Эйлин Рeй
Сердце Эрии

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Эйлин Рей, 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Моим родителям.

Я люблю вас

Эсмера молила луну о детях, и та подарила ей дочерей. Мать наделила их мудростью звезд и долголетием гор, но отняла любовь, чтобы та не смогла ослепить.

Кружево лжи

189 год со дня Разлома

5-й день одиннадцатого звена

Гехейн противился приближению зимы.

Она медленно подбиралась к берегам Дархэльма: первый снег едва припорошил землю, но рычащие голодные волны уже слизали его с темного песка, а колючий ветер подхватил одинокие снежинки, сорвавшиеся с ночного неба, отнес их к променаду и замел под деревянные настилы, будто стыдливо пряча сор от чужих глаз.

Одинокая луна, бледным оком подглядывающая из-за черных туч, уже готовилась нырнуть за покатые городские крыши и уступить место пока еще дремлющему солнцу. Совсем скоро его золотые лучи, словно рыщущие лапы, заскользят по мостовым Акхэлла, заскребут тонкими когтями по окнам, нырнут под потрескавшуюся черепицу и ласковым теплым касанием пощекочут пушистых альмов, чье заливистое пение разбудит жителей раньше городских колоколов.

Вот только сегодня будить им было некого.

Акхэлл не спал. На берегу горели высокие костры, вокруг которых, будто щебечущие стайки птиц, сгрудились люди. Ароматный мед плескался в глиняных чашах под аккомпанемент голосов и треск сухих поленьев, согревал замерзшие руки и растекался теплом в груди. Благодаря ему легкий мороз, игриво щиплющий налитые румянцем щёки, оставался незамеченным.

Уходящая ночь полнилась музыкой, заливистым смехом и оживленными беседами. Но, несмотря на непринужденность жестов и кажущуюся беззаботность на раскрасневшихся лицах, в воздухе ощущалось напряжение. Он будто стал плотнее, тугими путами овил проворные пальцы музыкантов, и в незатейливых мелодиях зазвучали печальные ноты, а каждый вдох тяжестью оседал в груди, отчего даже самый звонкий смех казался вымученным.

Минуло целое звено с того дня, как каравелла Азариса Альгрейва подняла темно-голубые паруса, наполнила их яростным соленым ветром и покинула причал. Вскоре избитое разъяренным морем судно должно было вернуться домой, и третью ночь подряд люди жгли костры на берегу, с возбуждением вглядываясь в горизонт и с колкой тревогой в сердцах готовясь вылавливать обглоданные водой обломки.

– На кого ты поставил, Алвис? – К одному из костров подошел темноглазый юноша с острым орлиным носом и подсел к старику, плеснув ему медовухи в опустевшую чашку. – На безумное море или более безумного капитана?

Бывший моряк, не понаслышке знакомый с яростью морских вод, еще в молодости лишивших его глаза и многих друзей, медленно отхлебнул горячий напиток. Ответ не спешил слетать с сухих, растрескавшихся губ. Словно не замечая пытливого взгляда юноши, старый Алвис весь обратился в слух и не сводил единственного глаза со Сказочника, перебирающего струны лютни тонкими изящными пальцами. Его глупые истории об ушедших богах и далеких несуществующих землях давно смолкли – людей не забавляли небылицы, даже городские сплетни и те казались интереснее, – и теперь златовласый бродяга развлекал собравшихся у костра тихой музыкой.

Видимо, решив, что старик не только слеп на один глаз, но и глух на правое ухо, юноша с орлиным носом подсел к нему с другого бока. Но не успел он снова задать свой вопрос, как Алвис сухо ответил:

– К чему эти ставки, если при любом исходе победу одержит безумие императора?

– Если бы не Альгрейв, напрочь лишенный головы и страха, то рассудок Вазилиса оставался бы все еще цел, – недовольно буркнул широкоплечий мужчина напротив, недовольно прикусив догорающую сигару.

– Дело говоришь, – заскрипел рядом старик, древнее Алвиса. – Эти проклятые Слезы свели его с ума. Говорят, в его покоях нет свободного места, где бы не лежали или не висели эти кристаллы. И светят они так ярко, что придворный лекарь ослеп и даже Сила Древней Крови не вернула его глаз.

– В слабоумии правителя нет вины Альгрейва. – Алвис раздраженно сплюнул на песок. – Медовуха отшибла твою память, Ньял? Напряги свои извилины и вспомни, скольких ребят мы потеряли, пытаясь достичь Клаэрии. Сколько раз волны выносили нас на берег в крови наших друзей, которая въелась в кожу так глубоко, что ее до сих пор не вымыть, а Вазилис только и делал, что снова и снова безжалостно отправлял нас на встречу с Саит?

Старик обвел собравшихся подслеповатым глазом.

– Вы все обязаны Альгрейву своей спокойной жизнью. Пока он с командой бросает вызов Беспокойному морю и каким-то чудом находит Слезы и дорогу домой, вы остаетесь в безопасности на берегу.

Мужчины виновато отвели взгляд, а старый Ньял пробурчал под нос нечто неразборчивое.

– Не понимаю, зачем Вазилису столько Слез? Если он так боится темноты, то ведь у нас есть эфир, и его свет гораздо ярче, – недоуменно произнес юноша с орлиным носом.

Этот вопрос тревожил жителей Дархэльма чаще, чем шторма и заблудившиеся на пустынных дорогах Тени, а слухи, рожденные в попытках отыскать ответ, были куда увлекательнее, чем истории странствующего Сказочника.

– Раньше он не был таким трусом, – проскрежетал Ньял. – Его свела с ума жадность. Он жаждал не света Слез, а Силы, которую хранят в себе эти осколки. Он завидовал народу по ту сторону моря, о котором совершенно ничего не знал. Думаю, это его злило, и он не мог спокойно усидеть на троне, зная, что где-то рядом есть земли, которые ему неподвластны.

– Тогда что же случилось сейчас? – не унимался юноша.

– Я слышал, – полушепотом заговорил мужчина с сигарой, – что император боится темноты и утратил сон, потому что в ночных кошмарах ему являются Призраки. Поговаривают, что это проделки ведьм.

– Не неси чушь, – оборвал его Алвис. – Какое ведьмам дело до Вазилиса? Им плевать на людей, какой бы властью мы ни обладали.

– Но я слышал, что…

– От кого слышал? – едко усмехнулся старик, не дослушав. – От дружков своих, которые никогда не просыхают в «Треснутых чарках»? Лучше бы девку уже нормальную нашел да перестал шляться по кабакам и собирать пустые домыслы.

– Это не пустые домыслы!

Разгорелся спор.

Рука Сказочника дрогнула, лютня издала протяжный болезненный стон, и мелодия разбилась о струны, словно белоснежный фарфор о каменную кладку. Но никто у костра не заметил внезапно смолкшей музыки – их голоса звучали даже громче разъяренных волн.

Сокрушенно выдохнув, Сказочник повесил лютню за спину, поднял с земли эфирную лампу и направился к деревянной лестнице, поднимающейся к пирсу. Под ней путался в парусине, наброшенной на старые ящики с мусором, холодный ветер и витал затхлый запах рыбы. Со ступеней осыпался песок, но мужчина лишь небрежно смахнул его с волос, поставил лампу на край ящика и поудобнее устроился в полумраке на шаткой конструкции, закинув руки за голову. Голоса бранящихся у костра мужчин стали тише, и под лестницу долетали лишь их редкие отзвуки. Сказочник прислушивался к ним, прикрыв отяжелевшие веки.

– Мне жаль, что они прервали вашу чудесную музыку.

Тихий нежный голос проник сквозь плотную завесу мыслей и разогнал их, словно стаю зазевавшихся альмов. Под лестницу заглянула девушка и любезно протянула растерянному Сказочнику глиняную чашку, от которой поднимался теплый ароматный пар. Он обхватил ее двумя руками, согревая покалывающие от холода пальцы.

– Они ошибаются, – продолжила незнакомка, словно не заметив удивления мужчины. – Ведьмам нет никакого дела до императора, как и до всех людей, лиирит и тамиру по эту сторону гор. Но кого они действительно ненавидят, так это всеми любимого Азариса Альгрейва.

– Вы тоже ошибаетесь, – наконец пришел в себя Сказочник. – Люди тоже его не любят.

– Неужели? – искренне изумилась девушка, мельком взглянув в сторону костра, у которого все еще сидел старый Алвис.

– Люди испытывают к нему самые противоречивые чувства, но среди них точно нет любви. Одни боятся Альгрейва, потому что он раз за разом совершает невозможное – возвращается живым, да еще и с богатствами после нескольких недель, проведенных в море, будто он в родстве с Саит или с морскими тварями. Другие завидуют и относятся с подозрением к лиирит, имеющему доступ ко двору и лично к Вазилису. А третьи, в основном купцы, его ненавидят. Раньше сбор Слез, которые море выносило к берегам Дархэльма, был прибыльным делом. Хорошие кристаллы попадались в песке редко и стоили дорого, но Альгрейв все обесценил. За пару лет своих странствий он привез столько Слез, что удовлетворил тягу безумного императора к их Силе и заполонил кристаллами все дома южан, даже хижины бедняков. О да, купцы его ненавидят! Многие понесли убытки. Многие разорены. И каждый выход каравеллы в море они сопровождают ставками на то, что этот раз последний. Ха! Если бы у богов еще были алтари и храмы, то они кинули бы все золото в их молитвенные чаши, лишь бы Альгрейв никогда не вернулся.

Сказочник невесело усмехнулся, отпил горячего меда, принесенного незнакомкой, и вдруг наконец осознал ее слова.

– С чего вы взяли, что ведьмы ненавидят Альгрейва? – сощурившись, спросил он.

– Мне доводилось слышать их недовольство, – без утайки ответила девушка. – С тех пор как кристаллы заполонили весь юг, ведьмам стало труднее дышать – их душит ненависть к Слезам, как и ко всему, что связано с Эрией.

Мужчина озадаченно нахмурился, осторожно потянулся к пузатой лампе и поднял ее за латунную ручку – за толстым стеклом резвился искрящийся сгусток, похожий на крошечную прирученную молнию. Бледный свет упал на лицо девушки, подчеркнув миловидный румянец на щеках и мягкий контур губ с приподнятыми в улыбке уголками, и отразился в изумрудных глазах. Сказочник изумленно открыл рот.

– Я не ведьма, – опередила его мысли девушка.

Словно лишившись всех сил, мужчина опустил руку, и холодный свет эфира растекся по земле у его ног.

– Отреченная, – выдохнул Сказочник. – Мне…

– Жаль? – перебила незнакомка, прежде чем собеседник успел закончить, и вновь улыбнулась. – Не стоит. Уж лучше быть Отреченной, чем рабой древних традиций, запертой за прогнившим частоколом.

Мужчина не без облегчения усмехнулся.

– Что же привело Отреченную на север?

– Любопытство, – призналась она. – Моя сестра была ведьмой. В детстве, когда она только училась использовать Силу и контролировать ветер, который нашептывает будущее, ее беспокоили кошмары. Задолго до того, как император лишился сна и ночные грезы пошатнули его рассудок, моя сестра пережила это за него. И иногда она рассказывала мне о Тьме, что чернильным пятном запятнает разум человеческого правителя, и о мужчине, что будет потакать его болезни и однажды сведет в могилу.

– Вы хотите его остановить? – серьезно спросил Сказочник, удивленно вскинув светлые брови.

– Нет, – отмахнулась девушка, – я лишь хочу посмотреть, как выглядит тот, кто наполнил императорский дворец оружием, которое однажды избавит Дархэльм от безумного властителя.

Сердце учащенно забилось о ребра, и в мыслях Сказочника, словно галдящие вороны, закружили многочисленные вопросы: о ведьме и ее видениях, об императоре и его судьбе, об Альгрейве и его предназначении. Ответы Отреченной могли принести славу его имени – Сказочник бы окутал их красотой своего слова, облек кружевом музыки и поведал в каждом уголке Дархэльма.

Но мужчина не успел выпустить ни одну из своих ворон, и вопросы застыли на его губах одновременно с воцарившейся на берегу тишиной. Она была вязкой, глубокой, как сам Разлом, и непомерно тяжелой. Лишь тихие шепотки, подобно вспыхнувшим пожарам, медленно зарождались где-то вдали, возбужденно потрескивали и, словно воздушный подол, стелились следом за юной златовласой девушкой, бредущей по набережной. Она свернула на пирс и остановилась у самого края, где голодные волны жадно лизали деревянные сваи.

Постепенно берег снова наполнился музыкой и голосами. Люди вернулись к прерванным разговорам и спорам, но их взгляды то и дело обращались в сторону хрупкой фигурки на пирсе, рядом с которой, будто каменное изваяние, возвышался громила в потертой дубленой куртке.

– Ксантия Альгрейв, – зачарованно прошептал Сказочник и склонился к Отреченной ближе, словно собирался поведать тайну. – Многие делают вид, что приходят на берег ради споров, ставок и хорошей медовухи, но на самом деле как минимум половина собравшихся здесь ради нее.

– Почему? – Девушка недоуменно округлила изумрудные глаза.

– Потому что она очаровывает. Даже несмотря на то, что она лиирит, люди не обходят ее стороной и не боятся, как боятся ее брата, Азариса, или любого другого из их народа. Наоборот, они слетаются к ней, как мотыльки к золотому пламени, и каждый мечтает стать тем единственным, избранным, кто сумеет подлететь ближе всех и сгореть в ее огне. Вот только путь к ее телу преграждает опытный наемник, а на пути к сердцу стоит моряк, которого страшится даже Беспокойное море.

– Она нравится вам? – не сдержала любопытства Отреченная, одарив Сказочника ласковой улыбкой.

– Что? – Мужчина поперхнулся от удивления и замахал руками, едва не расплескав остатки меда по выцветшей рубахе. – Что вы! Нет! Но… Не стану таить – я заинтригован и мечтаю однажды рассказать ее историю. Ксантия Альгрейв словно принцесса, запертая в серой башне своего одиночества. Принцесса, что днем и ночью стоит на берегу, будто застывшее мраморное изваяние в ожидании темно-синих парусов. В ее печали есть своеобразная магия, и хочется думать, что каравелла всегда возвращается в порт лишь потому, что носит ее имя. Корабль любит и бережет своего капитана, как любит его родная сестра. Это могла бы быть прекрасная история.

– Я бы с радостью ее послушала, – очарованно произнесла Отреченная.

– Так присоединяйтесь ко мне в моем странствии, и однажды вы станете первой, кто ее услышит.

Девушка покачала головой.

– Я уже истоптала немало дорог. Пора мне сбросить истертую обувь и попытаться найти новый дом. Поэтому завтра я отправлюсь на юг. Один ученый из Эллора предложил мне работу.

– Что ж, надеюсь, вы обретете то, что ищите.

Они еще некоторое время просидели рядом, молча вглядываясь во мрак на горизонте, пока небо не окрасилось рыжими всполохами рассвета и ночная чернота не растаяла в свете восходящего солнца. Сказочник подкрутил лампу, и голубая молния за стеклом сжалась до крошечного, размером с горошину, шарика.

– Знаете, а я ведь однажды бывал в Ксаафании и даже общался с ведьмой, – вдруг произнес мужчина. – Она поведала мне много старых легенд, которые я пронес по всему Дархэльму и благодаря которым меня теперь с радостью встречают в некоторых деревнях. Но напоследок ведьма предрекла, что если я продолжу гоняться за историей морской принцессы, то окажусь в чужих землях по ту сторону бури и уже никогда не вернусь домой. – Сказочник весело прыснул. – Безумие! Да я скорее поверю той сумасшедшей старухе из Дариона, которая без устали твердит, что однажды мои вороватые руки откусит доселе невиданное существо, названное моим именем. Ха!

– Ведьмы искусно ткут свои истории, и никогда не знаешь, сколько горькой правды или сладкой лжи они в нее вплели, – с тоской произнесла девушка. – Моя мать и вовсе предрекла мне счастливую жизнь и троих детей.

– И вы считаете ее слова ложью? Почему?

– Потому что мы, Отреченные, лишены не только ведьмовской Силы, но и… – Она не договорила, но Сказочник понял ее без слов и сочувственно опустил голову.

– Мне жаль.

– Не стоит. – Она благодарно улыбнулась. – Ведьмы часто лгут.

– Но для чего им подобная ложь?

Девушка легко пожала плечами, и черные локоны соскользнули с них, рассыпавшись по спине.

– Чтобы не говорить правду. Чтобы мы шли той дорогой, которая им нужна. И нам остается лишь покорно идти, надеясь, что впереди действительно ждет счастье, или бороться до конца своих дней, раз за разом сворачивая на чужие тропы.

– Поэтому вы идете на юг? – догадался Сказочник. – Вы хотите пройти по тропе, что для вас предрекла мать, даже если это окажется ложью? Вы не хотите бороться?

– А вы? – мягко упрекнула Отреченная. – Разве не поэтому вы каждый раз ждете каравеллу на этом берегу и не сводите глаз с морской принцессы? Ведьмовская ложь как грех – слишком сладка, чтобы ей не поддаться…

– Что ж, так давайте выпьем за эту ложь, – предложил Сказочник.

Он поднял руку, и Отреченная повторила его жест. Глиняные чашки глухо стукнулись, и в этот же миг воздух пронзил женский крик.

Голоса на берегу разом стихли.

На горизонте в золотом свете восходящего солнца раздувались темно-синие паруса.

Часть 1. Клаэрия

Призраки, которые не знали любви

191 год со дня Разлома

13-й день третьего звена

Никто не знает, что появилось раньше: вытянулась к звездам круглая башня, а после вокруг сомкнулись горы, проглотив решившее потягаться с ними в величии сооружение, или же башня упала с небес, подобно каменному копью насквозь пронзив горную громаду.

Эта башня казалась древнее самого Гехейна: она брала свое начало на утесе, где без устали выл свирепый ветер, и наблюдала оттуда за Свальроком заколоченными глазницами брошенной часовни. Серая лестница вилась из подпола, прорубая путь в пещеру, где скрывалось истинное величие древнего сооружения, врезалась в стылую землю и утопала в ее недрах на бесчисленное количество этажей – сколько их было, не знал никто. Шинда столетиями жили в сумраке пещеры, но боялись тьмы, что царила под ногами, – она не отступала даже перед жарким светом факела, стискивала легкие, отнимая воздух, и до смерти пугала тех, кто считал себя мертворожденным.

Поэтому Эскаэль так любила эту башню – за страх, который та внушала ее собратьям.

Девочка часто пряталась на самом высоком балконе: перила здесь поросли влажным мхом, а вода, капающая с низко нависшего потолка, скапливалась в изломанных трещинах на полу. Эскаэль любила созерцать полуживой город с высоты, на которую не боялись подниматься лишь летучие мыши. А в самые тягостные дни, когда бремя существования в этом месте давило на плечи, будто рухнувшие с опор пещерные своды, она поднималась на пару пролетов выше и сидела на холодных ступеньках в полной темноте, прислушиваясь к завываниям ветра по ту сторону запертой двери. Здесь же Эскаэль хранила стальной прут, тяжесть которого успокаивала: ее ключ к свободе всегда был наготове. Достаточно подковырнуть ржавый замок и вырвать его из трухлявого дерева…

Там, наверху, властвовало палящее солнце, которое могло выжечь всю боль, что копилась в сердце Эскаэль, и освободить несчастную детскую душу.

Но пока она так и не решилась на побег.

Сегодня в ее душе царил штиль, и девочка сидела на балконе.

В тонкие расщелины в сводах необъятной пещеры сыпалась пыль, сброшенная ветром с горных пиков, и одинокие крупицы последнего снега, медленно кружащиеся в бледных лучах солнца. Смертоносный золотой свет изорванными лоскутами усеял выложенные мрамором улицы и согревал крошечные сады между домов с плотно запертыми ставнями – за ними, будто норки, пойманные в капкан, тряслись от страха шинда. И Эскаэль не могла сдержать улыбку при этой мысли: их страх радовал. Иногда она представляла, как солнце выжжет этот город, и тогда ей самой больше не придется бояться ночи, когда свет погаснет над людскими землями, а тьма затопит пещеру, и собратья покинут свои дома.

Днем Тао-Кай – город, выстроенный теми, кто был древнее Ольма и его детей, теми, кто покинул этот мир задолго до вторжения новых богов, и теми, кто не оставил после себя ничего, кроме опустевших руин, – был прекрасен и молчалив. Лишь в некоторых его уголках жизнь не переставала бурлить никогда – там, куда не дотягивались опаляющие лучи, где царил извечный полумрак и сияли золотом цветы на колючих, изнывающих от жажды кустарниках. Но даже с самой высокой башни Эскаэль могла разглядеть только пеструю россыпь огоньков во тьме.

– Это для тебя! – раздался мальчишеский голос, и на потертую, залатанную подушку рядом с девочкой опустился сверток.

Эскаэль положила его на колени и неспешно развернула сальную, пропахшую плесенью тряпицу: в ней лежала книга – название давно стерлось о чужие пальцы, страницы пожелтели от времени, а кое-где оказались надкушены термитами, но текст каким-то чудом уцелел. Девочка вскинула удивленный взгляд и тут же прикусила щеку изнутри, сдерживаясь, чтобы не отвернуться, – она не любила смотреть на брата. Каждый раз, когда взгляд касался его лица, она видела в нем саму себя: те же острые скулы, мертвенно-бледная кожа, белоснежные волосы, которые Викар не стриг до тех пор, пока сестра не касалась ножницами собственных кос, и самое главное – глаза, зеркально отражающие ее. Правый – светло-серый, левый – ярко-зеленый. Увиденное Эскаэль не нравилось.

– Ты поднимался к людям? – сипло спросила девочка.

– Не совсем, – признался брат, беспечно пожав плечами. – Пару недель назад я случайно забрел в сон приезжего торговца. Навестив его еще несколько раз, я убедил старика в том, что ему грозит смертельная опасность и отвадить беду поможет лишь подношение к алтарю забытых богов – ну к тому, что у западных пещер. И вот его первый дар.

Викар лучился от самодовольства, и Эскаэль не сдержала легкой улыбки.

– Может, однажды ты все-таки научишь меня читать? – Мальчик сел на подушки рядом с сестрой и моляще посмотрел на нее.

Улыбка сползла с девичьих губ, которые сжались в тонкую линию – она показалась брату острее отцовского лезвия, – и мальчик резко сник.

– Прости, – пролепетал он. – Я помню, что ты не можешь объяснить, как понимаешь все эти языки и что на самом деле значат все эти символы… Но, может, однажды ты все-таки сумеешь в этом разобраться?

– Зачем мне разбираться? Я их понимаю – этого достаточно, – отрезала девочка и накрыла потрепанную книжку ладонью, будто опасалась, что после брошенных слов Викар попытается ее отнять. Но, на ее счастье, он был слишком труслив.

Тишина опустилась на балкон, нависла над близнецами, как нависала тень башни, оберегающая от солнечного света. Она не угнетала, не давила, наоборот – нежно льнула и согревала подобно волчьему меху, как тот, что носила на своих плечах мачеха; девочка никогда не касалась серого плаща, но любила представлять его мягкость на своей коже.

Эскаэль любила эту уютную тишину – она была ее безопасным пристанищем с того дня, как Атрей научилась говорить.

Близнецы росли, зная лишь ненависть. Их унижали и оскорбляли даже Опустошенные, вымещая злость на детях, которых некому было защитить, – мачеху забавляло происходящее, а отец не замечал ничего с высоты своего гранитного трона. С годами Эскаэль научилась защищать свое сердце от режущих слов, научилась избегать шинда, населявших королевский дворец, – она пряталась в лабиринте коридоров, заслышав чужие шаги, и умела по их тяжести различать собратьев.

Она научилась многому. Но Атрей научила ее страху.

– Ты все еще не хочешь спуститься туда? – вдруг нарушил тишину Викар. Его мечтательный взгляд был направлен к городу внизу.

Эскаэль не спешила отвечать. Брат знал, что она скажет, но раз за разом продолжал заводить этот разговор, который всегда заканчивался одинаково – ссорой.

– Я был там, – вновь заговорил Викар, когда молчание затянулось. – За стенами дворца всё иначе. Там нас не ненавидят и ни в чем не винят. Там не боятся признавать правду: младенцы стали рождаться мертвыми задолго до нашего с тобой появления.

– Не будь таким наивным, Викар, – резко оборвала его сестра. – Если в прошлый раз они не окунули тебя головой в чан с испражнениями, это не значит, что они пощадят или примут тебя как родного в следующий. Мы всегда будем для них чужими – постыдным проклятым пятном в океане чистой крови. И что бы они ни говорили, их всегда будет злить, что после стольких лет и детских смертей родились и выжили именно мы. Их будет злить, что наши оскверненные человеческой кровью тела не опустошены и их переполняет Сила.

Мальчик раздосадованно опустил голову и прошептал:

– А жаль…

Эскаэль вопросительно изогнула бровь, и Викар забормотал еще тише:

– Иногда я завидую Опустошенным. Они не испытывают голода. Сила не выжигает их тела. Они живут без боли. А с заходом солнца даже выбираются наверх – к людям. Опустошенные как никто полны жизни, существование которой так яростно отрицают. – Мальчик запнулся. – Жаль, что мы не родились такими же. Тогда бы отец не мучил меня, а ты бы не страдала от боли, расплачиваясь за бесполезную Силу.

Эскаэль скривилась, крепко стиснув зубы. Слова брата вонзились в нее, будто предательский клинок в спину. Она никогда не считала свою Силу бесполезной, просто пока не нашла дару применение. Викар не заметил, как его слова подействовали на сестру. Не поднимая головы, он задумчиво накручивал на палец ниточку, вылезшую из прорехи на рукаве; из-под ткани выглядывал темный край застиранного бинта, покрытого въевшимися коричневыми пятнами.

– Кого теперь отец заставляет искать во снах? – спросила девочка.

– Императора, – вымученно выдохнул Викар.

– Зачем?

Мальчик небрежно пожал плечами.

– Разве ему нужна причина для того, чтобы истязать меня? – Он сжал кулак, оборвав ниточку. – Отцу скучно. Скучно… Он заставляет меня проливать кровь просто для того, чтобы развлечь его байками о людях по ту сторону моря.

Избегая смотреть на брата, Эскаэль нащупала его холодную ладонь и крепко сжала. Викар ответил ей, мягко стиснув тонкие пальцы.

– Ты видел сны ведьм? – нерешительно спросила девочка. Любопытство скребло, будто назойливая мышь в стене.

Мальчик покачал головой.

– Я видел сны людей, живущих на Болотах, но даже в них ведьмы и их образы ускользают от моих глаз.

– А тамиру? – Голос Эскаэль стал настойчивее.

Викар вскинул голову – сестра не видела его лица, но отчетливо чувствовала на себе полный отчаяния взгляд. Однажды она уже задавала этот вопрос, и в последний раз, когда он срывался с ее уст, глаза мальчика переполнили слезы.

«Я никогда не видел волков. Чаща, которая поглотила их, – икая от страха, в тот день пролепетал Викар, – она сама видит сны… И мне в них очень страшно…»

Мальчик вдруг крепче, до боли, сжал пальцы сестры и придушенно произнес:

– Вчера я видел кое-что иное, но не рассказал отцу.

Эскаэль бросила на него изумленный взгляд, преодолевая отвращение к точеному профилю. Викар замялся, подбирая слова.

– Я попал в сон девушки из Лаарэна… – Мальчик пугливо обернулся к дверям и, убедившись, что они заперты, продолжил: – Она такая же, как мы, – шинда. Шинда по ту сторону моря, живущая среди людей при свете дня.

– Кто она такая? – удивилась девочка.

– Не знаю. Но она почувствовала меня и выкинула из своего сна, оставив мне это.

Викар оттянул ворот рубахи и продемонстрировал алую полосу рассеченной кожи над ключицей.

– Я больше не хочу…

Голос брата неожиданно стих. Эскаэль видела, как шевелятся его губы, как они дрожат от волнения, но больше не слышала слов. Страх стремительно поднимался из глубин сердца, стискивая тонкое горло в стальных тисках.

«Эскаэль», – едва уловимый детский шепот проник в ее голову, оцарапав затылок.

Она отпрянула от брата, уставившись на него остекленевшими глазами.

«Я хочу играть, Эскаэль, – напел голос, – поиграй со мной!»

Тело будто обратилось в камень, застыв вокруг напуганной девочки. Она пыталась кричать, но язык вяз во рту, словно в зыбкой трясине. Она хотела сорвать с себя эту каменную кожу, но руки налились свинцом и повисли бесполезными плетьми. Это тело теперь принадлежало не ей. Оно стало марионеткой во власти чужого Слова.

Пальцы Викара крепко сомкнулись на ее запястье, но Эскаэль не ощутила их прикосновения – лишь краем глаза заметила, как брат порывисто вскинул руку и жалобно уставился в ее лицо.

«Я жду тебя», – захихикал голосок, и ноги Эскаэль против ее воли шагнули к двери.

Викар прижимался к ней, обхватив руками тонкое плечо, и не отпускал, пока Слово тянуло Эскаэль вниз по лестнице, к сердцу дворца, где за массивными резными дверьми, у которых чинно выстроились слуги – опустошенные шинда, – за низким столиком в центре просторной спальни сидела пятилетняя девочка. Ее пышная серебристая юбка растеклась по мягким подушкам, будто лунный свет, утонувший в холодном озере.

– Вы пришли вдвоем! – радостно захлопала девочка, когда близнецы перешагнули порог.

Атрей. Чудо, дарованное вымирающему народу королевской четой. Сияющий огонек во мраке Тао-Кай, который своим светом застилает глаза шинда от правды. Надежда, ради которой они живут. Маленькое отродье, которое боготворят, считая ее рождение даром судьбы, что очистит кровь, оскверненную появлением близнецов.

– Время для чаепития! – объявила Атрей, радостно застучав бледными ладошками по столешнице из зеленого стекла.

Эскаэль безвольно опустилась на подушки напротив сестры. Викар сел рядом. Натянутые путы Слова ослабли, будто провисли нити, удерживающие марионетку, и плененный разум девочки медленно прояснился. Она окинула взглядом круглый столик, заставленный изящной фарфоровой посудой, и рассаженных вокруг него кукол – даже их стеклянные пустые глаза и те смотрели на близнецов с ненавистью.

В дальнем углу комнаты, в кресле возле кровати с пышным балдахином, Эскаэль заметила женщину: королева наблюдала за детьми с неприкрытой, отравляющей ядом улыбкой. Ее тонкие пальцы любовно поглаживали плащ из серой волчьей шкуры, наброшенный на колени.

Тем временем Атрей продолжала свою игру в кукольное чаепитие, которая вовсе и не была игрой, – сестра переросла детские забавы, когда ей исполнилось два года и с ее уст слетело первое Слово, наполненное сокрушительной отцовской Силой, порабощающее умы и тела всех шинда, до которых она могла дотянуться.

– Викар, поухаживаешь за нами? – мило похлопала глазами девочка; изогнутая, будто сабля, ухмылка обнажила острые клыки.

Мальчик встрепенулся и, склонившись над столом, наполнил чашки из пузатого цветастого чайничка. В нос Эскаэль ударил приторно-сладкий запах, от которого по коже пробежали мурашки.

Кровь.

Атрей довольно потянула носом, прикрыв глаза, – белоснежные ресницы слились с бледной кожей. Сестра не обронила ни звука, но Эскаэль все равно ощутила, как резко она дернула за нить, опутавшую разум Словом: та впилась в дрожащие пальцы, будто незримая стальная струна, и заставила взять фарфоровую чашку.

Эскаэль уже забыла, как на самом деле была голодна: она почти смирилась с раскаленным угольком в груди, в который обратилось сердце, снова научилась жить с невыносимой головной болью и дрожью в руках. Эту пытку она выдерживала не впервые. Не впервые королева заставляла близнецов голодать и наблюдала, как Сила выжигает хрупкие тела.

Когда они были младше, она кормила их чаще – детские слезы слишком быстро ее утомляли, – но теперь, когда они разучились плакать, эта пытка могла длиться неделями.

Слово вонзилось в затылок Эскаэль раскаленной спицей, позволяя прильнуть губами к чашке. Девочка жадно залила густую кровь в рот. Жар в груди тотчас угас, пальцы сжались крепче и увереннее. Эскаэль глубоко вдохнула.

– Наши гости голодают! – вдруг спохватилась Атрей, жестом указав на кукол за столом. – Эскаэль!

Девочка послушно потянулась к чайничку, но сестра хлопнула ее по руке. Чайничек клюнул носом столешницу, и по ней растеклась вязкая лужица крови.

– Наши гости пришли за десертом! – упрекнула Атрей.

Королева весело усмехнулась.

Еще одна ниточка натянулась в разуме Эскаэль, и она с ужасом осознала, чего хочет сестра. Атрей протянула ей маленький ножик – и девочка против воли сжала серебряную рукоять.

Холодное лезвие ужалило ее запястье. Викар вздрогнул от испуга, но не попытался остановить ее или вымолить у Атрей пощаду. Закусив губу, он смотрел на сестер круглыми от страха глазами.

Кровь текла по бледной коже, наполняя кукольные чашечки. Эскаэль мутило, желудок скрутило, грозя вывернуть недавно выпитое на стеклянную столешницу, перед глазами расплылись черные кляксы, но Атрей все туже натягивала нить, усиливая власть своего Слова и наблюдая за сестрой с жадным восторгом.

Эскаэль тяжело моргнула – еще немного, и в ней уже не останется сил, чтобы в следующий раз разомкнуть веки.

– Хватит! – довольно бросила Атрей и неожиданно отпустила все нити своей сковывающей воли.

Эскаэль покачнулась. Викар поймал ее за плечи и спешно зажал рану на запястье темно-синей салфеткой.

Атрей больше не замечала близнецов. Она прислонила чашку к кукольным губам и с веселым блеском в глазах наблюдала, как кровь сестры стекает по фарфоровому личику, пятнает алым неестественно румяные щечки и кружевной воротничок. Эскаэль стиснула зубы, сдерживая злость.

Викар крепко сжимал ее запястье, но кровь сочилась сквозь его дрожащие пальцы, пропитывая салфетку. Девочку снова качнуло: глаза стремительно заволакивала тьма, и весь мир сузился до алого пятна на стеклянной столешнице. К горлу подступил ком. Эскаэль резко вырвала руку из ладоней брата, схватила чайничек и, бросив на пол крышку, прильнула к нему губами. Кровь наполнила ее рот, потекла по губам и шее.

– Нельзя! – взвизгнула Атрей, вскочив на ноги.

Она что есть силы ударила по рукам сестры, – чайник выпал, ударился о стол. Носик откололся и остался лежать на зеленом стекле, истекая остатками крови. Второй удар пришелся Эскаэль по щеке, и девочка повалилась на подушки рядом с братом.

Со стороны двери послышался злорадный смех слуг.

Эскаэль до крови прикусила щеку, сдерживая улыбку: кожу на руке приятно покалывало – рана стремительно затягивалась.

– Не смей реветь, – предупредила Атрей, неверно истолковав взгляд сестры. В ее голосе звенела сталь. – У нас сегодня праздник, и я не позволю запятнать его слезами!

Девочка вскочила на ноги – белоснежные волосы рассыпались по спине – и, весело подпрыгивая, добежала до огромного ящика у дальней стены, накрытого алой скатертью.

– Сегодня мы празднуем день, когда вы допили свою мать! – ликующе провозгласила Атрей и потянула за ткань.

Шелестя, шелк соскользнул на каменный пол и змеей сомкнулся вокруг клетки. Викар вскрикнул, закрыв рот ладонями. Эскаэль же со сдерживаемой злобой уставилась на женщину в клетке: она сидела на полу, неестественно подогнув ноги, руки были прикованы к верхним прутьям, голова запрокинута, а светло-зеленые остекленевшие глаза обращены к потолку. Дрожащий свет лампад плясал на серой коже нагого тела, покрытого сетью шрамов и свежих ран.

Эскаэль смотрела на женщину, не испытывая к ней почти никаких чувств: ни жалости, ни печали, разве что легкая радость трогала ее душу. Может, теперь, когда она умерла, шинда забудут о том, как однажды оступился их король. А когда ее запах выветрится из подземелья, где содержали человеческих рабов, собратья забудут ее вкус и перестанут принюхиваться к близнецам и смотреть на них как на выродков той, что годилась лишь в пищу.

Викар шмыгнул носом, сдерживая слезы.

Из противоположного угла спальни донесся едкий смешок.

Эскаэль обернулась к королеве. Поймав взгляд ее светло-серых глаз, девочка сжала зубы и демонстративно провела по губам тыльной стороной ладони, размазывая по щеке кровь матери. Лицо королевы исказилось от злости.

– Выкиньте их прочь, – скомандовала она, отвернувшись. – Сегодня я достаточно насмотрелась на эту мерзость.

– Ну ма-а-ам, – обиженно простонала Атрей. – Мы не доиграли!

Приказ королевы был исполнен буквально: близнецов подняли под руки, дотащили до двери – Викар пытался идти, но пятки скользили по полу – и словно мусор вышвырнули за порог. Дверь с грохотом захлопнулась перед распластавшимися на пыльному полу детьми.

– Эскаэль!

Викар подполз к сестре. Она попыталась встать, но ослабевшие ноги подвели: хоть рана на руке и затянулась, выпитой крови все равно было мало, чтобы восстановить силы. Брат крепко обнял ее и, поднатужившись, помог встать. Эскаэль тяжело повисла на его плече, не сводя пылающего взгляда с резной двери.

– Я уничтожу их, – пообещала она.

Глава 1

– Если ты хочешь спасти тамиру, твой путь лежит на запад. Не медли. Не позволяй ничему, кроме короткого сна, встать на твоем пути. Всего один потерянный день, час или даже минута будут стоить тебе и зверю жизни. Если ты оступишься, то навсегда потеряешь друга и, когда он распахнет глаза, увидишь в них лишь чернильную тьму.

Голос Кэйры все еще отчетливо звенел в ушах, хотя с того момента, как я слышала его в последний раз, минуло уже несколько дней. Брошенные ведьмой слова свинцовой дробью стучали в виски и болезненно ввинчивались в кожу.

Не медли. Не позволяй ничему, кроме мимолетного сна, встать на твоем пути…

Предостережение грохотало на задворках сознания подобно раскатам грозы в преддверии беды и гнало вперед. И, будто спасаясь от невидимой своры, не оглядываясь на медленно отдаляющийся горный хребет, я шла, не жалея собственных ног. Натертые грубой кожей ступни болели, лодыжки жгло огнем от усталости, и каждый шаг отдавался острой болью, словно вместо мягкого чернозема я ступала по раскаленным углям и кузнечный молот дробил мои хрупкие кости.

Всего один потерянный день, час или даже минута будут стоить тебе и зверю жизни…

Я остановилась, лишь когда Шейн настойчиво дернул меня за руку – это была уже не первая его попытка достучаться до меня – и, грубо надавив на плечи, заставил сесть на согретый полуденным солнцем камень. Я попыталась воспротивиться, но ноги предательски подкосились.

Шеонна рухнула рядом прямо на землю и, сбросив изношенную обувь, запустила красные от мозолей пальцы в траву. Блаженное мурлыканье спорхнуло с ее губ, и подруга прижалась спиной к мшистому валуну, довольно прикрыв глаза.

Друзьям тоже было трудно. Но пока слова Кэйры жгли мой разум, словно высеченные в сознании магическими рунами, и не позволяли погаснуть едва теплящимся уголькам надежды, в слепой погоне за ней я мало обращала внимания на чужую боль.

Шейн молча опустился рядом, достал из дорожного мешка зачерствевший хлеб с орехами и сушеными фруктами и разделил его на троих.

Другу пришлось тяжелее всех: несмотря на его старания, бок все еще не зажил. Шейн упрямился, делал вид, что все в порядке, но изредка я замечала, как рана напоминала о себе режущей болью: на лбу друга выступала испарина, на щеках играли желваки, а рука машинально тянулась к бинтам, скрытым серой рубахой. Однако я не останавливалась и подыгрывала его лжи, не позволяя, как и напутствовала ведьма, ни беспокойству, ни жалости встать на моем пути.

После беседы у алтаря Кэйра отвела нам всего два дня на то, чтобы проститься с Болотами и покинуть Ксаафанию.

Друзья выслушали мой взволнованный, сбивчивый рассказ, прерываемый редкими всхлипами, и их мрачные от бессонных ночей и уставшие от грызущей тревоги лица просветлели. Надежда вновь грела наши сердца, озябшие от тоскливой болотной серости. Шеонна, еще недавно понурая, вспыхнула, словно раздутый ветром уголек, опаляя окружающих безудержной энергией, и с головой ушла в приготовления к дороге. Ее ноги уже рвались обратно на твердую сухую землю, поросшую сочной травой, но напоследок подруга вместе с Бенгатой еще немного потоптала рощу неподалеку от Сердца Болот в поисках необходимых для путешествия трав. Старуха заготовила для нас мази, ароматные отвары, собрала еды на несколько дней и принесла от соседей теплых шкурок для холодных ночей на сырой земле. А Шейн, прежде подлечивавший рану осторожно и неспешно, перестал себя жалеть.

Сила Древней Крови проникала глубоко в плоть, стягивая поврежденные мышцы и восстанавливая целостность каждой клеточки, но бередила аккуратно наложенный Ильвой шов. Кровь вновь сочилась сквозь крепко стянутые нити эрчина, и от ее вида знахарка приходила в ярость. Шейн стойко сносил ее вызванную тревогой брань, заверял, что впредь не станет действовать так безрассудно. Но как только женщина покидала хижину, вновь принимался за самоисцеление, которое было сродни пытке: друг зажимал в зубах плетеный кожаный ремень, магический свет разгорался под его ладонью, и раздирающая разум боль растекалась по телу вместе с исцеляющей Силой.

В такие моменты я предпочитала находиться за пределами комнаты, чтобы не видеть раскрасневшегося лица Шейна с набухшими на лбу венами и крупных слез на его ресницах. Я сидела на улице, вжавшись спиной в стену дома, баюкала спящего Эспера и что есть силы сжимала в кулаке волчий оберег Ария – тепло кристалла успокаивало, а мерное биение отвлекало от душераздирающих стонов, доносящихся из хижины.

Я должна была помешать самоистязанию Шейна, должна была браниться, как Ильва, и позволить его ранам исцелиться самостоятельно без ежеминутной боли, сводящей с ума. Но страх за Эспера разрывал душу на тонкие окровавленные лоскуты, и все, о чем я могла думать: лишь бы это закончилось как можно быстрее и Шейн поднялся на ноги полный сил – без него и Шеонны я не справлюсь.

Позже я буду корить себя за бессердечие и плакать, вспоминая, через что пришлось пройти другу и сколько вынести боли, причиненной собственными руками. Но все это будет потом, когда мы спасем Эспера и его теплое прикосновение к моему разуму смягчит острые шипы вины, вонзившиеся в душу.

Кэйра пришла с наступлением темноты. Я не спала и ощутила присутствие ведьмы раньше, чем ее рука легко постучала в дверь. Болота замерли, затаив дыхание: копошащиеся под крышей зверьки притихли, а золотая пыльца амев на деревянной дорожке за окном засияла ярче, хотя сами насекомые разлетелись, будто осенние листья на ветру.

– Время, отведенное вам моими сестрами и Тьмой в сердце зверя, иссякло, – сухо бросила ведьма с порога.

Не мешкая ни минуты, мы закинули за спину дорожные мешки и молчаливой процессией последовали за ней. Бенгата и Ильва проводили нас до деревенских ворот – дальше Кэйра не позволила, – и напоследок старуха расщедрилась на короткие, но крепкие объятия.

Кэйра нетерпеливо дернула плечом, шагнула за частокол, и деревянные колья растворились в ночных сумерках. Над головой нависли зубастые горы. Из чернеющего чрева пещеры вырвался колючий вихрь, взметнул полы моего плаща и умчался в сторону Болот, потревожив сонные ели. Те зашелестели, то ли прощаясь с чужаками, то ли недовольно ворча на игривый ветер.

– К рассвету пещера выведет вас к западному склону горы, – напутствовала ведьма. – Если вы хотите спасти зверя, то следуйте за заходящим солнцем и не сворачивайте с пути.

С этими словами она молча развернулась, шагнула к краю тропы, и ночь поглотила ее тонкую фигуру и мягкие шаги.

Тогда начался наш путь – глубокой ночью, под низкими пещерными сводами…

Спешно перекусив, мы продолжили изнурительное путешествие, дожевывая последние кусочки хлеба на ходу. Отдых был непростительным проступком, когда медленно удлиняющиеся тени кусали за пятки, подгоняя вперед, а постепенно стихающее пение птиц, будто тиканье часов, напоминало об утекающем сквозь пальцы времени. Мы не смели позволить ногам почувствовать сладость отдыха, иначе лодыжки нальются свинцом, и оторвать ступни от земли станет сложнее, чем сдвинуть мшистый валун, на котором я не так давно сидела.

Шеонна развернула изрядно истрепавшуюся за время пути карту и, уткнувшись в нее носом, не заметила вздыбившийся под ногами узловатый корень. Шейн вовремя поймал споткнувшуюся сестру под руку, но она не придала значения, насколько была близка к тому, чтобы пропахать землю коленями. Ее взгляд безостановочно блуждал по витиеватым переплетениям рек и дорог и подолгу задерживался на коричневых выцветших пятнах – то ли холмах, то ли каплях грязи, оставленной на прощание Болотами.

Подругу что-то тревожило, но я боялась спросить что. Боялась, что ее ответ лишит меня последних сил. Может, поэтому Шеонна тоже молчала и, нервно покусывая губу, постоянно сверялась с картой, будто надеясь увидеть что-то новое или боясь пропустить какую-то важную тропу. Хотя тропа у нас была всего одна – бескрайнее зеленое поле, обступившее со всех сторон.

Легкий ветер шелестел в высокой траве – он единственный не оставлял нас в одиночестве, даже когда смолкало пение птиц, замирали грызуны под колючими кустарниками или клочковатый пух облаков выпускал из объятий палящее солнце. Цветы, белыми пятнами укрывшие поле, плавно покачивались, будто пенные барашки, танцующие на зеленых волнах. Красота, не тронутая ни человеком, ни зверем. Это место выглядело пустынным: лишь единожды я видела вдали стадо пасущихся оленей, проводивших нас бесстрашным любопытным взглядом. А еще пугало своей бескрайностью. Мы шли несколько дней, но пейзаж оставался неизменным, лишь горная гряда за спиной медленно врастала в землю – еще немного, и ее острые пики скроются за горизонтом, – а впереди все горбился пологий холм.

Очередной день медленно клонился к вечеру, облака потемнели, и сереющее небо озарилось рыжими всполохами.

Пора было искать место для ночлега. Ноги уже едва переступали через рыхлые кротовьи норы и острые камни, которые стали попадаться на пути все чаще. Я высматривала любой хоть немного ровный и чистый клочок земли, готовая обессиленно рухнуть на него, даже не разводя костра, но у Шеонны будто открылось второе дыхание. Не отрывая взгляда от карты, она вырвалась вперед и не думала останавливаться.

– Что случилось? – Шейн не оставил без внимания ее неожиданную взвинченность. – Мы сбились с пути?

Подруга нервно дернула плечами.

– Сложно сбиться с пути, когда все время идешь прямо, – недовольно фыркнула она. – Но мы кое о чем забыли.

– О чем? – встревоженно спросила я, неуверенная, что хочу услышать ответ.

Шеонна не ответила. Она ускорила шаг и первой взобралась на холм, поросший высокой травой.

– Проклятье, – донесся до меня вздох.

Ее плечи обессиленно опустились, а пальцы нервно смяли карту.

Мы с Шейном взволнованно переглянулись и поспешили к Шеонне. Шейн подал мне руку, помогая подняться на вершину, и, когда мы встали рядом, подруга сокрушенно проронила:

– Мы забыли о Джарэме.

Впереди, насколько хватало глаз, на равном расстоянии друг от друга полукругом выстроились монолиты, похожие на те, что веками удерживали свободу всех тамиру и шинда в Сердце Болот. Алые лучи заходящего солнца зловещим сияющим плащом укрыли спины древних стражей, проникли в каждую трещину, заполняя сквозные раны, нанесенные временем. Монолиты истекали закатным светом, будто кровью, – той, которой была пропитана долина, что они охраняли; вдалеке чернели руины. Камни усыпали землю подобно костям, в которых печально завывал ветер.

Он плакал по мертвому городу.

– Мы должны обойти его, – настойчиво произнесла Шеонна, взяв себя в руки. – Нельзя туда соваться.

– Мы потеряем слишком много времени, – покачал головой Шейн.

– Да мы даже не знаем, куда спешим! – резко возразила подруга, ее голос надломился, и она виновато покосилась на меня: – Прости, я имела в виду, что…

– Всё в порядке, – тихо ответила я, пытаясь не выдать, как больно мне стало от ее слов.

И что больнее всего – в них звучала правда.

Мы действительно не знали, куда идем и где должен закончиться наш путь.

Как мы поймем, что уже пришли? Что мы должны искать? Что спасет Эспера? А вдруг мы уже давно случайно свернули с пути и теперь идем в никуда? Или же все это время наш путь лежал в Джарэм, где нас ждет вовсе не спасение, а вечный покой?

Вопросы множились с каждым шагом, но ни на один из них у меня не было ответа – Кэйра их не дала. Все, что нам оставалось, – слепо верить ее обещаниям и просто идти вперед, не оглядываясь на горную гряду, отрезавшую нас от Болот, и стараясь не растерять веру, которая, подобно песку, по крупице выскальзывала из рук.

– Ты хочешь сунуться в руины? – ахнула Шеонна, вперив широко распахнутые глаза в брата.

– У нас нет выбора, – пожал плечами тот.

– Нельзя! Элья предупреждала, что это ужасное место. И даже у Боркаса Золоторукого нет о нем никаких сказаний. Он говорит, что любые истории о Джарэме опасны, а те, что рассказывает сам город, смертельны.

Шейн с трудом подавил улыбку и заметил:

– Боркас – хороший сказочник, но на старости лет фантазия его подводит. Выдумать о Джарэме он ничего не смог, потому-то и отмахивается от любопытных туманными предостережениями. Шеонна, россказни Боркаса и даже Эльи – сказки для пугливых детей.

Шейн успокаивающе сжал плечо сестры, но она недовольно скинула его ладонь.

– Оглянись вокруг, Шейн, – подруга развела руками, – разве ты все еще не замечаешь, что буквально на каждом шагу мы то и дело сталкиваемся с ожившими сказками? И я не хочу столкнуться с той, которую способен рассказать город, выжигающий себя на картах!

Шеонна зло скомкала уже изрядно потрепанную карту. Шейн сокрушенно выдохнул и отвернулся, окинув взглядом долину, затопленную тенями.

– Для начала давайте отдохнем и выспимся, а завтра решим, как действовать, – примирительно предложил он.

Мы разбили лагерь в низине у подножия холма, откуда не было видно утопавших во мраке руин, но в поле зрения оставался один из монолитов. Его присутствие одновременно пугало и успокаивало: казалось, если не выпускать каменного стража из виду, то никакие опасности, таящиеся в мертвом городе, не сумеют подкрасться к нам со спины.

Поужинали мы в напряженной тишине, после чего Шеонна вытянулась на тонкой шкурке и сладко засопела, положив голову на дорожный мешок. Ко мне же сон приходил позже всех.

Солнце уже давно скрылось за горизонтом, уступив место жемчужной россыпи звезд, но пойманный пару часов назад в трещины монолита закатный рыже-алый свет продолжал сиять в ночи. Я не могла отвести от него взгляд, и чем дольше буравила взглядом камень, тем ослепительнее становилось свечение и сильнее сдавливал горло страх.

– Алесса, – вырвал меня из задумчивости Шейн. Он сел рядом, прижавшись к плечу, и внимательно всмотрелся в мое лицо. – Хватит сверлить его взглядом. Этот валун не сдвинется с места, если ты уснешь.

– Ты уверен? – с сомнением спросила я.

Губы Шейна дрогнули в легкой улыбке, в свете костра показавшейся мне нежной.

– Да, – заверил он и слегка толкнул меня плечом. – Ложись спать, через пару часов тебе дежурить. А я пока сам послежу за твоим камнем.

– Спасибо.

Я последовала примеру Шеонны, вытянулась на шкурке, повернувшись спиной к огню, крепко обняла Эспера и закрыла глаза в попытке подманить к себе сон. Как и в предыдущие ночи, я засыпала с колкой надеждой в сердце: на рассвете наш нескончаемый путь вновь продолжится, и мы пройдем его до конца. Если только завтра не встретим этот самый конец в Джарэме…

Жизнь вернется на городские улицы лишь с приходом сумерек и принесенной ими прохлады. Сейчас же Джарэм опустел и тонул в сонной тишине.

Солнце раскалило темно-голубые крыши – если прислушаться, можно было услышать, как болезненно трещит черепица, – и обожгло листья деревьев, пытавшихся заслонить густыми кронами окна, за которыми искали спасения изнемогающие от жары люди. Горячий ветер гонял пыль по мостовой и трепал цветастые полотнища, натянутые над дорогой между узкими арками. Двери торговых лавок были распахнуты, и доносящееся из них жужжание эфира, вращавшего лопасти напольных ветродуев, соревновалось со скрипом деревянных вывесок.

Но даже ветродуи – недавнее изобретение столичных ученых – оказались бессильны перед летним зноем и духотой, что высасывала последний воздух из легких и осушала горло до хрипоты. Поэтому, несмотря на чудо инженерной мысли, некоторые торговцы предпочитали проводить время на улице. Они выставляли лотки у порога и прятались в тени в ожидании какого-нибудь бодрствующего горожанина – такого, как я.

Я не смогла устоять перед сладкоголосыми призывами краснощекого пекаря и ароматом миндаля. Купила несколько мягких, липких от карамели булочек для себя и Иданн, поздоровалась с владельцем книжной лавки, читающим утреннюю газету на ступеньках, прошла еще немного вверх по дороге и остановилась напротив стеклянной витрины ателье.

Каждый раз, стоило оказаться на этой улице перед зданием, над порогом которого покачивалась овальная вывеска с белым альмом в корзинке с цветными клубками, мое сердце взволнованно трепетало, а ноги каменели, срастаясь с мостовой. Вот и сейчас, затаив дыхание от восторга, я замерла у витрины, чуть ли не вжимая вздернутый нос в стекло, и жадно разглядывала очередное творение Фринг на стройном манекене. Сегодня это было пышное алое платье, украшенное россыпью речного жемчуга и Слез Эрии, – облачение, достойное императорской дочери. Мне, стройной и высокой, оно бы тоже было в пору, но я никогда не мечтала носить подобные наряды.

Я мечтала их создавать. Воображала, как игла в моей руке творит произведения искусства, ничем не уступающие живописи.

Повернувшись к витрине спиной, я прикрыла глаза, подставив лицо горячему лучику света, нашедшему лазейку между навесами.

Остался всего год до того, как я окончу обучение и смогу попроситься в подмастерья к Фринг. Конечно, не такой судьбы желал для меня отец; не мастерицей он мечтал меня видеть. Но пока у родителей была Иданн, тяготеющая к магическому искусству, мне позволяли подобные вольности и оставляли право выбора.

Опомнившись, я огляделась в поисках сестры. Она уже убежала вперед.

– Иданн, подожди! – окликнула я.

Я нагнала ее у площади. Солнце накалило брусчатку так, что фонтан и окружающие дома расплывались в мареве жара. Выходить из тени не хотелось, но Иданн уже взбежала по лестнице храма и призывно махала рукой. Обреченно вздохнув, я накрыла голову платком и поспешила за ней.

Храм Ольма и Саит возвышался над восточной частью города полузабытым осколком истории, о котором разве что едва упомянут на экскурсии учителя, ведя мимо стайку гогочущей ребятни. Люди больше не приходили в храм за помощью, не приносили даров – никто не нуждался в милости тех, кто предал и оказался слаб, – и не заглядывали из праздного любопытства. По его ступеням поднимались лишь те, кто не боялся косых взглядов и едких смешков, кто все еще по-детски верил в чудеса, – такие, как Иданн.

Сестра уже скрылась под высокими сводами, а я замерла на пороге, борясь с неприязнью.

В жаровнях давно не разжигали огонь, и из храма тянуло затхлой сыростью. Величественные фигуры Ольма и Саит высились до потолка, их кожистые крылья смыкались высоко над головой, образуя часть купола. Сквозь вторую его половину – из разноцветного стекла – проникал свет, отбрасывая пестрые отблески на потрескавшийся каменный пол.

Иданн считала, что боги никогда не бросали нас, что они бы не ушли по своей воле.

– Они ослаблены и потеряны. И они ждут нашей помощи, как ждет ее Эрия, – постоянно твердила сестра.

Но я никогда не верила в богов. Ни в Саит, что приходит за душами мертвых, ни в Эсмеру, что дремлет в Ксаафанийских болотах, ни в Эрию и уж тем более в Ольма. Легенды описывали его как сумасбродного и непостоянного владыку – балагура и проказника, благословлявшего лишь тех, кто не боялся бросить ему вызов или сумел развеселить. Говорят, что у Ольма было большое сердце, но оно было полностью отдано Эрии. А его дети не удостоились даже малых крох этой любви.

И в такого бога Иданн предлагала мне верить?

Сестра опустилась на колени, коснувшись лбом большого пальца Ольма, а я как можно громче фыркнула. Стены пустого храма подхватили мое недовольство и эхом разнесли его по углам, но Иданн не отреагировала.

Я уже собиралась уйти, но…

Сердце пропустило глухой удар, а следом за этим воздух над городом сотрясся от чудовищного взрыва. Черный столб дыма взметнулся к небу с того места, где прежде стоял императорский дворец, и заслонил солнце.

В мгновение ока этот дым, словно выпущенная на волю бездна, окутал Джарэм. Густое вязкое облако стремительно растекалось по улицам, наползало на крыши домов, будто слизняк на камни. В его непроглядном мраке грохотал дробящийся в пыль кирпич, ломались и трещали, как кости, деревянные стропила, кричали от боли люди, но их голоса обрывались в булькающем стоне. Я не могла оторвать глаз от клубящейся массы, приближающейся к храму. Перед ней, спасаясь, бежали люди, но опередить Тьму смогли лишь пыль и едкий запах крови.

Я попятилась.

За спиной раздался удар – черный туман врезался в стену, сотряс, казалось, нерушимое здание, налип на стеклянный купол, и под его весом мозаика треснула и посыпалась на пол градом стекла.

– Иданн! – взвизгнула я.

Ответом мне был отчаянный предсмертный крик:

– Алесса!

– Алесса, – вновь раздался голос. Тише и настороженнее.

Грохот и крики резко оборвались.

Я изумленно моргнула.

Черный дым растаял в предрассветном мареве. Теперь он казался лишь ночным кошмаром, который Джарэм, однако, уже не сумеет забыть поутру: там, где однажды ядовитые языки Тьмы коснулись улиц, разверзлись глубокие котловины, в низинах плавал молочно-сизый туман, а вокруг площади щербатыми клыками скалились остовы разрушенных зданий. Храм тоже не выдержал напора Тьмы и времени: в стенах зияли огромные дыры, потолок обрушился, двери давно сгнили, а темнеющий проем напоминал распахнутый в крике рот. Оттуда доносился заунывный вой сквозняка, гуляющего среди камней, покрытых слоем земли и заросших бурьяном. Лежащая у входа голова Ольма скорбно взирала на меня из-под полуприкрытых каменных век.

– Алесса, – вновь позвал Шейн.

Он замер на нижней ступеньке храма, встревоженно всматриваясь в мое лицо.

– Не понимаю… – тихо пролепетала я.

Последнее, что всплывало в памяти: Шейн разбудил меня на ночное дежурство, я сидела у костра, подбрасывая хворост в норовившее погаснуть пламя. А потом…

– Мне снилось, что я жила в Джарэме и у меня была сестра…

Я потрясла головой, сбрасывая последние клочья морока, будто налипшую паутину, и удивленно оглядела разрушенную площадь.

– Снилось ли? – настороженно подала голос Шеонна.

Она стояла позади Шейна, и только теперь я увидела в ее руках прижатую к груди серую сумку, из которой выглядывал рыжий хвост.

Эспер.

Пальцы заледенели от страха.

Как я могла оставить тамиру одного? Что заставило меня забыть о нем и прийти в мертвый город?

– Сейчас это не важно, – попытался успокоить нас Шейн и нетерпеливо протянул руку. – Спускайся, Алесса. Разберемся с произошедшим, когда вернемся в лагерь.

Я шагнула навстречу. Что-то тихо хлюпнуло под ногой, я успела заметить лишь, как черный, липкий, словно пиявка, сгусток скатился с моего ботинка и исчез среди расколотых плит. А затем земля загудела.

Лицо Шейна побледнело, сравнявшись в серости с туманом, повисшим над площадью. Испуганные взгляды друзей устремились сквозь меня, и я замерла, будто заяц перед змеей.

Руины за спиной пробуждались от векового сна. Земля исходила мелкой дрожью. Осыпаясь, звенели стекла и скрежетал камень.

Первородный страх затопил меня с головой и зажал сердце в стальных тисках. Дыхание сперло. Каждая клеточка тела отчаянно вопила: «Беги!» Но, вопреки рассудку, осознавая, что совершаю ошибку, о которой совсем скоро пожалею, я медленно обернулась и едва не задохнулась от ужаса.

То, что в полумраке я приняла за груду камней в центре храма, неспешно вставало, обретая четкие пугающие очертания. С земли поднималось исполинское чудовище; с всклокоченной с проплешинами шкуры опадала налипшая за годы сна земля и каменная крошка. Каждое его движение сопровождал металлический скрежет. Где-то в грудной клетке шипели поршни, перекачивающие ядовито-зеленую жидкость в стеклянные колбы, гребнем торчащие из позвоночника.

Скрип поршня. Жидкость наполнила до предела одну из колб, существо вскинуло голову, и его ветвистые рога, казалось, оцарапали перистые облака, медленно наливающиеся кровью в предрассветных сумерках. Золотой луч упал на его морду, и к моему горлу подступила тошнота: кожа зверя прогнила, как заплесневелый пергамент, клочьями сползла с пасти, обнажив кости и острые клыки. В груди зияла огромная дыра, открывая вид на серые ребра и переплетение стеклянных трубок вместо сердца.

Еще один скрип, еще одна наполненная колба – и массивная лапа тяжело опустилась на землю, так что задрожали руины храма. Острые когти заскребли по каменному полу, вспарывая его до земли. В образовавшихся разломах что-то неприятно хлюпнуло.

Третья колба. Существо неуклюже подалось вперед, задело плечом остатки фасадной стены, сбив несколько камней. Раскалываясь, кирпичи покатились по лестнице.

Биение моего дрожащего в страхе сердца вторило глухим ударам осколков о ступени, и весь мир мгновенно сузился до этого звука. Последний камень упал на поросшую мхом брусчатку, и зверь резко повернул голову, выпустив из носа – точнее, из того, что от него осталось, – едкие облачка пара. В этот самый момент Шейн схватил меня за руку, больно выкрутив запястье, и потянул вниз.

Шеонна уже мчалась впереди, и мы не отставали.

На удивление монстр не шелохнулся. Но моя радость продлилась недолго, и ее место совсем быстро занял уже привычный, леденящий душу страх: мы были мышами, загнанными в ловушку, с которыми играл матерый кот. Нам позволили попытаться сбежать. Но разве была у нас надежда на успех?

Я бежала за Шейном, огибая разросшиеся колючие кустарники и замшелые камни. Под ботинками хрустела земля, усыпанная то ли гравием, то ли костями, – я упорно гнала прочь мысли об этом и не позволяла себе опустить взгляд.

Шеонна резко свернула за очередной наполовину разрушенной стеной, и мы вылетели на широкую дорогу, поросшую мягким ковром клевера. Но не успели мы достичь конца улицы, как раздался оглушительный грохот, и градом посыпались остатки одного из домов.

Я взвизгнула и согнулась, прикрыв голову руками. Каменная крошка болезненно жалила незащищенную кожу. Шеонна отпрянула, чудом увернувшись от крупных обломков, – жгучие языки пламени лизнули траву под ее ногами, но тут же погасли, оставив после себя выжженное пятно, – и, не мешкая ни секунды, нырнула в ближайший переулок. Шейн крепко сжал мое запястье и потянул в противоположную сторону.

В облаке поднявшейся пыли чернела тень монстра и раздавалось уже знакомое шипение поршней.

Мы перебежали улицу и спрятались за полуразрушенной стеной, вжавшись спинами в холодный, крошащийся от прикосновения кирпич.

Воцарилась напряженная тишина, прерываемая лишь шелестом мелких камней и песка, осыпающихся с потревоженных руин. Я осторожно выглянула из укрытия. Зверь стоял посреди улицы и неспешно водил головой из стороны в сторону.

В этот момент я поняла: монстр слеп. Если бы его глаза не сгнили вместе с плотью на морде, то мы бы погибли еще на той самой лестнице у храма. Я жестом сообщила Шейну о своей догадке, он кивнул в ответ.

Стараясь не издавать ни звука, мы поползли к обломкам соседнего строения.

Неожиданно моей ладони коснулось что-то влажное и омерзительно склизкое. Я резко отдернула руку от земли: вокруг покрытых тонкими кровоточащими царапинами пальцев обвился невесомый черный сгусток, и там, где он касался кожи, она стремительно немела. Шейн накрыл шершавой ладонью мой рот ровно в тот момент, когда испуганный крик был готов сорваться с губ. Я лишь едва слышно пискнула – звук больше походил на икоту – и встряхнула рукой. Липкий клочок Тьмы отлетел в сторону, ударился о серый круглый камень, тот перекатился на бок, и из травы на меня осуждающе уставились пустые глазницы. Сдерживая вновь подобравшийся к горлу крик, я уткнулась лицом в рубашку Шейна, сминая в пальцах пыльную ткань, – исчезнувшая под листьями клевера Тьма оставила белый след на и без того бледной коже, которую теперь болезненно покалывало.

Не знаю, что нас выдало: шорох травы или шелест камня, скатившегося с насыпи, – но монстр вновь пришел в движение.

Заскрипел металл в его суставах, энергично зашипели поршни, и черная тень заслонила восходящее солнце.

Земля сотряслась, но я слишком поздно поняла, что причиной этому был мой страх. Шейн оттолкнул меня, и в этот момент древесный корень вспорол землю между нами, взметнулся вверх и врезался в стену. Каменные осколки дождем брызнули во все стороны. Я не успела прикрыть голову, и один из них ударил мне по лбу, распоров кожу над бровью.

Секунды, которые мы потеряли, едва не стоили нам жизни. Исполинская лапа зависла над головами. Шейн рывком поднял меня на ноги, и острые когти твари полоснули лишь землю.

Шейн крепче перехватил мою руку, выкручивая пальцы до хруста. Я заскрипела зубами и сосредоточила все свое внимание на боли, пытаясь забыть о страхе и удержать Силу за хлипкой дверью, лишенной петель, – Стихия могла обречь нас на смерть более жуткую, чем от клыков монстра.

Мы мчались, не разбирая дороги, прятались от зверя за каменными насыпями, скрывались под частично уцелевшими крышами и петляли по узким улицам. Чудовище спотыкалось о руины, врезалось в стены, грохот обрушений отвлекал его. Вскоре оно потеряло нас из виду, и мы позволили себе остановиться, жадно глотая воздух.

Незримая нить, связывающая меня с Эспером, натянулась и настойчиво толкала вперед. Я без труда определила, в какой стороне находится тамиру, и уверенно потащила Шейна за собой.

Мы нашли Шеонну в одном из чудом уцелевших домов: бушующая в Джарэме столетие назад Тьма лишь выбила окна и двери да проделала несколько мелких дыр в каменных стенах. Подруга в страхе забилась под лестницу в холле. Ее рубашка порвалась, на плече алел порез, тонкие струйки крови прочертили кривые дорожки до кончиков пальцев. Увидев нас, подруга радостно вскрикнула, но тут же закрыла рот ладонями.

Мы замерли.

Зверь ничего не услышал.

Шейн порывисто обнял сестру, погладив ее по волосам, а я наконец забрала Эспера. Надежно закрепив сумку на груди, я обрела толику безмятежности в этом полном ужасов городе. Присутствие тамиру успокаивало, как теплое прикосновение золотистого солнечного лучика, что проникал в брешь в стене дома и разгонял тьму. Лучика, свет которого омрачала Тень, поселившаяся в душе.

Переведя дух, мы покинули убежище. Оставаться надолго и проверять прочность стен было опасно: если зверь, рыскающий по руинам, вновь нападет на наш след, то кирпичное здание сложится под его лапой подобно карточному домику и станет нашей могилой.

Улицы Джарэма, или то, что от них оставили Тьма и время, превратились в нескончаемый лабиринт, из которого не было выхода. Мы блуждали по проулкам, неожиданно сужающимся так, что было сложно протиснуться даже в одиночку, утыкались в тупики, образованные обвалами, и осторожно прокрадывались мимо котловин, в которых все еще плавал туман: неизвестно, скрывалась ли под ним мягкая земля, покрытая травяным пологом, или ощерившиеся, как колья, камни. А ветвистые рога зверя тем временем медленно плыли над обвалившимися крышами, разрастаясь на фоне неба. Монстр приближался.

Мы миновали очередной завал, пролезли под опасно накренившейся колонной – от падения ее удерживало лишь соседнее здание – и вышли на просторную улицу. Впереди высилась мощная стена, казалось неприступная даже для зверя и манившая в свои объятия обещаниями защиты.

Как выяснилось позже, обещания ее были фальшивы.

Мы по очереди протиснулись в узкий, незаметный издали разлом. Я шла первая, поэтому раньше друзей столкнулась с кошмаром, который скрывала стена. И оцепенела, до боли в пальцах сжимая ремень сумки, словно якорь, удерживающий в бушующем море отчаяния.

Тычок в спину мгновенно привел меня в чувство. Шеонна, пыхтя, выбралась из разлома и выглянула из-за моего плеча.

– Что это такое? – обессиленно прошептала она.

– Нужно убираться, – еще тише ответила я.

Мы одновременно развернулись, но Шейн преградил путь, в предостерегающем жесте приложив палец к губам.

Земля мелко дрожала: зверь подобрался слишком близко. Жадно втягивая воздух, он рыскал за стеной. А потом неожиданно возвысился над ней на половину своей туши, вонзив смертоносные когти в зубцы, и медленно повел головой. Из частично разложившихся ноздрей вырывались едкие облачка пара, когда существо шумно выдыхало и вновь набирало полную грудь воздуха.

Зверь гулко клацнул зубами. Когти заскребли по стене. С нее посыпались мелкие камни, но мы не смели пошевелиться и даже дышать. Застыв, я закрыла глаза и обняла Эспера что было сил.

Нам оставалось лишь одно: надеяться, что легкие зверя сгнили точно так же, как и глаза. Монстр вновь потянул носом, но потом неожиданно оттолкнулся от стены и грузно опустился на лапы.

Пути назад не было: впереди поджидали жаждущие крови клыки и когти, а за спиной – пропасть, полная голодной Тьмы.

Возможно, когда-то эти стены охраняли императорский дворец, но он уже давно обратился в пыль, а ветер развеял ее над Разломом. Теперь посреди круглой площади зияла глубокая котловина, на дне которой вязко колыхалась черная слизь.

То, что убило Джарэм, все еще жило в его руинах.

Оно завернулось в кокон – он беззвучно пульсировал над кратером в сплетении склизких черных нитей, будто паук, поджидающий любопытную муху в центре паутины.

Шейн указал на противоположную сторону, где приветливо распахнули свои массивные створки ржавые ворота. И первым решительно шагнул вперед, огибая по узкому краю котловину – все, что осталось от площади, выложенной мраморными плитами.

Я медленно брела следом, не отрывая взгляда от земли, выискивая свободные клочки, еще не захваченные скользкими, похожими на пиявок комьями Тьмы, которых с каждым шагом становилось все больше, – они облепили даже стену. Моя рука еще зудела от прикосновения к одному из них, и мне не хотелось повторять этот опыт.

До ворот оставалось всего ничего, когда Шеонна настороженно замедлила шаг. Я проследила за ее взглядом, прикованным к котловине, и по спине пробежал холодок: из ямы поднимался густой черный дым, будто слизь на дне кратера неожиданно и совершенно беззвучно вскипела.

– Это плохо, да? – обреченно спросила подруга.

В моей памяти ожил недавний сон, заманивший меня в руины на съедение монстру: в ушах вновь зазвенели крики и захрустели кости. Я испуганно попятилась. Плиты под ногами пошли трещинами, и из открывшихся ран полезли змеевидные корни.

– Бежим! – скомандовала я и опрометью бросилась под арочные своды ворот.

Грохот не заставил себя ждать: камень трещал, земля тряслась и норовила выскользнуть из-под ног. Непонятно было, гнался ли за нами зверь, черный дым, разъяренная нашим с Шеонной страхом Стихия или все они разом.

На удивление ровная дорога скоро оборвалась у края поля, усыпанного белыми цветками, а впереди чернела спасительная полоса леса. Огибая редкие ложбины, мы кинулись к ней.

Я уже поравнялась с одним из монолитов, когда земля гневно содрогнулась, вздыбилась под ногами и отбросила меня в сторону. Рефлекторно закрыв Эспера руками, я грузно рухнула на твердый дерн. Сжавшись и крепко зажмурив глаза, я уже приготовилась распрощаться с жизнью, но нагнавшая меня Шеонна подхватила под локоть и помогла сесть.

В нескольких шагах от нас черный дым врезался в зачарованную преграду, возведенную между монолитами, и плескался за незримой стеной, словно вода в стеклянной чаше.

Мы были в безопасности.

Шеонна испустила протяжный вздох облегчения и обессиленно осела на землю. Рядом, согнувшись, стоял Шейн. Его грудь тяжело вздымалась, на раскрасневшемся лице выступила испарина, волосы прилипли к мокрому лбу. Одной рукой он упирался в колено, а второй зажимал вновь открывшуюся из-за бега рану – рубашка покрылась алыми пятнами, а под ладонью друга теплился исцеляющий свет.

– Если хоть один из этих камней упадет… – отдышавшись, пробормотала Шеонна.

По спине пробежали мурашки. Подруга не договорила, но я и без того в красках представила, что ждет Дархэльм, если Тьма, заточенная в мертвом городе, обретет свободу: люди лицом к лицу столкнутся с чудовищным злом, которое сами же спрятали в ненадежную коробку и о котором предпочли забыть.

Вдали на фоне руин вырос исполинский силуэт монстра. Зверь медленно плелся по дороге, водя слепой мордой по сторонам. И теперь, когда нас разделила зачарованная стена, я ощутила неподдельную жалость. Кем бы прежде ни был этот зверь, он не заслужил подобного существования: вечного заключения в бессмертном, медленно разлагающемся теле.

– Кто сотворил с ним такое? – ужаснулась я. – Зачем?

Никто не ответил.

Черный дым не спешил отступать. Вязкие лапы ощупывали невидимый барьер, льнули к монолитам, изучая каждый дюйм холодного камня. Тьма жаждала рассказать еще одну из тысячи своих историй, вновь заманить нас в объятия и утолить вековой голод своего стража.

Тонкая струйка дыма протиснулась сквозь трещину у основания одного из монолитов, стекла на землю и лениво зазмеилась по траве.

Я пискнула, попыталась вскочить, но ослабшее от усталости тело подвело, и мне осталось лишь обреченно отползать. Шейн рывком поставил меня на ноги, и, не сговариваясь, мы втроем из последних сил кинулись в лес.

Горло и легкие жгло огнем, мышцы немели от боли и изнеможения, но мы не останавливались до тех пор, пока полуденное солнце не коснулось пышных кучерявых крон и мы наконец не убедились, что Тьма больше не следует за нами по пятам.

– Ну, по крайней мере, мы сократили путь, – попыталась пошутить Шеонна, когда мы обессиленно рухнули у корней ветвистого старого дуба.

После бешеной погони сердце еще долго не могло усмирить свой бег и гулко билось о ребра. Руки дрожали от слабости и пережитого страха.

Алый кристалл под рубашкой накалился, тонкими иглами впился в кожу, будто пытался дотянуться до сердца и унять его трепет. Легкая боль постепенно возвращала к жизни, заволакивая воспоминания о Джарэме мягким туманом.

Волчий оберег тоже не оставлял меня в борьбе со страхом.

Я выудила кулон из-под рубашки. Он мерно пульсировал; Слеза Эрии внутри хрустального шарика в серебряной волчьей лапе мигала, словно утешая: «Тебе больше нечего бояться». Я сжала оберег в руке и закрыла глаза, прижавшись затылком к бугристому стволу.

Рядом раздался треск ткани – Шейн порвал рукав на плече Шеонны, – и подруга тихо зашипела, когда Сила Древней Крови коснулась ее раны.

– Что это? – вдруг спросил Шейн.

Я озадаченно моргнула, не сразу осознав, что друг смотрел на волчий оберег.

– Это один из кулонов Эссы? – поинтересовалась Шеонна, удивленно изогнув бровь.

Я тут же кивнула: предположение подруги избавило меня ото лжи.

– Зачем она дала его тебе?

– Не знаю… – Я пожала плечами и все же соврала: – Наверное, это ее прощальный подарок.

И пока Шейн не задал новых вопросов или не попросил взглянуть на оберег ближе, я спрятала его под рубашкой. Если друг и нахмурился, недовольно сведя брови, я этого уже не увидела, потому что вновь закрыла глаза и незаметно для себя провалилась в вязкий сон.

Мы потеряли все: карту, вещи и время.

Бросили пожитки по другую сторону Джарэма рядом с грудой углей от догоревшего костра, и страх не позволил вернуться за ними даже в обход руин. У нас остались лишь дорожные плащи, согревающие прохладными ночами, да сумка, в которой лежал Эспер. Револьвер Шейна исчез в Болотах, лук Шеонны был обречен медленно гнить под острым взглядом мертвого города – мы остались беззащитны перед опасностями, которые поджидали впереди, и не могли охотиться.

Но самой большой и непростительной потерей стали питательные настойки, что Бенгата сварила для тамиру. По дороге Шеонна отыскала несколько кустов руррса, которым когда-то откармливала нас по дороге в Ксаафанию, и в этот раз мы уплетали горькие стебли за обе щеки, не жалуясь на невыносимый вкус. Но накормить Эспера пережеванным растением оказалось непосильной задачей: зверь больше не глотал пищу и оттого чах с каждым часом.

К полудню третьего дня густая чаща выпустила нас на широкую равнину, за которой стоял город.

– Кажется, это Вэйш, – сообщила Шеонна, на ходу вспоминая карту.

Усталость и изнуряющая боль мгновенно улетучились. Я взвинченно подпрыгнула на месте и радостно бросилась к городу, разводя руками высокую траву.

Вэйш встретил нас оглушительным шумом: визжали играющие дети, звенели далекие наковальни, ржали в стойлах лошади, блеяли выставленные на продажу овцы. Мы брели мимо лотков, доверху нагруженных свежими фруктами, засоленной рыбой и ароматными лакомствами. Желудок сводило от голода, но торговцы искоса бросали осуждающие взгляды и угрожающе хмурились, когда кто-то из нас оказывался слишком близко.

О чем они думали, глядя в нашу сторону? Видели в нас бездомных сирот, явившихся клянчить монеты или воровать еду?

Осуждать за подобные мысли я не могла, ведь именно так мы и выглядели: покрытые грязью, ссадинами и синяками, в порванной одежде и стертой до дыр обуви.

– Хочешь есть? – елейным голоском спросил худощавый торговец, когда я проходила мимо, невольно задержавшись взглядом на его прилавке.

Мужчина обезоруживающе улыбнулся и протянул сочный пирожок, еще исходящий жаром печи и истекающий маслом. Это было ловушкой, на которую попадаются потерянные, ослабшие и наивные дети. Я отчетливо видела хищный блеск в глазах торговца, ощущала, как остро наточен крючок, на который он пытается меня поймать, но грызущий изнутри голод заглушил глас рассудка, и я потянулась к еде. Мужчина резко отдернул руку и покачал головой, цокая языком.

– Я дам тебе таких целую дюжину, но только в обмен на твой плащ, – сообщил он, и крючок, на который я попалась, больно вонзился в грудь. – Это ведь эрчин, верно? Откуда он у такой, как ты?

Я испуганно округлила глаза и попятилась, крепко впившись пальцами в золотые шнурки на шее, будто пронзительный жадный взгляд торговца мог в любой момент стянуть плащ с моих плеч. Неожиданно твердая рука Шейна уперлась между лопаток и подтолкнула меня обратно к прилавку.

– Мы согласны, – ответил друг, радушно улыбнувшись мужчине.

– Шейн! – сокрушенно взвизгнула я, но он проигнорировал все возражения. Его пальцы скомкали ведьмовскую ткань на моей спине, удерживая на месте.

Торговец победоносно оскалился.

– Закрепим сделку?

Шейн протянул ладонь. Мужчина пренебрежительно скривился, взглянув на серую от налипшей пыли кожу и разглядев черную грязь под ногтями, но, подавив отвращение, все же пожал руку. Шейн крепко сжал пальцы, и его губы растянулись в улыбке. Я еще крепче затянула завязки плаща, едва не удушив себя. Что бы Шейн ни задумал, я не позволю отнять у меня дорогую и любимую вещь!

– Благодарю, – тихо произнес Шейн, склонившись к торговцу. – Вы добрый человек, поделившийся едой с уставшими и заблудшими путниками.

Мужчина напрягся, словно натянутая до упора струна, его глаза остекленели. По моей спине пробежали мурашки.

– Я добрый человек, – эхом повторил торговец.

Не мигая и двигаясь так, будто его кисти дергали за невидимые ниточки, мужчина набил бумажный пакет теплой выпечкой, который радостная Шеонна спешно выхватила его из рук.

– Мы вам очень благодарны.

Шейн одобрительно похлопал торговца по плечу и легонько подтолкнул меня в спину, направляя вверх по улице. Его лицо оставалось безмятежным, будто ничего необычного не случилось и это не он только что выворачивал наизнанку чужой разум.

Мы свернули на тихую безлюдную улочку. Между двухэтажными домами на натянутых веревках колыхалась выстиранная одежда. Ветер развевал пеструю, украшенную цветами простыню. Раздуваясь, она прятала от глаз солнечный диск, как некогда полотнища над улицами Джарэма. От воспоминаний в горле словно образовался комок, и я поспешила загнать неприятные мысли как можно глубже.

Шеонна рухнула на верхнюю ступеньку лестницы, покрытой слоем грязи и желтоватого мха – никто уже очень давно не поднимался по ней к заколоченным дверям, – раскрыла пакет и жадно вгрызлась зубами в сочное хрустящее тесто. Воздух наполнился ароматом жареного мяса и лука, по пальцам подруги потек вязкий жир.

Шейн присоединился к сестре, а я, вконец ослабев, опустилась на нижнюю ступеньку.

Живот сводило от голода, желудок болезненно сворачивался в узел от манящего запаха еды. Но кусок не лез в рот, и при взгляде на бумажный пакет с выпечкой горло щипало от тошноты.

Что-то не так…

Сердце яростно ударилось о грудную клетку и окоченело.

Тьма, разделившая нас с Эспером, стала тяжелее и плотнее. Она стремительно разрасталась, и слабая нить жизни тамиру ускользала из моих дрожащих пальцев. Из-под сомкнутых век зверя выступили темно-алые, почти черные, слезы. Я смахнула слезинку большим пальцем, но лишь размазала кровь по рыжей шерсти.

Нет…

Худая кошачья морда расплылась перед глазами.

Я опоздала…

Я не справилась…

Я подвела…

Куда бы мы ни шли, наш путь обрывался именно здесь.

Я обреченно заскулила, прокусив щеку до крови, крепко сжала загривок тамиру, но зверь не почувствовал ни боли, ни меня.

– Алесса? – Голос Шеонны доносился будто из-под толщи воды, но я не откликнулась.

Слезы дождем обрушились на рыжую шкуру. Я уткнулась в нее лицом, отчаянно пытаясь дотянуться до разума тамиру, в последний раз коснуться его души, вцепиться в нее крепко и не опускать до самого конца, даже если сгину вместе с ней во тьме. Но сытая Тень затопила все укромные уголки в сердце Эспера, запечатала в него двери, и я отчаянно колотила в них, выброшенная за порог и ужасно одинокая.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.