фабиолы часто стушевывались в присутствии некоторых избранных лиц. Одним из таких исключений была старая мамка, освобожденная из неволи, по имени Ефросиния, которая управляла ее домом и находилась под ее особенным покровительством; последняя слепо верила, что Фабиола самая совершенная, умнейшая и мудрейшая на свете и потому достойна всякого уважения. Другим таким исключением была только что вошедшая юная родственница Фабиолы, которую она любила и обходилась с ней самым лучшим образом, так как ее общество всегда было приятно ей.

«Дом Веттиев», Помпеи. Внутренний дворик

– Ты сделала для меня истинное благодеяние, дорогая Агнесса, – сказала ласково Фабиола, – что пришла так неожиданно на ужин. Сегодня мой отец пригласил несколько знакомых и мне очень хотелось видеть у себя кого-нибудь из близких с целью поболтать с ними. Признаюсь, я с нетерпением ожидаю одного гостя… – это Фульвий, о красоте, способностях и богатстве которого я так много слышала. Жаль только, что никто не знает кто он такой и откуда приехал.

– Милая Фабиола, – отвечала Агнесса, – ты знаешь, что я всегда счастлива, когда имею возможность навестить тебя; мои дорогие родители охотно отпускают меня и поэтому тебе не за что благодарить меня.

– Но ты пришла ко мне, – сказала Фабиола, осматривая ее, – по обыкновению, в том же простом белом наряде без всякой отделки и без драгоценных украшений!.. Когда я вижу тебя в этом платье, мне кажется, что ты только что пришла из под венца… Но, Боже, что это значит, на твоей тунике большое красное пятно, похожее на кровь. Позволь мне одолжить тебе другое платье.

– Ни за что на свете, Фабиола! – запротестовала Агнесса, – это сокровище – единственное, что будет украшать меня сегодняшний вечер. Это кровь твоей невольницы, но она благороднее и дороже в моих глазах той, которая течет в моих и твоих жилах.

Нагая истина открылась перед глазами Фабиолы; Агнесса тотчас заметила это. Чувствуя укор совести, задевший ее за живое, Фабиола резко возразила:

– Что же, не желаешь ли ты объявить целому свету о моей вспышке, которая была вызвана дерзостью этой невольницы?

– Нет. Дорогая Фабиола, эта мысль далека от меня; я только хочу сохранить доказательство той силы и величия ума, которыми обладает эта женщина. Примеру этому позавидовали бы многие.

– Какая странная мысль, Агнесса! Мне не раз уже казалось, что ты ошибаешься в своем отношении к этому классу людей. Скажи мне, в сущности, что они такое?

– Что? – переспросила Агнесса, – они такие же люди, как и мы, одаренные таким же самым умом, теми же чувствами и такой же организацией… Надеюсь, ты согласишься с этим. Кроме того, они принадлежат к одному с нами отечеству и, если Господь, от Которого зависит наша жизнь, нвзывается нашим Отцом, в таком случае Он и их Отец, а они наши братья.

– Невольник мой брат или невольница моя сестра! – воскликнула с иронией Фабиола, – помилуй Агнесса!.. Да сохранят нас боги от такого родства; они наша собственность, наше имущество и я никогда не слышала, чтобы они смели двигаться, действовать, мыслить и чувствовать вразрез нашей воле или не в пользу и угождение своих господ.

– Довольно! – воскликнула Агнесса, – не станем вдаваться в такие неприятные подробности. Ты чрезвычайно искренна для того, чтобы не понять, что сегодняшний разговор с невольницей возвысил ее в твоих глазах… Ты удивляешься этому. Да, он возвысил ее разумом, смелой искренностью и геройской самоотверженностью… Не возражай, потому что я вижу ответ в твоих глазах, переполненных слезами. Но, дорогая подруга, я желаю, чтобы ты никогда более не испытывала таких неприятных минут, поэтому я хочу поговорить с тобою, но обещаешь ли ты удовлетворить мою просьбу?

– С удовольствием сделаю все, что будет в моей власти.

– В таком случае, позволь мне купить у тебя эту Сиру – так кажется ее зовут. Я думаю, что теперь тебе было бы неприятно видеть ее подле себя.

– Ошибаешься, Агнесса, я хочу победить свою гордость и признать, что я обязана уважать и удивляться Сире. У меня явилось новое чувство к человеку такого происхождения. Как Сира.

– Но мне кажется, Фабиола, что я могла бы сделать ее счастливее, чем она теперь.

– Без сомнения, дорогая Агнесса, ты обладаешь даром осчастливливать всех, окружающих тебя. Я никогда не видела такой жизни, как ваша. Мне кажется, что вы поступаете согласно той философии, о которой мне говорила Сира и которая не допускает разницы между невольником и свободным человеком. Каждый слуга в вашем доме всегда улыбается и так весело предается своим занятиям, что можно только удивляться. Мне кажется, что у вас никто не приказывает им. Объясни мне эту тайну.

Агнесса только улыбнулась.

– Мне кажется, моя маленькая чародейка, что в твоей комнате, всегда закрытой для меня. Ты прячешь какие-то средства, которыми возбуждаешь к себе любовь всех и во всем, что тебя окружает. Если бы ты была христианкой и если бы тебя выставили в амфитеатре, я убеждена, что даже львы и тигры пресмыкались бы и ластились у твоих ног… Но почему ты так призадумалась, мое дитя? Ведь ты знаешь, что я шучу.

Агнесса действительно казалась призадумавшейся и смотрела тем взглядом, о котором мы упомянули, когда она входила в комнату и слышала разговор искренне любимой ею невольницы, но вскоре она пришла в себя и весело сказала:

– Правда, правда, Фабиола, но верь мне, что бывают и более удивительные вещи… Однако, если когда-нибудь должно случиться ужасное, то Сира именно такая женщина, которую каждый хотел бы иметь подле себя.

– Помилуй, Агнесса, не принимай же моих слов за чистую монету. Уверяю тебя, что я сказала это шутя. Имея чрезвычайно высокое мнение о твоем уме, я не могу допустить такого несчастья. Что касается твоего мнения о Сире, то ты нисколько не ошибаешься в ней… Когда в прошлом году мы были в деревне и я хворала горячкой, нужно было прибегать к строгости, чтобы заставить других невольниц приблизиться ко мне, между тем, как это бедное существо не хотело отойти от моей постели, она ухаживала за мною день и ночь… После этого я начала думать, что она была причиной моего выздоровления.

– И ты не полюбила ее за это?

– Полюбить невольницу! Ты много требуешь от меня, мое дитя, но не забывай, что я ее прилично вознаградила, хотя и не знаю, на что она употребила мое вознаграждение. Ее подруги говорили мне, что она ничего не тратит на себя. Я даже слышала, что эта чудачка разделяет свою пищу с одной слепой нищей!.. Какой странный вкус!

– Милая Фабиола. – воскликнула Агнесса, – она должна быть моею, ты обещала исполнить мою просьбу. Назначь за нее какую хочешь цену и позволь мне взять ее с собою сегодня вечером.

– Пусть будет по твоему, потому что твоей просьбе никто не может отказать, но мы не станем торговаться. Завтра утром пришли кого-нибудь с поручением к управляющему моего отца и все свершится по твоему желанию, а теперь, когда мы покончили этот важный вопрос, пойдем в столовую к нашим гостям.

– Но ведь ты забыла одеть твои драгоценности.

– Не напоминай мне о них, так как сегодня я не имею охоты наряжаться.

VI
Пир

Молодые девушки застали гостей собравшимися в нижней зале. Это был не пир, а обыкновенный обед в богатом доме, приготовленный для множества друзей и приятелей; ввиду этого мы скажем только, что убранство стола было так же прекрасно, как и самые кушанья. Лучше обратим наше внимание на тот факт, который так хорошо характеризует нашу повесть.

Когда обе девушки вошли в экзедру (столовую), Фабий, приветствуя свою дочь, воскликнул:

– Отчего ты, дитя мое, пришла так поздно и почему не надела своих драгоценностей? Ты сегодня одета словно какая-нибудь простушка.

Фабиола пришла в замешательство и не знала, что отвечать. Ей было стыдно своей слабости по отношению к Сире, а тем более того, что ее заметила Агнесса, в виду чего она захотела подражать ей и пошла в простом платье. Но Агнесса выручила ее из неловкого положения и, зарумянившись, сказала:

– Я виновата в том, что она пришла сюда так поздно и в таком наряде. Мы заговорились и, вследствие этого, она осталась в том же платье, в каком я ее застала, чтобы ничем не отличаться от меня.

– Ты, дорогая Агнесса, – сказал Фабий, – обладаешь тем даром, который вызывает всепрощение, и чтобы ты ни делала, все тебе сходит с рук. Но я должен тебе заметить, что такая простота была сносна, пока ты была ребенком, но теперь, в твоих летах, когда ты почти невеста[11], ты должна наряжаться и постараться снискать расположение приличного молодого человека. Например, прекрасное ожерелье, каких у тебя немало, нисколько не уменьшило бы твоей красоты. Напротив, оно увеличило бы ее. Но ты меня не слушаешь? Можно сказать, что ты уже думаешь о ком-нибудь и имеешь в виду…

Во время этого продолжительного наставления Агнесса казалась призадумавшейся, как это часто с нею случалось. Ее очаровательные глаза, как выражалась Фабиола, были устремлены с улыбкой на невидимый предмет; не смотря на это, она слушала Фабия, не прерывая его, а когда тот закончил, она ответила:

– Да! Вы правы. Я обручена уже с моим возлюбленным, который наградил меня неисчислимыми дарами.

– Неужели? – спросил Фабий, – какими же дарами?

– Какими? – переспросила Агнесса, бросив на него взгляд, полный горячей любви и искренней простоты. —

«Мой возлюбленный украсил мои руки и шею дорогими каменьями, а уши драгоценным жемчугом».

– Вот как! Кто бы это мог быть? Ты должна как-нибудь прийти ко мне и рассказать мне свою тайну. Это наверно твоя первая любовь?.. Желаю, чтобы она продолжалась нескончаемые годы и сделала тебя счастливее…

Худ. Л. Альма-Тадема. «Интерьер дома Гая Марция»

– На веки, – прибавила Агнесса, обращаясь к Фабиоле, которая, выйдя на минуту, возвращалась в столовую.

К счастью Фабиола не слыхала этого разговора; она была бы очень опечалена тем, что Агнесса, ее приятельница, утаила перед нею, важную в ее глазах тайну, но когда Агнесса сказала ей несколько слов, она удалилась и занялась гостями. Одним из этих гостей был тяжелый и грубый римский софист или ученый по имени Кальпурний; другой – Прокл, большой любитель роскоши, часто гостивший в доме Фабия; что касается двух остальных, то они заслуживают большего внимания.

Первый был, по видимому, приятель Фабиолы и Агнессы, он был трибуном и старшим офицером преторианской стражи и, хотя ему было не более тридцати лет, однако он успел приобрести себе громкую славу, был удостоен милостей императора Диоклетиана на востоке и Максимиана Геркулия в Риме. Офицер это был очень красив, но просто одет и хоть много говорил, но видимо избегал светского разговора. Словом, это был образец благородного человека с прекрасным сердцем, возвышенными мыслями. Мужественный. Без всякой гордости и высокомерия. Полную противоположность представлял собой последний, о котором уже вспоминала Фабиола, как о новом явлении в этом обществе. Это был некто Фульвий. Он был молод и почти женоподобен, одет очень изысканно, каждый палец его руки был украшен перстнем и вся его одежда блестела золотом и дорогими каменьями. Он не любил говорить; из этого можно было заметить, что он был чрезвычайно вежливый иностранец. Будучи, по видимому, благодушным, он в самый короткий промежуток времени успел расположить к себе все высшее общество. Всему этому он был обязан тому обстоятельству, что его видели всегда вращающимся при дворе, а отчасти и своей наружности: Фульвий был недурен собой. Он прибыл в Рим в обществе пожилого человека, с виду очень привязанного к нему, но был ли этот человек его слугой или другом, никто не знал. Они разговаривали между собой на иностранном языке; грубые черты, огненные глаза и отталкивающие манеры невольника приводили в трепет подчиненных ему рабов. Когда Фульвий занял помещение в доме, называемом «инсуля» (остров), т. е. в меблированных комнатах, он окружил себя невольниками более, чем нужно для холостого человека. Во всей его домашней обстановке было заметно скорее мотовство, чем роскошь; но в отживающих и развращенных кружках языческого мира загадочность всей обстановки и история его жизни вскоре были позабыты в виду тех доказательств богатства, которыми скрашивалась его ветреная натура. В минуту забытья, его угрюмый взгляд из-под насупленных бровей и искривление верхней губы вызывали недоверие и наводили на мысль, что под этой маской скрывается опасный человек.

Вскоре гости заняли свои места у стола, а так как женщины во время обеда сидели, а мужчины полулежали на мягких подушках, то Фабиола и Агнесса сели рядом, а два молодых человека, только что описанные нами, заняли места напротив дам. Фабий и два старших приятеля заняли места посередине стола, изображавшего из себя род греческой сигмы*), если так можно выразиться при описании сидевших и полулежавших на подушках гостей, то есть, три части овала были заняты гостями, а одна оставалась открытой для прислуги, которая подавала кушанья. Нужно заметить, что скатерть, этот предмет, бывший неизвестным еще во времена Горация, уже вошел в употребление. Когда в первые минуты ужина голод был утолен, разговор оживился.

– Что слышно сегодня в банях? – спросил Кальпурний, – мне не хватает времени самому собирать сведения.

– Очень любопытные новости, – ответил Прокл, – я почти убежден, что уже пришел приказ от божественного Диоклетиана об окончании его больших терм в течение трех лет.

– Не может быть! – воскликнул Фабий, – я недавно осматривал работы, проходя сады Саллюстия и заметил, что с прошлого года строение продвинулось очень мало. Еще большая часть самых кропотливых работ, как например, обтесывание мрамора и колонн, остались недоконченными.

Император Диоклетиан

– Правда, – прервал его Фульвий, – но мне известно, что император разослал повеления прислать сюда всех ссыльных рудокопов из Испании и Сардинии и даже из Херсонеса для работы в термах, и я уверен, что если пришлют тысячи две-три христиан для этой работы, то бани скоро будут окончены.

– А почему христиане сделают скорее, чем другие преступники? – спросила с любопытством Фабиола.

– Право, – отвечал Фульвий с иронической улыбкой, – я не могу объяснить вам этой причины, но так должно быть. Я убежден, что среди пятидесяти наших преступников не найдется более одного христианина.

– Неужели! – воскликнули все хором, – почему?

– Обыкновенно, наши преступники, – отвечал Фульвий, – не любят трудиться и их каждую минуту нужно подгонять, а как только надсмотрщик отвернется от них, они перестают работать. При том, наши преступники обыкновенно не воспитаны и не совершенны, сварливы и слабы, между тем, как христиане, осужденные на каторжные работы считают себя всегда счастливыми и весело исполняют свое дело. Я видел в Азии молодых патрициев, осужденных на эти работы; руки их, никогда до этого не поднимавшие топора и слабые плечи, не носившие тяжестей, исполняли тяжелые работы, и они были, как мне казалось, так счастливы и веселы, как у себя в доме. Не смотря на это, смотрители не жалеют и для них ни розог, ни палок и это понятно, так как воля божественного императора, чтобы их жизнь была самая тяжелая, должна быть исполнена, но они никогда не жалуются и считают это справедливостью.

– Не могу согласиться, чтобы такая справедливость нравилась кому-нибудь, – сказала Фабиола, – но странно! Какой это должен быть удивительный народ! Мне очень хотелось бы знать, откуда проистекает это побуждение или причина такой глупости и неестественного бесчувствия христиан.

– Кальпурний, без сомнения, объяснит нам это, – сказал Прокл шутя, – потому что он философ и может говорить по целым часам о каком-нибудь предмете, начиная от Альп и кончая антиподами.

Кальпурний, задетый за живое и, чувствуя себя в центре внимания, серьезно отозвался:

– Христиане, – начал он, – принадлежат к чужестранной секте, которую основал несколько веков тому назад известный халдейский учитель. Учение его было перенесено в Рим во время Веспасиана двумя братьями, по имени Петр и Павел. Некоторые ученые доказывают, что эти братья-близнецы назывались евреями – Моисеем и Аароном, младший из них купил у брата право первородства за козленка, кожа которого была ему нужна на перчатки. Я не ручаюсь за достоверность того, что записано в мистических книгах жидов, но там сказано, что один из этих братьев, видя, что жертвы, приносимые братом, предвещали ему счастливую будущность, убил его, как наш Ромул Рема, с тою разницей, что для этого убийства он употребил ослиную челюсть, за что царь Мардохай Македонский, по просьбе своей сестры Юдифи, велел повесить его на виселице в 50 футов вышины. И так Петр и Павел, как я сказал, пришли в Рим; Петр был признан невольником у Понтийского Пилата и по приказанию своего господина был распят на кресте в Яникуле. Их ученики, которых у них было немало, приняли этот крест за символ своей веры и теперь молятся ему. В виду этого они считают за величайшее счастье страдать и переносить насмешки и даже позорную смерть, как лучший способ уподобиться своему учителю. Они говорят, что соединятся с ним в каком-то месте за облаками.

Такое извращенное понятие христианства все слушали с большим удовольствием, за исключением двух лиц: молодого воина, который обратился к Агнессе с выражением жалости на лице и как бы спрашивая ее, должен ли он отвечать этому глупому человеку или только смеяться над ним и его словами. Агнесса поняла это и, приложив палец к губам, умоляющим взглядом просила его молчать.

– Из всего этого видно, – отозвался Прокл, – что термы скоро будут окончены и, что вследствие этого нам, в недалеком будущем, предстоит много удовольствий и потех. Не слыхали ли вы, Фульвий, придет ли божественный Диоклетиан на открытие этих бань?

– Несомненно. В честь этого открытия будут устроены чрезвычайные забавы и общественные игры, и нам не придется долго ждать этих удовольствий. Говорят, что в Нумидию послан приказ о доставлении в Рим львов и леопардов перед началом зимы…

При этом он быстро повернулся к соседу и, смерив его проницательным взглядом, прибавил:

– Такому храброму воину, как ты, Севастиан, должны нравиться благородные игры в амфитеатре, в особенности, если они имеют целью уничтожить врагов великого императора и республики.

Воин приподнялся на подушке и, обратившись к соседу, спокойно и серьезно ответил:

– Я не заслуживал бы той похвалы, которую ты посылаешь по моему адресу, Фульвий, если бы мог равнодушно смотреть на борьбу, если ее можно так назвать, между зверем и безоружным ребенком или женщиной. Таковы ведь игры, которые ты называешь благородными. Я охотно подниму свою руку на защиту императора или республики, но с такой же охотой поднял бы ее на льва, бросающегося по воле императора на невинных, безоружных и беззащитных.

Фульвий хотел встать, но Севастиан, положив свою сильную руку на плечо негодяя, продолжил:

– Послушай, я не первый из римлян и не благороднейший из смертных, чтобы не понимать вещей в том виде, как ты говоришь. Вспомни слова Цицерона: «Признаться, это прекрасные игры, но какое удовольствие они могут представлять для образованного, при виде слабого человека, растерзанного ужасной бестией или прекрасного зверя, пронзенного стрелой!» Он прав и я не стыжусь согласиться с этой мыслью самого лучшего из римских мудрецов.

– В таком случае, можно подумать, что мы никогда не увидим тебя в амфитеатре, Севастиан, – спросил Фульвий вежливо, но в то же время иронически.

– Если ты увидишь меня там, – отвечал воин, – то только среди беззащитных, но не между людьми, которые хуже всякого кровожадного зверя.

– Севастиан прав, – воскликнула Фабиола, хлопая в ладоши, – но, господа, я заканчиваю ваше препирательство этим рукоплесканием. Я никогда не слыхала, чтоб Севастиан говорил не по вдохновению сердца и мысли.

Фульвий закусил губу и все молча встали из-за стола.

VII
Продолжение шестой главы

При последних словах приведенного разговора Фабий совершенно углубился в свои мысли, думая об Агнессе и той тайне, которую она хранила в своем сердце, как равно и о том, кто будет счастливым обладателем ее руки. Он думал о многих претендентах, но ни в одном не был уверен. Подарок драгоценных сокровищ более всего занимал его мысли, но он не знал ни одного молодого римлянина, который бы обладал такими сокровищами. Кажется, посещая каждый день лучшие лавки, он мог бы слышать об этом… Но вдруг у него мелькнула мысль, что Фульвий получавший каждый день из-за границы лучшие ювелирные вещи, мог быть тем человеком, который подарил Агнессе упомянутые сокровища. Далее он заметил, что этот чужестранец бросал на нее пламенные взгляды и с каждой минутой все больше убеждался, что Фульвий горячо любит Агнессу. Уверившись в этом, он решил во что бы то ни стало воспрепятствовать этому союзу и предупредить Фабиолу, рассказав ей о своих догадках.

Но мы должны ненадолго оставить наших гостей, чтобы вернуться к Сире в тот момент, когда она оставила комнату своей госпожи и явилась к Ефросинии, обливаясь кровью. Благодушная мамка испугалась и вскрикнула при виде ее раны, но узнав, кто нанес ее Сире, стала рассуждать:

– Бедная девушка, – сказала она, промывая и перевязывая рану, – но чем ты вызвала такое наказание? Должно быть, эта рана изрядно болит, бедная Сира, но ты, вероятно, очень сильно провинилась, если вызвала такой гнев у своей госпожи. Да, нехорошая рана, и ты, верно, ослабела от потери крови. Выпей-ка вот это, оно подкрепит тебя… Без сомнения, наша справедливая госпожа вынуждена была наказать тебя… Видно, ты заслужила это…

– Да, – отвечала Сира, – я виновата, я не должна была спорить с моей госпожой.

– Спорить!? О, боги! Слыхал ли кто-нибудь, чтобы невольница спорила со своей госпожой! Даже сам Кальпурний не осмелился бы спорить с нею… Неудивительно, что она разгневалась и поранила тебя. Этот случай надо утаить, чтобы никто о нем ничего не знал. Нет ли у тебя красного шарфа или платка, которым можно было бы прикрыть перевязку? У твоих подруг есть много подобного добра…, но ты, кажется, думаешь не об этом? Ладно, поищем.

С этими словами она пошла в помещение, где жила Сира, открыла ее сундучок и порывшись в нем, достала богато расшитый красный платок из дорогой ткани. Сира покраснела почти, как тот платок и просила не принуждать ее носить такую дорогую вещь, тем более, что платок этот служил ей памятью ее лучшего прошлого и она старательно прятала его от чужих глаз. Но Ефросиния, желая скрыть происшествие, была неумолима, и платок был наброшен на Сиру, укрывая ее раненую руку. После чего Сира удалилась в маленькое помещение, где происходили встречи старших невольниц со своими друзьями, расположенное напротив комнаты сторожа.

Она держала в руке корзину, покрытую скатертью. Едва только она вошла туда и остановилась у входа, как послышались шаги. Это была девушка лет шестнадцати – семнадцати, одетая очень бедно, но чисто. Она бросилась навстречу Сире и обняла ее с такой радостью и сердечной привязанностью, что глядя со стороны трудно было догадаться, что глаза этой девушки никогда не видели света.

– Садись, моя дорогая Цецилия, – сказала Сира ласково, подводя ее к скамье, – сегодня я принесла тебе необыкновенный ужин и ты с удовольствием поешь.

– Но ведь ты меня так радуешь каждый день.

– Нет, не каждый; сегодня моя добрая госпожа прислала мне кушанье со своего стола и я принесла его тебе.

– Если это кушанье было послано ею тебе, то почему же ты принесла его мне дорогая сестра?

– Потому что мне гораздо приятнее угостить тебя им, чем съесть его самой.

– Нет, дорогая Сира, нет, так быть не должно. Господь хотел, чтобы я была нищей, и я должно исполнять Его святую волю. Мне нельзя ни есть дорогих яств, ни носить богатой одежды; я хожу в убогом рубище и ем то, что ты даешь мне. Я люблю только твой суп, которым ты угощаешь меня из милости, не смотря на то, что так же бедна, как и я. Я всегда буду благодарна тебе за твою доброту и всегда буду довольна тем, какая я есть – бедное слепое создание Божие. Мне кажется, что Господь больше любит меня такою, чем если бы я питалась лучшими кушаньями и богато наряжалась. Я предпочитаю стоять на коленях у дверей вместе с Лазарем, чем сидеть за столом богача с князьями.

– О, насколько ты лучше и рассудительнее меня, дорогое дитя! Пусть будет по твоему. Я отдам это блюдо моим подругам и принесу тебе твое обыкновенное скромное кушанье.

– Благодарю тебя, дорогая сестра, я подожду тебя. Сира ушла в комнату невольниц и поставила перед завидующими ей и лакомыми подругами свое серебряное блюдо. Так как господа временами поощряла их лакомствами, они не удивились, но бедная Сира ощущала слабость от потери крови и опасалась, что подруги обратят внимание на ее богатый платок, которым была обвязана ее рука, поэтому она сняла его при входе в комнату, а затем, не желая противиться воле Ефросинии, снова накинула его, как смогла. Сира была уже в нижнем дворе, возвращаясь к своей слепой подруге, как вдруг заметила одного из высокопоставленных гостей, шедшего к выходу с недовольным лицом и она спряталась за колонну, чтобы избежать его грубых домогательств. Это был Фульвий. Бросив на него случайно взгляд, Сира точно окаменела. Сердце ее заколотилось, она задрожала, словно находясь в страшной опасности, ноги подгибались, на лице выступила испарина, глаза широко раскрылись, как будто она находилась под влиянием того магнетизма, который испытывает птица под взглядом змеи. Она с трудом подняла руку и осенила себя крестным знамением, затем незаметно скрылась за занавеской, закрывавшей вход. Едва она успела уйти, как Фульвий достиг того места, где она только что стояла. Он шел, глядя себе под ноги. Внезапно он вздрогнул и отшатнулся назад, пораженный видом того, что лежало перед ним на земле. Опомнившись, он быстро осмотрелся. Вокруг никого не было; никто не видел его кроме тех глаз, от которых он не мог скрыться и которые читали в его сердце. Фульвий опять взглянул на ужасный предмет и хотел было поднять его, но рука его вдруг бессильно опустилась. Он услышал приближающиеся шаги и, узнав воинскую поступь Севастиана, стремительно поднял с земли красный платок, упавший с руки Сиры. Он дрожал от страха, запихивая его за пазуху, а когда, в довершение ко всему, он заметил на нем кровь (которая просочилась сквозь повязку на раненой руке Сиры), он зашатался, как пьяный и бросился прочь.

Лицо его было смертельно бледным, когда он не вошел, а вбежал в свое жилище, оттолкнув от себя бросившихся к нему невольников. Сделав жест рукой своему верному слуге, чтобы тот шел за ним, он запер дверь. При мигавшем свете лампы, он бросил платок на стол и указал пальцем на кровь … Мрачный слуга ничего не сказал, но тоже побледнел, как и его хозяин.

– Без сомнения, это тот самый платок, – произнес слуга на иностранном языке, но ее, вероятно, нет на этом свете.

– Ты в этом убежден, Эйрот? – спросил, вперив на слугу свой взгляд.

– Настолько убежден, насколько может быть убежден человек, видевший это собственными глазами. Где вы взяли этот платок и откуда на нем кровь?

– Я все расскажу тебе завтра, а сегодня я чувствую себя очень уставшим. Что касается капель крови, то они были совсем свежими, когда я нашел платок и хоть не знаю о их происхождении, но думаю, что это предупреждение мести или даже самая месть и такая дикая, какую только могут выдумать фурии! Эта кровь была пролита не теперь.

– Тсс!.. – сейчас не время предугадывать и мечтать.

– Видел ли кто-нибудь, как ты поднял эту вещь?

– Нет, я в этом убежден.

– В таком случае, мы можем быть спокойны. Лучше, чтобы эта вещь была в наших руках, чем в других… Ночное спокойствие и сон – лучшие советники.

– Ты прав, Эйрот, но в эту ночь ты спи в своей комнате.

Оба легли на свои постели: Фульвий на богатую кровать, а Эйрот – на ковер. Опершись на локоть, он долгое время бодрствовал, наблюдая за беспокойным сном молодого человека, как верный слуга и злой гений. Фульвий вздрагивал и стонал во сне; он видел перед собой прекрасные город в далеком краю, утопающие в зелени, над блестящей серебром водой; на воде покачивался корабль, на котором поднимали якорь. На палубе стояла какая-то фигура и, как бы прощаясь, махала ему вышитым платком. Потом сцена переменилась: корабль плывет среди моря, поднимаемый грозными волнами, а наверху мачты, как огненный флаг алеет тот самый платок, развеваемый ветром. Корабль разбивается о скалы, все с криками падают в воду, но мачта все еще стоит среди идолов со своим флагом-платком. Из множества морских птиц, кричащих и носящихся вокруг, вырывается некто на черных крыльях и с факелом в руке, срывает мачты флаг и развертывает его перед Фульвием. На этом флаге Фульвий видит слово «Месть», начертанное огненными буквами.

Но оставим Фульвия в его беспокойном сне и вернемся к другим нашим героям в дом Фабия.

Когда Сира услыхала стук закрывающейся за Фульвием двери, она задержалась на минуту, чтобы овладеть собой и, укрепив себя молитвой, вернулась к своей слепой приятельнице. Цецилия закончила свой скромный ужин и терпеливо ожидала Сиры, которая, войдя к ней, продолжила приятельскую беседу. Потом Сира принесла воды и по обычаю христиан омыла ей руки и ноги, расчесала волосы и заплела их. Сира была немного старше своей знакомой, но относилась к ней с большим уважением и так ласково разговаривала с ней, что они были больше похожи на мать со своим ребенком, чем на невольницу с нищенкой. Приятельница же Сиры казалась такой счастливой и веселой, что та не спешила заканчивать ее прическу, чтобы хоть немного продлить ее удовольствие. В эту минуту, как она и собиралась, Агнесса решила переговорить с Сирой; Фабиола пошла ее проводить. Она отвела рукой занавеску и, увидев Сиру и слепую, знаком подозвала Агнессу и указала ей на них. Слепая девушка сидела напротив входного проема, а Сира стояла рядом с ней, спиной к проему. Они не догадывались, что за ними наблюдают. Сердце Фабиолы смягчилось. До его времени ей никогда не приходило в голову, что между людьми низшего класса, не состоящими при этом в родстве, может иметь место бескорыстная любовь.

Фабиола со слезами на глазах отступила назад и тихонько прошептала Агнессе:

– Я должна уйти. Эта девушка, как тебе известно, убедила меня сегодня в том, что невольница может быть умна и иметь чувство собственного достоинства, а то, что мы сейчас увидели, доказывает, что у нее есть доброе сердце. Два часа тому назад, когда ты спросила меня, люблю ли я свою невольницу, я удивилась этому вопросу, а теперь мне кажется, что я могу полюбить Сиру. Теперь мне жаль, что я согласилась расстаться с нею…

Сказав это Фабиола удалилась, а Агнесса вошла в помещение, где находились Сира и нищенка и, смеясь, сказала:

– А! Наконец-то я раскрыла твою тайну, Цецилия. Значит это та самая приятельница, которая приносит тебе свою пищу и которая, как ты говоришь, настолько хороша, что ты не хочешь даже попробовать в моем доме предлагаемого тебе кушанья. В сущности, это кушанье не так хорошо, как ты говоришь, но я должна признаться, что ты попала на лучшую хозяйку, чем я.

– О, не говори мне этого, милая госпожа, – отвечала слепая, – я ручаюсь, что моя пища гораздо лучше. Ты имеешь возможность делать добрые дела, а бедная невольница может делать их только тогда, когда встретит какое-нибудь несчастное создание, беднее себя; вследствие этого, как она сама, так и эта мысль делают ее угощение вкуснее, чем твое.

– Ты говоришь правду, – ответила Агнесса, – я очень рада, что застала тебя в ее обществе; ты услышишь добрые вести, которые я принесла для Сиры, они тебя тоже обрадуют… Фабиола согласилась уступить ее мне… Теперь, Сира, я буду твоей и возьму тебя завтра с собой. Ты будешь совершенно свободной и дорогой для меня сестрой.

Цецилия от радости захлопала в ладоши и бросившись на шею Сиры, воскликнула:

– О как это будет хорошо и как ты теперь будешь счастлива, моя дорогая Сира!

Но Сира смешалась и отвечала дрожащим голосом:

– Добрая, милая госпожа, какое великое благодеяние с твоей стороны обращать внимание на такое существо, как я! Но прости, если я осмелюсь умолить тебя оставить меня тем, чем я была до настоящего времени… Уверяю тебя, дорогая Цецилия, – прибавила она, – что мне хорошо живется у моей госпожи.

– Но почему же ты хочешь остаться у нее? – спросила Агнесса.

– Потому, – отвечала Сира, что лучше быть верной слугой Богу и покоряться тем обстоятельствам, какими он наградил меня… Конечно, я не родилась в таких условиях, в которых теперь нахожусь по чужой воле, тем не менее…

Рыдания прервали ее слова.

– Мало помалу я все больше убеждаюсь, – продолжала она, – что Господь видно желает, чтоб я служила ему на этом поприще, поэтому могу ли я желать перемены своей жизни?

– Хорошо, – живо сказала Агнесса, – в таком случае мы можем условиться: я не уволю тебя и ты останешься моею рабою, тогда это будет одно и то же.

– Нет-нет, – отвечала Сира с улыбкой, – и этого быть не может. Учение нашего великого апостола говорит нам, что слуги должны повиноваться и зависеть от своих господ, не только тех, которые хорошо и ласково обходятся с ними, но и тех, которым трудно угодить. Я далека от мысли, что моя повелительница принадлежит к последним, но ты, моя дорогая Агнесса, чрезвычайно добра и милосердна ко мне. Живя с тобой, я бы не знала своего креста. Ты не знаешь, как я горда и упряма по своей натуре. Я не могла бы быть спокойна, не перенося известных унижений и неприятностей…

Агнесса была почти убеждена в этом и поэтому еще более желала завладеть этим сокровищем добродетели.

– Я вижу, – Сира, – сказала она, – что никакие слова не могут разубедить тебя; но этим ты затрагиваешь мое самолюбие. Понимаешь ли, я хочу иметь тебя при себе, чтоб усовершенствоваться и идти по твоим стопам. Такую просьбу ты не можешь отвергнуть, Сира.

Ты не можешь быть самолюбивой, отвечала Сира, – что же касается твоей просьбы, я обращусь к тебе самой. Ты знаешь и любишь Фабиолу. Это – благородная душа, обладающая светлым разумом и совершенством… О, если бы всевышний господь помог нам просветить ее душу светом правды! Эта добрая госпожа, соединяя в себе все лучшие качества, все перлы добродетели, которые только мы умеем ценить, была бы хорошей христианкой если бы…

– О, говори, говори, дорогая Сира, – с восторгом воскликнула Агнесса, перебивая ее, – питаешь ли ты надежду?

– Молюсь о том каждый день и каждую ночь. Это единственная моя мысль и цель моей жизни… Я давно уже пробую обратить ее внимание на мою терпеливость уступками и теми разговорами, один из них ты слышала сегодня, а если все средства будут истощены, у меня останется еще одно.

– Какое? – спросили обе девушки.

– Отдать свою жизнь за ее обращение. Я знаю, что такая бедная невольница, как я, не может надеяться на мученичество, но, говорят, что скоро настанет время ужасного гонения и тогда, быть может, палачи не оттолкнут и такой малой жертвы, как я… Да будет Его святая воля! Моя жизнь в Его руках, – но, дорогая и наилучшая моя госпожа, – воскликнула Сира, падая на колени и орошая руки Агнессы слезами, – не становись между мной и этой добычей.

– Ты победила меня, сестра Сира, ответила Агнесса, – и с настоящей минуты никогда не называй меня госпожой! Останься на своем месте, потому что ты, вооружившись добродетелью, должна победить Фабиолу. Она чрезвычайно высока для такого маленького и ничтожного кружка, как мой дом.

– А я скажу вам, – серьезно прибавила Цецилия, – что на совести Сиры лежит что-то недоброе. Она сказала сегодня вечером большую ложь.

– Какую, моя милая обличительница? – смеясь, спросила Сира.

– Ты сказала, что я лучше и рассудительней тебя, потому что я не хотела есть твоих лакомств, которые хоть и льстили мне, но принесли бы ущерб для моей умеренности, между тем, как ты сама жертвуешь своим счастьем и свободой и желаешь даже отдать свою жизнь для спасения лица, которое тебя тиранит и мучит. И как ты могла это сказать?

В эту минуту вошел слуга и сказал, что носилки Агнессы ждут у дверей, если бы кто-нибудь мог видеть трогательное прощание трех приятельниц: богатой госпожи, невольницы и нищей, то наверно воскликнул бы: «Смотрите, как любят христиане друг друга!»

VIII
Окончание первого дня

Если мы задержимся на минутку у дверей с целью посмотреть на удаляющуюся Агнессу услышать ее разговор с Цецилией, выслушать ее просьбу позволить проводить себя домой одному из слуг Фабиолы, потому что было уже темно. Мы бы увидели, как эта просьба Агнессы рассмешила слепую девушку, ведь для нее не имело никакого значения, день это был или ночь; она же была проводником в темных катакомбах, так же хорошо известных ей, как улицы Рима, по которым она проходила в любое время суток. Если же после этого мы вернемся в дом, то увидим, что там царит суматоха. Невольницы со светильниками суетятся, обшаривая все уголки дома, ищут некую потерянную вещь. Ефросиния требует, чтобы потеря была найдена, но – увы, на не находится… Наконец, поиски были прекращены.

Читатель, вероятно, угадал причину этой суматохи. Когда Сира, как мы знаем, согласно приказанию своей госпожи, пришла к Ефросинии, чтобы та осмотрела и перевязала ее раненую руку, которую ключница затем покрыла платком. Платок тот Сира потеряла и не могла объяснить, как это произошло; она говорила лишь, что до этой минуты не замечала его пропажи. Прежде всего она

сняла платок, а потом, видимо, неловко накинула его на руку и обронила где-нибудь… Она не умела лгать, потому что ложь была противна ей. Добрая ключница очень огорчилась этой ее потерей, которая, как ей казалось, была слишком значительна для бедной невольницы, которая, возможно, рассчитывала продать его… Сира тоже была огорчена потерей, но по другой причине, неизвестной ключнице.

Ефросиния опрашивала своих подчиненных, не видали ли они платок. Перетрясла их сундуки, к величайшему сожалению Сиры. Наконец, она распорядилась искать пропажу во всех уголках дома, где только могла бывать Сира. Никто ведь не мог подумать, что драгоценный платок был найден и унесен одним из гостей. После долгих и безуспешных поисков Ефросиния решила, что платок был похищен каким-нибудь колдовским образом, в чем она заподозрила черную невольницу Афру, недоброжелательницу Сиры, думая, что последняя могла воспользоваться своим искусством черной колдуньи, чтобы нанести ущерб Сире ущерб. Она убедила себя в том, что это дело рук мавританки, которую считала второй Канидой (известная колдунья времен Августа). Ефросиния часто позволяла ей уходить из дома по ночам под предлогом поиска и сбора трав для косметиков при свете луны, так как собранные в другое время травы, как утверждала Афра, не имели такой силы. Ефросинии так же не нравилось умение Афры изготавливать яды. В сущности, настоящей целью ночных прогулок было не собирание трав, а встречи со своими земляками, с которыми она отправляла свои языческие обряды или помогала лицам, доверившихся ее колдовству.

Наконец, прислуга перестала искать пропажу и Сира осталась одна. Она тщательно перебрала в памяти все происшедшие в тот вечер события. Она припомнила, как Фульвий, пройдя через двор, остановился на том месте, где она только что стояла, как потом она незаметно убежала к Цецилии и подумала, что платок она могла обронить именно там и, что, наверное, Фульвий и поднял его. Она не допускала мысли, чтобы он мог пройти, не подняв этой драгоценности. Итак, она была убеждена, что платок находится в руках Фульвия. Размышляя над происшествиями этого дня, и не имея возможности прийти к какому-нибудь заключению, она поверила свою скорбь Богу, помолилась и легла спать. Сон ее был глубок и спокоен, каким он и бывает у всякого человека с чистой совестью. Попрощавшись с Агнессой, Фабиола ушла к себе и, воспользовавшись услугам своих двух невольниц, в том числе и Ефросинии, она ласково отпустила их. Как только они ушли Фабиола легла на ту самую софу, на которой мы уже видели ее прежде и с отвращением взглянула на лежавший на полу кинжал, которым она ранила Сиру. Она встала, подняла его и бросила в сундук, не желая более видеть его. Затем Фабиола взяла книгу, которую читала прежде с большим удовольствием; теперь же книга показалась ей скучной и она отложила ее в сторону и задумалась о всем случившемся в течение дня. «Что за удивительный ребенок эта Агнесса, – подумала она, – как она мало занимается собой, как невинна и проста и при том, как рассудительна и умна». Она размечталась, как бы сделаться ее опекуншей, старшей сестрой, чтобы руководить ею во всем. Она припомнила так же, как и ее отец, что Фульвий часто смотрел на Агнессу, но не тем ветреным взглядом, которого Фабиола терпеть не могла, а каким-то, особенным, хитрым, изменническим и даже, как ей казалось, чрезвычайно опасным для Агнессы, могущей сделаться его жертвой. В виду этого она решила не допустить исполнения его намерений, какими бы они ни были. В этом она разошлась во взглядах и мыслях с отцом. Она решила также не допускать Фульвия к Агнессе, по крайней мере, в ее доме. Она даже упрекнула себя за то, что ввела такую молодую девушку в то общество, которое так часто собиралось за столом ее отца, но то она сделала только из-за своего каприза.

В это самое время Фульвий, дрожа на своем ложе, решил никогда более не переступать порог дома Фабия и уклоняться от его приглашений.

Фабиола хорошо угадала Фульвия, видела его хитрые взгляды и не могла не сравнить его с искренним Севастианом. «Какой благородный человек этот Севастиан, – думала она, – как он не похож на других молодых людей, которых я часто вижу здесь. Никогда никакие предосудительные сова не срываются с его уст и никогда неприятный взгляд не заблестит в его веселых глазах. За столом он скромен и вежлив, как и подобает настоящему воину и гражданину. Он никогда не напоминает о своей доблести и воинских заслугах, которыми так много хвастают иные. Ах, если бы он питал ко мне такие же чувства, какие я питаю к нему!» На этом ее мысль прервалась и по лицу ее словно пробежала темная тучка. Затем она вспомнила свой разговор с Сирой и, хотя воспоминания эти были ей неприятны, она никак не могла от них отделаться. Она чувствовала, что сегодня в ней произошла большая перемена. Неизвестно как, но гордость ее была покорена и сердце смягчилось. Если бы она духовно прозрела в данное мгновение и проникла взглядом во внешний мир, то наверно заметила бы дым от ладана, который как облачко, поднимался над ложем, стоявшей на коленях и молившейся невольницы, озаренной живым пурпуром небесного света.

Действительно, она не могла этого видеть, но это было именно так и, измученная она хотела отдохнуть, но и во сне ее мучили кошмары. Она видела себя посреди прекрасного сада, на месте, освещенным ясным светом, похожим на полуденный солнечный, вокруг которого царствовал глубокий мрак; прекраснейшие цветы стлались ей под ноги, с ветвей деревьев падали спелые плоды; посреди же этого сада она увидела бедную слепую девушку с сияющим лицом, сидевшую на земле, а подле нее находились с одной стороны – Агнесса, а с другой – Сира, ласково говорящая с ней и улыбавшаяся, как мать своему ребенку. Видя это, Фабиола почувствовала неудержимое желание присоединиться к ним. Ей казалось, что они пребывают в таком счастии, которое ей самой доселе было неизвестно, как равно казалось, что они звали ее к себе. Она побежала к ним, но к величайшему своему ужасу увидела пред собой широкую, темную и глубокую пропасть, отделявшую ее от трех приятельниц; на дне пропасти шумел поток. Затем она увидела, как воды этого потока постепенно поднялись и стали вровень с краями пропасти. Поток бурно стремился вперед, с неба лил дождь, и нужно было много отваги, чтобы преодолеть его и очутиться на другой стороне… Нужно было погрузиться в воду и поверить себя ее волнам. В то же время три подруги подбадривали ее и говорили, чтобы она смело шла вперед через этот поток, но она не могла, так как стоя на берегу и заламывая в отчаянии руки оттого, что не может перейти поток, она увидела вдали, среди окружающей свет тьмы Кальпурнию. Кальпурния держала в руках черную грубую и тяжелую завесу, на которой были изображены ужасные чудовища, тела которых переплелись между собой. Эта завеса росла до тех пор, пока не закрыла перед ней прекрасное видение. После этого всем ее существом овладела тоска. Но в это мгновение показался ей гений, как она называла его, в котором она узнала олицетворение Севастиана. Сначала он стоял грустный в некотором отдалении от нее, потом приблизился к ней, улыбнулся и стал овевать ее пылающее лицо своим золотым крылом. Затем видение окончательно исчезло, и Фабиола погрузилась в глубокий и здоровый сон.

IX
Встреча

Из всех римских холмов Палатинский больше всех представляется зрителю в ярких очертаниях. В древности на этом холме жил Август, как равно и его преемники, но затем постепенно они заменили свое скромное жилище палатами, которые, наконец, заняли весь холм. Нерон, будучи недоволен теснотой, уничтожил огнем соседние строения и раздвинул царские палаты вплоть до Эсквилинского холма, так что они занимали все пространство между двумя холмами нынешнего Колизея. Веспасиан разрушил почти весь этот золотой дом Нерона, сохранив только одни художественно разрисованные своды, а из оставшихся материалов построил Колизей и другие здания. Оставшаяся часть каменных палат имела вход со стороны главной улицы, называвшейся Священнной улицей (Via Sacra) и находившейся рядом с триумфальной аркой Тита.

Пройдя портик, мы очутимся на великолепном дворе, план которого сохранился и поныне, а проходя далее налево, мы вступим в большую квадратную ограду, посвященную Домицианом Адонису, засаженную фруктовыми деревьями и цветами. Далее, узкая тропинка вела налево в обширное здание, предназначенное Александром Севером для своей матери, Маммеи, по имени которой и названо оно. Окна этого здания выходили на Целийский холм, триумфальную арку Константина и фонтан, называвшийся Meta Sudans[12].

Холм Эсквилин. Рим. Фото.

В этом же здании жил и Севастиан, как трибун и офицер императорской стражи. Его помещение состояло из небольшого числа комнат, скромно меблированных, и он жил в них, как подобает жить воину и христианину. Число слуг Севастиана ограничивалось двумя освобожденными невольниками и довольно почтенной женщиной, бывшей его мамкой, которая была привязана к нему, как к собственному сыну. Все трое исповедовали веру Христову, как и все солдаты, служившие в полку Севастиана. Некоторые из этих солдат были новообращенные, а остальные состояли исключительно из христиан, отобранных нарочно при наборе.

Спустя два дня после событий, о которых было рассказано в первых главах нашей повести, поздно вечером мы встречаем Севастиана на ступеньках только что описанного нами портика со стороны Via Sacra, в обществе уже известного нам юноши. Панкратий любил Севастиана с той привязанностью, какую может питать к старому солдату молодой человек, будучи таким же воином, но наш юноша, не состоя в рядах императорских воинов, обожал Севастиана не как царского воина, но как воина Христа. Благодушие и рассудительность Севастиана, соединенные с умом и расторопностью, внушали доверие всем окружающим, которые имели какое-нибудь соприкосновение с ним. И Севастиан не менее ценил Панкратия за его откровенность, простоту и невинное сердце, но он хорошо понимал те опасности, которые могли произойти от чрезмерного юношеского пыла и поэтому наблюдал, чтобы юноша как можно больше сосредоточивался в себе и сдерживал его молодые увлечения. Когда они вошли в ту часть палат, стража которой была вверена когорте Севастиана, последний сказал своему товарищу:

– Каждый раз, когда я вступаю в это место, я думаю о том, что Провидение нарочно устроило Триумфальную арку против самых императорских ворот, которая напоминала бы нам о падении первой между великими, враждебными христианству, силами; часто я задумываюсь также и над евангельским изречением пророков о разрушении Иерусалима римским могуществом[13]. Я не сомневаюсь, что на этом самом месте возникнет со временем еще лучший памятник победы над вторым врагом нашей веры, то есть над идолопоклонством римлян.

– Как, ты ожидаешь упадка этого огромного государства и упрочения в нем христианской веры? – воскликнул Панкратий.

– Нет, сохрани Бог! Я бы пролил за это последние капли своей крови, как ранее пролил первые для спасения этого государства.

– Но можем ли мы знать, что обращение государства будет происходить постепенно, как мы это видели до настоящего времени или оно произойдет сразу, таким неестественным – Божественным образом, какого не может измыслить и самое горячее воображение. А между тем, все утверждают, что это случится по воле Всевышнего.

– Без сомнения; и намек на возведение христианской триумфальной арки ясно доказывает нам в то же время о помощи и человеческом орудии, посланных нам десницей Всевышнего.

– Откуда же ты ждешь их?

– Надежда моя, признаться, мой милый Панкратий, почивает в отечестве одного из императоров Августов, в котором я замечаю маленькую связь с лучшим временем: я думаю о Констанции Хлоре.

– Но ты хорошо знаешь, Севастиан и даже мог бы слышать от наших ученейших людей, что этими надеждами пробавлялись только во время царствования Александра, Гордиана и Аврелия. Надежды, которые не осуществились. Что же в таком случае мы можем ждать в будущем?

– Я знаю это хорошо, мой дорогой братец, Панкратий, и уже неоднократно горько плакал, терзаемый сомнениями, что времена гонений долги, а время милосердия чрезвычайно коротко, что кровь мучеников и молитвы девственниц не могут сократить время испытания и ускорить приход дней благодати.

Беседуя так, они дошли до комнат Севастиана; одна из которых – самая большая, была освещена словно для приема гостей. Против входных дверей было большое, от пола до потолка, окно с дверью, ведущее на террасу, расположенную вдоль стены по одной из сторон дома. Ночь была так ясна и хороша, что друзья, не останавливаясь, прошли прямо на террасу, откуда представлялся прекрасный вид на окрестности. Луна высоко плыла над прозрачными облаками, как она обыкновенно плавает в римском небе, затмевая своим светом ближайшие звезды, тогда как более отдаленные, казалось, сами прятались от ее сияющего лика на краях небосклона.

Вечер был восхитительный, похожий на тот, в который, много лет спустя, Моника и Августин, сидя у окна в Остии, рассуждали о благочестивых делах. Все вокруг, на небе и на земле было величественно и прекрасно; Колизей или амфитеатр Флавия представлялся теперь в полной своей красоте. С той же стороны доносился легкий ропот фонтана Meta Sudans, струи которого, стремясь ввысь, блестели серебром и рассыпались словно морские волны, ударявшиеся о скалистый берег моря. По другую сторону виднелось прекрасное здание, известное под названием Септимия Севера; бани Каракаллы, возвышавшиеся над Пелийским холмом и отражавшие свет осенней луны мраморными стенами. Но все эти колоссальные сооружения римлян, стремившихся к приобретению славы, были ничем для двух христианских воинов, стоявших, задумавшись на террасе. Старший из них одной рукой приобнял младшего, таким образом как бы опираясь на его плечо. После долгого молчания он прервал царившую кругом тишину и негромко произнес:

Триумфальная арка Константина в Риме

– Я хотел показать тебе именно то место, которое теперь находится под нашими ногами, где я часто думал о той, высоко возносящейся триумфальной арке, о которой я недавно упоминал[14], но кто может думать о таких ничтожных вещах, когда небесный свод простирается над нами и звезды светят так ярко, словно желая привлечь наши взгляды и мысли в небесную высь.

– Ты прав, Севастиан! Я сам много думал о том, что если внешняя сторона этого свода, на который может смотреть слабый и грешный человек, так прекрасна и светла, то какова же может быть та сторона, на которой покоится взгляд бесконечной славы Творца вселенной! Я представляю себе этот свод похожим на богато вышитую пелену, через которую проникает лишь несколько стежков золотой нитки на левую сторону ткани, чтобы быть видимыми для нас. Эти-то золотые точки мы называем звездами, которые так привлекают наши взоры. Воображаю, какая должна быть богатая та, правая сторона, по которой ходят воздушные существа ангелов и святых праведников.

– Прекрасна твоя мысль, Панкратий, и чрезвычайно правдива, – отозвался Севастиан, – однако эта небесная ткань и разделяет нас, трудящихся здесь для церкви, но она так прозрачна и легка, что через нее весьма удобно проникнуть взглядом в небеса и думать о славе Творца.

– Извини меня, Севастиан, – сказал юноша, глядя на него тем самым взглядом, каким недавно смотрел в лицо своей матери, – когда ты так умно говоришь о построении в будущем величественной арки, то я уже представляю ее, даже вижу построенной и открытой нашими слабыми руками для проведения в далеком будущем нашей церкви к торжеству и славе, а себя – к счастью.

– Где ты видишь ее, дорогой юноша, где? Панкратий, не задумываясь показал рукой налево.

– Там, мой благородный Севастиан, – сказал он, – я говорю об открытой арке в амфитеатре Флавия, ведущей на арену, над которой простирается та самая пелена, о которой мы только что упоминали; через ткань ее взобраться на небо так же легко, как прорвать ту занавесь из полотна в амфитеатре, которая отделяет зрителей от мучеников. Но, чу!.. Слышишь?

– Да, я слышу рев льва у подножия Целийского холма, – отвечал Севастиан. – Дикие звери, должно быть, уже привезены в вивариум[15] амфитеатра. Я знаю, что вчера там не было никаких зверей.

– Так слушай, – продолжал Панкратий, – не обращая внимания на то, что Севастиан прервал его длинную речь, – этот голос призывает нас к бою, как голос военной трубы, которая будет сопровождать нас к победе.

Оба на минуту замолкли, потом Панкратий снова нарушил молчание:

– Это напоминает мне, мой верный друг, что я должен обратиться к тебе за советом относительно одного дела… Скоро придут твои гости?

– Не думаю. Они будут приходить поодиночке, пока не соберутся все. Пойдем в мою комнату и там нам никто не помешает.

Они прошли вдоль по террасе в последнюю комнату, находившуюся в конце холма, напротив фонтана. Комната была освещена лунном светом, падающим через окно. Севастиан остановился у окна, а Панкратий присел на ложе.

– Что за дело, Панкратий, по которому ты хотел посоветоваться со мной? – спросил Севастиан с улыбкой.

– Признаться, дело это можно назвать безделицей, – робко ответил Панкратий, – человеку такому смелому и великодушному, как ты, но оно важно для такого слабого и неопытного юноши, как я.

– Надеюсь, что в нем нет ничего предосудительного.

Говори, и я заранее обещаю тебе свою помощь.

– Только не смейся надо мною, Севастиан, – так же робко продолжал Панкратий, краснея, – у меня есть много серебряной посуды, которая стоит без всякого употребления и служит камнем преткновения на моем пути. Моя дорогая мать, несмотря на мои просьбы, не соглашается употреблять ее и она стоит, упакованная в ящиках и закрытая в шкафах… В виду того, что у меня нет никого, кому бы я мог оставить ее после своей смерти, так как я последний потомок из нашего рода, то мне хотелось бы сделать доброе дело… Ты часто говорил мне, кто в подобном случае должен быть наследником христианина… по твоему, наследниками должны быть вдовы, сироты, убогие и нищие… так зачем же им ждать моей смерти для получения наследства, которое по праву принадлежит им, а если дни гонений уже приближаются, то зачем прятать эту древнюю утварь? Не для того же, чтобы после нашей смерти, в ущерб бедным наследникам, она сделалась добычей казны или наших врагов.

– Панкратий, – сказал Севастиан, – я слушал тебя, не прерывая никакими замечаниями, поистине, это будет благороднейший поступок с твоей стороны и величайшая заслуга перед Богом и людьми. Но теперь скажи мне, что принуждает тебя к исполнению этого намерения?

– А вот что. Признаться, я боялся, как бы ты не счел этот поступок слишком опрометчивым и дерзким для моих лет… Делая такие пожертвования, я боялся показаться тебе слишком смелым и расточительным, но, дорогой Севастиан, уверяю тебя, что все эти вещи мне совершенно не нужны и не имеют для меня никакой ценности, между тем как для бедных они послужат большим подспорьем, в особенности в приближающиеся тяжелые времена гонения христиан.

– А мать согласна ли на это?

– О, будь спокоен! Я не осмелился бы взять и крошки без ее позволения, поэтому я и нуждаюсь не только в твоем совете, но и в помощи. Я не хочу обращать на себя внимание людей и заставлять их думать, что я сделал великое благодеяние в юношеские годы… Ты понимаешь меня?.. Я хочу просить тебя, чтобы раздача этой утвари произошла не в моем. А в каком-нибудь другом доме… Это, в сущности – ничтожная жертва человека, нуждающегося в молитвах бедных христиан и желающего остаться неизвестным.

– Очень рад помочь тебе, мой добрый, искренний и благородный юноша. Но тсс!.. Ты слышишь? Кто-то говорит о Фабиоле! Кто это произносит ее имя?.. Не предвещает ли этот разговор чего-нибудь нехорошего.

Панкратий подошел к окну. Голоса двух человек раздавались так близко у стены, что из-за карниза нижнего этажа нельзя было их видеть, но зато легко было различить голоса женщины и мужчины. Спустя несколько минут, разговаривавшие выдвинулись вперед, и яркий лунный свет осветил их лица…

– О, я знаю эту мавританку, – сказал Севастиан, – это Афра, невольница Фабиолы.

– А мужчина, – прибавил Панкратий, – мой товарищ по школе, Корвин.

В виду этого оба они начали прислушиваться к разговору этих лиц, но так как они переходили места на место, слова их только отрывками долетали до их слуха.

Желая дать читателю представление о их разговоре, мы прежде всего скажем несколько слов о самих разговаривающих. Мы уже хорошо знакомы с невольницей и отчасти с Корвином, сыном Тертуллия, префекта в претории. Эта должность, неизвестная в начале республики и царствования Тиверия, постепенно соединила в себе все гражданские и военные власти, и занимавший эту должность часто занимал должность высшего уголовного судьи в Риме. Надо было иметь чрезвычайно крепкие нервы, чтобы исполнять эту обязанность по мысли деспотических и неумолимых императоров; сидеть целый день в трибунале, окруженным ужасными орудиями пыток, быть глухим к стонам стариков, крикам детей и женщин, к мукам приговариваемых к смерти, равнодушно производить следствие над несчастным, распятым на колесе и смотреть на человека, конвульсивно передергивающегося, с одной стороны, тогда как с другой палачи исполняют смертный приговор над другим мучеником, бичуя его ременными плетьми с вплетенными на концах металлическими шариками. Спать спокойно после этих сцен и пробуждаться с новою охотою смотреть на подобные страдания, – все это было такой задачей, с которой не всякий судья мог справиться. Тертулий был выписан из Сицилии для занятия этой должности не потому, что он был ужасный зверь, но потому, что он не знал никакого сострадания. Трибунал служил первой школой для его сына. Будучи ребенком, Корвин сидел по несколько часов у его ног, с удовольствием смотрел на ужасное зрелище и даже сердился, если кто-то умел оправдаться. Он вырос среди пыточных зрелищ, жестокостей, изуверства и грубости, не успев еще достигнуть возраста; пятнистое лицо его и бледный лоб, обнаруживали ехидство и странную развязность. Не обладая никакими благородными побуждениями, он таил в душе варварское геройство, соединявшееся со зверством и ужаснейшею подлостью. Корвин не понимал, что значит благородный поступок и не пытался победить свои злые страсти. Малейшая обида возбуждала в нем ненависть и жажду мести. В особенности он ненавидел двух лиц: учителя, который часто его упрекал за бесстыдную лень и ученика, который заплатил ему за оскорбления искренней добротой, за это Корвин давно хотел отомстить им. Справедливое наказание и прощение обид, слабость и суровость равно были ему несносны и неизвестны.

Тертулий не обладал никаким имуществом, а сын оказался неспособным приобрести себе громкое имя; единственное желание его было сделаться богатым, так как деньги, служащие средством к исполнению всевозможных желаний, он считал символом высшего счастья. Богатая невеста, точнее ее приданное, служила ему целью, к которой он стремился. Будучи крайне неловким, глупым и диким, он, чтобы идти прямым путем, он искал средств и окольных тропинок, которые и привели бы его к намеченной цели; а какие это были тропинки и средства, мы сейчас узнаем из его разговора с черной невольницей.

– Я пришел уже четвертый раз к фонтану Mesa sudans, – говорил Корвин, – в такое неурочное время – и все напрасно. Ну, какие новости ты сегодня принесла мне?

– Никаких… Послезавтра моя госпожа уезжает на свою виллу в Гайету, и я еду вместе с нею. Мне нужно еще много денег, чтобы довести до конца задуманный план по отношению к тебе.

– Еще!? Но ведь ты взяла у меня все, что я получил от отца за несколько месяцев.

– Да. Но ты знаешь, что такое Фабиола.

– Знаю… Это самая богатая невеста в целом Риме.

– Фабиола с своим черствым сердцем неохотно согласится выйти за тебя.

– Но ты обещала мне устроить это дело при помощи своего колдовства и зелий и говорила, что сумеешь повлиять на нее и расположить ее в мою пользу… Что тебе это стоит?

– Очень много, так как самые дорогие снадобья надо покупать. Ты думаешь, что я охотно хожу в такое время искать нужные мне травы на Апианском кладбище, среди могил? Нет, дружок… Это мне много стоит, и я должна быть вознаграждена за это.

– Но чем ты можешь обеспечить мое ухаживание за Фабиолой, и каким образом я смогу достигнуть цели?

– Ведь я сказала тебе, если хочешь, чтобы мое участие принесло тебе пользу, то сам догадайся и хлопочи.

– Но ведь ты знаешь, что я не обладаю ни наружностью, ни таким воспитанием, чтобы легко побеждать сердца… Поэтому-то я и понадеялся на твои чертовские волхования.

– В таком случае, выслушай меня, если ты действительно хочешь обладать рукою Фабиолы…

– Скажи лучше, ее богатством.

– Одно с другим неразлучно, но есть еще одна вещь, которую ты должен победить.

– Какая?

– Золото.

– Откуда же я возьму золота?.. Ведь я только и хлопочу о нем и прошу тебя.

Черная невольница зло улыбнулась.

– Почему ты не хочешь разбогатеть тем путем, каким достиг богатства Фульвий?

– А каким образом он разбогател?

– Посредством пролития крови.

– Почему ты знаешь это?

– Я познакомилась с его старым слугою, который хоть и не так черен, как я. Но сердце у него во сто крат чернее моего. Его язык и мой настолько сродственны, что мы понимаем друг друга. Он расспрашивал меня о различных ядах и говорил, что охотно выкупил бы меня из неволи, женился бы на мне и взял в свое отечество. Но я имею в виду кое-что получше… Ну, при этом я и узнала все, что мне нужно было знать.

– Что же?

– Да то, что Фульвий открыл большой заговор против императора Диоклетиана – это я узнала по серьезному морганию глаз его слуги. Фульвий первым проведал о том и поэтому прислан сюда, в Рим, с Востока… Да, именно, он только и приехал сюда с целью разоблачения заговора.

– Но я не способен быть шпионом, как равно и состоять в заговоре, хоть и сумел отомстить за себя изменникам.

– В таком случае остается последнее средство.

– Какое?

– В моем отечестве есть птицы на высоких ногах, которых нельзя обогнать на самом лучшем коне, но если к ним подойдешь близко, то они сами себя откроют, потому что они глупы и только голову свою умеют прятать под крылья. Эти птицы, что христиане. Ведь тебе известно, что скоро наступит день, когда за ними начнут охотиться… Эта травля может выручить тебя.

– Да, это будет ужасная травля, какой до настоящего времени не бывало.

– Ну вот, видишь! Но послушай моего совета. Не гоняйся безрассудно за мелкой дичью. Выбери себе одну или две из тех, откормленных добыч, которые глупы, как страусы и не умеют скрываться. Запусти в них когти, захвати львиную часть конфискованного имущества и приди ко мне с одной полной горстью золота, за которую получишь две. Понимаешь?

– Благодарю, – сказал Корвин, – понимаю. Значит ты не любишь этих христиан?

– Стану я любить это проклятое отродье! Духи, которым поклоняется мой народ, смертельные и непримиримые враги имени Христа.

При этом она скорчила такую гримасу, что рот ее перекосился до ушей.

– Мне кажется, что одна из моих подруг тоже христианка. О как я ненавижу ее!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Идею носить книги за учениками внушил св. Августин с той целью, что якобы жиды, будучи педагогами, носили те книги христиан, значения которых сами не понимали.

Вернуться

2

Борьба эта состояла в кулачках или в движении всего тела. Особый род упражнений римлян.

Вернуться

3

В римских школах писали резцом на доске, покрытой воском.

Вернуться

4

Фехтовальные перчатки.

Вернуться

5

Так язычники называли христиан.

Вернуться

6

Церковь и триумфальные ворота Святого Панкратия в Риме.

Вернуться

7

Древняя церковь Святого Панкратия в Лондоне, где хоронили христиан, пока у них не было собственного кладбища.

Вернуться

8

Жена Нерона, Поппея, ежедневно употребляла для выделки известных косметиков молоко от 500 ослиц.

Вернуться

9

Столовая.

Вернуться

10

Стабией называлась краска, которой подводили брови и ресницы, она приготовлялась из антимония (сурьмы).

Вернуться

11

Римлянки вообще выходили замуж от двенадцати лет.

Вернуться

12

Потная колонна, обелиск, сделанный из кирпича и обложенный мрамором, из вершины которого била вода, падавшая в мраморный бассейн. Говорят, что этот обелиск существует и поныне.

Вернуться

13

Триумфальная арка Тита воздвигнута в память покорения иудейской святыни, из которой римляне похитили сосуды.

Вернуться

14

Арка Константина находится пониже того места, где разговаривали два будущих мученика.

Вернуться

15

Место, где держали зверей для показа публике.

Вернуться