# Руны огненных птиц

Анна Ёрм

Дав слово проклятой деве, Ситрик и сам стал проклят, поплатившись за свою неосторожность. Вот уже много дней он бродит по тёмным лесам, чтобы отыскать колдуна, который снимет злые чары, соткав из трав Зелёный покров. И путь Ситрика освещён лишь оперением огненной птицы.

Завершающий роман дилогии Анны Ёрм «Саги огненных птиц» – скандинавского фэнтези на рубеже эпох язычества и христианства. История, наполненная древней магией и поверьями о сказочных мирах и их жителях – оборотнях, хульдрах, духах леса.

Вас ждёт ещё больше путешествий по мрачным и холодным северным землям, больше мифологических существ и богов, а также новые персонажи и песни о Зелёном покрове, которые поют ветра и недра земли.

Обложка, 5 иллюстраций внутри и оформление макета книги от автора создают непередаваемую атмосферу истории.

© А. Ёрм, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

## Руна об отступнике

Бушевал ветер. Небо гремело и стонало от клокочущей боли, и молнии рвали его на тёмные мокрые лоскуты. Вигго смотрел вниз со скал на распластанное и изломанное тело. В голове было тесно от звона. Он прилёг на вереск, чтобы его самого не сбило ветром вниз.

– Эй, что ты там усмотрел? – гаркнул подоспевший следом Льёт, верно служивший Агни уже с десяток лет.

Вигго силился сказать, но ком подступил к горлу. Льёт же был нетерпелив.

– Он там, – наконец выдавил из себя Вигго и приподнялся с земли на локтях, чтобы посмотреть в лицо Льёта.

– Он?..

Льёт и ещё несколько человек Агни опасливо приблизились к обрыву, ступая по скользким камням. Глаза их тщетно вглядывались во тьму и шипящие вдоль брега волны. И когда яркая молния осветила белой вспышкой всё кругом, люди наконец увидели тело Ольгира.

– Рыжебородый пошёл в леса. Догнать его и вернуть? – спросил Льёт.

– Нет, – Вигго снова ответил с заминкой. – Он видел ещё одного человека здесь.

– Ну и глазастый твой братец. Я никого не углядел. Думаешь, его убили?

– Иначе и быть не может, – скрипнул зубами Вигго.

– Много они сейчас отыщут в лесах… Темнота, словно руками глаза кто закрывает. Пусть возвращаются.

Вигго разозлился, но не подал виду. Его верный друг и хозяин был мёртв. Но какое дело бестолковому Льёту до этого? Знай только бегает за Агни, заглядывая ему в рот да прося за это немало серебра. Жаль, что не успел Ольгир извести это племя.

– Мы должны отыскать того, кто убил Ольгира, – упрямо процедил Вигго. – Я лично выпущу ему кишки и ими примотаю к дереву.

Льёт покачал головой. Всё, что его сейчас заботило, так это то, как поднять тело, пока его не унесло разбушевавшимися волнами в открытое море. Ещё и дождь донимал его, пропитав одежду насквозь ледяной водой. Вигго же клокотал от ярости, подозревая, что это человек Агни стал убийцей Ольгира и Льёт теперь покрывает его. Вигго держался изо всех сил, чтобы не воткнуть нож под сердце того, кого он посчитал предателем…

А он, нерадивец, не уследил за хозяином, не поспел, не придал значения ссоре. А что теперь с сейдконой? Оставалось только догадываться.

Ольгир и раньше приходил сюда, но что стало с ним? Почему не дал отпор? Почему он, всесильный, лежал теперь изломанным и обезоруженным мертвецом на скалах? Почему ласкала его солёная вода, окрашиваясь красным, а не руки наложниц и красавицы-жены?..

Вигго надеялся, что Рыжебородый выследит убийцу. И если это окажется человек Агни, он лично вызовет старого воеводу на суд поединком.

Агни сидел у очага, устало потирая лицо. Он вытянул ноги перед огнём, грея ноющие из-за ненастной погоды колени и старые раны на голенях. На полу с другой стороны от очага лежала укрытая белым покрывалом Ингрид. Жалко было такую красоту. Была бы дурна собой, так никто из мужчин и не печалился бы о ней.

Старик Рун стоял рядом, не смея опуститься на низкое сиденье подле Агни. Лицо его было туманным, но глаза блестели жадно и пугающе.

Агни, заметив этот взгляд, вздохнул. Никто не плакал по молодой сейдконе. Чужая она. Тишина висела под крышей Большого дома, и только вставшая до зари кухарка ворошила ожигом угли в очаге. Люд проснулся, но помалкивал, испуганно посматривая на лежащее посреди залы тело хозяйки дома.

Наконец во дворе раздались крики. Старый Лис встрепенулся, и Агни медленно поднялся со своего места, намереваясь встретить пришедших. Он хотел было спросить, нашли ли конунга, как в распахнутых дверях показались молчаливые Вигго и Льёт, вода с которых текла ручьём. Лица их, окрашенные огнём, походили на застывшие камни. Слуги кричали за стенами дома…

Агни торопливо вышел во двор. Старый Лис бросился за ним, ныряя под руку.

Тело Ольгира лежало на сооружённых из еловых ветвей носилках. Изуродованное лицо, прежде красивое и пленительное для девиц, было неподвижно. Крупные капли стекали по открытым глазам и заползали прозрачными мухами в раскрытый перекошенный рот. Агни шумно вздохнул, велев спрятать тело под крышей, и пошёл обратно в дом, спасаясь от проливного дождя.

Не думал он, что всё так произойдёт…

Агни разом почувствовал на себе десятки взглядов, что вперились ему в могучую спину. Обернулся, снова выглядывая во двор. Его люди отвели глаза и теперь только тихо переговаривались, ждали, когда он или Льёт отпустят их досыпать ставшую короткой ночь. Вигго, застывший у порога, молчал и продолжал смотреть прямо и с вызовом.

– Не нарывайся, парень, – негромко произнёс Агни, глядя хускарлу прямо в лицо. – Тебе здесь больше нечего делать. Утром получишь своё жалованье и можешь идти домой.

После он разогнал воинов и слуг, что, несмотря на дождь, высыпали из всех построек. Наконец за Агни закрылась дверь, и двор загалдел множеством голосов, перекрикивая шум дождя. Не успеет взойти солнце, как весь город будет знать, что Ольгир мёртв и что Онаскан лишился конунга.

– Лето тризн, – проговорил Старый Лис.

– Не мешай мне слушать скальдов, Рун, – проговорил Агни.

– Некогда тебе их слушать. – Старый Лис понизил голос. – Тебе бы думать, что делать с теми, кто не рад смерти Ольгира. Как бы то складно ни вышло, но многие задаются вопросом, как погиб молодой конунг и почему теперь ты должен править.

– Я смогу убедить их, что власть моя идёт от Арна Крестителя.

– Тебе придется выжать из своего языка всё красноречие, что течёт в нём вместо крови. Кто станет для тебя свидетелем твоей законности?

– Конунг Арн, – негромко пробормотал Агни, глядя, как усыпают каменный холм землёй и дёрном. Меж пальцев левой руки он катал серебряную монетку. – И конунг Анунд. Я дам ему столько воинов, сколько он попросит, чтобы он позволил моему сыну жениться на его дочери.

– Как бы её не сосватали раньше, – цокнул языком Лис. – Гарди пока мал.

– Посмотрим.

Не успела мертвенная гниль коснуться тел Ольгира и его жены, как вырыли в земле подле курганов Лейва Доброго и Арна Крестителя глубокую яму да соорудили в ней двойную комнату, украшенную тканями и еловыми ветвями. В одну её часть опустили девять обезглавленных коней и одного быка, а в другую поставили кресло, на каком прежде сидели потомки Торвальда Землевладельца. Усадили на подушки обряженное тело Ольгира, привязав его спину к креслу, чтобы он не упал и после того, как закроют комнату, не оставив в ней ни окон, ни дверей. На колени ему положили согнутый узлом меч. За ним же устроили жену его Ингрид, надев на её шею и плечи все бусы, что хранились у неё в сундуке. Была она одета как невеста и лежала на настиле, как молодая жена, дожидающаяся своего мужа. Вокруг неё разложили битых фазанов, распластав им крылья.

Кровью скота была орошена земля под ногами Агни, и мох с травой были цвета его багряного плаща.

– Лето тризн, – повторил Старый Лис, когда возвращались они с курганов обратно. Из города мёртвых в город живых.

Один за другим вошли они в Онаскан, а там и во двор Большого дома. Агни был верхом, и конь его ступал впереди всех. Ехали молча.

Агни спешился, задержался у дверей, что раскрыли перед ним, и наконец вошёл в ярко освещённую залу, где меж богато уставленных столов сновали незаметные взору рабы и служки. Он прошёл к центру, сел на своё теперь уж место и после пригласил всех остальных. Юный сын его сел рядом, а за соседним столом, где сидели женщины и дети, устроились дочери. Старый Лис незаметно прошмыгнул меж рассаживающегося притихшего голодного люда и уже снова был за спиной Агни.

«Мудрая тень моя…» – невольно подумал воевода.

Когда зал наполнился знатными людьми, точно чаша, в которую слуга тонкой струйкой наливал Агни мёд, мужчина поднялся из-за стола. В левой руке он сжимал напиток, а правой, беспалой, оглаживал причёсанную и вымытую чёрную со снежной сединой бороду.

Он прокашлялся, готовый произнести речь, однако один за другим из-за столов поднялись знатные мужчины и женщины. За ними с мест встали Хьялмар и Тила. Возник нестройный шум. Агни нахмурился.

– В чём дело? – спросил он.

– Ты сел на место конунга, Агни Левша! – выкрикнул Хьялмар под одобрительный ропот знати. – Объяснись!

В дальнем углу Агни заметил и Рыжебородого, который, не отыскав убийцу конунга, вернулся ни с чем на закате. Походная одежда его была сыра и грязна, рука Рыжебородого лежала на рукояти меча.

– Агни Левша! – зычно рявкнул хускарл Ольгира, и все глаза тут же обратились на Рыжебородого.

Кнут обнажил меч, и Льёт тут же скомандовал страже схватить Рыжебородого, однако тот положил лезвие на пол, направившись к Агни уже безоружным.

– Что ты хочешь от меня, Кнут? Твой хозяин мёртв, – проворчал Агни.

– Мы требуем соблюдения закона! – рявкнули стоящие из-за столов.

– Я тоже пришёл потребовать соблюдения закона, – повторил Рыжебородый. – Я требую проведения тинга, прежде чем твоя задница усядется на место конунга!

Народ частью ахнул, частью одобрительно загалдел.

– Ты сейчас руководишь лишь как тот, кто хранит волю Арна Крестителя, но не как тот, кто был выбран, – гулко произнёс один из богатых бондов, размахивая рукой. – Ты не конунг!

– Я не конунг, – согласился Агни, и его голос раскатился по зале стуком меча о щит. – Я взял на себя обязательства провести тризну, как того требует традиция. Мы изберём нового конунга после.

– Мы запомнили твоё слово, Левша, – громко произнёс Рыжебородый. – Не думай, что мы, народ Онаскана, позволим тебе править нами и нашими богатствами лишь потому, что ты был воеводой Ольгира, а прежде Арна Крестителя.

– Ты старик, как ты будешь править нами?! – выкрикнул Хьялмар. Лицо его было сердито и красно. – Ты и сам одной ногой в могиле!

Поднялся гул, и Агни рявкнул, перекрывая выкрики. Он ударил чашей по столу, и та разлетелась вдребезги, окропив мёдом притихшего за столом Гарди. Мальчишка пугливо посматривал то на отца, то на поднимающихся людей.

– Довольно! – прокричал Агни, и голос его гремел громче, чем цепи, что сдерживают ужасающего Волка.

Люд притих, обратив взор.

– Мы обсудим всё это на тинге! – проговорил он властным голосом. – А вы должны с бо́льшим уважением и честью относиться к мёртвому конунгу. Уши его ещё не сожрали черви, а потому слышит он то, как вы устраиваете распри прямо на его тризне. Ешьте священное мясо и пейте мёд! На третий день тризны я назначу день и место тинга! А покуда слушай меня, народ. Слушай, чтобы не потеряться в хоре голосов. Да сядьте же вы!

Знать неохотно вернулась на свои места, но Рыжебородый не двинулся с места. Также за женским столом осталась стоять седовласая, пусть и моложавая, женщина. Жена прежнего воеводы Снорри Дублинского. Агни решил выслушать их обоих.

– Говори, – прежде он обратился к Рыжебородому. – Только недолго.

– Я не нашёл убийцу Ольгира, – произнёс Кнут. – Дождь смыл все его следы. Но как верный хускарл, я должен отомстить за своего господина.

– Как же ты отомстишь, если не знаешь убийцу?

Кнут долго молчал, словно собираясь с мыслями. Агни выжидающе смотрел на Рыжебородого, пока слуга наливал воеводе мёд в новую чашу.

– Я обвиняю тебя, Агни Левша, в смерти конунга Ольгира, а потому вызываю тебя на Хольмганг.

По залу прошёл удивлённый гул. Глаза Агни налились краснотой.

– Как ты смеешь вызывать меня, дренг?!

– Я свободный человек из доброго рода, ты не смеешь отказать мне! Тебя ждёт позор! Ты даже не конунг. Зато мы оба воины и перед богами равны.

Старый Лис склонился над ухом Агни, и воевода, не сводя глаз с Рыжебородого, внимательно выслушал всё, что тот нашептал. Хускарл Ольгира стоял перед ним, в напряжении сжимая пальцы в кулаки. Ему не было слышно то, что шепчет Лис.

– Я принимаю твой вызов, Кнут Рыжебородый, – медленно произнёс Агни. На натянутом лице его не дрогнул ни один мускул, лишь шевелились губы, выпуская на волю слова, да сверкали из-под густых бровей озлобленные глаза. – Но у меня есть требование. Чтобы Хольмганг не пришёлся на Тинг и тризну, я сам назначу время спора.

Кнут сощурился, не понимая, что за игру предложил Агни Старый Лис.

– Это не по правилам! – громко сказал Рыжебородый.

– Я уже принял твой вызов. Можешь идти.

Рыжебородый то ли кивнул, то ли случайно дёрнул напряжённым подбородком и ушёл, прихватив со стола чью-то чашу с мёдом. Народ вполголоса принялся обсуждать выходку молодого хускарла, дивясь его сумасбродству и наглости. Вигго, всё это время тенью стоявший у самого дальнего стола, ушёл вслед за старшим братом, подобрав его меч.

Наконец Агни обратил свой взор на стоящую седовласую женщину. Если прочие хозяйки и жёны явились на тризну в лучших своих одеждах, нанизав на пальцы перстни, а на запястья – серебряные и бронзовые дуги ручных ладей, то эта пришла, укутавшись в серый колючий платок, спрятав под ним узкие плечи и тонкие руки.

– Гудрун, дочь Альва Высокого, – приветствовал её Агни. Голос его немного смягчился. Женщина выглядела несчастной. – Что ты хотела спросить у меня?

Гудрун сплела тугой узел из своих рук, вцепившись пальцами в плат. Её тёмные круглые глаза смотрели то в пол, то прямо в лицо Агни. Набравшись смелости, она наконец произнесла:

– Агни Левша, мой младший сын пропал. Я боюсь, он погиб вместе с Ольгиром.


Ситрик очнулся от жара и сбросил с себя одеяло. Всё тело ломило, будто каждую мышцу и каждую косточку стискивал в пальцах каменный тролль, а горло кололо так, точно подлые альвы воткнули стрелы ему в глотку, пока он спал.

Он оглянулся, но в кромешной темноте ничего не увидел. Застонал, пытаясь ухватить пальцами свалившееся на пол одело. И тогда в темноте комнаты сама собой вспыхнула лучина. Ситрик зажмурился – пламя показалось ему чересчур ярким, хотя лучина едва ли разгоняла мрак в помещении.

Когда же глаза его привыкли к мягкому и тусклому свету, то он увидел, что на земляном полу подле него сидит Холь, прислонившись спиной к стене. Он приподнял голову. Его уставшие, сонные глаза бросили быстрый взгляд на Ситрика и вновь обратились в темноту.

– Подай воды, – с трудом прошелестел Ситрик, и Холь, точно ожидавший этого, протянул ему кувшин.

Вода была горячая, но Ситрик пил её жадно, почти полностью осушив кувшин. Остатки он плеснул на дрожащую ладонь и вытер мокрой рукой пот с лица. Поставив кувшин на пол, он тут же провалился в сон.

Когда он проснулся снова, жар ушёл. Вой метели за окном сменился шумом дождя. Над очагом текла крыша, и капли с шипением падали на тлеющие угли. Лучина догорела, и снова кругом была лишь тьма. Ситрик моргнул несколько раз, пытаясь понять, жив ли он или уже мёртв. Мрак был мягкий и обволакивающий, пахнущий китовым жиром, сыростью и травами. Тьма касалась кожи и была на ощупь как мышиная шкурка. Ситрик был укрыт ею вместо одеяла.

Приподнявшись, он наконец-то подтянул с ног свалившееся покрывало. Дремавший Холь, услышав шуршание, проснулся, и тут же на пальцах его появился огонь, осветивший тесное помещение.

Ситрик огляделся, пока Холь ссаживал дрожащее пламя на щепу, воткнутую в испещрённый трещинами камень, служивший светильником. Они вдвоём заняли отгороженный добротной тканью закуток с узкой кроватью, на которой уместился бы только очень худой человек. Ситрику она была как раз впору. У кровати стоял низенький столец, на котором как раз искрилась лучина и покоился вновь наполненный кувшин. Ситрик снова потянулся за водой, отпил и понял, что на самом деле это был густой травяной отвар. По вкусу он походил на тот, каким поила его матушка.

Холь провёл по пушистым волосам рукой. Ситрик редко видел его без шапки, а потому успел позабыть, насколько необычными были волосы у странника. Однако то, что он заметил сейчас, удивило его гораздо больше копны, похожей на белый бараний бок. Меж волос немного повыше лба в кудрях прятались маленькие чёрные рожки, отбрасывавшие на кожу чудаковатые тени в свете лучины. Ситрик поспешно отвёл глаза и вновь пригубил горячий отвар.

– Где мы? – шёпотом спросил Ситрик.

– В доме преподобного, – так же тихо ответил Холь. – Он любезно предоставил тебе свою кровать.

Ситрик вздохнул.

– А где сам преподобный?

– Спит на лавке вместе со слугой.

Холь снова откинул голову, прислонившисьь к стене. Ситрик невольно вновь обратил на него взор. Не скоро он вспомнил, что Холь не так давно вновь сменил облик. В самом деле перед ним сидел мужчина, не столь старый, как ему показалось в первый раз. Лицо его было необычно, но красиво, укрыто тенью лёгкой грусти и усталости. Он сидел в одной нижней льняной рубашке с глубоким вырезом на завязках, не боясь холода. Шею его пересекал длинный грубый ожог. Ситрик не обращал внимания на него прежде. Сейчас в темноте он увидел Холя лучше, чем тогда в лесу.

Когда он смог оторвать глаза от уродливого шрама, ранее скрытого под верхней одеждой, то заметил, что Холь смотрит на него с хитрой усмешкой. Ситрик смутился. Отвернулся, пряча глаза.

– Ты говорил, что тебе перерезали шею и от этого ты умер, – прошептал он.

– Верно. – Улыбка Холя дрогнула, но осталась на лице.

– Но твой шрам похож на ожог.

– Это и есть ожог. Сначала был глубокий порез, а после из него бросилось пламя, опалив мне кожу. Зато потом рана затянулась в два счёта, а вот шрам остался. Кровил и болел ужасно. Я думал, что у меня отвалится голова.

Ситрик несмело растянул губы, и Холь улыбнулся шире. В темноте блеснули его влажные желтоватые зубы.

– Как ты?

– Скверно, – честно ответил Ситрик, вновь опускаясь на пахнущую сыростью подушку.

– Неудивительно.

– Холь…

Тот хмыкнул, отзываясь на имя. Он склонил голову, и чёрные рога тут же пропали в тугих кудрях. Так вот почему Ситрик не видел их раньше.

– …у тебя есть рога?

Холь тихо рассмеялся и специально зачесал волосы так, чтобы были видны рожки. А потом сурово посмотрел на Ситрика и, выставив перед собой скрюченные руки, принялся шутливо рычать, изображая злого Йольского духа. Ситрик невольно прыснул со смеху, так нелепо это выглядело.

– Их раньше не было. Появились, может, лет сто назад и остались во всех моих обличьях.

– Даже в птичьем?

– Даже в птичьем. – Холь фыркнул. – А ты так много видел галок и ворон, у которых на головах растут два торчащих пера? Это они и есть.

– Я тебя понял. – Ситрик прикрыл глаза. – Только преподобному их не показывай.

– Шутить надо мной вздумал, что ли? Ты их сам только сейчас и увидел.

И то правда.

Сон больше не шёл, хотя Ситрик чувствовал сильную усталость. Он так и лежал, то прикрывая веки, то бездумно таращась в темноту. Холь тоже не спал, но и никуда не уходил. Никто из них не знал, утро сейчас или всё ещё ночь. Преподобный со слугой продолжали похрапывать в два голоса. Холь, прислушавшись к их храпу, убедился, что мужчины всё ещё крепко спят.

– Ты, кстати, ничего не обронил? – внезапно спросил он и, отцепив от пояса что-то, положил это на столец.

Ситрик перевернулся на бок и приподнялся. Перед ним лежал нож Ольгира. Разом вспомнив то, как Ракель околдовала его, он коснулся рукой шеи, проверяя, на месте ли цепь с оберегом.

– Не может быть, – прошептал Ситрик. – Откуда он у тебя?

– Мне пришлось поговорить с этой… женщиной. – Холь закатал рукава, показывая длинные и глубокие порезы от ногтей на руках. – А ещё ты оставил у них все наши вещи и мой топор. Они решили, что это теперь принадлежит им.

Ситрик спрятал лицо в ладонях. Краска бросилась ему в щёки. От стыда стало горячо, как от ломившего прежде жара.

– Холь, я сам не знаю, что на меня нашло, – прошептал он почти беззвучно.

– Это чары драконов. Мало кто устоит перед ними. А особенно такой молодой и… неопытный.

Ситрик хотел провалиться сквозь землю, но понимал, что даже под землей стыд настигнет его и будет пытать с новой силой. Холь смотрел строго и серьёзно.

– Я хотел уйти, но у меня не получилось.

Воспоминания вспыхивали в голове одно за другим, хотя Ситрику хотелось похоронить их в самых тёмных глубинах памяти. Что Ракель сделала с ним? Почему ему не было страшно? Почему он, враз растеряв всю совесть, бросился в её объятия и греховный жар? И что самое страшное… Почему он видел в ней Ингрид?

Его затрясло. Он замотал головой, не веря в то, что случилось с ним. Почему он согласился отдать себя Ракель так легко и играючи?

Как же стыдно.

Строгость в глазах Холя сменилась испугом. Он потянулся к кровати, на которой лежал Ситрик, и уселся рядом, осторожно тронув юношу за плечо.

– Тише, – прошептал он. – Тебя околдовали… Но дело-то прошлое. Ты цел и невредим, а это главное.

– Ты не понимаешь, – так же тихо произнёс Ситрик. – Я сам хотел этого.

– Я понимаю, сынок.

На этот раз Ситрик даже не возмутился, пусть прежде и просил его так не называть.

– Я виноват.

– В том, что произошло, нет твоей вины, – медленно произнёс Холь. – Тебе повезло, что ты вообще остался цел.

Ситрик оторвал ладони от лица и посмотрел на Холя. Мужчина был растерян, кажется, не меньше, чем он сам. Видно, говорил он, тщательно подбирая нужные слова.

– Я думал, ты будешь дальше ругаться.

– Держусь изо всех сил, чтобы не отчитать тебя и проявить должное сочувствие.

– Это заметно, – пробормотал Ситрик.

– Не паясничай! – произнёс Холь и, вздохнув, продолжил: – То, что произошло, ужасно. Понимаю, если я попрошу тебя перестать думать об этом, так ты потонешь в мыслях с головой. А потому просить не буду…

Ситрик молчал. Самообладание потихоньку возвращалось к нему. Даже такие неловкие слова Холя, совершенно не похожие на потоки, что лили из своих ртов священники, увещевая паству и помогая найти их душам спокойствие, действовали отрезвляюще. Будто дурман напитка, каким опоила его Ракель, ещё мешал думать. Тот самый сок, сочившийся из её клыков… Он разъедал все мысли, оставляя лишь жажду и греховное желание, превращающееся в жжение ниже пупка.

Холь прав. Чего переживать из-за того, что случилось? Но только Ситрик думал о том, какой он сейчас, так становилось нестерпимо жалко самого себя. Хотелось разреветься, как маленькому. Когда же он снова обретёт покой?

Холь продолжал что-то говорить, припоминая свои случаи из жизни и придумывая новые, лишь бы заполнить ту неловкую пустоту, что вдруг выросла меж ними. Бездумно болтать у него выходило куда лучше, чем говорить по душам. Однако Ситрик уже не слышал его: он снова заглянул в свои воспоминания, ныряя в них, как в стылую воду. Ракель ухватила его и потянула вниз, медленно превращаясь в Ингрид… Она утаскивала всё ниже и ниже, целуя так, что он задыхался.

Мурашки прошли по его телу. Неужели он правда этого хотел?

Нет. Это всё яд.

Он ведь даже не понял, что это были веттиры. Драконы! Думал, что похитители. Думал, что это с ним что-то не то приключилось от их странной браги, какую они называли пивом.

Но он сам ни за что бы не поцеловал змеицу, если бы та не сменила облик. Он ведь сопротивлялся изо всех сил и почти ушёл. Потерял голову лишь тогда, когда увидел резкие брови, губы, что пересекал шрам, да тяжёлые чёрные косы. И от этого становилось ещё горше.

Ох, Ингрид! Что она делала с ним?

Прогнать бы её, больше никогда не пускать в свои мысли, да только она всё равно найдёт щёлочку, чтобы пробраться вновь. Не отпустит, пока не укутает плечи Зелёным покровом.

– Ох уж, как же я ненавижу змей, – наконец услышал Ситрик, совершенно пропустив мимо ушей всё, что Холь говорил прежде. – Хуже только пауки. Нет. Змеи всё-таки хуже! Или пауки? А уж эта Ракель…

А тот уж распалился и громким шёпотом корил распутную женщину, мешая разные наречия. Половину слов Ситрик и вовсе не мог разобрать.

– Холь, – окликнул он. – Тише ты. Разбудишь людей.

Седовласый зыркнул на Ситрика. Тяжело вдохнул и медленно выдохнул. В синих глазах его закипал красный огонь. Руки его сами собой пустились в пляс, и он потрясал пальцами, пытаясь не закричать. Но всё же Холь не сдержался.

– Да что змеи, ты куда, дурак, полез?! Я оставил тебя на один вечер, а ты угодил в лапы к драконам! – Холь сказал это громче, чем следовало, и храп за занавесью умолк, но слова уже лились сами собою, и зубы уже не могли сдержать этого потока. – О чём ты думал вообще? Лучше бы вернулся к Одену! Нет ведь! Пошёл куда глаза глядят да ноги несут. Тебе повезло, что они тебя живым оставили. Повезло, что сыты были. Иначе что мне пришлось бы делать? Косточки твои по дому их собирать?

Голос Холя грохотал, и Ситрик, вжавшись в кровать, выслушивал его с виноватым видом. Тени от его широких ладоней резво бегали по стенам, точно большие чёрные пауки.

– Мой топор! – прогремел Холь. – Я тебе его больше не доверю никогда! А мой плащ и кружка?! Ты всё это оставил в норе у змей! А ты сам? – продолжал он негодовать. – Ты хоть знаешь, в каком состоянии я тебя нашёл? Ты провалялся в бреду два дня, твои пальцы не околели и не почернели лишь потому, что я их грел. Я… я… боялся, что ты умрёшь!

Стало тихо. Даже дождь за порогом приумолк, испугавшись словесной бури, что выскочила изо рта разгорячённого Холя. Ситрик смотрел на свои ноги, укрытые одеялом, не в силах поднять взгляд. Холь шумно дышал, и казалось, что из его крупных ноздрей вырывается пламя.

Вот уж попал под горячую руку!

Наконец разбуженные преподобный и слуга принялись ворочаться, распутывая свои одеяла и негромко переговариваясь. Это было уже утро.

– Холь, – прошептал Ситрик, устав прятаться под одеялом от гневного ропота ветте. – А как ты с ними справился? С… драконами…

Холь, и сам себя испугавшийся, не скоро ответил, поняв, что распалился почём зря. Но облизав пересохшие губы, наконец произнёс:

– С женщиной и детьми я ничего не сделал, лишь напугал. А её мужа я ослепил. Он чуть не зарубил меня.

– Повторяешься.

Холь не сдержался, приподнялся и отвесил Ситрику по лбу, впечатав его в подушку. Парень тут же плотно сжал зубы, продолжая чувствовать себя нашкодившим мальчишкой. Что же, уж лучше быть провинившимся ребёнком, чем трижды предавшим бога послушником. Холь вернулся на своё прежнее место и привалился к стене. Теперь он выглядел ещё более уставшим. И даже каким-то жалким. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь растереть по коже остатки пережитой тревоги и злобы. Ситрик теперь молчал, лишь смотрел на Холя из-под опущенных ресниц, избегая прямого взгляда.

– Тебе принести еду? – наконец спросил Холь, зачем-то снова перейдя на шёпот, хотя было слышно, как начал хлопотать над очагом слуга.

– Пожалуй, – пробормотал Ситрик.

Холь уставился на него и не шелохнулся, даже не попытался встать, чтобы принести оставшиеся с вечера остатки скудного ужина. Его глаза смотрели на Ситрика, но не видели его. Заглядывали вглубь, а не смотрели поверх. Что же он там увидел?..

– Ты чего так уставился? – не выдержал Ситрик.

Взгляд Холя снова стал обычным, привычно колким и по-птичьи деловитым.

– Ужасно выглядишь.

Ситрик фыркнул.

– Ты выглядишь не лучше, – ответил он.

Холь усмехнулся и наконец ушёл за занавесь. Когда же он вернулся с подогретой вчерашней репой, Ситрик снова крепко спал. Глаза его были плотно сомкнуты, брови нахмурены, а челюсти крепко сжаты. Ему вновь снились кошмары…


– Тинг будет через четырнадцать дней, – объявил Агни.

И вновь половина люда была недовольна его решением. Агни понимал почему. Стоило провести тинг сразу после тризны, а не тянуть, заставляя гостей из Ве и других поселений остаться ещё на пару седмиц. Даже Старый Лис покачал головой на его слова, однако Агни, ещё в первый день смерти Ольгира пославший конунгу Анунду весть, хотел дождаться ответа.

– А Хольмганг что? – грубо напомнил Хьялмар, приподнимаясь из-за стола. Он заметно покачивался. За все три дня тризны он не пил ничего, что было слабее мёда. – Рыжебородый ждёт.

– Через одиннадцать дней от тинга.

Хьялмар напрягся. В свете жировых ламп было видно, как шевелятся на голове его волосы от счёта. Наконец он кивнул и произнёс:

– Я передам твою волю.

Агни кивнул в ответ. Сидящие за столами принялись обсуждать предстоящий Хольмганг. Ведь если Агни изберут конунгом, то случится непростой поединок. Левша проводил взглядом Хьялмара, решившего сейчас же покинуть Большую залу. За ним ушла и его сестрица. Когда мужчина вышел, Агни тут же окликнул Льёта, подзывая форинга к себе.

– Вели нашим вырыть большую яму для Хольмганга.

Льёт хмыкнул, усмехаясь.

– Выдумщик ты, господин. Насколько глубокую?

– В три коровьи шкуры длиной и полторы высотой. Давай только, чтобы управились.

– Не вопрос, господин. За четыре седмицы мы тебе хоть десять ям сроем.

– Одной хватит, – осадил форинга Агни. – Можешь идти.

Но Льёт пока не уходил, продолжая заглядывать Агни в рот.

– Что ты хочешь от меня?

– Позволь узнать, господин, будешь ли ты сражаться сам или отправишь кого-то из наших хольдов?

Агни неожиданно улыбнулся, точно произнёс у себя в голове отличную шутку.

– Сам я стар уж. Да и быть мне конунгом, Льёт. Боюсь, Онаскан не переживёт третьей смерти своего правителя за одно лето.

– Кого же тогда?

– Увидишь, Льёт. Увидишь. Не торопись.

Только Льёт ушёл с поклоном, так под рукой тут же появился Старый Лис. Оставалось лишь гадать, как он обладал такой прытью в возрасте, столь близком к могиле. Агни надеялся, что, отрастив сытый живот и полностью седую бороду, он останется таким же проворным и ловким. Воеводой он был готов погибнуть в бою, но как только власть прыгнула ему в руки, он стал страшиться смерти. Но не старости. Та неожиданно показалась ему высшим из человеческих благ. Немногие воины, такие как он, смогли дожить до седин. А уж тем более порадоваться этому.

– Гудрун по-прежнему сама не своя, – пробормотал Лис. – Так убивается из-за сына. Будто он у неё один-одинёшенек был.

– Несчастная женщина, – произнёс Агни лишь для того, чтобы что-нибудь сказать.

– Она заплатила Хьялмару и Рыжебородому, чтобы те помогли отыскать тело её сына, но поиски заглохли. Они никого не нашли.

– Что, совсем пусто?

– Не совсем. – Рун почесал сухую ладонь и понизил голос, бросив взгляд на людей. Зала была полна народу, и кто-то наверняка мог подслушать, о чём говорил будущий конунг со старым советником. – Нашли сумку и несколько разбросанных пигментов. Сумку сына Снорри.

– Где нашли? – Агни оставался безучастен.

– Аккурат над тем местом, где нашли Ольгира.

В тёмных глазах Агни ярким огнём вспыхнул интерес.

– А помнишь, Ольгир всюду носил небольшой нож, который ему подарили, когда он ещё ребёнком заступил в младший хирд? – совсем уж беззвучно прошептал Старый Лис, и Агни медленно кивнул.

– Так вот не было при Ольгире ножа ни когда мужи его внесли во двор, ни когда клали его в землю.

– А не мог ли кто взять нож из тех, кто ему служил, когда несли тело в Онаскан?

– Они не стали бы отбирать единственное оружие, с которым погиб их господин, – резонно заметил Лис.

Агни покачал головой, понимая, к чему клонит старик Рун.

– В самом деле? Младший сын Снорри? Ты думаешь, он?!

На них уже во все глаза смотрели сидящие поблизости дочери Агни и его молодая жена, и воевода поспешил понизить голос. Кто знает этих женщин: как сороки унесут на хвосте любое неосторожное слово.

– Давай выйдем, Рун, – пробасил Агни, и Лис шустро зашагал к выходу, осторожно обходя гостей и слуг.

Агни шёл за ним, и люди, напротив, пропускали его, лишь бы не удариться о его широкие плечи и железные бока. Лис сидел уж у дома, подставив лицо проглядывающему сквозь тяжёлые облака закатному солнцу. Он сгорбился и сложил ладони на коленях и в таком виде напомнил Агни скорее вдовую старуху, сидящую на поваленном дереве у своего жилища, а не мудреца. Нет, всё же и вечный, как казалось ему, Лис стареет… Прежде он не был похож на колесо, обряженное тряпками.

Бросив взгляд на стражу, стоящую поодаль, Агни наконец спросил вполголоса:

– Ты в самом деле хочешь сказать мне, что это сын Снорри убил конунга?

Лис медленно и вкрадчиво кивнул, беззубо улыбнувшись в жидкие усы.

– Мальчишка столкнул его с обрыва, – подтвердил он, довольно щурясь на солнце.

Агни провёл рукой по бороде и шумно выдохнул.

– Как же тогда Хьялмар и хускарлы не нашли его? На нём приметная одежда.

– Кто его знает… Я предупреждал, что мальчишка не так уж и прост и ещё покажет себя.

– Показал так показал, – согласился Агни. – Ты расскажешь об этом Гудрун?

– Она не поверит. Никто не поверит. А все те, кто остаётся предан Ольгиру, всё равно будут считать убийцей тебя.

Агни нахмурился.

– Тощий он. Как он справился с Ольгиром? Мне, честно, и самому не верится.

– Тонка была цепь из женской бороды да кошачьего топота. Тонка, да сковала Ужасного Волка.

– Глейпнир, – прошептал Агни.

– Мальчишка – цепь.

– Чудеса, не иначе. Это Ингрид его надоумила?

– Вестимо.

– Сейдкона.

– А ты, кажется, поначалу не хотел видеть её в Большом доме. А теперь посмотри, где ты оказался благодаря её колдовству. Верно, уже не захочешь по своей воле снять с себя эту ношу.

Агни ухмыльнулся, всё ещё поглаживая бороду.

– Раз уж такую судьбу уготовили мне норны, я не смею от неё отказываться.

– Это славно. Славно, что ты позволил волчонку ошибиться. Нить его судьбы тогда лежала не на коленях у норн, а у тебя в руке, и ты правильно распорядился ею.

– Решить бы ещё, что делать с Тилой. Что, если она решит сбежать в Швецию и родит там сына Лейва? Он будет претендентом на власть в Онаскане. Да ещё и кровный родственник Анунда.

– А что, если она родит дочь? Или вовсе не разродится?

Взгляд Агни стал недобрым.

– Здоровье у пузатых баб слабое… – прошелестел Рун.

– Слабое, – согласился воевода.


На третий день Ситрик наконец-то встал на ноги. Кашель и усталость отступили.

Холь всё время был рядом и, не зная, чем себя занять, где-то раздобыл толстые шерстяные нитки и принялся вязать носки, точно примерная хозяйка. Костяная игла в его руках сновала меж петель, как маленькая шустрая рыбка. Вязал он уже вторую пару, когда Ситрик, пройдясь по тесному домишку, наконец-то вышел во двор. В доме, как ему казалось, все ещё стоял больной дух, который он же сюда и впустил.

Скрипнула дверь.

– Куда попёрся? Шапку надень, – прилетело в спину от Холя, однако Ситрик уже нырнул в низкий дверной проём.

Небо было красным от рассвета. Холодный воздух щекотал ноздри и ласкал щёки. Под ногами скрипел тонкий слой снега, но поднимающееся в чистое небо солнце сулило тёплый день. Кажется, снаружи уже было теплее, чем в жилище.

Ситрик вдохнул полной грудью, медленно выдохнул, представляя, как из его носа вылетают слабые остатки болезни и черноты, точившей сердце.

Рядом возник Холь, щурясь и чихая от яркого неба после домашнего сумрака. Под мышкой он сжимал недовязанный носок.

– Ну, ты как, сынок? – спросил мужчина, участливо заглядывая в лицо Ситрика.

– Лучше, – беззвучно произнёс тот, прокашлялся и повторил: – Мне лучше.

– Вот и славно. – Холь искренне обрадовался. – А ты носки вязать умеешь?

– Нет…

– Пошли научу.

– Зачем тебе ещё носки? У тебя их и так несколько пар.

– А это не мне. Надо же как-то отблагодарить хозяина дома. Денег у нас нету, вот я и взялся носки связать. Игла у его слуги нашлась.

– А шерсть ты где взял?

– У меня не только голова покрыта такой густой и кудрявой растительностью.

Ситрик смерил Холя долгим взглядом, и седовласый хохотнул.

– Ох, Ситка! Наивный ты, как исландец.

Ситрик усмехнулся, не обиделся.

– Пошли в дом, пока ты снова не помер от холода. Я ещё еду кое-какую приготовил. Будешь похлёбку на сыворотке? Слуга лепёшки свежие из города принёс.

Холь всё приговаривал и хлопотал и тем самым больше напоминал Ситрику гусыню, нежели галку. Неужели он и правда так крепко испугался за его жизнь? Ситрик сглотнул подступивший к горлу ком.

Холь всучил Ситрику миску с остывшей похлёбкой и ложку, а сам снова уселся рядом, принявшись за вязание. Похлёбка была скверная, а лепёшки – подгоревшие, но Ситрик был так голоден, что съел всё до последней крошки.

– Я бы хотел сходить в церковь, – произнёс Ситрик, проглотив последнюю лепёшку.

– Чего это ты? Зачем?

Ситрик опешил. Будто Холь не знал, зачем люди ходят в дом бога.

– Я бы хотел… а впрочем, неважно. – Ему показалось, что незачем это произносить вслух. Холь и сам догадается.

Тот хмыкнул.

– По-моему, самое стоящее в церквях – это то, что там можно раздобыть вино. Хотя в такой глуши… Не удивлюсь, если здесь кровь сына божьего приняла облик браги.

– Холь! – укоризненно воскликнул Ситрик.

– Да чего ты. Иди-иди. И передай сыну господнему привет от меня. А то давненько не виделись. Надеюсь, он меня ещё помнит, дурака старого.

– Обязательно передам, – произнёс Ситрик, не разобравшись, шутит ли Холь, или в самом деле попросил замолвить за него словечко в молитве. – Вот только я пойду к ночи ближе. На вечернюю.

– Ах вот оно что. Ну тогда давай со мной вязать.

Ситрик скривился. Он осмотрелся и прежде решил растопить очаг. Холь, наверное, не замерз бы и сидя в сугробе нагишом. В доме было зябко, и холодная похлёбка не грела нутро. Холь, заметив, как Ситрик ворошит угли да укладывает новые дрова, привычным жестом сбросил с ладони язычок пламени. Сухие дрова тут же занялись ровным огнём. Ситрик стал у очага, вытянув холодные руки.

– Как ты это делаешь? – спросил он, обращаясь к Холю, придвинувшемуся ближе к огню.

– А давай покажу. Рассказать сложно. Главное, чтобы петельки одинаковые получались и не сильно тугие.

– Нет, я про огонь. Откуда ты его берёшь?

Холь сдвинул брови, взгляд его посерьёзнел. Он сосредоточенно вывязал ещё три петельки и отложил носок, сложив пальцы в замок.

– Объяснить на словах, как вязать иглой, и то проще, – вздохнул Холь и задумался. – Огонь… Он рождается из мысли. Я думаю о нём, представляя, как вскипает кровь, текущая по моим венам. Представляю его на ладони.

Холь медленно вытянул руку перед собой, сжав кулак. Когда он расслабил пальцы, на них возник огонь. Ситрик видел, как вены на руках и ладонях Холя взбухли и засветились мягко, как свеча за стенками фонаря из бычьего пузыря.

– Это так красиво, – прошептал Ситрик, заворожённо рассматривая пламя, ровно горящее на смуглой коже. Он протянул руку, желая коснуться огня. Он казался холодным.

Холь тут же сжал кулак и потряс рукой, сбивая пламя.

– Обожжёшься, – сухо произнёс он. – Не надо.

Ситрик послушно отпрянул.

– У меня ещё много вопросов, – чуть помедлив, произнёс он.

– Да? А что не спрашивал прежде?

– Не знаю, – протянул Ситрик. – Поначалу я так растерялся перед прежде неведомым, что вряд ли посмел бы спросить что-то у тебя. У ветте. А после я уже стал воспринимать твои чудесные способности как должное. Даже перестал удивляться тому, как ты разжигал каждый раз костёр, бросая перо на сырые ветки. Сейчас, когда ты человек, мне снова всё кажется новым. Я привык к тебе в облике птицы.

– Вот как. Так что за вопросы?

– Как раз про птичье обличье. Я видел, как ты менял облик, но… Как это происходило на самом деле? Как ты делаешь это?

Ситрик боялся, что Холь не ответит, ведь прежде ветте уклонялся от всех вопросов, что касались его жизни, и принимался безбожно лгать. Но Холь, проведя рукой по волосам, не стал молчать или раздражаться. Он ответил:

– Меня тому никто не учил, но я как-то догадался сам. Мне помог один старец, которого я встретил в Багдаде.

– Где?

– Не столь важно. Этот старец. Он сидел на скале замерев, и мне казалось, что он вовсе не дышит. Он мог просидеть так весь день без пищи и воды на палящем солнце. Знал бы я его язык, а он, к несчастью, был таким же чужестранцем в Багдаде, как и я… Так вот. Знал бы я его язык, я бы расспросил подробно, как он это делает. Как он останавливает в себе жизнь. Но, увы, я был предоставлен сам себе.

– И что же? – Ситрик торопил. Ему не терпелось получить ответ.

– Я сел, как и он, скрестив ноги, и подумал о том, что надо погрузить себя в подобие сна, ведь сон – это маленькая смерть. А что-то внутри меня говорило мне, что я должен умертвить своё тело, чтобы выстроить из него новое. Раствориться, как гусеница в коконе, чтобы потом стать бабочкой. Вот только бабочка умрёт бабочкой, а мне ещё нужно будет обратно стать гусеницей. Ну, об этом позже. Я убегаю вперёд. – Чем больше Холь говорил, тем уверенней и лучше себя чувствовал, и это было заметно. – Я научился отторгать все мысли от своей головы, замедлять жизнь внутри тела, но это не привело к тем всходам, каких мне хотелось добиться. Зачастую я просто-напросто засыпал… Да, не смейся надо мной. Я напоминал себе, что мне нужно подобие сна, а не сам сон, но ничего из этого не выходило. Я понял, что мне всё же надо умертвить себя, как бы я ни боялся этого. Я уселся удобно у костра, подавил все мысли в своей голове, успокоился и стал разжигать огонь внутри себя.

Ситрик слушал с открытым ртом.

– Я боялся. Очень боялся. Смерть – мой главный страх, ведь я люблю и ценю свою жизнь. Так вот я распалял огонь нещадно, прогоняя прочь любые думы, и так тело моё перестало противиться огню. Оно поддалось и начало гореть, и всё, что я чувствовал в какой-то миг, ограничилось лишь сердцебиением.

Ситрик вспомнил человеческое сердце, лежащее меж пылающих углей. То утро, когда Холь сжигал себя, чтобы обратиться птицей, явственно стало у него перед глазами.

– Прежде чем умереть, я успел подумать о том, кем бы я хотел обратиться. И в моей голове сам собою возник образ птицы, галки. Наверное, она тогда пролетала рядом, и мои раскрытые глаза заметили её, пусть я сам ничего не видел в тот миг. Когда я очнулся, то уже был птицей. Я верно придумал разжечь костер. Я вытянул из него всё пламя тогда, так как мне нужно было больше огня, чем могло родить моё тело.

– Невероятно, – прошептал Ситрик.

– Это правда, – с улыбкой произнёс Холь. – Зато навык отторгать назойливые мысли пригодился мне и в быту.

– Хотел бы и я так уметь.

– Научишься. – Холь отмахнулся. – Давай начинай с вязания носков.

Ситрику потребовалось четырежды распустить кружок будущего носочка, прежде чем у него начало получаться. Занятие увлекало не хуже письма, а потому он чуть не упустил начало вечерней службы.

Скоро собравшись, он поспешил к церкви. Опоздал, а потому, когда он открыл створку двери, на него уставился весь приход. Смутившись, Ситрик стал у самых дверей и там же простоял всю службу. Мысли его путались, и когда пришло время петь молитвы, они произносились сами собой, отскакивая от зубов. Ситрик даже не думал о том, что поёт. Привычные тексты и действия получались и так. Вот только прежнего успокоения это не дарило…

Он нетерпеливо ожидал времени, когда сможет остаться один на один со священником. Хотелось рассказать ему всё, что сталось с ним. Хотелось, чтобы хоть кто-то понял его и помог отпустить тёмные мысли, что прокрались в его голову с появлением Ингрид.

Священник Якоб узнал Ситрика, и тот задержался, принимая плоть и кровь сына божьего.

Что же, Холь не угадал: у этого прихода было вино, хоть и сильно разбавленное водой. Да и хлеб не был пригоревшим, в отличие от тех лепёшек, что раздобыл слуга.

Наконец служба закончилась, и люди один за другим покидали церковь. Вскоре помимо Ситрика осталась лишь одна женщина, почти старуха, и священник говорил с ней вполголоса. Ситрик слышал их разговор и по нему он быстро смекнул, что священник этот куда ближе к людям, чем к богу. Кажется, это к лучшему.

Он всё ещё нерешительно стоял у дверей и мял свою шапку, ожидая собственной беседы. Священник искоса поглядывал на него, но продолжал говорить с женщиной искренне, хоть и устало. Наконец она ушла, и Ситрик медленно приблизился к отцу Якобу, отыскивая в его лице одобрение. Тот кивнул, приглашая парня. Ситрик бегло осмотрелся, чтобы убедиться, что они одни, а они и вправду остались тут вдвоём. Лишь незаконченные лица святых, вырезанные на досках, глазели на них из полумрака. Работы для Одена здесь было много…

Они вместе сели на длинную скамью. И Ситрик принялся спешно соображать, с чего начать разговор. Так много лежало у него на душе, что он не успел перебрать эти камни и выложить из них хоть какое-то подобие дороги. Он думал, что начнёт с самого начала: расскажет про Ингрид и её проклятие, что преследует теперь и его самого. Но внезапно в его мысли вторглась Ракель, и Ситрик, сам того не ожидая, расплакался, как ребёнок. Это было куда искреннее заученных молитв.

Слёзы хлынули из его глаз. Ситрик пытался утереть их, но их было так много, что края рукавов его куртки вскоре стали мокрыми. Усталый священник изо всех сил старался изобразить сочувствие, и у него это даже выходило сносно. По крайней мере, он не был раздражён.

– Что же случилось, сын мой? Успокаивайся, расскажи. Не пристало плакать мужчине. Слезами не потушишь скорбь на сердце.

Ситрик с трудом проглотил последние слёзы. Теперь он стыдился не только своих прежних поступков, но и солёных ручьёв, что нежданно потекли из его глаз. Что же за жизнь такая? Один стыд. Как можно так быть?

– Я взял на себя слишком много и теперь не могу это унести. Я… я слаб, а ноша моя тяжела.

– Твоей лишь душе ведомо, что в сердце твоём. Какая такая ноша? – Голос отца Якоба был спокоен и глух, но в нём чувствовалось столько силы, будто под кожей человека сидел великан из камня. – Грех?

– Да, – выдохнул Ситрик. – Но я знаю, как искупить свою вину. Вернее, мне подсказали, и я пообещал, что исправлю всё, что смогу.

– Так. Кто же тебя направил на этот путь?

– Ингрид.

Ситрик произнёс это имя, чувствуя, как оно окровавленным мечом рухнуло на пол. Он уставился на священника, ожидая, что имя проклятой напугало его в той же мере, в какой оно страшит его самого, однако священник даже не переменился в лице.

– Девица, значит, – медленно произнёс он.

– Да, – прошептал Ситрик и поспешил с объяснениями, понимая, что священник подумал совершенно о другом. – Она пообещала отомстить… одному человеку. Но месть её обратилась против неё самой. Она пожелала стать погибелью и сама стала Смертью, дура. А я же… я виноват перед ней, перед её мужем. Поэтому я решился помочь ей справиться с её бедой. Мне надо всё исправить. Я пообещал ей, поклялся!

Ситрик посмотрел на свои запястья, вспоминая, как горели на них руны в тот день, когда он принёс Ингрид клятву. Он больше не видел их, но понимал, что они останутся с ним, покуда не будет исполнена воля Ингрид.

– И обещанное оказалось тебе не по зубам?

– Да, – выдавил из себя Ситрик. – Мне нужно в Ве. Там есть то, что ей нужно.

– Коротка отсюда дорога до Ве. Чего же ты боишься? Ты ведь почти добрался.

– Не пути я страшусь. – Ситрик опустил голову в ладони. – А её саму. Она сводит меня с ума. Я постоянно думаю о ней.

– Неужто тебе довелось перейти дорогу сейдконе?

Ситрик нервно усмехнулся.

– Эти женщины. Все поголовно колдуньи, дьявольское отродье. – Впервые за весь разговор лицо священника дрогнуло, показав живые чувства.

Ситрик нахмурился на его слова. Тут он не смог промолчать.

– Я не соглашусь с тобой, святой отец. Иначе выходит, что я сын дьявольского отродья. Но моя мать – милая женщина. Уверен, что и твоя матушка тоже…

Священник смерил Ситрика взглядом, от которого мурашки пошли по коже. Разговор шёл не туда. Ситрик не рассказал самое главное – что на самом деле заставило его дать обещание Ингрид. Только он подумал об этом, как пальцы его похолодели. Бестолковый разговор он затеял, раз по-прежнему готов прятать свой самый страшный грех. Он закрыл глаза и принялся успокаивать дыхание. Что же, стоило остаться с Холем дома и дальше вязать носки. Только выставил себя посмешищем в который раз.

– Прежде я брал силу в молитвах, – наконец произнёс он после долго молчания. – Но сейчас… У меня не получается использовать этот источник. Он опустел. Я молюсь, как прежде, но понимаю, что толку в этом никакого. Молитва стала для меня обрядом, привычным действием, что я совершаю, но о чём уже не могу думать.

– Странно ты мыслишь, парень. Разве не в том смысл одного и того же действия, чтобы привести суетной день в порядок? А в порядке спокойствие кроется. Часто ли ты молился? Столько же, сколько прежде?

– Нет, – помедлив, честно ответил Ситрик.

– Верни молитву себе.

– Я не могу.

– Отчего же?

– Мой друг. Он безбожник. Он насмехается надо мной каждый раз, когда я преклоняю колени.

– Нашёл проблему. – Священник фыркнул. – Холь этот твой насмехается надо всем, что видит. Шут он и балбес, пусть и голова его седая. Дюже ты много печалишься о других и о том, что они подумают о тебе. Чай не Господь Бог, чтобы перед ним или перед кем-либо ещё смущаться, как на праведном суде.

Ситрик кивнул. Ольгир, никого не боящийся, прежде говорил ему то же самое. Вот только его он не слушал.

– Я понимаю, – прошептал он.

– Сейдкона твоя тебе жизни не даёт, да? Дал бы ей отпор. Дай и другу своему отпор. Есть у тебя на это сила. Иначе бы ты так много не прошёл. Вы же с ним из Онаскана идёте?

– Да.

– То-то же.

– Но как мне дать отпор? Я же им обоим должен. Жизнью обязан.

– А много ль жизнь твоя стоить-то будет, ежели ты так и будешь позволять им попрекать себя? Достойным будь.

Ситрик округлил глаза.

– Как же? То не будет гордыней?

– Ох, послушай меня, мальчик. Я тебе как человек скажу, а не как священник. – Отец Якоб покосился на образа, сотворил божий знак и продолжил: – В меру всего должно быть. В тебе сейчас печали столько, что толика гордыни тебе только на пользу пойдёт.

Ситрик снова кивнул, понимая, о чём речь. Он задумался: он ведь так нужен Ингрид, а значит, он для неё ценен. А раз он для неё ценен, то и он сам должен ценить себя. Она не сможет обрести покой без его помощи. Он важен и нужен ей.

– Иди помолись, – произнёс священник, отвлекая Ситрика от дум. – И скажи, какие грехи тебе отпустить?

– Я могу не произносить их?

– Вот скромняга. Что же боишься похвастаться? – пошутил священник, но от шутки стало только горше.

– Я боюсь признаться.

– Женщины, – крякнул отец Якоб, и Ситрик, скрестив за спиной пальцы, решил согласиться с ним.

В конце концов, так оно и было…

По крайней мере, свалить вину на них было проще, чем разобраться в своих мыслях. Он обязательно разберётся потом. Но не сейчас. Не нужно пугать тонкий лучик решимости, что всё-таки зародился в нём.

От молитвы и правда стало чуточку легче. Наверное, как и от всякой песни…

Домой Ситрик возвращался один и был рад, что священник решил задержаться в церкви. Идти с ним сейчас рука об руку было бы невыносимо. В Оствике было так темно, что не только чёрные, но и белые кошки смогли бы остаться незамеченными: город поглотил туман.

Ситрик остановился, припоминая дорогу. Не попасть бы снова к обиталищу Ракель. Он вздрогнул от этой мысли и принялся озираться. Наконец припомнив путь, он скорее зашагал в сторону дома священника – ночь почему-то казалась страшной. И очень тихой.

Он вышел к воде, прищурился, осматривая стены ближайших домов, и тревожно рассмеялся, уставившись на реку. Произнёс вслух, тихонько журя себя:

– Да ты в маленьком городе заблудиться умудрился. Как ты в лесу выжил?

– С моей помощью.

Ситрик обернулся, узнав голос.

Она стояла прямо перед ним, почти вплотную, так, что можно было коснуться её рукой, если бы она не была бестелесна. Ситрик нахмурился, и Ингрид склонила голову, точно присматриваясь к его лицу.

– Опять ты? – сквозь зубы процедил Ситрик.

Он отступил от неё на шаг и угодил в воду. Ситрик коротко выругался, глядя себе под ноги, а когда он снова поднял взор, Ингрид уже не было.

– Ингрид, – прошипел он. – Тролль тебя побери!

– Да пусть бы и побрал, – раздался голос в тумане, но сколько бы Ситрик ни вглядывался в темень, Ингрид он больше не увидел.

– Уходи!

– Мне некуда идти. – Голос её был похож на шелест листвы.

– Уйди, пожалуйста!

Он озирался по сторонам, пытаясь увидеть Ингрид вновь, но та будто стала единым целым с туманом, сама превратилась в пар. Тогда Ситрик замер, закрыв глаза и пытаясь подчинить себе дыхание. Напуганное сердце колотилось, отдавая в виски громким звуком. Помимо быстрых ритмичных ударов не было ничего: ни шума, ни всплесков, ни шороха длинных синих подолов. Успокоившись, Ситрик наконец раскрыл глаза и, прогоняя прочь тревогу, принялся думать, куда ему идти. С берега ориентироваться было проще – ряды домов расходились от пристани практически ровными лучами.

Кто-то совсем близко прошёл рядом с ним. Ситрик подскочил от неожиданности, хватаясь за нож.

– А что это ты тут делаешь? – На этот раз голос принадлежал отцу Якобу, и напуганный Ситрик еле сдержал свой язык, чтобы не оскорбить старика крепким словом. – Никак топиться собрался? Сын мой, тут дюже мелко.

Ситрик успел порадоваться, что в такой тьме не видно, как лицо его от стыда стало краснее мяса огненной рыбы.

– Нет, – наконец твёрдо произнёс он.

– Вот и славно, пошли домой.

– А ты что тут делал? – не удержался и спросил Ситрик.

– Нужду справлял, – не таясь ответил священник и ушёл прочь, быстро истаивая в тумане. Ситрик нагнал его и пошёл следом.

– Извини меня, я не слышал, как ты оказался рядом, святой отец.

– А это уже не моя забота.

Добрались они так быстро, что Ситрик, как ему показалось, не успел и десятка шагов сделать. Дома приятно пахло едой – у очага хозяйничал Холь, что-то смешное рассказывая разомлевшему и улыбающемуся слуге, лежавшему на хозяйской постели. Заметив в дверях священника, слуга тут же вскочил и принялся изображать хлопоты, вертясь вокруг Холя.

– Вот бездарь, – проворчал священник и устало опустился на лавку, медленно стаскивая с плеч свой плащ. – Глотатель углей! Бестолочь…

Ситрик опустился рядом, и только тогда Холь заметил его.

– А ты чего такой красный? Там снова мороз? – спросил он без всякого стеснения.

– Да, – буркнул Ситрик, снимая промокший башмак.

– Вовсе нет, – тут же ответил священник. – Наоборот, тепло. Туман поднялся сильный.

Ситрик медленно втянул носом воздух и спрятал лицо в ладони, раздвинув пальцы так, чтобы видеть, что происходит в жилище. Холь, заметив этот стыдливый жест, в насмешку подмигнул пареньку, и Ситрик поспешил полностью закрыть лицо. Холь хихикнул.

– А ты что смеёшься, дьявол? – поинтересовался священник.

– Настроение хорошее, святой отец.

– Только попроси, готов буду испортить.

– Не буду.

– Вот и помалкивай, чай не под своей крышей кашу варишь.

Седовласый странник притих. Ситрик понял, что теперь сквозь потрескивание дров слышно, как он пристыженно сопит на весь дом, и хлюпнул носом. Он подумал, что из-за горящего чувства стыда сегодня не сможет спать, однако, когда пришло время сна, он тут же крепко уснул, будто сама владычица мёртвых коснулась рукой его лба, повергая в шуточную смерть.

Вскоре и Холь ушёл спать. Однако в эту ночь ему не спалось. Поворочавшись немного, он поднялся и снова вернулся к огню. Подкинул дров, чтобы было светлее, и снова уселся вязать, пока все спят. На этот раз он мастерил варежки. Он любил это занятие. Возможно, он умел всё на свете, вот только ни в чём не мог добиться настоящего мастерства, охладевая к ремеслу прежде, чем руки превращались в идеальный инструмент.

Ситрик снова ворочался во сне, видя очередной кошмар. Холь дотянулся рукой и толкнул юношу в плечо. Тот тут же затих и вскоре спокойно уснул.

Мужчина, сложив ноги, вернулся к вязанию. Он подумал, что любая старуха в этом городке сможет связать варежки быстрее, да ещё и в кромешной темноте. Но вряд ли кто-то из них получал большее удовольствие от своего ремесла.

Полено, подложенное в очаг, постепенно прогорало, и Холь решил перевернуть его рукой. Он привычным жестом сунул пальцы в огонь и тут же, зашипев, отпрянул. Замотал правой рукой, не понимая, что сейчас произошло. Наверное, резко заболели суставы от того, что он весь день просидел с иглой и нитками. Отложив вязание, он дотронулся до поленца левой и тут же чуть ли не вскрикнул от боли. Перевернув полено, он скорей отдёрнул руку и внимательно посмотрел на неё.

На красной от жара коже медленно проступал ожог…


Утро выдалось холодным, почти ледяным. Лето, растратив все силы, умирало, распластавшись на еле тёплых камнях жёлтой листвой. Уже с десяток дней Агни Левша был новым конунгом Онаскана, а старшая дочь его и молодая жена, немногим старше дочери, – хозяйками Большого дома.

Вигго сам не понял, как пришёл к обрыву, где месяц назад обнаружил мёртвого Ольгира. Он помолился богам, поминая своего господина. Перерезал шею пёстрой курице, которую взял с собой, и, вместо того чтобы оставить её в лесу, бросил в воду залива. Птица упала в спокойную воду, распластав обрезанные крылья. Морскому богу не удалось забрать с собой тело Ольгира, так пусть ему достанется другая жертва.

– Надеюсь, вы довольны, боги, – прошептал Вигго. – Прошу вас, будьте справедливы ко мне. Я знаю, что Агни убил моего конунга.

Восемь дней Рыжебородый приносил богам в жертву по птице, чтобы сыскать их расположение, а на девятый день пропал. Он стал волком и ушёл туда, где прежде скрывался Ольгир. Вигго горько усмехнулся. Он не сразу понял, что за шутку приготовил Агни, лишив Рыжебородого возможности участвовать в Хольмганге. Но Вигго был даже рад, что он, а не Рыжебородый, сразится за честь мёртвого конунга. Он отомстит. Пустит этому мерзавцу кровь…

Солнце поднялось над лесом, и Вигго пришёл к назначенному месту за стенами Онаскана меж городом и курганами. Народу собралось так много, что утка под ногами не прошмыгнёт. Вигго бросил на толпу недоверчивый взгляд и, наконец заметив Хьялмара, направился к нему.

– Левша уже пришёл? – спросил Вигго.

– Опаздывает, – буркнул Хьялмар, прикладываясь к рогу. – Будешь?

– Нет.

Хьялмар внимательно посмотрел на Вигго и его обрызганные кровью руки.

– Надеюсь, ты успел разобраться с Левшой ещё до начала Хольмганга, – негромко произнёс он, чтобы никто больше не услышал, но Вигго покачал головой. – Дюже ты бледный. Смочил бы всё-таки горло.

– Нет, Хьялмар, – процедил сквозь зубы Вигго.

– Мне больше достанется, – согласился мужчина и снова отпил пиво. На запах оно было далеко не лучшим, но и не самым скверным. Его дух щекотал ноздри Вигго, раздражая. – На твоей стороне почти вся знать Ве. Если пустишь кровь этому выродку, пойдёшь служить к ним. И это в придачу к серебру, что положено по праву.

– Я убить его хочу, – прошипел Вигго.

– Он старик. Рань его, и он сам помрёт.

– А точно ли он сражается? – прошептала Тила, всё это время стоявшая за спиной брата и слушавшая мужчин. Вигго только сейчас заметил её. Он был так напряжён, что видел лишь то, что было прямо перед глазами.

– Дряхлый Лис говорил на пиру, что никто из его воинов не будет участвовать в Хольмганге. – Хьялмар почесал бороду. – Значит, сам.

– Дряхлый Лис. – Тила тихонько засмеялась, и Хьялмар захохотал, а после хлопнул Вигго по плечу. – Гляди, идёт!

Агни подъезжал на лошади, а позади него запряжённый чёрный вол тянул телегу, укрытую тканью. Вигго стал у лестницы, торчащей из ямы, дожидаясь своего соперника. Под его ногами лежала коровья шкура с разложенным оружием для поединка. Вигго с ненавистью рассматривал богатые украшения Агни. На тёмных с сединой волосах его покоился золотой обруч. Плащ, украшенный узорным шёлком, укрывал оба плеча, а на шее висел большой оберег на толстой плетёной цепи. Он больше походил на чуждых королей, что правили за Северным морем, нежели на конунга гётов и свеев. Вигго скривился. Вдруг на нём столько украшений оттого, что он не будет сражаться сам? Но кто тогда? Нет, Агни должен сражаться сам…

– Что в телеге? – вопрошали голоса.

– Может, ещё оружие?

Агни остановил лошадь почти у самой ямы, но не торопился спешиваться. Он смотрел на Вигго свысока, так что у молодого воина чесались руки выхватить топор и подрубить колени коня, чтобы конунг-предатель наконец свалился к его ногам.

– Вигго. Сын Бриты Мстительной. Выбирай оружие и спускайся в яму.

– Напоминаю, что нам надобно договориться о правилах поединка, Агни Левша.

– Хорошо.

– Я возьму щит и меч, – громко объявил Вигго.

Агни молчал, ожидая, когда Вигго выберет оружие из того, что было сложено на рыжей шкуре. Наконец мужчина выбрал понравившиеся меч и щит, и слуга Агни тут же спустил оружие в узкую и глубокую яму, больше похожую на тесную могилу, нежели на место для суда богов. На дне ямы была вода, и Вигго невольно принялся гадать, откуда она. Была ли это дождевая вода, что скопилась здесь за предыдущие дни, или же Агни случайно вырыл новый колодец?

– Как будем сражаться? До первой крови? – спросил Вигго.

– Насмерть, – коротко ответил Агни.

Вигго услышал, как смачно выругался Хьялмар. На губах хускарла дрогнула улыбка. Он был готов. Убьёт Агни, и пусть его оставят в уже вырытой для него могиле!

– Какое твоё оружие, Левша? Я сражаюсь с тобой?

Агни наконец лениво спешился, ближе подойдя к Вигго. Их разделяла лишь шкура, на которой было разложено оружие. Агни осмотрел топоры, подобрал один из них, примеряя, как он лежит в руке. Вигго немало удивился выбору Агни, зная, что знатнейший из воинов выбрал бы меч. Агни подобрал и щит, уже совсем не присматриваясь к нему. Взял в правую беспалую руку.

– Спускайся первым, – произнёс Агни. – Мой воин спустится после.

– Ах вот как.

– Уговор?

– Уговор.

Сражаться будет не Агни…

Вигго ступил на лестницу, выбитую из цельного ствола сосны, спрыгнул на дно ямы, подобрав из воды щит и меч. Мутная вода доходила лишь до середины голени, но была такой ледяной, что сводило лодыжки. Отсюда плохо было видно, что происходило наверху. Мелькали люди, собираясь у ямы, – не всем было видно, что творится внизу. Однако подходить близко было страшно. Вдруг кто-то толкнёт в спину.

Вигго услышал шум, а затем и визгливые крики. Удивлённые. Напуганные. Люди вновь отпрянули в разные стороны, и, посмотрев наверх, Вигго увидел, как замахнулась рука Агни, перерубая верёвки, державшие ткань над гружёной телегой.

Над ямой показались коротко остриженные головы слуг и их натруженные руки. Они толкнули лестницу, и та свалилась в яму, обдав Вигго грязью и водой.

– Эй, вы что творите?! – взревел Вигго и ударил мечом по щиту.

Раздался звон топора, и нечто серое упало в яму, распластавшись. Сначала Вигго решил, что это шкура с оружием свалилась сверху, но уже через мгновение он понял, что ошибся.

Это был волк. Оглушённый и затравленный, но совершенно дикий. Он был таких больших размеров, что больше походил на медведя. Грязная шерсть его отливала рыжиной. Волк заметался по яме, натыкаясь на стены. С чёрных губ его капала слюна.

– Это мой воин, – громко произнёс Агни, и над ямой промелькнула блестящая тень его широкого плаща. – Твой братец Рыжебородый решил, что будет сражаться за меня.

Вигго застыл, выставив перед собой щит и меч и вперив взгляд в зверя.

Рослый волк со шкурой необычного рыжеватого цвета. Агни не врал. Перед ним действительно был оборотень. Перед ним действительно был Кнут Рыжебородый.

– Твой брат не прослыл нидингом! Он остался сражаться! – Голос Агни гремел над головой грозовым облаком. Собравшиеся люди кричали от восторга и страха. Мало кто понимал его слова.

Волк вперил в Вигго жёлтые глаза. Мужчина знал не понаслышке, как бесполезно было взывать к разуму оборотня, когда тот был заперт в личине волка, но он несколько раз назвал брата по имени, будто ожидая, что тот откликнется и узнает его.

– Кнут. – Вигго говорил громко и чётко, будто пытался заставить залаять дрессированную собаку. – Кнут, это ты?

Когда луны не было видно на небе, оборотни почти ничем не отличались от обычных волков, но с приходом ночи превращались в подобие Фенрира, только не скованное цепями. Вот и сейчас волк затравленно вжимался в стены, прижимая уши и припадая на лапах. Он был напуган криками людей и изнурён своим пленом. Он забрасывал лапы вверх, точно намереваясь выпрыгнуть, но сверху на него взирали десятки глаз и вопили чёрные провалы ртов.

Наверняка Агни рассчитывал не на это.

– Кончай с ним! – проревел кто-то наверху.

– Разозлите волка!

– Не трогайте его, – громко проговорил Агни. – Мы не должны вмешиваться в поединок! Пусть их рассудит бог.

– Это безумие, – прошептал Вигго. – Кнут… Кнут!

Волк снова обратил на него взгляд. Зарычал. Кажется, Вигго стоило продолжать говорить тихо. Но как долго они бы просидели тут вдвоём в яме?

Оборотень оголил клыки и, набравшись смелости, ринулся на Вигго. Мужчина загородился щитом, не выставляя вперёд меч. Столкнувшись со щитом, волк проворно отпрыгнул и вновь бросился на Вигго. Люди наверху ахнули. Вигго снова отбился одним лишь щитом, но зверь был быстрее. Отскочив, он извернулся, как раненая лисица, и цапнул Вигго за ногу. Мужчина зашипел от боли и сильно стукнул волка по голове кромкой щита. Волк ослабил хватку, но не выпустил изо рта свою жертву. Вигго закричал, ударив волка снова.

– Вигго, не щади его! – Он с трудом различил голос, не сразу поняв, что это была речь Хьялмара. Он не понимал. Он ничего не понимал.

Нога предательски подкосилась, и Вигго упал на колено. Волк мотнул головой, точно намереваясь оторвать часть плоти. Раздался треск ткани, кровь бросилась вниз, и мутная вода стала красной. Вигго закричал. Волк попытался цапнуть снова, вытянув шею, но мужчина снова ударил по морде щитом, на этот раз злее и отчаяннее. Зверь коротко взвизгнул и зарычал, его морда была так близко к лицу теперь, когда Вигго упал, подкошенный. Ничего человеческого не было в зверином оскале и остервенелых глазах. Ничего от Кнута Рыжебородого.

В голове пронеслась отчаянная мысль, которую Вигго не успел даже подумать, пока отбивал щитом нападения волка. Он еле держался, заваливаясь всё сильнее.

«Что, если Агни врёт?»

Волк напрыгивал на него, как охотничья собака на годовалого лосёнка, всё пытаясь дотянуться до шеи.

«Что, если это не Кнут?»

Зверь бросился вновь, и Вигго рубанул мечом, надеясь, что успеет дотянуться первым. Его окропило кровью, и волк упал на щит уже мёртвый, разрубленный почти пополам. Из раны полезла требуха вперемешку с кровью. Желчный запах ударил в ноздри.

Люди наверху умолкли. Молчал и Вигго. Он попытался встать, но упал в воду.

– Достаньте его, – скомандовал Агни. – Он сам не сможет подняться.

Откуда-то притащили вторую лестницу и медленно спустили её вниз, но никто из слуг не спешил оказаться в яме. Вигго, приподнявшись, во все глаза смотрел на тело волка, опасаясь худшего. Он даже не заметил, как слуги наконец оказались рядом и принялись поднимать его. Он отбросил от себя одного, другого, всё продолжая смотреть на разрубленного волка.

– Поднимите сначала зверя, – скомандовал Агни.

Где-то рядом с ним что-то вопил Хьялмар, но его речь, сдобренную ругательствами, было трудно различить. В голове усилился звон. Кажется, впервые за долгое время Вигго наконец моргнул и смог оторвать взгляд от волчьего тела. Перед глазами тут же поплыло, и зрение затуманилось плотной дымкой.

Вигго упал.

Когда он очнулся, то обнаружил себя лежащим подле коровьей шкуры с оружием. С другой стороны от него лежало тело волка. Над ним стоял, чуть склонившись, Агни, рассматривая вываленные кишки так, точно там было разложено гадание. Вигго прищурился, глядя на него.

– Эй, ты как? – Голос Хьялмара врезался в самое ухо, и Вигго скривился.

– Отвали, – пробурчал он и попытался подняться.

Надо встать, чтобы народ поприветствовал победителя Хольмганга. Агни перевёл взгляд на Вигго, заметив, что тот пришёл в себя.

– Ну что, воин, твоя правда, – великодушно произнёс Агни. – Бог решил, что я убил Ольгира. Так тому и быть.

Люди, обступившие их и место схватки, молчали, внимательно слушая всё то, что говорил Агни.

– Ты предатель, Агни, – хрипло, но громко сказал Вигго. – Предатель конунга и предатель богов.

– Не принадлежность нашу к богу мы решали в поединке, – напомнил Агни, хмуря косматые брови. – Что же, Вигго… Сын Бритты Мстительной, серебро с тобой, и правда.

Вигго попытался встать, но ноги не слушались. Хьялмар поддержал его, позволяя опереться о своё плечо. Выпрямившись во весь рост, Вигго резко мотнул головой. Звон в ушах вновь начал усиливаться, мешая соображать и слушать. Он зашипел от боли, заваливаясь на Хьялмара, но грузный мужчина его удержал.

Вигго склонил голову, и его взгляд в который раз упал на волка. Сейчас ему отчего-то было всё равно, мёртвый ли брат лежал перед ним или кто-то ещё, принявший обличье зверя.

– Агни Левша, – пробормотал он ненавистное имя. – Позволь помимо серебра взять волчье тело.

– Что ж ты, Вигго? Мой боец останется со мной, и мне стоит похоронить его с почестями, – Агни произнёс это с плохо скрываемой усмешкой, и Вигго её расслышал.

Он рассердился, пусть и силы его были на исходе.

– Если ты впрямь говоришь, что это мой брат, то кто, кроме меня, должен похоронить его? – почти прокричал Вигго, пытаясь перекрыть звон в голове.

– У нас не было на то уговора, – твёрдо сказал Агни.

– Как и на обратное!

Вигго вскрикнул от боли и полностью повис на Хьялмаре. Всё кругом вдруг опустело. Глаза покрылись красной плёнкой. Кровь кипела в жилах, разгоняя по телу отравленную кровь.

Он умрёт, если не наденет шкуру. Он умрёт, если не станет следующим волком.

Агни что-то проговорил, но его густой голос потонул в нарастающем звоне. Невыносимая боль точила Вигго изнутри. Он весь превратился в алую боль и ярость, взращённую на чувстве справедливости и отмщения, лишившись человеческого обличья.

Вигго отбросил от себя Хьялмара, сам упал, но тут же вскочил на ноги, одним рывком оказавшись у волка. Агни отпрянул, отступил, скрывшись за пеленой, что окутала зрение. Вигго засунул пальцы в смертельную рану волка и потянул шкуру в сторону. Та легко поддалась – прежде её так же, без усилий, снимал Кнут. Она соскальзывала с тела, обнажая голые мышцы, точно шёлковый плат.

Шкура была почти у него в руках, когда кто-то толкнул его в бок, опрокидывая. Вигго упал, но, зарычав, принялся подниматься. Было скользко от крови, он терял равновесие и снова падал.

– Верни мне!.. – только и крикнул он.

Он отбросил от себя человека и ещё одного. Но вот двое схватили его за руки, заломив их за спину. Вигго рычал, точно уже стал зверем. Он не понимал ничего, ничего не чувствовал и не слышал. Он знал лишь только то, что волчья шкура должна быть его.

Кто-то помог ему, отбросив одного из воинов, и Вигго, освободившись, тут же ринулся к шкуре. Он содрал её одним рывком и тут же бросил себе на плечи. Какие-то женщины завизжали пронзительно, и это был единственный звук, пробившийся сквозь звон и жжение. Тут же он свалился и больше не поднимался. Мир погрузился в темноту. Темноту, что посмотрела на Вигго жестокими серыми глазами и укутала чёрными волосами, как одеялом.

Льёт оттёр нож о коровью шкуру и деловито покосился на распластавшегося Вигго, из шеи которого толчками выплёскивалась кровь, прошёл мимо пленённого Хьялмара, чьё лицо было раскрашено красным, и вновь как ни в чём не бывало стал позади Агни. Левша успел вытащить свой меч, опасаясь начала бойни, однако в образовавшейся толкотне никто, кроме него и Хьялмара, так и не решился обнажить оружие – кругом было слишком много женщин и детей, не сразу разбежавшихся в разные стороны при виде оборотня. Мужчину удалось быстро обезоружить – он лишь легко ранил одного из новых хускарлов Большого дома, защищая Вигго. Однако немногочисленная стража Хьялмара стояла по-прежнему в напряжении, положив руки на оружие. Они готовы были вот-вот продолжить Хольмганг, отстаивая честь своего господина. За их спинами стояла и Тила, дрожа от страха и негодования пополам. Агни не ожидал такой храбрости от вдовы Лейва.

– Хьялмар, вели своим бойцам не продолжать схватку, – велел Агни. – Ты сам всё видел. Вигго хотел стать оборотнем. Такому не место среди живых. Хьял…

Тут тело волка начало меняться, и мужчины как заворожённые уставились на него, на миг позабыв о склоке. Тила вскрикнула.

Пуки ободранной шерсти слезали с покрывающегося струпьями мяса. Члены зашевелились, будто оборотень был ещё жив: ноги и руки, надламываясь, меняли облик, сморщиваясь в одних местах и растягиваясь в других. Нос ввалился, глаза закатились глубже под веки и потухли, опушившись ресницами, а зубы втягивались в дёсны, как мечи, которые было велено спрятать в ножны. На щеках в один миг проросла рыжая борода. Это было уже человеческое лицо, изуродованное смертью.

Агни, затаив дыхание, наблюдал за этим. Многое он повидал за свои полвека, но такое довелось наблюдать ему впервые. Тем временем шкура на теле Вигго, начавшая было прирастать, вдруг скрючилась, иссохла вмиг, лопаясь и расползаясь. Ни к чему мертвецу волчья шкура.

– Оборотень! – воскликнул Льёт. – Это в самом деле Кнут!

По спине Агни прошла нежданная дрожь. Зрелище не пугало, но было настолько отвратительным, что наверняка останется навсегда в его голове. Агни прокашлялся.

– Вы всё видели своими глазами! – глухо воскликнул он. – Этот Кнут Рыжебородый был проклятым перевёртышем, как и его хозяин! Ольгир был волком! Это он заколдовал своего хускарла, чтобы вместе с ним стращать народ Онаскана. Это он убил Кривоногого! Это он чуть не убил моего сына Гарди!

Хьялмар взвыл. Его раздирало от ярости и жалости. Он смотрел на тело поверженного Кнута, не в силах отвести взгляд.

– Вигго, сын Бритты Мстительной, пусть он и выиграл бой, убит. Это не умаляет его славы как победителя Хольмганга. Но он решил стать волком, как и его брат. Как и его хозяин, – гремел Агни. – Проклятым оборотням не место среди людей. Они слишком опасны.

Люди притихли. До них очень медленно доходило то, что произошло. Агни и сам не был до конца уверен в том, что случившееся было действительностью.

– Ты! – взревел Хьялмар, силясь подняться, но его жёстко ткнули в спину, сильнее заламывая руки. – Ты бесчестен, Агни Левша. Вигго выиграл сражение! А твой человек убил его подло, раненого и обескровленного.

– Ты в самом деле сохранил бы жизнь зверю? – В обычно спокойном голосе Агни звучало удивление. – А скольких детей да сколько голов скота мы не досчитались? Скольких такие, как он, утащили в лес? Волку – волчья смерть!

– Бесчестный ублюдок, – снова проворчал Хьялмар. Его тут же ударили в лицо за эти слова. Хьялмар сплюнул кровь. – Боги на стороне Вигго, как бы ты ни кичился, Левша! Справедливость на его стороне! Ты не должен был убивать того, кто победил тебя на Хольмганге. Убил Вигго. Убил Ольгира! Убийца конунга!

Левша молчал, пока оставив без ответа эти слова. Он неспешно спрятал меч в ножны и вперил тяжёлый взгляд в Хьялмара. Тот глядел на него пристально и ненавидяще.

– Смотрю, ты нисколько не удивился тому, кем оказались хускарлы Ольгира. Не будь ты сейчас в обличье человека, я бы и тебя заподозрил в зверином колдовстве.

– Мне плевать, кто они. Ольгир был мне как брат. Его воины – моя семья. Зато я точно знаю, что ты, Левша, сегодня потерял последние остатки своей чести. Убийца конунга. – Хьялмар вновь повторил это, выплёвывая слова. – Боги на нашей стороне.

– Не на твоей. – Агни произнёс это негромко и подошёл ближе, чтобы Хьялмар его хорошо слышал. – Твои боги ошибаются. Я не убивал Ольгира. Они ошиблись, отняв на Хольмганге жизнь у моего бойца.

Хьялмар заскрежетал зубами.

– Я не верю тебе. Не верю!

– Твоё право. – Агни сложил руки на груди. – Но только я повторяю: вели своим бойцам опустить оружие. Нам ни к чему эта схватка из-за хускарла.

Хьялмар молчал. Агни хмыкнул и повернулся к его страже.