Олеся Строева
Искусство и философия. Удивительные параллели, необычные интерпретации

Рецензенты: Сальникова Е. В., доктор культурологии, ведущий научный сотрудник сектора медийных искусств Государственного института искусствознания, Николаева Е. В., кандидат культурологии,

доцент Российского государственного университета им. А. Н. Косыгина

Посвящается моему дедушке Григорию Ивановичу Демченко, художнику-графику

Взгляд сквозь века

Глава 1. Феноменология искусства: реализм, антиреализм и гиперреализм в истории живописи

Задумывались ли вы, почему все дети, в том числе и вы когда-то, постоянно рисуют, каждый день, но как только вырастают, перестают это делать? И от чего все детские рисунки так похожи на рисунки модернистов? Почему дети выпадают часто из окна? И, наконец, почему лучше в отпуск ездить всегда в новые места? Вы думаете, что это никак не связано с искусством, а на самом деле связано напрямую. Мы ответим на эти вопросы, если разберемся, как устроено наше восприятие, и каковы главные тенденции развития изобразительного искусства. Кроме того, станет понятно, почему реализм и гиперреализм в живописи до сих пор так популярен, несмотря на то, что уже давно изобретен фотоаппарат, у каждого в телефоне есть камера, и мы каждый день фотографируем.

В качестве эпиграфа, сравним три известные картины трех великих художников: «Троицу» Андрея Рублёва, «Пшеничное поле с жнецом и солнцем» Ван Гога и «Композицию № IV» Василия Кандинского. Они отличаются не только манерой живописи, но и самим подходом к их созданию. Вот описания работы художников над своими произведениями:

(1)… Однажды Андрей Рублев прекратил работу над иконой оттого, что согрешил в мыслях своих, но, выдержав пост несколько дней и укротив свою плоть, продолжил творение…(эпизод из к/ф «Андрей Рублев», А. Тарковский)

(2)… Ван Гог вышел в поле где-то близ одного из городков южной Франции и начал писать. Он не был удовлетворен своей работой до тех пор, пока солнце не напекло ему голову и обострило ощущение желтого цвета до такой степени, что жар в его раскаленной голове слился с жаром на его полотне…(Ирвин Стоун «Жажда жизни»)

(3)…я однажды увидел свою собственную картину в сумерках, поставленную на бок, и поразился. В тот день я решил, что предметность искусства вредна моим картинам. Много потребовалось времени и для решения другой проблемы – чем заменить предмет (Из воспоминаний В. Кандинского).

Какую из этих трех картин мы могли бы назвать реализмом? Несмотря на то, что только на картине Кандинского нет узнаваемых предметов, искусствоведы не относят ни одну из них к направлению реализма, поскольку во всех трех случаях мы наблюдаем желание художника скорее уйти от реальности, чем приблизиться к ней. А реализм, в своем классическом определении – это в первую очередь стремление показать правду жизни, отразить её такой, какая она есть. В подходе Ван Гога акцент сделан на субъективном восприятии, результат – взрыв его личных эмоций и ощущений. У Кандинского сама задача творчества заключалась в том, чтобы уйти от видимого предмета и открыть что-то иное. А «Троица», как и всякая иконопись в целом относится к знаково-символическому искусству, где главное – выражение идеологии.

Реализм – синоним изобразительности, фигуративности или физиопластики, то есть тяготения к изображению вещей. В истории культуры «реализм» периодически менялся на противоположную тенденцию выразительности, нефигуративности или идеопластики, то есть стремление создавать знаково-символический код. Один из самых ироничных художников XX века Рене Магритт наглядно показал разницу между выразительными и изобразительными элементами в серии работ «Декалькомания», где фигуративные образы будто вырезаны и помещены рядом с «дырками», через которые просвечивает фон. Так Магритт сопоставил реалистичное изображение и нереалистичное: если бы нам показали только контур предмета, мы все равно узнали бы в ней кошку. B этом и заключается удивительное свойство нашего сознания – оперировать некими схемами. Феноменология изучает, как наше сознание обрабатывает данные чувственного восприятия и преобразует их в смысловые схемы. Если бы мы не оперировали готовыми образами, то мы бы постоянно перегружали свой мозг, так как бесконечно считывали бы визуальную информацию чувственного многообразия мира.

Французский философ Мишель Фуко очень любил интерпретировать работы Рене Магритта. На основании серии «Декалькомания», он вывел принцип сходства и подобия в искусстве. Сходство, на чем основан реализм, «делает возможным узнавание чего-то, несомненно, являющегося зримым», а подобие, на котором базируется нефигуративность, «позволяет увидеть незримое, скрытое за привычными очертаниями, узнаваемыми предметами»[1]. Однако в изобразительном искусстве в большинстве случаев мы имеем дело с изоморфным языком. Это значит, что художественные формы всегда подобны реальному миру, к чистой знаковости пришли только авангардисты, оторвавшись от предметности. Система универсальных значков, не похожих на реальный мир, используется также в письменности. Письменность изначально возникла из пиктограмм, поскольку изобразительное искусство и первая письменность были одной синкретической[2] формой, а в дальнейшем стали развиваться в разных направлениях. Знаковая письменная форма все больше отдалялась от подражания реальности, а в искусстве сохранились изоморфные формы, в той или иной степени развивающие сходство с природой. Удивительно, но в истории культуры существует закономерность постоянного чередования тенденций фигуративности и нефигуративнсти в изобразительном искусстве, своеобразный «маятник культуры». Оказывается, в разные эпохи на первый план выходила одна из этих доминант: выразительность либо изобразительность. Под выразительностью мы понимаем тенденцию, когда доминирует знаковость, другое ее определение – идеопластика. Когда же доминирует изобразительность, то есть стремление подражать природным формам, – это физиопластика.

Так в древнем мире, с начала развития древних цивилизаций, первой доминантой была знаковость и выразительность. Это было связано с тем что, в основном все формы культурной деятельности человека тогда были синкретичными, и все можно было описать одним словом миф. Искусства, как отдельной формы не существовало, художественные формы служили инструментом разъяснения мифа, в результате чего письменность и искусство были очень близки. Всем известны египетские росписи в гробницах, они выглядят как папирусы, опоясывающие стены пирамид в несколько рядов, их нужно было уметь читать, что было доступно только избранным. Примитивную форму египетских пиктограмм в современном мире воспроизводят комиксы, в которых практически отсутствует текст.

Маятник качнулся в сторону изобразительности в эпоху Античности. В центре древнегреческой эстетики лежит концепция телесной сущности человека и освоения физического пространства через тело. Аристотель сформулировал категорию «мимесиса», что на древнегреческом означает «подражание», как основание всего классического искусства. Однако мимесис включал не только уподобление природе, но деятельность творческого воображения и большую степень идеализации, чего добивались благодаря методу математического расчета. Метод создания древнегреческих скульптур очень похож на компьютерное 3D моделирование: фигура расчерчивалась и измерялась по определенным пропорциям, сетку у греков заменяла деревянная решетка.

В Средние века кардинальным образом поменялась идеология: с появлением христианства возник запрет на изобразительность и телесную эстетику. Искусство стало каноническим, то есть снова знаковым. Иконописные каноны были разработаны Дионисием Ареопагитом уже в IV веке и до сих пор неизменны. Среди главных канонов было искажение пропорций и обратная перспектива, что нивелирует схожесть с природой. Цель и смысл иконы заключается в том, чтобы человек обратил свой взор не во внешний мир, а во внутренний, поэтому изображение специально функционирует так, чтобы выталкивать, а не погружать зрителя внутрь себя. Икона дает только импульс, чтобы зритель находил образ в каких-то иных сферах, идеальных сферах, которые не связаны с реальным миром. Икона считается ярким примером нефигуративной живописи.

В эпоху Возрождения впервые и единственный раз в истории искусства был найден некий баланс между выразительностью и изобразительностью, поскольку переход от средневековой культуры к Новому времени вызвал «зависание маятника» между двумя доминантами. Работы ренессансных художников до сих пор являются для нас эталонами живописи, потому что в них знаковость и идейное наполнение сочетается с физиопластикой высокого художественного уровня. В конце XVI–XVII веков произошел очень важный, с точки зрения культуры, перелом, радикальный перелом – начался процесс разрушения мифологического и религиозного сознания под влиянием науки. В это время зарождается европейское естествознание, поэтому миф, который до этого все объединял и наполнял, делал все таким универсальным и гармоничным, начинает дробиться. В живописи наглядно видно, как изображение становится все более натуралистичным, очень близким к жизни и реальности. В период с XVII по XIX века изобразительность достигла своего апогея: художники научились до такой степени точно копировать действительность, что уже подошли к черте абсолютного иллюзионизма. И в этот момент появилась фотография, таким образом, техника реализовала идею крайней степени изобразительности. Изобретение фотоаппарата изменило отношение к искусству: художники почувствовали, что их усилия по копированию реальности обесценились, что и послужило одной из причин появления модернизма. Начиная с импрессионизма, художники стали стремиться разрушить предметность, разрушить фигуративность, и дошли до крайней точки абстракционизма, когда изобразительность полностью была отвергнута, и искусство объявили антимиметическим. Жирную точку в развитии изобразительности поставил Казимир Малевич, его «Чёрный квадрат» стал символом конца изобразительного искусства. В этом произведении важна не столько художественная, сколько культурологическая ценность, так как оно завершает длительный процесс развития изобразительности. Теперь, когда все средства художественной изобразительности были испробованы и израсходованы, наступила смерть искусства.

Однако развитие художественной культуры не остановилось, просто она стала совсем другой. Множество факторов начала XX века повлияло на изменение характера искусства: и развитие массового производства, и научно-техническая революция, и войны, и прочие социальные катаклизмы. Дадаист Марсель Дюшан решил, что раз закончились все изобразительные средства, то надо использовать что-то другое, нужно перейти границу жанра и экспериментировать. Он начал выставлять готовые вещи, известные как «редимейдз», в качестве произведений искусства, самый яркий пример – писсуар, с названием «Фонтан». Дюшан попытался предложить зрителю поменяться ролями, поскольку функция художников как миссионеров закончилась, и теперь зрители сами должны были наделять предметы эстетическим смыслом, и сами в своем сознании и воображении приписывать им художественные свойства. Другое значение «редимейдз» в контексте массового производства – вернуть единичность и уникальность объекту в потоке технического размножения.

Но, несмотря на полное низвержение классики и традиции, отказ от мимесиса и нигилизм, с 60х годов XX века в эпоху постмодернизма возрождается интерес к реализму в живописи, причем в гиперреалистической форме. Гипертрофированный реализм, живопись на основе фотографии возник как новая технология. Сначала фотореалисты использовали проекцию большого размера и перерисовывали с точностью все детали фотографии. Сейчас это сделать еще проще, так как разрешение камеры становится все выше, появилась возможность увеличивать изображение до огромных размеров и приближать оптически объект до макромасштаба. Если модернизм был порождением эпохи фотографии и кинематографа, то гиперреализм – это порождение медийной культуры. Восприятие современного человека кардинальным образом изменилось под влиянием техники, сегодня мы смотрим на мир через экран. Например, в путешествиях мы всегда фотографируем, нам недостаточно созерцать красивое здание, нам нужно обязательно зафиксировать этот момент с помощью камеры. Гиперреалисты, как и камера, показывают нам предмет так, как в реальной жизни мы его увидеть не смогли бы, поскольку это выше возможностей человеческого зрения, но наше восприятие «испорчено» изображениями высокого разрешения, поэтому художникам приходится соревноваться с техникой.

У Рене Магритта есть еще одна известная картина "Это не трубка". Он хотел показать, что изображение, вещь, слово – это разные феномены, но мы их часто уравниваем. Дело в том, что художники – большие обманщики, они создают иллюзию реальности, то есть создают виртуальную, дополнительную реальность. Человек – знаково-символическое существо, так как наше сознание пользуется идеальными конструкциями, кроме того мы пользуемся языком, а сейчас еще и наполовину живем в виртуальной реальности, поэтому для нас символы, знаки, слова становятся аналогами реального мира, становятся аналогами вещей. Когда мы смотрим на изображение трубки, мы воспринимаем ее как предмет и забываем, что это холст и мазки краски, поэтому Рене Магритт подписал здесь "Нет, это не трубка". В другом варианте он изобразил картину в картине, чтобы показать, как создается иллюзия.

Феноменология занимается изучением того, как наше восприятие реального мира обрабатывается, систематизируется и анализируется сознанием. Отцом феноменологии был Эдмунд Гуссерль, немецкий философ, а его самым известным учеником – Мартин Хайдеггер. Современная философия искусства невозможна без феноменологии, поскольку она описывает механизмы формирования смыслов в сознании. Объясним это на простом примере. Если сказать десяти взрослым людям, не являющимся художниками: «Нарисуйте, пожалуйста, дом». У всех возникнет одна и та же идея – нарисовать квадрат и треугольник, геометрические фигуры, которые будут служить универсальным знаком понятия «дом». Если дать такое же задание художнику, то, скорее всего, он спросит: «Какой именно дом нужно нарисовать?». Затем он выйдет на улицу и начнет рисовать с натуры конкретный дом, данный ему непосредственно в зрительных ощущениях. Все люди, не умеющие профессионально рисовать, а также и дети, рисуют не предмет, не вещь, а идею, которая связана с понятием, со словом, то есть своего рода пиктограмму.

А теперь ответим на первый вопрос, заданный в начале главы: почему подобным рисованием занимаются дети? Когда ребенок приходит в этот мир, он начинает считывать информацию о внешней реальности через ощущения, через органы чувств, накапливая ее в своем сознании, как на жестком диске. Компьютер – это аналог нашего сознания, только очень упрощенный. Так же, как в компьютере в сознании формируется файловая система, то есть все дома, которые мы видели в своей жизни, складываются в папку с названием «дом», далее сознание систематизирует, анализирует эту информацию, выделяет общие для всех домов свойства и выводит главный смысл – эйдос, как называл его Платон. Скажем, эйдос дома подразумевает что-то устойчивое, защищенное сверху, что потом закрепляется и фиксируется в знаковой форме – пиктограмме. Дети на начальном этапе никогда не рисуют ничего конкретного, а только абстрактные, наиболее обобщенные схемы понятий, например, дерева, человека и т. д. Мы с детства пользуемся готовыми схемами, которые сформировались в нашем сознании, поэтому находясь в знакомой среде, мы перестаем видеть, рассматривать предметы, давая отдых органам чувств. Например, стулья, на которых вы сидите, обратили ли вы внимание какой они формы, из какого материала сделаны, какого цвета? Мало кто из вас об этом вспомнит, выйдя из аудитории, потому что вы не фиксируете внимание на деталях. А художник реалист, рисуя стул, специально выделит его из общей массы зрительных ощущений, и сконцентрирует на нем ваше внимание, «вернет вам зрение». Художник же авангардист нарисует этот стул схематично, он может не передавать трехмерность, может изменить цвет и пропорции, что отнюдь не снижает художественной ценности его произведения. Реалисту потребуется намного больше времени для рисования, так как он проводит очень сложную интеллектуальную работу, он выстраивает связи между предметами, выделяет главное, создает композицию в соответствии со своим внутренним ощущением гармонии. Он практически вам передаст все ваши зрительные ощущения, которые вы сами получаете от органов чувств, но вернет вам «детский взгляд», как при первой встречи с предметами.

Почему дети выпадают из окна? Дело в том, что физически мы видим окружающий мир не только перевернутым вверх ногами, но и как кашу из цветовых пятен. И только благодаря работе мозга и сознания, мы выделяем из этой массы предметы, понимаем, что существует расстояние между предметами, что есть пространство, которое мы в детстве также исследуем с помощью нашего тела. Когда дети бросают предметы, они как раз пытаются понять, что между предметами есть расстояние, что где-то высоко, а где-то низко, но когда ребенок вылезает в окно, картинка, которую он видит перед собой абсолютно плоская. Если у него еще нет телесного пространственного опыта, он не понимает что такое расстояние и перспектива. Так же и на картине создается лишь иллюзия пространства, на двухмерном холсте появляется оптический эффект глубины и объема.

Поскольку во взрослой жизни мы в основном пользуемся готовыми схемами-понятиями, сформированными в сознании, новое нас привлекает, новые вещи, одежда, какие-то изменения в обстановке, доставляют нам чувственное удовольствие, но только на короткое время. Поэтому и в отпуск лучше ездить в новые места, чтобы начать снова видеть, и получать максимум ощущений. Чем экзотичнее новый мир, тем больше вы будете ощущать себя ребенком, получать искреннюю радость от познания, от непосредственного восприятия мира и от своего присутствия здесь и сейчас. Эту же функцию выполняет искусство, Мартин Хайдеггер называл ее «хранением истины бытия»[3]. Главная особенность человеческой жизни состоит в том, что все постоянно находится в движении и непрерывном изменении. Время – это главная ценность, которая у нас есть, потому что жизнь конечна. Следующее поколение феноменологов, к которому принадлежит Хайдеггер, связывает работу сознания с нашим присутствием здесь в этом мире и с переживанием экзистенции – в немецком «dasein», что буквально и значит "здесь быть". В тот момент, когда мы что-то созерцаем, происходит «зацепление» за эту реальность, то есть мы начинаем ощущать свое присутствие здесь и сейчас, а значит и собственное существование в этом мире. Искусство – одно из немногих способов, позволяющих переживать «dasein».

Одному африканскому племени показали европейский фильм, а потом спросили, о чем он был, и все сказали, что о курице, поскольку в какой-то момент в кадре пробежала курица, и это было единственное, что они поняли. Понятийное узнавание является необходимым в процессе восприятия. Восприятие фильма или изображения также требует определенного эстетического и понятийного опыта. Если бы фильм был черно-белым, то африканцы вряд ли бы восприняли его вообще. Отсутствие цвета – уже некий знаковый код, изменение реальности. У нас обостряется восприятие в новой обстановке, активнее происходит сбор информации через чувственные ощущения, но совсем другое дело, если контекст непонятен совершенно. Образованный человек едет в Париж посмотреть Нотр-Дам, и получает эстетическое удовольствие от его созерцания, житель Парижа, спешащий по своим делам, не «увидит» собора, проходя мимо. Совсем другое восприятие собора будет у того же африканского аборигена. Как и для ребенка, собор будет для него единичным в своем роде предметом, возможно, пугающим и одушевленным, совершенно необъятным, лишенным целостности.

Импрессионисты попытались разложить наше восприятие на стадии и показать визуально, как мы видим мир до его обработки сознанием, как происходит сбор чувственной информации. Как пишет Роман Ингарден, живописная комбинация пятен – это феноменологическая редукция, «заключение в скобки характера единства и целостности предметов»[4]. Импрессионисты интуитивно возвращаются к полю данных ощущений: на расстоянии точки объединяются в предметы, но если подойти совсем близко к картине, то мы увидим, лишь мозаику из цветных пятен. Импрессионисты не смешивали цвета на палитре, они помещали один мазок рядом с другим, чтобы получался оптический эффект смешения. Например, синий и желтый, воспринимается как зеленый на расстоянии. Импрессионизм – живопись восприятия, что нужно понимать в буквальном смысле. Другие модернисты также экспериментировали с восприятием. Кубизм – это другой способ феноменологической редукции в отношении процесса восприятия движения. Сам Пикассо называл кубизм аналитической живописью. Египтяне применяли метод ортогональной проекции, изображая фигуры одновременно и анфас, и в профиль. Точно так же Пикассо пытался создать эффект трехмерности и живого восприятия, рисуя сразу несколько фаз одновременно. Глядя на картину, зритель должен сам синтезировать в своем сознании стадии движения.

Абстракционисты попытались уйти в трансцендентальную область чистого сознания, практически отказываясь от эмпирического опыта. Они взяли за основу своего творчества линии и цветовые пятна. Линия и цветовое пятно (отдельно от предмета) не имеют эмпирической основы, они из области априорного, тем не менее, линия передает движение, цвета и пятна имеют определенное универсальное воздействие, и с помощью этих инструментов абстракционисты попытались создать некую новую реальность. Они стремились создать мир новых чувственных ощущений, на основе которых можно формировать новые образы или эйдосы, как мы это делаем в реальном мире. На том же принципе основана музыка. Музыка – это поток движения звуков во времени, которые мы синтезируем в сознании в определенные образы. А. Ф. Лосев подробно проанализировал, как отдельные звуки складываются в смыслы, и назвал феномен музыки «текучестью эйдосов»[5]. Об этом писал и Ф. Ницше, считая, что музыка содержит в себе неоформленный материал «начала всех вещей»[6]. И эта смысловая текучесть прекрасно передана у абстракционистов, в частности, у В. Кандинского.

Понимая тенденцию нефигуративности, мы можем лучше понять, что такое фигуративность и реализм. Итак, реализм и фигуративное искусство – это попытка возвратить зрение, зафиксировать свое присутствие в этом мире, а также преодолеть солипсизм сознания. Что касается живописи, на ранних этапах развития цивилизации она была знаковой, поскольку служила инструментом для разъяснения мифа. У греков мы не так хорошо знаем живопись, поскольку упоминания о произведениях античных художников сохранились только в легендах. Уже тогда известные живописцы состязались в мастерстве создавать иллюзию реальности. Сохранились этрусские фрески, созданные во многом под влиянием греков, а также древнеримские мозаики, где заметно стремление к передаче объема и правильных пропорций. Христианская культура Средневековья подвергла запрету принцип подражания природе, поэтому возвращение к фигуративности произошло лишь спустя десять столетий в эпоху Возрождения.

В период Ренессанса процесс перехода от знаковости к изобразительности происходил постепенно. Превращение иконы в картину осуществил уже Сандро Боттичелли в период Раннего Возрождения, тем не менее, образы Рафаэля и Леонардо еще крайне абстрактны, они изображают обобщенную «идею человека». Венера и Мадонна сосуществуют параллельно, так как символический смысл этих персонажей утрачивается, они преобразуются в конкретно-человеческие образы. В «Джоконде» Леонардо воплотил главную идею Ренессанса – гуманизм, где человек предстает во всей полноте благородства, красоты физической и духовной. И как писал Вазари, «Леонардо встретил в Моне Лизе самого себя», что естественно с феноменологической точки зрения. Изобразить другого человека – очень сложная задача для художника, нужно изобразить не только внешнее сходство, а передать ощущение проникновения в чужое сознание. Внешнего механического сходства с моделью позволяет добиться технология или техника, в том числе совершенствование художественного мастерства, как ремесла, поэтому в Древней Греции искусство называлось «техне». Художники учатся в художественной школе срисовывать точно с натуры, развивают глазомер, то есть тренируют свой глаз, уподобляясь фотоаппарату. Но создать психологический портрет – более сложная задача. Это можно сделать только по аналогии с самим собой, поэтому, когда художник рисует другого человека, прежде всего он исследует самого себя. Лишь в эпоху Возрождения появляется автопортрет, как самостоятельный жанр. Достаточно поздно, если считать, что цивилизация возникла более 2000 лет до нашей эры. Это свидетельствует о том, что начинается процесс не только освоения внешнего тела, но и формирования в сознании образа «я» как личности.

Художники постепенно уходят от мифологических и религиозных сюжетов, в эпоху Нового времени изобразительность начинает доминировать над выразительностью. Художественное мастерство растет в изображении человеческого тела, создаются многофигурные композиции с использованием сложных ракурсов, обилием архитектурных деталей и перспективных эффектов. Если вам снова дать задание нарисовать дом, то вряд ли вам придет в голову нарисовать его с нижней точки, потому что вам достаточно передать идею дома. А Караваджо, например, рисуя с натуры мертвое тело, специально выбирал острый угол зрения, чтобы произвести драматический эффект, гипертрофируя чувственность. Несмотря на то, что он использовал все те же академические библейские сюжеты, скажем историю «Давида и Голиафа», он намеренно смещал акценты, демонстрируя сцену убийства, вместо подвига. Столь же существенно отличается «Кающаяся Мария Магдалина» Тициана и Эль Греко, от героини Караваджо – здесь она простая крестьянская девушка, современница художника. Также и рубенсовские женщины – пример чувственности и конкретной телесности, перенесенные великим фламандцем в контекст мифов. Для сравнения, взгляните, насколько кажется схематичной «Джоконда», если поместить ее рядом с портретом «Инфанты Изабеллы» Рубенса.

XVIII–XIX вв. – время расцвета реалистической живописи голландской и испанской школ, а также появления иллюзионизма. Художники достигли такого мастерства в живописи, что копирование реальности стало аттракционом. В придворной среде обрели популярность натюрморты-обманки, создающие оптический обман. Их кстати любили и русские цари, в Третьяковской галерее можно увидеть целую коллекцию подобных «обманок». Монументальная барочная живопись также может быть отнесена к направлению иллюзионизма. Многие соборы и дворцы Италии, Германии, Испании оформлялись с применением перспективных эффектов, фигуры на потолке изображалось в реалистичном ракурсе, с нижней точки зрения. Для экономии средств, живопись заменяла архитектурные элементы, компенсировала отсутствие купольных конструкций. Иллюзионизм в современности вернулся к нам в виде стрит-арта: сейчас очень популярно создавать объемные 3D картины на асфальте или стенах домов.

Апогеем создания этой телесно-пространственной иллюзии явилось изобретение фотографии и кинематографа. Кинематограф стал воплощением эффекта восприятия движения. Всем известен принцип создания иллюзии движения в мультипликации, многие в детстве и сами делали «мультики» в блокноте, рисуя разные фазы движения и пролистывая их на большой скорости. Итальянские футуристы подобным образом изображали фазы движения в живописи. А кинематограф воплотил идею «мумификации времени», проецируя на экран "серию фотографий" с определенной скоростью. Медиакультура стала следующим этапом в процессе документирования и дублирования реальности.

Гиперреализм в живописи является отражением техногенной цивилизации и представляет собой цитирование фотоизображения. Реалистическая картина, как и фотография, имеет свой референт, то есть определенную вещь в реальности, к которой отсылает изображение. У гиперреалистического изображения референтом является фотография. Рисовать по фотографии намного легче, чем рисовать с натуры, потому что художник, когда рисует с натуры, проводит сложную аналитическую работу, а фотография – это уже готовая схема. С другой стороны, фотография высокого разрешения позволяет показать нечто, что увидеть глазами в жизни невозможно, передать мельчайшие детали или фактуру материала, поэтому, можно сказать, что гиперреалист расширяет диапазон зрения и возвращает уникальность, единичность и рукотворность произведению в век множительной техники. Художники используют различные материалы от шариковой ручки или карандаша до масляной живописи или акрила. Гиперреалисты в основном работают в жанре поп-арт, их картины лучше смотреть «вживую», поскольку в сети их невозможно отличить от фотографий. Так в чем же секрет популярности реализма и гиперреализма в живописи? Видимо в том, что у человека всегда есть потребность в мимесисе, то есть желании создать собственную реальность, похожую на действительность, но устроенную согласно человеческой воле. Греки называли эту потребность «космосом». Человеческий космос противопоставлен хаосу природы, и художник берет на себя функцию демиурга, соревнующегося с творцом, и в этом состязании состоит суть развития всей человеческой культуры. Создание компьютера и виртуальной реальности стало воплощением человеческого стремления к созданию собственного «космоса». Этот дубликат действительности настолько привлекателен, что у каждого из нас появился виртуальный двойник, создаваемый благодаря технологии «селфи». Сущности этого явления посвящена следующая глава.

Глава 2. «Стадия зеркала» в образе Нарцисса в произведениях художников от Античности до культуры «селфи». Становление европейской субъективности от архаики до эпохи смартфонов

Палка Нарцисса – синоним палки для «селфи». Является ли «нарциссизм», связанный с отражением в персональном экране-зеркале, расстройством личности? Или это естественная потребность человека новой формации в обновлении своего образа «Я» в виртуальном пространстве? История изобразительного искусства – история эволюции восприятия образа «я», запечатленная в живописи и скульптуре. Культура проходит те же стадии личностного развития: античный мифологический Нарцисс, антропоцентрические барочные образы Караваджо, Рубенса, Брюллова, романтический герой Уоттерхауза, раздробленный модернистский персонаж Сальвадора Дали и умирающий юноша в современном произведении неоакадемизма. А знаете ли вы, почему в мифе о Нарциссе присутствует нимфа Эхо, символ многократного воспроизведения, и именно она становится причиной гибели героя? Эхо наказала Нарцисса за невнимание к ней, попросив богов внушить ему безумную любовь к себе. Объяснение этому парадоксальному сочетанию персонажей мы можем найти лишь в современной культуре.

Образ Нарцисса в истории европейской культуры является универсальным символом становления человеческого сознания, трансформации представления о самом себе. В философии исследование стадий формирования образа “я” в индивидуальном сознании сложилось в традиции классической феноменологии Э. Гуссерля, и в дальнейшем было развито в концепциях феноменологии тела, а также в психоаналитических учениях, в частности теории архетипов К. Юнга, Э. Ноймана и «стадии зеркала» Ж. Лакана. Кроме того, еще З. Фрейд активно использовал идею аналогии онтогенеза (развития одного человека) и филогенеза (развития всей культуры), эта идея заключается в следующем: если последовательно рассматривать различные этапы становления культурного сознания, то становится очевидным, что культура проходит примерно те же стадии, что и отдельный индивидуум в процессе взросления. Образ Нарцисса является одним из важнейших и знаковых визуальных символов процесса знакомства человека со своим образом “я”. Формирование личности и представление о самом себе постоянно меняется, поэтому и вся человеческая культура представляет собой разнообразие этапов, периодов и стилей, так как искусство и философия есть способ выражения человеческого бытия, проявляющегося в первую очередь в отношении к самому себе.

Архаический доисторический период вполне справедливо можно сравнить с периодом младенчества, и естественно, образ Нарцисса мы не встретим среди палеолитических артефактов, поскольку человеческое сознание как у ребенка еще находится в состоянии симбиоза с матерью-природой. Мать представляется в младенчестве божеством, что в архаической культуре выражается в архетипах земли и плодородия. Палеолитические Венеры мобильного искусства, найденные в разных частях света, представляют собой обобщенный абстрактный образ материнского начала, где ярко выражены детородные, плодородные признаки, но отсутствует лицо. Теоретики антропологии называют мировосприятие этого периода «аграрным мифом», где представление о собственном жизненном цикле складывается из практики смены сезонов года, цикличности времени и вечного возвращения, хождения по кругу, что привело к возникновению культа умирающего и воскресающего бога. Таким образом, синкретизм как главная характеристика мировосприятия этого периода, подразумевает нерасчлененность, неразделенность человека и природы, человека и рода, где нет представления об индивидуальной смерти, что само по себе, является признаком отсутствия представления об индивидуальном «я», даже как об индивидуальном теле. Соответственно образ Нарцисса как символ знакомства со своим эго не мог возникнуть на этом этапе.

Однако и в древних цивилизациях уже более развитых, таких как Шумер, Вавилон и Египет представление об индивидуальности в искусстве также еще не сложилось. В скульптуре и в живописи появляется канон изображения тела, что свидетельствует о том, что тело не воспринимается как конкретное и персонифицированное, а как обобщенно-абстрактное. Египтяне использовали всего несколько канонических типов, среди них: человек шагающий, переступающий некую границу или невидимую черту, границу жизни и смерти; человек, сидящий на троне с рукой на сердце, готовящийся к суду Осириса; фигура писца в позе лотоса. Образ тела создается как идеальная модель, то есть конструируется по законам математики на основе симметрии и пропорций. С одной стороны, стремление создать идеальное тело объяснялось идеологическими причинами: изображения фараонов предполагали наличие некого божественного начала, божественной природы. С другой стороны, эстетика абстрактного человеческого тела свидетельствует о невыделенности конкретного индивидуального тела из мира, то есть другими словами «стадия зеркала» еще не пройдена. Математический канон пропорций тела у египтян менялся. Так в период Древнего царства стопа входила десять раз в высоту тела, потом появилось более мелкое дробление, но, в конце концов, художники пришли к тем параметрам, которые использовали в дальнейшем и греки. Эту пропорцию мы сейчас называем золотым сечением, той идеальной пропорцией, которая воспринимается визуально наиболее гармонично. Также и в детском восприятии родители представляются божествами, идеальными с физической точки зрения, поскольку по сравнению с младенцем их тело совершенно. Кроме того, родители обеспечивают жизнь и питание ребенку, поэтому эти божества всесильны. Таким образом, математический канон в искусстве удовлетворяет естественную потребность визуализировать символическое абстрактное тело, поскольку тело бога – это одновременно и идеализированное тело матери.

Однако, как известно, все архаические скульптуры раскрашивались в телесный цвет, так как им пытались придать жизненность и реалистичность. Глаза специально инкрустировались алебастром и хрусталем для эффекта натуралистичности, рельефно обводились по контуру век. Подобное противоречие, возникающее между абстрактным характером изображения тела и желанием придать ему иллюзию веризма, объясняется особенностями мифологического сознания – принципом партиципации. Архаическое магическое представление о том, что в мире все между собой взаимосвязано, и изображение человека является его частью, предполагает, что взаимодействуя с изображением, можно воздействовать на человека. У египтян статуя обычно играла роль двойника, так как после смерти жизненная энергия «ка», одна из семи оболочек структуры человека, могла переселяться в мумию или в статую. Поэтому перед скульптором стояла сложная задача: с одной стороны, тело нужно было изобразить по божественным каноническим критериям, а с другой стороны, придать скульптурам портретные черты, чтобы душа «ба» узнала своего хозяина. Так возникло первое архаическое применение мимесиса – принципа подражания природе с большой долей идеализации и творческого воображения, впоследствии описанного Аристотелем. У египтян обобщенный идеализированный канонический портрет развивался достаточно активно в связи с обрядовой стороной, однако в Новое Царство искусство приобрело более светский характер. Одним из самых известных шедевров Нового Царства является портрет Нефертити, он относится к Амарнскому периоду правления фараона Эхнатона, совершившего религиозную реформу, упразднив традиционных богов и предложив монотеизм. Его жена Нефертити и он сам изображались реалистично, поскольку частью его реформ было также изменение канонов в искусстве. Особенно это касалось изображения тела фараона, которое перестает рассчитываться как геометрическая фигура, а обретает естественные природные формы. Все изображения этого периода связаны с земной жизнью фараона и его семьи, портреты Эхнатона и Нефертити – примеры точного изображения индивидуальных черт личности, явления скорее не характерного для архаического искусства.

Миф о Нарциссе, как признак формирования интереса к конкретному телесному «я», зарождается в Античности. Архаические статуи куросов еще повторяют египетский канонический тип «шагающего человека», однако значение и функции этих скульптур были переосмыслены. В представлении греков они были воплощением бога Аполлона, проявлением физического совершенства тела и красоты, но также еще абстрактной. Античность как более прогрессивный шаг в развитии культуры, похожа на период взросления, когда ребенок начинает отделяться от матери и осваивать мир через свое тело, ориентируясь в физическом пространстве. Мы познаем мир через свое тело, потому что именно оно является границей между сознанием и внешним миром, субъектом и объектом. В период Античности идет активное формирование телесного или физического «я», что выражается в развитии скульптуры и в целом в телесном характере древнегреческой эстетики. Как считал А. Ф. Лосев, сама формация рабовладельческого строя также является проявлением телесной эстетики, так как раб – это тело, с помощью которого человек воздействует на природу. Тело раба является вещью или инструментом для осуществления деятельности или удовлетворения потребностей.

В божественном проявлении прекрасное тело есть воплощение космоса в микромасштабе, это самый совершенный порядок, сложная организация, при этом хорошо работающая и имеющая границу. Как известно, древнегреческая эстетика формируется на основе главной античной мировоззренческой категории – категории космоса. Если перевести слово cosmos с греческого буквально, оно означает «украшение», понимаемое греками также и как «порядок». Из этимологии становится очевидным, что вкладывалось в понятие древнегреческой красоты – нечто упорядоченное и правильное. Космос противопоставляется хаосу – неорганизованному и не укладывающемуся в границы и рамки началу. Для греков понятие космоса обязательно включало понятие границы, ощутимой чувственным образом, соразмерной физическим чувствам. Концепция тела как микрокосма, вписанного в макрокосм и являющегося его аналогом, просуществовала вплоть до эпохи Возрождения. В Новое время, благодаря Гоббсу, тело начинает представляться как винтик, работающий в механизме государства. Эстетика модернизма была направлена на разрушение целостности тела, как организации, и далее в эстетике постмодернизма мы встречаемся уже с таким явлением как «тело без органов» или «трансгрессия». Современное представление о теле характеризуется в первую очередь возможностью выйти за его пределы, и это происходит благодаря технологиям, в том числе «селфи».

Итак, в греческой мифологии мы впервые встречаемся с легендой о Нарциссе, говоря кратко, она повествует о том, как юноша влюбился в свое изображение и погиб от любви к самому себе. У Жака Лакана первый момент встречи ребенка со своим отражением называется «стадией зеркала». Ребенок впервые видит образ своего физического «я», что сопровождается бурным ликованием. Ликование вызвано тем фактом, что единственный объект мира, который мы не видим целиком со стороны – наше тело, благодаря зеркалу становится доступным нашему восприятию целиком. Невозможно общаться с другим человеком, не имея в сознании образа своего собственного «я», в том числе телесного. Однако проблема состоит еще и в том, что этот образ постоянно меняется, поэтому его необходимо регулярно обновлять. Ж. Лакан называет образ нашего “я” воображаемым, так как сознание его постоянно дорабатывает и дополняет. Благодаря изобретению фотографии и современным технологиям мы можем формировать свой образ не только в сознании, но и визуализировать его, а также преобразовывать в виртуальной реальности. Технология «селфи» оказалась чрезвычайно удобным инструментом, который помогает нам развивать, приукрашать, материализовывать воображаемое, создавать и формировать по нашему желанию образ своего «я». Кроме того, в отличие от зеркала, «селфи» позволяет выйти за границу тела. Общение с другим «я» происходит по принципу интерсубъективной аналогии, поскольку свое тело мы воспринимаем по аналогии с другими телами, а другое сознание воспринимаем по аналогии с собственным. Мы не можем проникнуть в чужое сознание, так как замкнуты в своем сознании, при этом, не видя своего тела. Свой образ «я» мы воображаем, основываясь на отражении в зеркале или в камере, а другое «я» формируем как символическое.

Образ Нарцисса, формирующийся в мифе, как символ открытия физического «я», очень показателен для древнегреческой эстетики. Однако он связан не только с буквальным изображением персонажа мифа, а в целом проявляется в развитии скульптуры и интересе к естественному телу. По сути, достижения древнегреческой пластики – это и есть проявление архетипа Нарцисса, хотя портрет не свойственен искусству Греции вплоть до эпохи эллинизма. Первая скульптура эпохи классики, которая нарушает архаическую абстрактную статику и идеализирует в обобщенном виде реальных героев – «Тираноубийцы Гармодий и Аристогитон». Следующий серьезный шаг к миметическому подражанию природным формам произвел Мирон в скульптуре «Дискобол». Важным этапом в развитии пластики стала работа Поликлета «Канон», где он описывает принцип золотого сечения как основной классический принцип пропорционирования человеческого тела. Кроме того, Поликлет создал скульптуру Дорифора, как пример контрапоста (опоры на одну ногу) – естественного положения тела для удерживания равновесия. Реформу в изображении женского тела произвел Пракситель, впервые создав Афродиту обнаженной. Скандал, связанный с этой революцией, известный как «Суд над Фриной» – гетерой, позировавшей Праксителю, впоследствии стал популярным сюжетом живописи эпохи Возрождения и Нового времени. История с Фриной крайне показательна для эстетики и идеологии греков: гетеру обвинили в том, что она стала моделью для изображения богини. Несмотря на интерес к естественному телу, в греческой культуре существовал запрет на изображение конкретного, человеческого, индивидуального тела, тем более в мифологическом контексте. Другой известный пример – суд над Фидием по обвинению в том, что он изобразил себя и Перикла на фризе Парфенона в виде Икара и Дедала. Фрину оправдали, так как защитник предложил ей раздеться в суде, и судьи признали, что её тело божественно красиво, то есть укладывается в пропорции. А если она сама являлась воплощением космоса, то обвинение могло стать нарушением греческого закона калокагатии, согласно которому красота приравнивалась к благу. С этого момента греческие скульпторы стали изображать женское тело обнаженным, что в классической культуре превратилось в академический стереотип, впоследствии высмеянный модернистами.

Принцип изображения абстрактно-обобщенного тела бога, так называемый принцип идеализации, стал характерной чертой традиционного европейского классического искусства и в современности реализуется активно в медиакультуре. Каким образом миф о Нарциссе и принцип миметического зеркала в искусстве Античности согласуется с запретом на развитие портрета, как феномена интереса к конкретной личности? В этом противоречии заложены две важнейшие тенденции культуры: стремление к изображению абстрактного тела бога как часть мифа и воплощение стихии Аполлона, то есть области воображаемого и символического, и развитие реализма в портрете, натурализма Дионисийской стихии, который вырастает из технологии снятия погребальных масок. Египетские, этрусские и греческие скульптуры периода эллинизма применяли технологию масок для точного воспроизведения черт портретируемых, в том числе Лиссип, придворный художник Александра Македонского, нарушивший греческий запрет на создание портретов. Однако среди портретов Македонского можно встретить как реалистичные, так и идеализированные, обожествленные, и как раз образ второго типа был реализован в фильме Оливера Стоуна «Александр», где златокудрый ирландец Колин Фаррелл по сути воплощает образ бога Аполлона.

Несмотря на некоторые изменения в тенденциях искусства в период эллинизма, вершиной греческой пластики считается скульптура «Лаокоон и его сыновья», которой Лессинг посвятил целый трактат. Эта скульптурная группа есть величайший образец художественного мимесиса – сотворения идеального абстрактного тела, в ней переданы не только сложные стадии движения, но и эмоциональное состояние, психологическое напряжение героев. Кроме того, она является абсолютным воплощением Аполлонийского иллюзорного начала, создающего симулякры, согласно концепции Платона. Аристотель же видел в этом достоинство и преимущество искусства – в его способности преобразовывать безобразное в предмет эстетического удовольствия. В данном случае, в этой скульптуре мы видим сцену смерти и страдания, но восхищаемся ею как произведением искусства и вершиной древнегреческой классики. В этой возможности искусства создавать из безобразного и трагического эстетические объекты Платон и видел опасность, однако дальнейшее развитие классического искусства, как известно, пошло по линии, заложенной греками, по линии идеализации. Аполлон победил Диониса, миф победил реальность.

Современные технологии позволяют применять принцип идеализации не только виртуально, для корректировки своего образа по меркам «богов», но и физически изменять свое тело. Индустрия пластической хирургии развивает принципы древнегреческой идеализации: математический расчет золотого сечения создает идеальную конструкцию лица. У греков всё внимание было обращено к телу, а голова и лицо воспринимались как его часть, и рассчитывались также по принципу идеальных пропорций. Отсюда возник образ греческого профиля, где лоб переходит в нос по прямой линии. Современные художники экспериментируют с классическими образами, например, одевают греческие скульптуры в современную одежду, и сразу нарушается принцип канонического, мифологического образа, так как повседневность внедряется в идеальную сферу и разрушает миф, превращая абстрактный образ в эмпирический.

У римлян в отличие от греков ярко проявлялась вторая тенденция натурализма, основанная на технологии снятия масок. Благодаря наследию культуры этрусков в Римской республике развивался скульптурный портрет. Римляне не придавали большого значения телу статуи, поэтому изготовление тел было поставлено на поток, в масштабах массового производства. По уровню натуралистичности изображения лиц в портретной скульптуре римляне достигли удивительных результатов. И если у этрусков существовала технология получения точной копии лица умершего человека, то у римлян портретная скульптура уже выполняла функцию прижизненной фотографии. В портретной скульптуре Республики 3–1 веков до н. э. веризм или натурализм был главной тенденцией, при этом автопортрет отсутствовал как жанр. В искусствоведении принято считать римский портрет «интересом к конкретной личности», однако упускается из виду феномен отсутствия автопортрета. Каким образом возможен процесс познания другой личности, если своя личность не сформирована? Интерсубъктивность строится по принципу аналогии, другое «Я» является символом своего собственного «Я», и только чужое тело доступно в непосредственном восприятии. Поэтому римский портрет также является примером телесной эстетики начального этапа формирования образов физического «я», где скульптор выполняет функцию зеркала или фотоаппарата, то есть механического отражения. И только в эпоху Возрождения, когда зарождается жанр автопортрета, происходит открытие своего психического «Я», формируется личность и по аналогии отражается в портрете. Автопортрет – это попытка выйти за границу своего тела, визуализировать свое воображаемое «Я». Римские же портреты очень напоминают современные скульптуры гиперреализма, где эффект натуралистичности усилен за счет использования современных материалов и компьютерных технологий: силикон веристически передает ощущение телесности. Однако кроме механистического воспроизведения повседневности, другого впечатления эти скульптуры не производят.

Портреты Брута, Цезаря, Помпея – одни из самых впечатляющих ранних шедевров искусства Древнего Рима, созданных в тот период, когда механицизм стал постепенно трансформироваться в мимесис под влиянием греческой культуры. Расцвет римского портрета приходится на тот момент, когда был найден баланс между механистическим телесным воспроизведением и воображением художника. Античный мимесис как принцип подражания творческой деятельности демиурга захватил римскую официальную культуру: император Август провозгласил главным принципом искусства греческую классику. Греческая тенденция идеализации и староримское направление реализма сосуществовали параллельно, и некоторые императоры, например, Флавии или Марк Аврелий поддерживали эту тенденцию и изображались реалистично, в отличие от Августа или Траяна. Похожие тенденции продолжают оставаться актуальными и в современном искусстве. В медиасфере работают античные принципы идеализации, только это уже не скульптура, а реальная трансформация тела (трансгрессия), которая сегодня стала доступна не только звездам. В элитарном галерейном искусстве гиперреализм противопоставляет медийной сфере натуралистическую тенденцию.

Однако наибольшее удивление вызывают древнеримские портреты, выполненные для частных заказчиков. Один из самых известных портретов расцвета империи, поражающий своим жизнеподобием – бюст ростовщика Цецилия Юкунды. Это портрет небольшого размера, который привинчивали над входной дверью дома, вместо фотографии. Производство подобных портретов было настолько массовым, что состоятельный человек мог заказать свое скульптурное изображение вместо таблички. Казалось бы, идеализирующая тенденция должна была стать более востребованной в сфере частных заказов, как в современной ситуации популярна обработка фотоизображений с помощью фильтров и компьютерных программ. Однако наблюдается обратная тенденция, скульптор не стесняется изображать все дефекты лица этого человека, сбоку видна огромная бородавка, что свидетельствует о том, что автор стремился передать особенности лица портретируемого с буквальной точностью, скорее всего, скульптор использовал технологию маски. Кроме того, история не сохранила имен римских скульпторов, что также свидетельствует о механистичности и ремесленном характере их работы.

Таким образом, у римлян мы прослеживаем процесс формирования образа “я” как индивидуального тела, но еще далеко не психологического портрета личности. Формирование психического “я” начинается в эпоху Ренессанса, стимулированное возвращением к античным принципам антропоцентризма. Принцип мимесиса также трансформируется, поскольку ведущую роль в творческой деятельности играет эксперимент. В это время художники начинают исследовать природу и анатомию, отчего отношение к природе и телу изменяется. В целом в эпоху Ренессанса начинает разрушаться традиционная культура, ядром которой служил миф, сначала античный, а затем религиозный. Универсальный образ тела как микрокосмоса вписанного в космос начинает дробиться. В искусстве этот процесс проявляется следующим образом: все мифологическоме персонажи, такие например как Давид или Богоматерь, начинают переосмысливаться и превращаться из символов в реальных людей. Как пишет об этом Нойман, Средневековый архетип Бога Отца сменяется на архетип земной материнский[7]. В этом и заключалась главная тенденция антропоцентризма и гуманизма – рождение конкретной личности. Образ Давида, одного из самых популярных героев Ренессансной скульптуры, трактуется не однозначно: у Донателло Давид – это несформировавшийся юноша, убивший Голиафа с помощью хитрости – буквальная иллюстрация Библии, у Вероккио он предстает в облике молодого Леонардо да Винчи. Совсем другой Давид у Микеланджело: он воплощение собственных идей художника, мужчина в полном расцвете сил, прекрасный с физической точки зрения, и с точки зрения победы человеческого духа над природой, олицетворением которой служит Голиаф. Однако Микеланджело не изображает Давида в момент убийства, как это делает впоследствии Караваджо. Пожалуй, это единственное изображение Давида без отрубленной головы (параллельным женским образом была Юдифь, также традиционно изображавшаяся с отрубленной головой врага). Переосмысление и разрушение религиозного мифологического образа и составляет суть ренессансного творчества, однако идея человеческой личности еще слишком абстрактна и универсальна. Микеланджело воплощает в образе Давида собственную идею о «человеке вообще». Нарцисс, как персонаж скульптуры появляется впервые у Челлини. И это можно считать знаковым событием, т. к. формирование индивидуального “я” переходит на стадию формирования психического “я” как личности. Важным моментом также является тот факт, что Челлини принадлежит эпохе позднего Возрождения, многие считают его маньеристом, то есть представителем выродившегося Ренессанса, когда уже нет той глобальной идеи гуманизма, нет того светлого, прекрасного и универсального содержания, которое воплощали великие художники кватроченто. Он стоит на пороге Новой культуры, новой эры естествознания и научного сознания, эры господства человека.

Ярким представителем этой новой эпохи становится Караваджо. Караваджо учился в Академии художеств, был прямым наследником эпохи Возрождения, но стал реформатором в живописи. Его Нарцисс стал первым живописным воплощением этого сюжета в зарождающуюся эпоху классицизма и барокко. Реформа Караваджо заключалась не только в том, что он изменил манеру письма на так называемый прием кьяроскуро[8] и использовал острые сложные драматичные ракурсы. Главное в его творчестве – новая интерпретация библейских и мифологических героев, их погружение в мир повседневности. И Давид, и Юдифь, и Нарцисс – все они становятся «ребятами с соседней улицы», одетыми в современные для Караваджо костюмы. Такой подход к традиции стал характерен и для голландцев. Персонажи Брейгеля одеты не как античные герои или библейские святые, а как простые крестьяне, а Вавилонская башня вписана в ландшафт и быт голландских будней.

Начиная с 17го века, происходит постепенное разрушение представлений о цельности мира и тела как его аналога. Окончательно этот процесс завершается только в 19-м веке: Модернизм стал квинтэссенцией разрушения универсализма. В Новое время начало процесса дробления восприятия проявляется в появлении стилей: классицизма и барокко. Они противопоставлены друг другу по типу восприятия, как чувственная сфера и рациональная. В барокко тело становится воплощением эмоций, страстей, чувственной и душевной сферы, поэтому оно подвижно, динамично, пластично. Классицизм воспроизводит античную эстетику идеализации и математического расчета. Основатель классицизма в живописи Никола Пуссен также обращается к сюжету мифа «Нарцисс», но запечатлевает юношу не в момент любования отражением, а показывает смерть героя. Однако в картине Пуссена нет драматизма, нимфа Эхо, будто позирует художнику, само положение умирающего больше напоминает состояние блаженного сна. Классицистам был свойственен отстраненный взгляд на мифологические сюжеты, поскольку во многом они были формалистами, в том смысле, что их в большей степени занимала форма и материальная телесная сторона, чем внутренние переживания. В России одним из самых ярких представителей классицизма был Карл Брюллов, он также иллюстрирует легенду о Нарциссе в буквальном ее прочтении. В более поздние времена прерафаэлит Уотерхауз представил Нарцисса в романтической манере, наполняя историю эмоциями. Таким образом, начиная с 17 века, миф о Нарциссе становится академическим сюжетом изобразительного искусства, что крайне показательно для развития образа эго, стремящегося к индивидуализму.

Процесс формирования психического индивидуального “я” в искусстве еще ярче проявляется в активном развитии жанра портрета, который зарождается еще в эпоху Ренессанса. Рубенс, Рембрандт, Хальс, Ван Дейк, Вермеер добиваются потрясающих результатов в изображении человека со всеми присущими ему психологическими характеристиками. Это и есть свидетельство того, что собственная индивидуальность художника как личности становится зрелой. Хотя тенденция механического отображения реальности также заметна в череде бесконечных барочных портретов, где в первую очередь внимание уделялось внешним статусным регалиям. Многие художники Нового времени прибегали к помощи камер обскура, в которых использовались линзы еще до изобретения фотографии. Тем не менее, у таких гениев как Вермеер или Веласкес, психологическая составляющая портрета всегда присутствует.

В конце 19го века с изобретением фотографии задачи искусства были пересмотрены модернистами. Импрессионисты совершили новый шаг: они стали запечатлевать не статичный образ другого «я», а подвижный, вечно меняющийся момент бытия. Проникновение в чужое сознание невозможно, но возможна иллюзия мимолетного соприкосновения с ним. Портреты Шопена и Жорж Санд кисти Делакруа создают впечатление нестабильного, вечно меняющегося собственного образа «я», отраженного в другом. Модернизм меняет классическое представление о теле как о целостном организме, авангард представляет тело как нечто текучее. Роден создает текучее тело в скульптуре, в том числе и в портретах, например, бюст Гюго выполнен в манере мягкого недоработанного материала. Импрессионизм буквально визуализирует наше чувственное восприятие до момента обработки данных ощущений сознанием. С помощью набора мазков и точек импрессионистическая живопись передает наши зрительные ощущения – то, как мы в реальности воспринимаем мелькающий поток чувственных ощущений, бесконечную мозаику, которая в нашем сознании укладывается в определенные схемы и контуры. В скульптуре этого же впечатления Роден добивается за счет незаконченности обработки материала. Возникает эффект «текучести эйдоса», то есть неполной завершенности смысла и образа, характерного для восприятия музыки.

Сальвадор Дали воплотил образ раздробленного модернистского тела в картине «Метаморфозы Нарцисса», где наш герой предстает в виде галлюциногенного образа, трансформирующегося в воображении то в пальцы с яйцом, то в скалы и камни над водоемом. Этот Нарцисс – реализация параноидально-критического метода Сальвадора Дали, разработанного им под влиянием психоанализа и открытия сферы бессознательного. Исследование новой области человеческой психики, где царят инстинкты и скрытые желания, радикально меняет представление о собственном «я». Естественно, представление о структуре индивидуальности становится все более многоплановым и расслоенным.

Если всю традиционную культуру можно представить как бусы, нанизанные на одну стержневую нить, в качестве которой служила система антично-христианских ценностей, где все эти бусины отображали одно и то же содержание, то в эпоху Модернизма нить порвалась и бусины рассыпались. Каждая бусина стала существовать сама по себе, в системе полилога логик или веера многочисленных течений и направлений в изобразительном искусстве, литературе, философии. Эпоха постмодерна стала «игрой в бисер» или игрой деконструкции, в которой измельченные бисерины распадаются и складываются в новые конфигурации по желанию игроков. Культура постмодерна неотделима от медиакультуры. С начала 20го века технологии стали активно влиять на характер изобразительного искусства. Фотография и кинематограф открыли совершенно новую визуальную сферу, дальнейшее изменение эстетического восприятия происходило под воздействием телевидения и компьютеров, а в нынешнее время под влиянием феномена размножения персональных экранов. Сейчас мы живем в эпоху «даблпост», когда возникло сращение человека с экраном и виртуальной реальностью. Персонификация экрана произвела удивительный эффект: мы вернулись в состояние симбиоза, когда-то в архаические времена это был симбиоз с природой, а сегодня симбиоз с технологией. Многие жанры современного искусства отражают эти тенденции в живописи и в скульптуре. Явление сращения искусства с техникой получило название «трансгуманизм», когда художник подражает не природе, а технике, соревнуется с ней в точности копирования реальности.

Современная скульптура «Нарцисс и эхо», созданная ирландским художником Фергусом Мелвани из песка, один из примеров популярного жанра современного искусства паблик-арт. В скульптуре основное внимание уделяется не Нарциссу, как главному персонажу, а нимфе Эхо: Эхо изображена в виде размноженного уха, а Нарцисс является одним из воплощений этого уха. Концептуально скульптура символизирует ситуацию бесконечного цитирования, дублирования, копирования в современной культуре, в том числе и архетипа Нарцисса. По сути, сама личность Нарцисса теряется, размножается в бесконечном потоке репродукций. Другой пример современного изображения Нарцисса – картина Ольги Тобрелутс в стиле неоакадемизма. Перед нами мертвое тело юноши на черном фоне, кроме названия ничего не указывает на саму мифологическую историю. Такую интерпретацию можно истолковать как символ смерти культуры вообще, либо в контексте нашего исследования как смерть в одной реальности и перерождение в другую ипостась, поскольку на замену реального Нарцисса приходит его двойник – «селфи» – технология, которая заменяет стадию зеркала в виртуальной реальности.

«Селфи» – это способ пребывания в виртуальной реальности, ежедневное обновление виртуального образа, необходимого не только для фиксации образа самого себя, но и для интерсубъективного взаимодействия. В социальных сетях «аватар» становится двойником реального «Я», выполняя функцию древнеегипетской скульптуры, которая обеспечивала благополучное пребывание в загробном мире. Аналогия очевидна, к тому же набор программ и фильтров позволяют сделать изображение двойника идеальным. Некоторые современные психиатры считают «селфи» заболеванием, однако, если разобраться, то это естественная потребность поддерживать свое бытие в новом виртуальном пространстве. Делёз описал нашу реальность как шизореальность, раздвоение личности или выход за рамки себя. Сам смысл действия «селфи-палки» заключается в том, что появляется возможность выйти за границы своего тела, постоянно наблюдать себя со стороны, наравне с другими телами.

Кроме того, в виртуальности существует возможность размножения собственных «Я», фальсификации и создания воображаемых «Я». Вот почему в мифе о Нарциссе присутствует нимфа Эхо как персонификация природного явления многократного воспроизведения и копирования, и именно она становится причиной гибели героя. Однако до начала эпохи технического размножения в изобразительном искусстве роль Эхо не была осмыслена, актуальной эта фигура стала только в наше время. В мифе Эхо наказала Нарцисса за невнимание к ней, попросив богов внушить ему безумную любовь к себе. Случайно ли это сочетание: Нарцисс и эхо? Объяснение этому парадоксальному сочетанию мы можем найти лишь в современной культуре. Эхо – размножение, копирование, убивающее уникальность и индивидуальность. Размножаясь в виртуальной реальности, погружаясь в нее все больше и больше, мы начинаем использовать ее как протез, заменяющий некоторые функции мышления, поскольку компьютер создан по образу и подобию человеческого сознания. Для молодого поколения характерна серьезная зависимость от виртуального мира. Ежеминутное обращение к своим мобильным устройствам стало перерастать в рефлекс, вызывая проблему изоляции и солипсизма, замкнутости в пределах своего идеального мира. Интернет создает иллюзию соборности и социализации, постоянного пребывания в некоем сообществе. С одной стороны, виртуальная реальность компенсирует очень многое, например, агрессию, потребность в общении и самовыражении, повышение самооценки в представлении о своем образе, так как неотъемлемым звеном в публикации «селфи» является получение «лайков» в соц. сетях. При этом возникает множество побочных эффектов. Это и изменение логоцентрического мышления, опора на визуальную информацию, и отключение механизмов памяти, поскольку под рукой всегда есть источник знаний, и многое другое.

Таким образом, западноевропейская цивилизация, разрушив ствол древа собственных культурных ценностей на этапе Модернизма, дойдя до «нуля» форм и смыслов, проходит новый виток развития в виртуальном мире. Выход в соц. сеть для пользователей становится «стадией зеркала» и началом процесса индивидуализации в новой жизни виртуальной реальности. Архетип Нарцисса реализуется сегодня в феномене «селфи» на новом технологическом уровне, дающем новые возможности для человеческого сознания и бытия. Будущее техногенной цивилизации вполне предсказуемо – трансгуманистический симбиоз с техникой, включающий дальнейшие эксперименты по преобразованию собственного тела, и возможно полный переход в параллельную реальность, созданную по образу и подобию человека.

Глава 3. Эстетика безобразного: от античного хаоса до телесности постмодернизма. Натурализм и идеализация. Рождение и эволюция образа Сатаны

Проявление безобразного в искусстве в разные эпохи развития культуры существовало как антитеза прекрасному. Греки заложили основание представления о классическом искусстве как о проявлении прекрасного идеала – совершенного пропорционального тела. Христианское искусство углубило понимание прекрасного, как духовного начала, противопоставляя ему начало животное плотское, так оформился образ Дьявола, обрел визуализацию Сатана и его свита. Этот смешанный антично-христианский архетип настолько глубоко укоренился в нашем сознании, что гиперреалистическое воплощение конкретной телесности в скульптуре подчас вызывает у нас шок. Однако современное искусство, начиная еще со времен модернистов, нарочито стремится к «повседневно безобразному». А путь трансформации образа Дьявола привел к его полному очеловечиванию.

Первая цивилизация зародилась более двух тысяч лет до нашей эры в шумеро-аккадской Месопотамии, на территории современного Ирака. Там сформировались первые мифы и символы, которые стали для нас впоследствии культурными стереотипами, в том числе, к ним относятся и представления о безобразном и прекрасном. Миф – это первая форма мировоззрения, в которой отражались ранние представления человека о самом себе и своих взаимоотношениях с миром. Все древние мифы содержат архетипы, то есть образы коллективного бессознательного, которые передаются из поколения в поколение у определенного народа в виде «архаического остатка», по определению Блаженного Августина. Через архетипы мифов и сказок мы постигаем глубинные смыслы, общие для всех представителей индоевропейской культуры. Категория безобразного находится в так называемой бинарной оппозиции[9] к категории прекрасного. Мир состоит из множества естественных бинарных оппозиций, то есть противоположностей, например, день и ночь, мужчина и женщина, жизнь и смерть. Но в какой момент в сознании человека произошло разделение мира на образы безобразного и прекрасного? Кто сформировал эти представления, до сих пор присутствующие в нашем сознании?

В архаические времена представления человека о мире были в основном связаны с природными явлениями, и первые божества олицетворяли стихии природы. Сознание человека архаического мифологического сознания похоже на мировосприятие младенца, а младенец неотрывен от тела своей матери. Поэтому первый архетип, возникший в сознании – мать-земля. Этот символ актуален и для нас сегодня, архетип матери символизирует материальное начало, дающее жизнь, а в доисторические времена он реализовался в культе плодородия и матриархата. Шумеро-аккадское самосознание было впервые зафиксировано в письменной форме, что и дает ученым основание отсчитывать с этого момента начало развития культуры. У шумеров мифология уже представляла собой разветвленную и структурированную систему, состоящую из космогонии и пантеона богов. Шумерская космогония, то есть мифы о зарождении мира, рассказывают, что в начале существовала только вода, и царил хаос, из этого страшного хаоса родились первые боги, и они с течением веков решили установить порядок в мире. Первое поколение богов персонифицировало природу, так бог Анну – это небо, Энлиль – воздух, отвечавший также и за водную стихию, поэтому он был одновременно и хорошим, и плохим богом, ведь вода и воздух могут приносить разрушения. Миф о всемирном потопе, который мы все знаем из Библии, был одним из мифов шумеро-аккадской мифологии, связанным с именем Энлиля. Также шумеры почитали бога Эа, олицетворявшего мудрость и культуру, что само по себе уже свидетельствует об отделении человеческой реальности от природной. Боги побеждают хаос природы и становятся воплощением порядка, что впоследствии станет синонимом прекрасного у греков. Что такое порядок в древнем сознании? Это та территория, та среда, которую создавал сам человек, небольшой островок рода или племени, где было достаточно безопасно, где можно было устанавливать свои правила. Порядок в сознании человека воспринимался как нечто противоположное буйству хаоса. Воплощением хаоса у шумеров была богиня Тиамат, жена Абзу, она всегда изображалась в виде чудовища или дракона. В мифе говорится, что деятельность богов, вызвала возмущение богини хаоса, но бунтовщики объединились под предводительством мудрого бога Эа и убили Абзу, после чего Тиамат решила отомстить за смерть мужа. Тогда боги порядка под водительством Мардука в кровавой битве убили Тиамат и разрубили ее гигантское тело на две части, из которых одна стала землей, а другая небом. Надо сказать, что в архаическом сознании земля и небо были твердью (нижняя и верхняя часть яйца у индусов), что присутствует в символике древних храмов, где потолок олицетворял небесную твердь. Далее кровь Абзу смешали с глиной, и из этой смеси возник первый человек. Шумерская космогония похожа на скандинавский миф о том, как разрубили ледяного гиганта Имира, отчего появилась суша. Особенности северного климата повлияли на трансформацию легенды, но мотив раздробления тела один и тот же, он также встречается в Ведах у индусов (тело великана Пуруши), и у египтян (тело Осириса), как архетип победы над хаосом и установления порядка.

Мифы демонстрируют процесс становления человеческого сознания и познания мира. Сюжет битвы с драконом или чудовищем Тиамат формирует эстетический принцип противопоставления двух начал: прекрасного и безобразного, порядка и хаоса. Намечается общая тенденция определения свойств безобразного: именно с тех архаических времен безобразное ассоциируется с чем-то природным и неоформленным, например, с образами чудовищ и драконов. Миф о битве с драконом просуществовал очень долго и дошел до наших дней: сначала Энлиль победил дракона, потом аккадский царь Хаммурапи сделал победителем чудовища бога Мардука в Вавилоне, потом сирийцы поменяли его на божество Ашшур, которому они поклонялись, и стерли с табличек имя Мардука. Далее в Палестине евреи трансформировали миф таким образом, что Яхве борется с чудовищем Левиафаном, и до нас эта история дошла в виде христианской легенды о Георгии Победоносце[10]. Этот архетипический символ украшает герб Москвы, означая древнее как мир противопоставление порядка и хаоса.

Итак, с самых ранних времен развития культуры природный хаос относится к архетипам безобразного, а деятельность человека связана с эстетикой порядка и прекрасного. У древних греков эти образы закрепились в рациональной концептуальной форме, благодаря философам. Порядок по-гречески звучит как «космос», в русском языке мы сейчас употребляем это слово только в том смысле, что на всех языках мира называется space, то есть пространство. Слово «космос» по-гречески имеет значение универсума, мироздания, но упорядоченного, разумного и прекрасного одновременно. Эллины буквально поклонялись красоте, причем красота для них была, отнюдь не естественной, а сотворенной по законам математики. Идеал красоты, как синоним космоса и порядка, греки воплощали в скульптуре и архитектуре в период классики, и закон космоса был актуален во всех сферах. Так в социальной сфере проявлением космоса был полис и устройство жизни греческого города, где все граждане участвовали в политике и законотворчестве, отчего послушание законам было непререкаемым принципом. Особенность представления о прекрасном в Древней Греции состояла в принципе «калокагатии», когда красота подразумевает добро (в качестве примера, в предыдущей главе мы приводили историю с гетерой Фриной). Концепция разумного космоса также проявлялась в развитии древнегреческой философии и рационализма в целом. Эти принципы стали основанием для появления научного сознания и технического прогресса в будущем. Можно было бы вывести следующую формулу космоса: красота равно правильность и порядок, помноженная на математику, философию и музыку.

Фридрих Ницше, обращаясь к доклассической Греции как к образцу совершенного устройства культуры, назвал Аполлонийской стихией все, что воплощает принципы космоса и красоты, а Дионисийской стихией – проявление природного и безобразного. Ницше считал, что эти две противоположные тенденции должны компенсировать друг друга в культуре и в творчестве. Аполлон создает сон или миф, иллюзию идеалов, которые необходимы для того, чтобы не так страшно было жить в этом мире. Всю классическую европейскую культуру можно считать порождением Аполлона – это символическая знаковая сеть, которая спасает нас от экзистенциальных переживаний. Аполлонийская иллюзия создает состояние покоя и пестует индивидуальность, она реализовалась в древнегреческой скульптуре, архитектуре и в самом устройстве дорического государства. Дионисийская стихия связана с состоянием опьянения, и вместе с тем с проблесками реального и ощущением трагического. А что такое ощущение трагического? Трагическое это осознание беспомощности перед волей судьбы, перед роком, ощущение смертности и невозможности управлять нашей жизнью. Греческая трагедия как драматургический жанр возникла на почве идеи судьбы, все трагические герои пытаются бороться с судьбой, то есть волей богов, но у них ничего не выходит, и они в конце погибают.

Дионисийский культ нарушал покой индивидуумов, создаваемый официальной классической правильной культурой, и позволял человеку слиться с Первоединым, как говорит Ницше[11], с природой и другими людьми. Поскольку мы все замкнуты внутри своего сознания и не можем преодолеть границы своего тела в том числе, только опьянение и музыка позволяют нам на телесном уровне раскрепощаться и как будто бы выходить за рамки самого себя, преодолевать наше вечное одиночество. На дионисийских праздниках главным видом искусства была музыка, но тогда у греков она представляла собой синкретическую форму, то есть одновременно и танец, и музыку, и поэзию, так называемые дифирамбы и «трагодии», что буквально означало «песнь козлов». Люди одевались в шкуры козлов, изображали сатиров, пели гимны в честь бога Диониса. Дионисийская стихия давала возможность выплеска инстинктивных желаний, природных порывов, экзистенциальных противоречий, что освобождало и приближало к истине бытия, как сказал бы М. Хайдеггер, к ощущению того, что мы живы, через телесные переживания. И в том числе Дионисийская стихия определяла эстетику безобразного, что было унаследовано в дальнейшем Христианской культурой.

Культ Диониса возник в Крито-Микенской цивилизации, изначально Дионис был хтоническим существом, то есть воплощением природной стихии плодородия. Дионисийские оргии были частью жреческих обрядов менад (или вакханок – жриц бога Диониса), а позднее вошли в культуру Греции как официальные праздники. Вакханки устраивали действительно страшные и дикие вещи, как описывает Еврипид в своей поэме[12]: впадая в экстаз, менады разрывали руками мясо животных:

Бегом едва спаслись мы от вакханок;
А то бы разорвали. Там стада
У нас паслись, так с голыми руками
На них менады бросились. Корову
С набрякшим вымем и мычащую волочат.
Другие нетелей рвут на куски. Там бок,
Посмотришь, вырванный. Там пара ног передних
На землю брошена, и свесилось с ветвей
Сосновых мясо, и сочится кровью.

В мифологии в свите Диониса главными персонажами были сатиры и их предводитель Пан, козлоногий бог с рогами, которого всегда сопровождали лесные нимфы. Визуальное воплощение этого персонажа послужило прообразом черта и дьявола в Христианстве. Средневековая культура очень многое позаимствовала из Античности, в том числе и воплощение природного хаоса как проявление эстетики безобразного. Для греков в классическую эпоху образы сатиров и менад уже представляли собой олицетворение безобразного. Скульптурные изображения представителей культа Диониса отличаются уродством и нарочитой неправильностью. Как известно, праздники Дионисии сопровождались обильным распитием вина, поскольку Дионис был богом виноделия и изначально отвечал за плодородие виноградников и выращиванием лоз. Одними из самых распространенных сюжетов в искусстве были сцены любви сатиров и нимф, где подчеркивается сексуальный и чувственный характер их взаимоотношений. Физическая сторона любви относилась к Дионисийской стихии, в то время как платоническая любовь превозносилась как идеальная Аполлонийская стихия. Были распространены изображения эректированных половых органов, и в целом существовал фаллический культ, но он находился строго в рамках культа Диониса, так как официальная идеология дорического государства превозносила образ эллина, как носителя разумного начала, в первую очередь. Вместе с тем дионисии были самыми продолжительными и важными праздниками древних греков. Поскольку всю физическую работу выполняли рабы, свободные граждане полисов в основном занимались политикой и общественной деятельностью, выступали в народных собраниях и судах, выходных у них не было, но праздников насчитывалось около 50 в году. Главные праздники, посвященные Дионису, справлялись в феврале и в марте, символизируя конец зимы и начало следующего плодородного сезона. В ознаменовании культа плодородия использовались такие атрибуты, как изображение гениталий, что впоследствии стало традицией средневековых карнавалов, так называемой, культурой низа[13].

К эстетике безобразного в Античности, как и у древних шумеров, относились также различного рода мифологические чудовища, и кроме того изображения варваров, то есть все, что было противоположно эллинскому началу. Сцены убийств варваров можно увидеть на рельефах храмов Афинского Акрополя. Другим важным принципом в представлении о безобразном, заложенном греками, стал запрет на изображение естественного тела. Поскольку греки создавали в скульптуре идеал прекрасного канонического тела бога, естественное натуральное тело автоматически стало восприниматься как неправильное или некрасивое. У римлян, как мы говорили в предыдущей главе, существовала иная традиция, происходившая от этрусских масок, но, в конце концов, греческая идеализация победила и в их официальной культуре. Этот стереотип сохраняется в нашем сознании до сих пор, отчего любые натуралистические изображения тела в искусстве или кино воспринимаются как эффект эстетики безобразного. Точно также как греки создавали с помощью математики божественные тела, так и медиакультура производит идеальные канонические образы, особенно ярко представленные в шоу-бизнесе, модельном бизнесе и Голливуде. Эстетику естественного тела можно встретить в произведениях арт-хауза и в скульптуре гиперреализма, что у зрителей часто вызывает эффект отторжения, поскольку в искусстве действует архетип «идеального тела».

Благодаря грекам в искусстве появился и другой принцип: трансформации безобразного явления в жизни в прекрасный образ. Например, сцена убийства, перенесенная в форму искусства, становится образом прекрасного подвига и великолепной скульптурой. Так страшная сцена смерти, мучений и страданий, воплощенная в мраморе, преобразуется в чудесный образец греческой пластики в статуе Лаокоона. Давид, убивающий Голиафа, или библейская героиня Юдифь, отрубившая голову вражескому полководцу во сне, стали благородными символами Ренессанса. Кровавые и жестокие сцены, взятые из жизни, в искусстве и на экране эстетизируются, становятся предметом прекрасного. Насилие в фильмах Тарантино, например, стало его особенным узнаваемым стилем как режиссера. Дело в том, что экран либо изображение нейтрализует экзистенциальную составляющую события, оставляя лишь идеальный образ, принадлежащий другой реальности, нетелесной, не связанной с болью или настоящей трагедией.

В культуре Средневековья с распространением христианства коренным образом меняется вся система ценностей. Произошел радикальный перелом в мировоззрении человека, для чего потребовалось достаточно много времени. Более десяти веков в западной Европе утверждалось новое религиозное сознание, основанное в первую очередь на теоцентризме, то есть идее Бога. Главная тенденция в искусстве, философии и жизни, заключалась в укрощении телесного начала, как источника пороков. Идеалом прекрасного стало нематериальное духовное начало, описываемое как сияние или свет. Соответственно к эстетике безобразного относили все, что связано с плотью, дьяволом и адом. Однако, Михаил Бахтин, известный исследователь Средневековья и Ренессанса, писал о том, что помимо официальной церковной культуры существовала еще и карнавальная культура. Будучи наследием архаического культа плодородия, позволявшего выплескивать природные инстинкты, карнавальная культура нейтрализовывала давление официальной идеологии христианства. В народных праздниках, а также пародийной литературе, карикатурах и фольклоре гипертрофированно подчеркивалась телесность и сексуальная, физиологическая сторона человеческой природы. Все герои официальной культуры представали в пародийной форме, все ценности переворачивалось вверх дном, и царила эстетика безобразного.

Идеалом прекрасного считалось сияние, отчего в оформлении храмов использовалось много золота, как визуальное воплощение света и божественного блеска. В изображениях отказывались от подражания природе, обращаясь к лаконичной знаковости. Геометрия стала главным методом в искусстве, тело человека вписывали в геометрические фигуры, уподобляя формы не природе, а идее. Теория квадратного человека, популярная в Средние века, вписывала фигуру в квадрат, каждой стороне которого соответствовала определенная стихия или элемент. Бога часто изображали как великого геометра, сотворившего мир по математическим законам. Другим символом человека была пятиконечная звезда или пентада, использовавшаяся еще пифагорейцами, как самая совершенная из фигур. В христианстве пентада стала символом мистического и эстетического совершенства человека, где верхняя часть соответствовала духу. Сатанисты, как известно, ее перевернули, сделав знаком дьявола.

Но и эстетике безобразного в официальной культуре Средневековья уделяли большое внимание, поскольку она имела идеологическое назначение. Безобразное было связано с визуализацией ада и дьявола, с которым ассоциировалась животная сторона человеческой натуры, но не все животные были символами порока. Поскольку сознание человека было еще не совсем зрелым, если учитывать неграмотность и тяжелые условия жизни большинства населения, как можно было объяснять людям сложные богословские концепции? Искусство стало инструментом новой идеологии, использовало много символики, в том числе и зооморфизма, то есть образов животных для объяснения как хорошего, так и плохого. В специальных энциклопедиях Бестиариях все животные были поделены на два типа: чистых, то есть тех, которые отражают божественную составляющую мира; и нечистых, то есть тех, которые относятся к порочной, греховной стороне жизни. Самый известный зооморфный образ из Библии – тетраморфы, встречающие души людей у врат рая. Вспомните у Бориса Гребенщикова в песне «Город золотой» есть такие строки: «…тебя там встретит огнегривый лев, и синий вол, исполненный очей, с ними золотой орёл небесный, чей так светел взор незабываемый». У Иезекииля в Ветхом Завете описаны четыре существа каждый с четырьмя головами и крыльями: льва, ангела, тельца и орла, позже каждый из этих животных стал олицетворять четырех евангелистов. К чистым животным относились, например, голубь, феникс, орел павлин и петух, означая святой дух, воскресенье, бессмертие, многие из них соответствовали образу Христа, например, пеликан. У каждого чистого животного был антипод, воплощавший стихию греха, соответственно они стали представителями эстетики безобразного. К нечистым животным относились, например, сова, жаба, козел, и ворон. У Босха в триптихах можно встретить обилие подобной символики, созданной им под влиянием традиционных бестиариев. Нарушать каноническую классификацию было запрещено, поскольку вся живопись и архитектура Средневековья подчинялась строгим правилам. Однако бестиарии существовали еще во втором веке у римлян, одна из самых известных работ Плиния «Физиолог» описывала фантастических животных, живущих в дальних незнакомых землях, которых видели путешественники. Из странствий привозили истории и легенды о чудесных существах с глазами на лбу или на животе, страшных драконах, василисках и других чудовищах, обитавших в далеких чужестранных землях. Таких историй и рассказов к 12–13 веку накопилось огромное количество, и мир средневекового человека был перенасыщен различными предрассудками, суевериями и образами фантастических чудовищ. Все эти фантасмагории очень органично вписывались в эстетику ада, апокалипсиса и дьявола, востребованную официальной культурой церкви.

Описание ада можно найти в Апокалипсисе у Иоанна Богослова, но там нет описания дьявола как существа с рогами и копытами. В Библии дьявол упоминается как падший ангел, откуда происходят его имена: Сатана значит «протестующий» по-еврейски, а Люцифер – «свет, светлый, светящий». Все это имена ангела, восставшего против бога и изгнанного из рая. Дьявол изначально был символом протеста и непослушания, затем он стал принадлежать миру ада и учувствовать в мучениях грешников. Поэтому в ранних средневековых изображениях дьявол изображается как темный ангел, в образе животного и греческого сатира он появляется позже, ближе к 15 веку в результате тенденций возрождения античных источников. Описания ада существовали не только в Христианской культуре, путешествия в подземный мир описывались и шумерами, и греками, и римлянами, и мусульманами. Окончательное, полное и детальное описание ада составил Данте в «Божественной комедии», что послужило источником для создания образа Преисподней и в изобразительном искусстве. Несмотря на то, что это произведение уже перешагнуло рамки Средневековья, образы, созданные Данте, вполне устрашающие. Главной задачей эстетики безобразного в средневековый период было напугать паству, направить ее на путь истинный, обещая воздаяние за праведную жизнь. Одна из самых впечатляющих и пугающих фресок на тему ада находится в базилике Сан Петронио в Болонье, ее автор Джованни де Модена, она поражает своими размерами и ужасающим видом звероподобного дьявола, пожирающего Магомета. Мотив пожирания грешников был одним из самых распространенных в представлениях о мучениях в аду, но и он не был придуман христианами, а заимствован из мифологии. В верованиях шумеров, египтян и греков мы встречаем описания чудовища (Цербера), поедающего души умерших на вратах ада. Изображения чудовищ можно встретить на тимпанах и фронтонах романских храмов, начиная с 10 века. Кроме того, все человеческие пороки персонифицируются, горгульи и химеры, олицетворяющие людские грехи украшают порталы готических соборов, знаменитые монстры Нотр-Дама взирают на мир с задумчивым видом. Готике в целом был присущ гротеск, который впоследствии перерос в сатиру. Свита дьявола к эпохе Возрождения становилась все более многочисленной и разнообразной, в поэме «Балтус» 15 века описывается несколько десятков бесов и чертов, сопровождающих Сатану. В целом под влиянием идей Ренессанса страх сменяется на пародию, смех разрушает религиозное сознание, как об этом замечательно написал Умберто Эко в романе «Имя Розы». Дьявол, как и все персонажи культуры Возрождения, начинает обретать человеческие черты, из мифологического образа он трансформируется в свойства характера индивидуума.

Итальянское Возрождение возвело в идеал классическую Античность, поэтому оно базировалось на эстетике прекрасного. Северное же Возрождение изначально отказалось от принципа идеализации и склонялось больше к гротеску и натурализму. Ярким тому примером служит портрет Маргариты Маульташ (в переводе с немецкого – «рот кошельком») фламандского художника XVI века Массейса, который решил изобразить самую уродливую женщину в истории. Правда писал он не с натуры, а только предположил, как могла выглядеть тирольская средневековая правительница. Образы П. Брейгеля были взяты из жизни, поэтому его называли «мужицким» художником. У немецких художников самым поразительным примером эстетики безобразного может служить картина «Мертвый Христос в гробу» Гольбейна Младшего, настолько реалистично художник изобразил мертвое тело Иисуса, а длинный и узкий холст буквально передает ощущение гроба. Ф. М. Достоевский упоминает эту картину в романе «Идиот», в двух эпизодах, один из которых диалог князя Мышкина и Рогожина, а другой монолог Ипполита. В обоих случаях повторяется одна и та же мысль-впечатление самого Достоевского от произведения: «Да от этой картины у иного вера может пропасть!». Картина «Мертвый Христос» существует и в исполнении итальянского ренессансного художника Монтенья, она также потрясает реалистичностью и сложным ракурсом расположения тела, однако по силе эффекта натуралистичности все же уступает Гольбейну.

В Испании в живописи барокко также начали проявляться тенденции реализма, связанные с чувственной стихией и религиозными аффектами. Кроме того, в этот период в придворной среде возрос интерес ко всему чудному и необычно уродливому, недаром само слово «барокко» означает причудливый. Многие монархи держали при дворе карликов и различных уродцев для развлечения своих детей, что подтверждает картина Веласкеса «Менины». Пришла мода на кунсткамеры и коллекции живописи, изображающей персонажей с отклонениями от нормы в физическом развитии и патологиями. Одной из самых известных и парадоксальных картин Риберы является портрет «Магдалены Вентуры с мужем и сыном», написанный с натуры. На картине изображена женщина с лицом немолодого бородатого мужчины, кормящая грудью младенца. В правом нижнем углу картины есть пояснение этому необыкновенному феномену, на каменных плитах высечено: до 37 лет Магдалена была нормальной итальянской женщиной и родила мужу трех детей, но потом ее внешность начала резко меняться. Неаполитанский герцог пригласил необычное семейство в мастерскую Риберы специально для того, чтобы художник запечатлел эту странную шутку природы.

Таковы тенденции разрушения мифологического и религиозного сознания, которые привели к реализму, как главному направлению искусства Нового времени. В эстетике Романтизма, противоположном по своим установкам течении, доминировало настроение меланхолии, внутренних противоречий и необъяснимой тоски по идеалам. В живописи Ф. Гойи проявилась самая черная сторона романтического мировосприятия. Его мрачность была связана с личными переживаниями, сложным периодом истории Испании, потерями и разочарованиями в жизни. Знаменитый «Дом глухого», где Гойя провел последние дни свои жизни, и расписал стены страшными черными картинами, ужасающими образами чертей, ведьм, старух с искаженными лицами, безусловно, является одним из самых ярких примеров эстетики безобразного, эмоциональным выплеском страдающей личности. Эпоха Романтизма ознаменовала начало периода взросления человеческого сознания, его индивидуализацию.

Век модернизма стал периодом крайней субъективации мировоззрения и персонального самовыражения художника. Бинарная оппозиция прекрасного и безобразного нейтрализуется, точнее, теряет смысл, поскольку универсальная единая идеология была разрушена, ценности стали относительными. Живопись Ван Гога, например, или Мунка можно отнести к проявлениям эстетики безобразного, однако, они выражали экспрессию жизни, повседневности. «Едоки картофеля» или «Крик» передают напряжение эмоций, внутреннее ощущение эмоционального состояния. Другими художественными средствами пользовался Сальвадор Дали, он часто переосмысливал библейские сюжеты, интересно сравнить его интерпретацию «Искушения святого Антония» и картину итальянского ренессансного художника 15 века Бернандо Парентино, а также триптих Босха с тем же названием. Парентино буквально иллюстрирует описание видений святого, когда перед ним возникло ящероподобное чудовище, Босх добавляет огромное количество деталей, порожденных его собственной фантазией, Сальвадор Дали копирует композицию итальянца, практически повторяет и образ чудовища, но добавляет к нему свои сюрреалистические элементы, неестественно удлиненные ноги насекомых, например. Поскольку Сальвадор Дали изучал труды Зигмунда Фрейда, он специально заостряет внимание на образах, всплывающих в его собственном подсознании из детских страхов. Если Босх создает эти образы бессознательно, то Сальвадор дает им выход как профессиональный психоаналитик. Бессознательные образы на других картинах великого сюрреалиста тоже могут быть отнесены к эстетике безобразного, но окрашенной личностным восприятием. Они уже не имеют характер универсальных архетипов, как это было в традиционной культуре, художник будто открывает нам недра своего внутреннего хаоса, показывает все скелеты в своем шкафу, которые есть у каждого из нас. В этом главное отличие культуры Модернизма от традиционной мифологической парадигмы – разрушение универсальной символики, индивидуализация и крайняя субъективация творчества. Образ дьявола снова появляется во многих литературных и художественных произведениях, его роль меняется, так Воланд Булгакова – мудрый и всезнающий гностический персонаж, его задача – исследовать человеческую натуру. «Демон» Врубеля – олицетворение бунтующего человеческого духа, воплощение идеи сверхчеловека Ницше (об этом подробно мы будем говорить в отдельной главе).

Таким образом, разделение на безобразное и прекрасное в новейшей культуре XX века утрачивает свое значение. В центре внимания человек и его личность, его изменяющееся пребывание в этом мире, его страхи, заботы, боль, печали и радости, что отражается в философии экзистенциализма. Эстетика повседневности становится главной темой искусства. Дадаисты первыми нарушили границу искусства и жизни: повседневность стала не только предметом изображения, она сама стала объектом искусства. Позже в послевоенные годы появляется поп-арт Энди Уорхолла, эстетизирующий массовую культуру потребления. Общий характер массового производства, развитие медийных технологий, компьютеризация, поменяла радикальным образом мировосприятие человека конца XX – начала XXI века. Современное искусство вызывает массу противоречивых чувств, поскольку оно перестало выполнять все те функции, которые оно выполняло прежде. Эстетика безобразного, телесного, шокирующего часто эксплуатируется сегодня художниками-акционистами. Эксперименты с собственным телом в перформансах уже превратилось в определенный стереотип contemporary art.

Еще более интересен феномен гиперреалистической скульптуры, также популярной последнее десятилетие на западном арт-рынке. Сравнительно недавнее изобретение технологий создания портретов и фигур из силикона, пришедших из Голливуда, расширила творческие возможности художников. Эта технология основана на использовании компьютерной трехмерной графики и изготовления молдингов, то есть форм для заливки жидкого материала. Силикон в сочетании с настоящим волосяным покрытием позволяет с натуралистической точностью воспроизводить эффект телесности. Большинство скульптур гиперреализма возвращает нас к традиции античной телесности в плане интереса к обнаженной натуре, как воплощения чувственного микрокосма, однако абсолютно сводят к нулю элемент идеализации. Эти гиперреалистические скульптуры больше напоминают староримские портреты, выполненные в традиции этрусского веризма. Так, например, один из самых известных скульпторов гиперреалистов австралиец Рон Муек (Ron Mueck) создает гигантские или миниатюрные фигуры людей, поражающие своим натурализмом. Показательно, что свою карьеру художник начал с изготовления кукол для телевизионных шоу, а с 1996 года он полностью посвятил себя изобразительному искусству и его работы находятся среди экспонатов Королевской академии и Национальной галереи в Лондоне. Некоторые его работы не просто натуралистичны, а чрезвычайно физиологичны, например, скульптура матери и только что родившегося младенца с еще необрезанной пуповиной. Большинство зрителей переживают шок, глядя на эти скульптуры.

Современное искусство характеризуется тем, что в процесс творения между человеком и природой активно внедряется технология, это определяет также и характер современного мировоззрения. Парадокс технологии заключается в том, что она освобождает человека из-под власти телесного. Этот феномен, описанный Ж. Делезом, был назван «тело без органов», что подразумевает симбиозное состояние или выход за пределы себя, где главным врагом объявляется организация организма. Этот концепт разворачивается у философов в различных контекстах и смыслах, но в эстетическом отношении подразумевает неограниченный простор и освобождение из рамок телесности. Параллельной синонимичной категорией постмодерна является также понятие трансгрессии, как перехода границ, в том числе и в восприятии целостности тела, что стало характерно для эпохи виртуальности. Применительно к повседневной культуре этот концепт может также рассматриваться как простор для всевозможных экспериментов с телом, так как, утратив постоянство форм, оно стало восприниматься изменчивым.

Гиперреалистичность как симуляция телесного натурализма – сложившийся тренд современного искусства Эвана Пенни, Гюнтера фон Хаггенса, Марка Куина и других художников. Эффект нарушения некоего запрета, перехода черты в демонстрации натурализма, безобразного телесного, становится здесь основой эстетического воздействия. Поскольку для современного человека характерен «медийный» тип чувственности, который формируется под влиянием виртуальности, шок при восприятии конкретной телесности вызван разрушением идеализирующей защитной оболочки, отсутствием мифологем, связанных с канонизированными образами. Возникает вопрос: почему в искусстве стал востребован симулякр тела? С одной стороны, гиперреалистическая скульптура является механистической копией копии, то есть искусственным телом в буквальном смысле. Но как только это искусственное тело объявляется произведением искусства, оно сразу переходит в разряд так называемого симулякра[14]. Практически все скульпторы гиперреалисты начинали свою карьеру в киноиндустрии, то есть они являются профессионалами в создании муляжей. Однако, перейдя в сферу искусства, они начали создавать образы-симулякры, фантомы тел, иллюзии организмов, настолько правдоподобные, однако ими не являющиеся, но которые можно подвергать изменениям, свободно трансформировать. Эти трансформации варьируются от простого изменения размеров до создания гиперреалистических мутаций. Так скульптор из Торонто Эван Пенни создает бюсты, выполненные в более крупном масштабе, чем их реальные прообразы, как и британский скульптор Джейми Салмон и австралиец Рон Муек. Другой австралийский скульптор Сэм Джинкс работает с трансформациями тела, создавая уродства и зооморфные гибриды. Адам Бин изобрел собственную технологию и новый материал для создания гиперреалистических миниатюр. Страшные монстры и телесные фантазии – тема творчества Патриции Печини, но чтобы подчеркнуть их миролюбивый характер автор изображает этих монстров рядом с детьми. Разрушение канона как гарантии целостности тела естественно приводит к восприятию тела как некоего протяженного пластического материала, нового материала для преодоления и собственных телесных границ.

Творчество одного из самых известных и успешных художников современности Марка Куина балансирует на грани эстетики безобразного. Материалы, которые использует художник, варьируются от традиционных (мрамор, глина, бронза) до экспериментальных (золото, кровь, вино). Его скульптуры украшают площади и парки многих городов мира, среди них одна из самых удивительных его работ «Планета» находится сейчас в парке Сингапура, она изображает младенца, будто парящего в воздухе. Исследование тела и изменение традиционных канонов телесности прослеживается во всех скульптурах Марка Куина. Одна из скульптур «Сирена» из серии портретов Кейт Мосс в экзотических позах йоги – самая большая золотая статуя со времен Древнего Египта, весит 50 кг и стоит 1,5 миллионов фунтов стерлингов. Названная в пресс-релизе Британского музея «Афродитой нашего времени», она помещена в зал Нереид рядом со статуями знаменитых древнегреческих богинь. Таким образом, скульптура поставлена в один ряд с античными статуями и позиционируется как некий новый канон красоты посткультуры. Однако, как любому постмодернистскому произведению, этой скульптуре присуща не серьезность классики, а скорее структура «пастиша», то есть иронии в отношении всех традиционных ценностей. Тем не менее, как современный этап в развитии визуального искусства, она отражает новый тип восприятия и отношения к феномену телесности. Неслучайно прототипом современной «Сирены» стала модель, глобализированный медийный персонаж, своего рода телесный канон или идеал, созданный медиакультурой. Однако художник пытается деконструировать этот миф, придавая телу экзотическую позу, тем самым, разрушая представление о каноничности, или наоборот канонизируя «неканоническое».

Героями других скульптур Марка Куина стали люди с телесными дефектами или подвергшие себя радикальным физическим трансформациям. Среди них, скульптура беременной художницы-инвалида Элисон Лаппер, установленная на Трафальгарской площади. История этой женщины поистине пример жизненного подвига человека, от природы лишенного нормального физического развития. Она родилась без рук и ног, выросла в приюте брошенная родителями, но смогла научиться рисовать и стать известным художником, выйти замуж и родить здорового ребенка. Скульптор установил статую Элисон напротив знаменитой скульптуры адмирала Нельсона, потерявшего руку в бою. Таким способом он сопоставил военную победу и человеческую победу, волю к жизни и стремление управлять своей судьбой. Среди других скульптур Марка Куина знамениты «Зомби-бой», чье тело сплошь испещрено татуировками, или «человек-кот», сделавший множество пластических операций для того, чтобы его лицо стало похожим на морду хищника из семейства кошачьих. Кроме того, интересны эксперименты художника с материалами. Так среди его самых ранних известных работ, автопортрет «Я» – изваяние головы художника, выполненное из его собственной крови, собранной в течение нескольких лет.

Таким образом, проследив эволюцию двух главных эстетических категорий, мы можем сделать вывод, что архетипы безобразного и прекрасного в культуре были сформированы на заре развития человеческой цивилизации. Эти архетипы определяют наше оценочное отношение к различным явлениям жизни и искусства, и по сей день. Безобразное изначально ассоциировалось с хаосом природной стихии, животным началом натуры человека, инстинктами, сферой бессознательного и проявлениями телесного. Прекрасное в противоположность всегда было проявлением упорядочивания, идеального начала, разума и рационализации, атрибутом духовной и нравственной сферы. Христианские ценности, безусловно, во многом способствовали формированию и закреплению этих представлений.

Глава 4. Эволюция «Тайной вечери»: от канонической живописи Средневековья до современных интерпретаций цифрового искусства

Почему сюжет «Тайной вечери» привлекает художников, начиная со Средних веков, и не оставляет по сей день? В современной цифровой работе Константина Худякова мультифрагментарный лик Христа парит над бесконечным столом со стеклянными кубами, в которых видны лики Иуды. Концепция отсылает нас к Сальвадору Дали: ведь это на картине гениального сюрреалиста Иисус несоизмеримо превознесен над апостолами, склонившими головы, и их лица также невозможно различить. Сальвадор Дали в свою очередь вел диалог с Леонардо да Винчи, великим реформатором эпохи Возрождения, и его всемирно известной фреской. Так что же в этом сюжете интересует каждого художника в его эпоху? Почему именно фреска Леонардо стала мировым символом «Тайной вечери», в чем секрет ее гениальности и вневременности?

Образ «Тайной вечери» – канонический сюжет Средневековья, превратившийся в один из самых узнаваемых и значимых символов европейской культуры. Художники в разные эпохи обращались к интерпретации этой библейской истории в своем творчестве, расставляя акценты в зависимости от того, какое культурное содержание нес в себе этот сюжет в определенный момент истории. Поэтому произведения, посвященные сюжету «Тайной вечери», также можно рассматривать как пример эволюции культурного сознания, начиная с эпохи формирования христианской модели в период Средневековья и до наших дней.

Итак, «Тайная вечеря» – одна из самых значимых историй Нового Завета, имеющая важный назидательный смысл, поэтому и ставшая каноническим сюжетом иконописи. Ее фабула такова: вечеря или последний ужин[15] Христа с учениками произошел накануне распятия. Как пишут евангелисты, у Христа не было своего дома в Иерусалиме, поэтому он мистическим образом выбрал место для вечери, указав Иоанну Богослову постоялый двор, в котором все будет готово для ужина. Как описано в Библии, когда Христос и Его ученики пришли в назначенное место, помещение было хорошо убрано, пол устлан коврами, и все приготовлено для трапезы. Когда они собрались и начали трапезу, Иисус сказал сакраментальную фразу: «Один из вас предаст меня», что и составляет одно из главных событий в сюжете «Тайной вечери». В этот момент все присутствующие, все ученики опечалились, пришли в смятение, начали шуметь и спрашивать Учителя: «Не я, ли, Господи?». Это было время иудейской Пасхи, символизирующей исход евреев из египетского рабства, на Пасху было принято преломлять хлеб, окуная его в соленую воду. В шуме сложно было услышать слова Иисуса, Он же сказал им в ответ: «Опустивший вместе со Мной руку в чашу, предаст Меня». Эти слова услышал только Иоанн Богослов, любимый ученик Христа, сидевший рядом, он обычно изображается прильнувшим к груди Учителя. В следующий момент Иуда протягивает руку к чаше и встречается взглядом с Иисусом, который дает ему понять, что знает о предательстве. Иуда покидает трапезу.

Таким образом, главный назидательный смысл «Тайной вечери» – тема предательства Иуды, а также приобщение к вере Христа, поскольку дальше по сюжету Христос, используя иудейскую традицию Пасхи, меняет ее и устанавливает новое Христианское таинство евхаристии: хлеб становится символом плоти Иисуса, а вино – его кровью. Обряд евхаристии символизирует приобщение к учению Христа. В иконах в первую очередь акцентировали внимание на предательстве в качестве идеологической установки в предостережение верующим, чтобы оградить их от падения Иуды, от появления подобных сомнений в их душах. В каноническом византийском иконописном варианте Иуду можно узнать по одному из следующих признаков:

1. Фигура предателя расположена обособленно, отдельно от других

2. Иуда тянется к чаше

3. Иуда в черном одеянии, а все остальные апостолы в цветных хитонах

4. В руках Иуда держит мешочек с серебряниками

5. Отсутствие нимба над головой Иуды

Например, в «Тайной вечере» русского иконописца Симона Ушакова Иуда изображен на первом плане в темной одежде с мешочком денег, а Иоанн Богослов склоняется к Христу. В работе Симона сюжет передается буквально, иллюстрируя Библию, но и сам художник как личность, как индивидуальность реализуется в узнаваемой манере письма. Надо сказать, что Симон Ушаков – московский иконописец XVII века испытал влияние эпохи Возрождения, так как в его работах появляется объем, используется прямая перспектива. В Европе переход от средневековой живописи к ренессансной совершил Джотто в период Проторенессанса в XIII веке. Джотто начал использовать линейную перспективу, хотя расположение персонажей на его фреске «Тайная вечеря» еще соответствует канону. Иуда сидит в левой части спиной к зрителям, он тянется рукой к чаше, и над его головой нет нимба, как у других апостолов, Иоанн Богослов традиционно лежит на груди у Христа.

В целом, давая характеристику Ренессансу, нужно вспомнить, что это период, когда гении начинают трансформировать незыблемые каноны, преобразовывать их в соответствии с собственным пониманием. В том числе и сюжет «Тайной вечери» стал одним из самых популярных в живописи Возрождения. Существует большое количество Ренессансных вариантов сюжета, причем манера живописцев везде узнаваема, что свидетельствует о личностном проявлении каждого автора. Версия «Тайной вечери» Леонардо да Винчи – абсолютно неканоническая, индивидуальная и реформаторская, стала самой знаменитой в мире. Попробуем разобраться, в чем секрет его гениальности. Композиция построена строго по золотому сечению, перспектива идеально выстроена и подчеркнута планом помещения с окнами, выходящими на природный ландшафт. Мотив окна в живописи Высокого Ренессанса был типичным, выражающим идею натурфилософии об освоении природы человеком. Новаторство Леонардо заключается в том, что, помещая в центр композиции Христа, главное внимание он уделяет не ему, а апостолам, причем каждому из них в отдельности, каждого он представляет в виде личности, интересуется психологическим состоянием каждого из них. Леонардо показал, как в душе каждого из учеников происходит борьба, возникли сомнения, не он ли предатель, зафиксировал мгновение проверки веры каждого. Также и в душе каждого гения Ренессанса происходила подобная борьба между религиозным сознанием и новым мировоззрением, стремлением к свободе от догматов, жаждой экспериментов. Хотя на фреске в руке у Иуды зажат мешок с деньгами, узнать его сразу намного сложнее, чем в канонических фресках и иконах, поскольку его фигура не выделена из общей группы. Этим приемом Леонардо хотел подчеркнуть вероятность предательства каждого, так как человеческая натура непредсказуема. Леонардо впервые проинтерпретировал каждого библейского апостола как человека, а не схематичного персонажа, при этом лицо Иисуса он проработал менее всего.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фуко М. Это не трубка // Художественный журнал. – М., 1999. С. 34.

Вернуться

2

То есть нерасчлененной, синкретизм – главная черта мифологического сознания.

Вернуться

3

См. Хайдеггер М. Исток художественного творения. – Спб.: Академический Проект, 2008.

Вернуться

4

См. Ингарден Р. Исследования по эстетике. – М.: Издательство иностранной литературы, 1962.

Вернуться

5

См. Лосев А.Ф. Музыка как предмет логики / Из ранних произведений. – М.: Правда, 1990.

Вернуться

6

См. Ницше Ф. Рождение трагедии из духа музыки / Сочинения в 2 т. – Т. 1 – М.: Мысль, 1996.

Вернуться

7

См. Э. Нойман. Леонардо Да Винчи и архетип матери / Психоанализ и искусство. – М.: Рефл-бук, Ваклер, 1998.

Вернуться

8

Chiaro-scuro в переводе с итальянского означает «светло-темный». – Прим. автора.

Вернуться

9

Лингвистическую категорию «бинарная оппозиция» в философию ввел Клод Леви-Стросс в контексте структурного анализа мифа. В дологическом мифологическом сознании эти оппозиции представляют собой чувственные образы, и только позже в философском мышлении преобразуются в парные категории.

Вернуться

10

См. З. Косидовский. Библейские сказания. – М.: Издательство политической литературы, 1990.

Вернуться

11

См. Ф. Ницше. Рождение трагедии из духа музыки. – М: Азбука-классика, 2005.

Вернуться

12

См. поэму Еврипида «Вакханки» 404 г. до н. э.

Вернуться

13

Термин М. Бахтина, автора концепции карнавальной культуры.

Вернуться

14

Термин Ж. Делеза и Ж. Бодрийяра, означает обман, пустую скорлупу, иллюзию. Теорию симулякра мы будем рассматривать в отдельной главе.

Вернуться

15

В европейских языках: Last Supper (англ.) или Ultima cena (итал.).

Вернуться