Катерина Черинова
Балетная школа

Детский дом

Предисловие

Как водится, я случайно обнаружила бабушкин дневник. Так бывает, когда начинаешь разбирать вещи ушедшего родственника. В руки попадают не только ставшая ненужной одежда, но и бережно хранимые воспоминания. У меня тоже есть шкатулка, где лежит мой значок октябренка и записка от одноклассника с приглашением «прихади к эксковатару, будем циловаца» (как принято писать, орфография автора сохранена). У бабули в качестве шкатулки выступал потрепанный чемодан из фанеры пятидесятых годов. Мама говорит, что такие чемоданы были в ходу в ее детстве – они тогда именно с такими ездили в пионерские лагеря или с родителями на Черное море. Потом в доме появились более удобные чемоданы, старые были выброшены. Кроме одного. Его-то бабушка и выбрала местом хранения своих воспоминаний.

С некоторым душевным трепетом я отщелкнула проржавевшие замки (пришлось приложить усилия) и откинула крышку. Внутри лежали безделушки. Пачка писем, перевязанных пожелтевшим куском кружева. Старые стоптанные пуанты, завернутые в тряпочку. Одна сережка с зеленым камушком – видимо, вторая потерялась, а бабушке жаль стало выбрасывать одиночку. Альбом с черно-белыми фотографиями, с фестонными обрезами по краям. Людей с фотографий я знала – это была бабушка в молодости, дедушка, их дочери (то есть моя мама и тетя). Вымпел с кисточкой из золотистого шнура. И наконец толстая исписанная тетрадь, между листами которой торчали те же ажурные края старых фотографий, пожелтевшие газетные вырезки. Это оказался дневник моей бабушки. Уж что-что, а ее неразборчивый и совсем некаллиграфический почерк я умела читать. Я открыла тетрадь и пропала. На страницах описывалось ее детство, юность. История ее знакомства с дедушкой. Такая маленькая обычная жизнь – встречи, расставания, ссоры, печали, радости. Но фоном проходила История. Ведь первая дата в дневнике – 1 ноября 1927 года, а последняя – 26 апреля 1945 года. И все эти встречи, расставания, ссоры, печали и радости обретали привкус величия.

Я прочитала этот дневник. А поскольку имею писательский зуд на кончиках пальцев, я попыталась на его основе воссоздать события, которые в нем описаны. Из таких крошечных свидетельств очевидцев и складывается та самая История. Мир изменился с тех дней, когда бабуля начертала свои первые предложения в попытках улучшить свой детский почерк. Но благодаря таким дневникам, можно приподнять запылившийся занавес и раскрасить черно-белые фотографии.

Я немного «причесала» текст. Исправила грамматические ошибки (бабуля явно не была отличницей в школе!). Кроме того, бабушка не слишком педантично относилась к ведению дневника: есть пропуски в несколько лет. Для воссоздания событий, происходившие между строчками дневника, для связывания повествования я использовала письма, хранящиеся в нашей семье, и свои собственные воспоминания – бабуля любила рассказывать о своем прошлом, и мне жаль, что я ничего не записывала по горячим следам… Итак, глава 1.

Глава 1 Детский дом

– Давай, зайдем им с тыла! – жарко прошептала Эмме прямо в ухо Катерина. – Они думают, что мы выйдем на открытый бой. А мы нападем сзади. Вон в том проулке есть проход, я знаю.

В сдвинутой на одно ухо шапке-треухе, с растрепавшимися косами, Катька походила на азартного атамана, составлявшего план действия прямо в разгар атаки противника. Впрочем, так оно и было. Битвы с беспризорниками, которых было слишком много в послереволюционные годы, уже давно стали частью жизни обитателей детского дома. Но прежде эти битвы быстро заканчивались позорным поражением детдомовцев, чья «армия» была меньше и не имела правильного руководства. С появлением Катерины последняя проблема имела все шансы быть решенной.

Катька вцепилась в руку Эммы и поволокла ее за собой в темный переулок, ловко подлезая под сваленные там ящики с мусором. Эмма, хоть и опасалась энергии своей новой подруги, но оставаться в гуще драки она хотела еще меньше, поэтому помчалась вслед за Катериной. Та на ходу увлекла за собой десяток мальчишек – таких же взлохмаченных и возбужденных, как она сама. Подкравшись, этот партизанский отряд оказался за спинами внушительной банды беспризорников, занятых рукопашной с остальной частью отряда детдомовцев.

– По моему сигналу нападаем. Все разом. Наша сила во внезапности. Я беру на себя вон того верзилу, – жарко зашептала Катька, не сводя глаз с противников.

– Я возьму вон ту девчонку, в сером платке, – тут же ответила Эмма.

Остальные тоже шепотом определили себе оппонентов, шепотом отчитавшись Катьке. Вихрастый Митька как обычно выбрал в противники самого плотного мальчишку: сам чрезмерно худой и юркий, он успешно использовал эти качества против неуклюжей неповоротливости соперников. На счету Митьки были победы даже над взрослыми участниками уличных драк. Мастерство оттачивалось годами упорных тренировок, но Митька не позволял себе почивать на лаврах побед. Для него любое противостояние становилось способом улучшить свои бойцовские навыки.

В противоположность Митьке его закадычный друг Санёк совершенно не обладал уверенностью в себе. В каждой битве он оказывался именно тем, кто первым попадал под раздачу, именно он получал первый синяк под глазом, именно он падал на землю, подвергаясь опасности быть затоптанным в пылу сражения. Поэтому он предпочитал держаться за Митьком, прикрывая его спину, что часто оказывалось вовсе нелишним. Вдвоем они составляли отличную команду, чаще всего – непобедимую.

Крошечная Танечка Великанова прошептала Катьке в ухо:

– Моя – вон та девчонка. У нас с ней давние счеты, – и она сурово прищурилась, глядя на противницу, и решительно шмыгнула носом.

Выслушав торопливые доклады, Катька снова зашипела инструкции:

– Наша задача – разделить их! Ясно? Тогда вперед!

И с отчаянным визгом ее маленький отряд выскочил из укрытия, чтобы врезаться в арьергард дерущихся. Катька вцепилась в шею выбранного верзилы. Юркая и жилистая, она кусала, царапала, пинала, не давая ему сбросить себя со своей спины. Верзила не ожидал нападения сзади – план Катьки оправдался. Он только крутился на одном месте, пытаясь скинуть неожиданного противника. Взвыл от боли, когда Катька укусила его за ухо, и ловким движением попытался вывернуться. Однако девочка крепко держалась за шею верзилы, успевая колотить его ногами и одной рукой, активно используя зубы в качестве оружия. Оглянуться и оценить обстановку у нее не было времени. Однако детдомовцы на полную катушку использовали данный им тактический элемент неожиданного нападения, и некоторая часть противников была выведена из строя.

Митька и Санёк обменялись торжествующими жестами, стукнув друг друга по кулакам: им удалось повергнуть трех соперников и не получить ни единого тумака в ответ. Однако бой продолжался – и уже новые оборванные мальчишки (а может быть и девчонки – трудно разобрать пол беспризорника, одетых в одинаковые заношенные ватники или пальтишки) заступали на место поверженных приятелей.

Танечка яростно дралась со своей противницей. В ее случае была не только идейная подоплека взаимной неприязни, извечное противостояние разных компаний, но усиленное личными мотивами: в прошлый раз эта девчонка не только окунула Таню в грязную лужу лицом, но и торжествующее отобрала у нее единственное украшение, которым девочка очень дорожила. Поэтому сейчас у нее была одна цель: добраться до врага и сорвать с ее головы ту самую шелковую синюю ленту, которую Тане подарила ее воспитательница, Серафима Павловна.

Эмма дралась не очень страстно, но весьма результативно. Пару лет назад один из старших воспитанников детского дома научил ее нескольким приемам профессиональных боксеров, и девочка их активно использовала. Она умела свалить противника с ног, сделав лишь одно незаметное движение локтем или особенным образом подставив ногу в сложном рисунке драки, больше похожем – в случае Эммы – на некий танец, чем на бестолковое махание кулаками.

Битву прервал неожиданный свист и вопль:

– Полицаи!

На мгновение все застыли, лица обернулись в едином беспокойном движении на голос. Со стороны узкого переулка в месиво драки ворвался отряд блюстителей порядка. Отряд не был большим, в любом случае милиционеров было меньше, чем суммарно беспризорников и детдомовцев, но это были крепкие мужчины, чья сила усиливалась опытом многочисленных отловов участников подобных драк. Милиционеры не разбирали, кто за кого, они хватали каждого, цепко скручивая руки за спиной. Еще мгновение – и все, кого еще не успели поймать или на кого не хватило рук власти, кинулись врассыпную, исчезая в темных проулках окрестностей ямских дворов.

Катька спрыгнула с верзилы и тоже бросилась наутек, ловко сманеврировав между ног в сапогах.

– Стой! – донесся ей в спину грозный окрик, но он лишь подстегнул ее. Понимая, что никто не будет стрелять ей в спину, Катька не стала тратить время на заячье вихляние, а лишь постаралась выжать по максимуму скорости из своих крепких ног. Однако за спиной все громче стучали приближающиеся прыжками сапоги.

– Стой!

Переулок закончился тупиком, и Катька резко прыгнула во двор одного из домишек, продолжив путь насквозь. Поленница у забора послужила ей лестницей, по которой девчонка преодолела преграду, выскочив в соседнюю улочку. И там упала под ноги бежавшему ей наперерез человеку. Сдернув съехавшую на глаза шапку, Катька узнала своего недавнего противника. Верзила в мгновение ока оценил ситуацию, дернув Катьку за руку, рывком поднял ее на ноги и помчался дальше, увлекая ее за собой. У Катьки лишь голова мотнулась, но мысль сопротивляться не появилась: сейчас они перестали быть врагами, объединившись перед лицом общей опасности.

Еще один маневр – и парочка упала за огромную кучу мусора, сваленную у стены полуразрушенного особняка. Мимо пробежали два милиционера. Верзила прижал Катькину голову к земле, закрыв ее ладонями. Оба затаили дыхание на то мгновение, когда преследователи могли их услышать. И одновременно выдохнули, когда те скрылись из виду.

– Ушли? – прошептала Катька.

Верзила приподнялся на локтях, вглядываясь в улицу.

– Ушли.

Он перевел дыхание, но продолжал настороженно прислушиваться. Катька нацепила шапку-треуху на голову. Верзила осторожно выглянул из-за их укрытия, огляделся, затем обернулся.

– Идем, – сказал он девчонке.

– Куда? – тут же ощетинилась Катька.

– Я знаю тут все дворы, – ответил верзила. – Выведу тебя.

Катька резко вскочила и сжала кулаки, готовясь к драке. Но парень усмехнулся.

– Хорош, малявка. Перемирие.

Катька прищурилась, не изменяя боевой стойки. Но вновь в тишине улицы раздался звук шагов.

«Возвращаются», – подумала девочка в панике.

Верзила схватил Катьку за руку и дернул за собой. Она уже не сопротивлялась. Парочка молча и слаженно проскочила по улочкам, нырнула в один двор, перескочила через несколько заборов. Катька не отставала от своего спутника, с ловкостью опытного беглеца прыгая через препятствия, мчась на короткие дистанции и пригибаясь под свисающими голыми ветками. Один раз поскользнулась на слякотном снегу, но тут же вскочила. Верзила притормозил, ожидая ее.

Наконец они убежали достаточно далеко от места облавы и остановились, переводя дыхание и прижав руку к колотящемуся сердцу. Катька вновь стянула с себя шапку – ей было жарко. Ее бывший противник тоже оттер пот со лба. Парочка посмотрела друг на друга.

– Ну, спасибо, – выдохнула Катька прерывисто.

– Обращайся, – усмехнулся верзила. – А ты молодец!

– Это почему? – взъерепенилась она.

– Ваш маневр с нападением сзади, – напомнил он.

– Хм, – ответила Катька. – Мы бы вас победили!

– Не сомневаюсь, – засмеялся он.

– Ты не веришь? – возмущение заставило Катьку вновь вскипеть.

– Успокойся, верю.

Он сунул руки в карманы штанов. Катька смотрела на верзилу исподлобья несколько секунд. Потом огляделась.

– Где мы?

– Ты не знаешь?

– Я недавно в этом городе, – пожала плечами девочка.

– Мы на улице Ямской.

Катька озадаченно перевела на собеседника взгляд.

– Ну и как мне попасть обратно?

– А ты не хочешь остаться с нами? Нам бы пригодилась такая лихая девчонка.

– Нет, благодарю. Я уже пожила на улице, мне в детдоме больше нравится, – фыркнула Катька.

– Ну как хочешь.

Парень отвернулся, а Катька решительно зашагала вдоль по улице.

– Эй, не туда! – услышала она оклик в спину, но не остановилась.

– Вот упрямая!

Верзила поймал ее за локоть и развернул.

– Пойдем со мной, отведу тебя.

Все также молча Катька зашагала в другую сторону.

– Меня Дымов кличут, – сказал верзила через несколько минут пути.

– Катерина Матвеевна, – последовал чопорный ответ.

Девочка попала в ситуацию, в которой не знала, как себя вести. С одной стороны, ей хотелось проявить свою независимость и гордо удалиться, а с другой стороны, она совершенно не знала, куда идти. Удалиться можно было бы без вопросов, нужно было лишь задрать нос и не слушать окриков, несущихся вслед. Но плутать по незнакомым дворам совершенно не хотелось. Почему-то страха не было. Катьке и в голову не пришло, что ее новый знакомый, которого кличут Дымовым, может завести ее куда-нибудь, откуда ей уже не будет выхода. Бросая на него короткие, но пристальные взгляды, девочка успела составить мнение о своем сопернике по уличному бою. Да, высокий, да, сильный, да, уверенный в себе. Но от него веяло… надежностью… Это слово Катька подобрала с неуверенным удивлением. Вряд ли можно считать надежным человека, который только что дрался с тобой. Да и не в первый раз в жизни участвовал он в уличных боях, что уж скрывать. Однако девочка чувствовала, что верзила отвечает за свои слова: раз они заключили перемирие, то он не будет пользоваться сложившимися обстоятельствами и не обманет ее.

Они молча шагали по быстро темнеющим улицам Москвы. Ноябрьские сумерки словно одеялом накрыли город. Фонарей не было, и дорогу им освещали только тусклые огни редко освещенных окошек маленьких деревянных домов, тянувшихся с одинаковым постоянством по всему пути их маршрута. Под ногами хлюпала осенняя грязь, дожди, лившие уже неделю, превратили переулки в болота, где прохожие ходили по брошенным дворниками прямо в грязное месиво доскам. Катька раз оступилась, и ее нога в грязном ботинке соскользнула прямо в комок грязи, но она сделала вид, что не заметила протянутой ей руки Дымова. Высказав свое мнение по поводу выбранной дороги, она продолжила следовать за верзилой.

***

Эмма и Таня убежали с места драки, за ними по пятам помчались два беспризорника, но они вовсе не преследовали своих соперниц, а, как и девочки, удирали от облавы. В минуту опасности более серьезной, чем кровная вражда разных кланов, враги объединялись. Или, по крайней мере, откладывали выяснение отношений до лучших времен. Остановились, тяжело дыша, на Триумфальной площади, заполненной людьми даже в этот промозглый ноябрьский вечер. Эмма взяла маленькую Таню за руку, и девочки приняли самое благопристойное выражение лица, хотя оно и контрастировало с практически полностью оторванным рукавом пальто у одной и медленно наливавшейся синевой скулой у другой.

– Ладно, в субботу встретимся, – один из мальчишек плюнул детдомовкам под ноги.

– Пока, малявки, – второй развязно ухмыльнулся, и приятели, синхронно сунув кулаки в карманы, неспешно пошли вниз по Триумфальной.

– Пф, – ответила им в спину Таня.

– Идем, – потянула подругу Эмма. Ей совсем не хотелось новой стычки, пусть и камерным составом. И народу вокруг было много, и смысла в драке было мало.

Таня фыркнула еще разок и повернулась к Эмме.

– Он сказал «в субботу»? – уточнила она.

– Ага, – кивнула Эмма.

– А где?

– Разберемся. Хочешь, вплету твою ленту в косу? – предложила она.

– Нет, – Таня намотала синюю ленточку, отвоеванную в сегодняшней драке, на левое запястье. – В воскресенье, после бани.

Подруга согласно кивнула. Девочки неторопливо пошли по Тверской в сторону детского дома.

– Как думаешь, наших кого-нибудь сцапали? – спросила задумчиво Эмма.

– Я видела, Санька повязали, – ответила Таня. – И наверняка Митька с ним. Они же всегда вместе.

– Ну да.

– А Катька удрала во дворы, – добавила Таня.

Снова помолчали.

– Интересно, а отчего зародилась такая вражда между нашими и беспризорниками? – через несколько минут молчания подала голос Эмма. – Это ведь совсем недавно началось. Разве раньше были такие битвы?

– Они нас презирают. И всегда цепляют, – рассудительно проговорила Таня. – Что же мы терпеть будем?

– Не будем, – согласилась Эмма. – Но все же, с чего началась эта вражда?

– Теперь уж кто узнает? – философски пожала плечами Таня. – Кто-то что-то сказал, второй ответил. Первый позвал друзей, второй привел ватагу… А дальше уже само закрутилось.

– Наверное. Но может ли быть так, что изначально причина была совсем пустяковая, а сейчас мы деремся уже из принципа, без всякого повода?

– Ну, у меня-то сегодня повод был! – Таня покрутила запястьем, обмотанным шелковой лентой.

– Уважительная причина, – признала Эмма. – Но идем быстрее. Темнеет уже. И надо узнать, как там наши.

Девочки ускорили шаг. Вместе с сумерками на город опустилось и облако, из которого незамедлительно посыпался противный мелкий дождик. Разгоряченные после драки и бегства, девочки постепенно остывали, и зябкая морозь уже пробиралась сквозь тонкие пальто обеих. Эмма поплотнее затянула серый пуховый платок, служивший ей и шарфом, и головным убором, и порой варежками. Таня завязала под подбородком уши своей шапки-ушанки и запихнула озябшие руки поглубже в карманы.

– Да, поторопимся, – согласилась она.

***

Детский дом находился в Хлебном переулке, в бывшем дворянском особняке, который даже не сильно пострадал в военные годы. Приют для детей-сирот, чьи родители героически пали при становлении Советской власти, был здесь организован в 1918 году, и очевидно, что эти власти не успели добраться ни до лепнины на фасаде двухэтажного дома, ни до дубовых дверей, ни даже до окон. Конечно, все убранство дома было вынесено вслед за сгинувшими бывшими хозяевами, но ни пожаров, ни разрушений особняк не переживал. Воспитанники новой власти быстро заполнили пустые комнаты. У каждого даже была своя кровать и тумбочка, а на первом этаже оставалась вполне исправной канализационная система, проведенная в дом прежним владельцем. Были умывальники и на первом, и на втором этаже, хотя вода из них лилась ледяная. Просторные помещения очень быстро перестали быть таковыми: все новые кровати вносились в комнаты, сдвигая прежних жильцов. В конце концов, спальни воспитанников стали похожи на больничные палаты, где между рядами кроватей оставались лишь узкие проходы. Впрочем, эта теснота никого не смущала. Многие, жившие в этом детском доме с самого младенчества, привыкали к такому положению вещей. Другие, вновь прибывшие, быстро смирялись с необходимостью делить спальню с еще двадцатью ровесниками. Потому что иного не было дано. Сюда попадали те, кому некуда было идти, разве что на улицу, в толпу тех самым беспризорников, с которыми сегодня так самозабвенно дрались обитатели этого детского дома.

Во главу угла руководство детдома ставило дисциплину. Возглавлял коллектив довольно молодой (ему еще не было и сорока пяти лет) директор Павел Сергеевич Инаев, но воспитанники редко встречались с ним лицом к лицу. Педагогический процесс и воспитательные меры были возложены на пять преподавателей, живших в этом же детском доме на третьем, мансардном, этаже. Все сто человек были разделены на отряды по двадцать человек. За каждым отрядом был закреплен один педагог-воспитатель, который отвечал за умственное и физическое развитие своих подопечных. Для этого были необходимы особые качества, и они были в разной степени присущи всем воспитателям. У старших требовалась особенно жесткая рука, и потому отрядом пятнадцати- и шестнадцатилетних руководил нетерпимый к малейшему неповиновению Олег Юрьевич Пятак. Перед ним ходил на цыпочках весь детский дом. Но его совсем не боялись. Его уважали, потому что за своих воспитанников он всегда был горой. Если подросток попадал в сложную ситуацию, терял стержень в жизни, он всегда мог обратиться к своему воспитателю, зная, что после обязательных раскатов грома, криков и сотрясания кулаком перед носом провинившегося, Олег Юрьевич приступит к поиску выхода из сложившейся ситуации. Эмма с некоторым облегчением думала, что не Олегу Юрьевичу придётся вызволять из милиции угодивших в сегодняшнюю облаву Митька и Санька. Когда он проводил воспитательные беседы, их слышал весь детский дом. Впрочем, факт попадания в милицейскую облаву мог послужить достаточным поводом для Олега Юрьевича обрушить гнев даже на воспитанника, не относившегося к его подведомственному отряду. Серафима Павловна, воспитательница среднего отряда, в котором числились проштрафившиеся ребята, никогда не повышала голос. Как и Мария Никитична, руководившая четырнадцатилетними воспитанниками. Однако обеих воспитательниц слушались беспрекословно. Для Эммы, пожалуй, во многом сдерживающим фактором была боязнь огорчить Серафиму Павловну. Хотя для Катьки не существовало иных авторитетов, кроме нее самой, она с уважением относилась к той незаметной, но властной силе, которую излучала их воспитательница.

Помимо воспитателей и невидимого директора в детском доме было еще две личности, с чьим мнением и волей воспитанникам приходилось считаться. Во-первых, тетя Глаша, повариха, считавшая своим долгом накормить каждого, что порой было трудно при скудном рационе, выделяемом государством на нужды детей-сирот. Но она умела сделать даже суп из репки столь нежным и вкусным, что ни один из детдомовцев не считал возможным отодвинуть тарелку с кислым выражением лица. Как лицо, тесно связанное с кухней, очагом, едой, многими детьми тетя Глаша воспринималась как добрая бабушка, к которой множество внуков являются на пироги. Изредка она любила повспоминать, какие роскошные блюда готовила в былые времена, когда служила на кухне графа Товстого.

– Ну да это дела минувшие, – одергивала она себя после получасового рассказа о расстегаях с рыбой и жареных поросятах под сметанным соусом. – Пора бы и за кашу браться. Сказку «Каша из топора» читали? То-то! Это про меня! Из чего хошь что хошь сделаю! Хоть из топора кашу, хоть из перловки рябчиков!

И вторым важным лицом детского дома был сторож. Без Василия Егоровича не обходилось ни одно событие во вверенном ему объекте. Надо починить трубу? Тетя Глаша посылает за «Егорычем». В спальне сквозит из окна? Опять же, Серафима Павловна просит дядю Васю прибыть и осмотреть повреждения. Кто-то из воспитанников курит у черного хода? Василий Егорович отберет папироску, за ухо приведет к воспитателю, а потом еще полгода будет зорко следить за провинившимся.

Так что, когда Эмма и Таня открыли дверь и, шаркая мокрыми ботинками, вошли в детский дом, Василий Егорович был уже в курсе случившегося.

– А, явились, – пробурчал он, сдвинув очки на нос и оглядев девчонок с головы до пят. – Ну, герои, что я скажу!

Эмма бочком протиснулась мимо его стола, Таня последовала примеру подруги.

– Вот ей-ей, чуть-чуть с Серафимой Палной разминулись! – продолжил сторож. – Шибко они недовольны были, что надо в милицию идти. Хорошо, наш участковый знает вас всех в лицо. Сразу хулиганов наших опознал да за Палной прислал вестового. Хоть в кутузке ночевать не будут. Хотя… может, еще и не выпустят на поруки-то шалопаев этих!

– Серафима Павловна сильно ругалась? – шепотом спросила Таня.

– Да не без этого! – сердито погрозил ей пальцем старик. – Учат вас, учат, а вам хоть бы что! Небось, эта, шубутная, с толку всех сбила, да?

– Шубутная? – переспросила Эмма.

– Ну как же, Катерина свет Матвеевна, – усмехнулся в усы сторож. – Уж как она у нас появилась, так свету белого видеть перестали! Чисто бесенок! И чего вы только с этими бесхозными не поделили? Они и так жизнью обижены, а вы тут со своими драками! Стыдно должно быть!

– Они первыми начали! – пробурчала под нос Таня.

– Ну да, они начали, вы продолжили. А в итоге – позор на весь детский дом! Воспитанников в милицию загребли!

Василий Егорович сурово посмотрел на девочек из-под насупленных седых бровей.

– Ладно, идите. Вам еще с Самой говорить. А вернется она ой какая сердитая!

Девчонки поплелись к своей спальне, расположенной на первом этаже детского дома. Мимо них пронеслась маленькая группа малышей, выпущенных из комнаты. Полная Анна Петровна, их воспитательница, величаво плыла следом. Эмма и Таня привычно посторонились, уступая дорогу и надоедливой мелюзге, и их классной даме, чья массивная фигура с легкостью могла занять всю ширину коридора, поскольку и без того не худенькие телеса были увеличена многочисленными шалями и накидкой.

– Дети, не толкайтесь! – руководила она. – Мальчики, уступайте дорогу девочкам. Егор, перестань ковыряться в носу, это неприлично делать при дамах. Оленька, ты снова перепутала ботиночки. Вот это – правый, его надевают на правую ногу. Куда должны смотреть носочки? Правильно, друг на друга. Дети, строимся в пары. Идем гулять.

Василий Егорович почтительно распахнул дверь перед организованной ватагой детей. Анна Петровна величественно кивнула, и небольшой отряд покинул здание, чтобы сразу за дверью разразиться восторженным визгом – воспитательница разрешила добежать до садика, расположенного за зданием детского дома. А сторож не успел прикрыть дверь – на пороге появилась Серафима Павловна.

У Эммы екнуло сердце при виде ее крепко сжатых губ и нахмуренных бровей. Перед Серафимой Павловной стояли с понурым видом Митька и Санёк.

– Ага, привели, матушка, – заметил сторож. – Заходите, окаянные! Никакого покоя Серафиме Палне не даете! Чистое наказание!

Шмыгнув в унисон, мальчишки шагнули под прицел недовольного лица сторожа.

– Хорош фингал! – поцокал тот языком, осмотрев малолетних проказников. – Живо мыться!

– Я еще поговорю с вами, – добавила Серафима Павловна, снимая с головы немного потрепанную, но весьма изящную шляпку с вуалью.

Провожаемые строгим взглядом воспитательницы и сторожа, мальчики поплелись в свою спальню. Серафима провожала их взглядом и наткнулась на девочек, которые еще не успели скрыться в своей комнате.

– А, вас-то мне и надо, – спокойно сказала она. – Таня, зайди ко мне в комнату через пять минут. А ты, Эмма, приведи Катю.

– Хорошо, – пискнула Эмма, лихорадочно соображая, сказать или нет воспитательнице, что их атаманша еще не вернулась.

Впрочем, этот вопрос решился и без нее.

– Филиппова, что ль? Так она еще не являлась, – отрапортовал Василий Егорович.

– Вот как? – подняла тонкие брови Серафима Павловна. – Это так, Эмма?

– Я не… не знаю, – прошептала девочка. – Мы сами только что пришли.

– Что ж, надеюсь, с ней ничего не произошло, – покачала головой воспитательница. – Как только она явится, извольте зайти ко мне вдвоем.

– И я? – пискнула Таня.

– С тобой я поговорю сейчас же, – возразила Серафима. – Дай мне только пять минут, чтобы переодеться.

И она направилась к лестнице, ведущей на верхние этажи здания. Эмма и Таня переглянулись и синхронно тяжело вздохнули.

– А вы что думали? – окликнул их от своего поста Василий Егорович. – Нашкодили – отвечайте.

***

Серафима сидела к ним спиной за столом, стоявшем у крошечного окошка. Даже днем оно не давало достаточно света, и лишь керосиновая лампа освещала разложенные на столе учительницы тетради. На движение за спиной Серафима оглянулась.

– Заходите, девочки, – строго сказала она.

Катька и Эмма по возможности бесшумно прикрыли за собой дверь. Впрочем, это было несложно: та даже не скрипнула в отличие от прочих своих сестёр, которые в силу возраста и не слишком внимательного ухода уже давно стонали каждая на свой голос по всему детдому. Но у Серафимы не могло быть беспорядка и неисправностей в помещении.

Девочки приблизились к столу, единственному освещенному предмету комнаты. Серафима молчала, продолжая проверять тетради. В окно чуть слышно постукивала ветка огромного тополя, росшего во дворе, словно передавая зашифрованное послание. В такт ему поскрипывало перо воспитательницы, изредка прерываясь на пополнение запаса пишущей силы в чернильнице. Катька первой начала терять терпение. Робость ее уже прошла, и теперь девочка в ожидании неизбежной воспитательной беседы оглядывала комнату.

Воспитанники не слишком часто попадали сюда, Серафима предпочитала не вести свою работу в личном пространстве. Поэтому мало кто из ее подопечных бывал в спальне воспитательницы. Серафима одна занимала маленькую комнату (Анна Петровна и Мария Никитична, например, делили подобную каморку на двоих). Обстановка отличалась аскетичностью. Тщательно прокрашенная железная кровать, стоявшая вдоль стенки изголовьем к оконцу, была аккуратно застелена тонким серым одеялом, подушка сохраняла строгую плоскость, не позволяя себе допустить и намека на пышность. Маленький шкаф, приткнувшийся у входной двери, был плотно закрыт, а стекло в дверце отражало узкий письменный стол возле кровати, тускло освещенный керосинкой. И Катька видела в этом отражении себя, подругу и ровную спину Серафимы, которая даже над тетрадями склонялась так, как будто тело ее было заковано в стальной корсет – ровным корпусом, без малейшей сутулости, за которую так часто попадало от строгой воспитательницы ее подопечным. Глядя на это отражение, Катька невольно сдвинула лопатки и втянула и без того плоский живот. Эмма, краем глаза заметившая это движение подруги, поспешила повторить это движение.

Наконец Серафима отложила перо в сторону и повернулась. Обе девочки тут же потупились, предпочитая разглядывать носки своих ботинок, чем встретиться взглядами с рассерженной воспитательницей. Та изучала понурые головы воспитанниц – русую Эммы и темную Катерины. Катька знала, что Эмма вот-вот разревется, но у себя прилива стыдливых слез не ощущала.

– Как же так, девочки? – наконец проговорила Серафима, и в голосе ее прозвучало разочарование.

Катька покаянно вдохнула, Эмма всхлипнула.

– Я ведь уже столько раз говорила вам, что эти ваши вылазки недопустимы. Они совершенно не подходят воспитанникам нашего детского дома. И тем более воспитанницам, – голос Серафимы звучал мягко, тихо, но настойчиво. – Эмма! Я так надеялась, что с появлением настоящей подруги ты перестанешь устраивать эти бездумные эскапады на улицах! Катя! – перевела она взгляд на вторую девочку. – Мне казалось, что ты была рада обрести крышу над головой. И понимаешь ту ответственность, которую несешь, ведь младшие воспитанники подражают тебе. И мне очень жаль, что ты подаешь им дурной пример. Вот сегодня мне пришлось идти в милицию, чтобы забрать Александра и Дмитрия. Мальчики только начали привыкать к порядкам нашего детского дома. А ты подначиваешь их вернуться обратно на улицу. А ведь буквально несколько месяцев назад они были близки к голодной смерти на улице. Что с ними стало, если бы их не поймали, на пролечили, не распределили бы в наш детский дом? Неужели тебе самой не нравится иметь крышу над головой, обеспеченный обед и возможность получить образование? Какое будущее ты себе готовишь, если так и планируешь общаться с хулиганами?

Серафима обращалась к Катьке, словно понимая, что Эмма уже раскаялась в своей выходке и искренне расстроена, а вот ее подруга из упрямства и по привычке не допускает в свое сознание иную модель поведения.

– Сядьте, девочки, – мягко произнесла Серафима, указав на деревянный стул и табуреточку возле своего стола.

Катька и Эмма переглянулись и, чуть помявшись, послушно устроились на указанных местах. Серафима едва заметно улыбнулась.

– Берите, – она протянула каждой по сухарю, в которые подружки, не колеблясь, вцепились. – И послушайте, что я скажу…

Воспитательница помедлила, словно подбирала слова. Или вспоминала заготовленные.

– Вы обе девочки неглупые. Я в вас обеих вижу большой потенциал. Иначе вас не распределили бы в наш детский дом. Вы же знаете, что сюда, в детский дом имени Розы Люксембург направляют детей, имеющих определенные склонности к творчеству, к искусству. Которые могут многое сделать для нашей страны, когда вырастут. И нашим воспитанникам предоставляются более широкие возможности, чем обычным детдомовцам. Вы ведь слышали о трудовых колониях, где детей приучают к физическому труду, порой в ущерб их образованию. Вы же все ходите в прекрасную школу, каждый месяц мы посещаем театр или музей, у нас даже есть библиотека, где я – рада сказать – я часто вижу вас обеих. Но… – Серафима взяла паузу для большего эффекта последующих слов. – Вы сводите на «нет» все то полезное, что получаете своим безответственным ведением. А потому мне вдвойне обидно, что вы не используете предоставленные вам возможности, а напротив делаете все возможное, чтобы погубить свое будущее. Вам повезло, – воспитательница на мгновение запнулась, – повезло родиться в стране, где перед вами открыты все дороги. И у вас нет отягчающего прошлого…

– Чего? – переспросила Катька, уже забывшая о нервных переживаниях и упрямстве, увлекшись плавной речью их воспитательницы.

– Того, что помешало бы вам добиться желаемого, – терпеливо, как настоящая учительница, переформулировала свою мысль Серафима. – Вот ты, Катя, дочь прачки. В прежние времена ты никогда не смогла бы получить образования, научиться читать, писать. Твоя жизнь прошла бы у корыта, в бесконечных стирках и закончилась бы вместе с молодостью.

– Как у моей мамы, – хмуро согласилась Катька. – Когда она умерла, а отец пропал, нас выгнали из комнаты, где мы жили.

– И только советская власть не бросает своих детей…

– Но выгнали-то нас революционные власти, – перебила Катька Серафиму.

– Однако теперь у тебя есть крыша над головой, – словно не услышала эту реплику воспитательница.

– У меня – да, – продолжала спор девочка. – А мой братик умер, когда мы жили на улице.

По лицу Серафимы пробежала мимолетная тень, однако голос ее продолжал звучать спокойно. Она притянула к себе непокорную голову Катьки, а Эмме сжала ладошку.

– У нас у всех была трудная жизнь, – тихо сказала она. – Но если мы ожесточимся, если будем видеть только темноту вокруг, мы не сможем жить дальше. Я просто хочу, чтобы вы воспользовались тем, что у вас есть, теми возможностями, что открыты перед вами. А не портили свою жизнь драками со шпаной и бездумными выходками.

Эмма, уже не сдерживаясь, заревела в голос. Катька молча сопела. Однако Серафима могла с уверенностью сказать, что ее тщательно продуманный педагогический маневр удался. Даже с упрямой Катериной, так отчаянно сопротивлявшейся любому давлению, привыкшей к вольной жизни под небом без обязательств, но и без уверенности в будущем.

– Мы постараемся, – всхлипнула Эмма, прижимаясь мокрой щекой к руке воспитательницы. – Нет! Мы больше не будем, – пообещала она.

– Не будете? – переспросила Серафима.

– Нет! Я хочу вырасти хорошим человеком. Я не хочу на улицу! – тихая застенчивость Эммы вдруг прорвалась неожиданным пылом.

– Ну, я тоже не хочу, – нахмурилась Катька. – Я знаю, что это такое.

– Но почему вы так непримиримы с теми ребятами? – спросила Серафима, подтянув к себе худенькую фигурку Катьки, словно хотела усадить к себе на колени. Но та не согласилась с этим молчаливым предложением и лишь пылко сказала:

– Они дразнятся.

– А тебе не кажется, что они вам завидуют? – подняла брови воспитательница.

– Завидуют? – искренне удивилась Эмма.

– Конечно! Ведь их будущее – увы! – предрешено.

– Какое? – две пары глаз широко раскрылись в ожидании ответа.

– Большинство таких беспризорных ребят подрастая, попадают в преступные банды. А это означает неизбежный арест, суд и тюрьму, – резкие слова прозвучали отрывисто, словно Серафима желала впечатать каждое в умы своих подопечных.

Девочки переглянулись.

– А остальные? – спросила Катька.

– Холод и голод сделают свое дело, – жестко ответила ей воспитательница и перевела взгляд с одной девочки на другую. – Поэтому я надеюсь, что мне больше никогда не придется тревожиться о вас в вопросах нарушения дисциплины.

Эмма посмотрела на Катьку. Та хмурилась и молчала. Тогда Эмма вскинула голову:

– Я не буду больше участвовать в драках! – решительно сказала она.

– Молодец! – похвалила ее Серафима. – А ты? – и погладила по распустившимся косичкам Катьку.

Та нахохлилась и исподлобья посмотрела в глаза воспитательнице.

– Я не могу обещать вот так, – твердо сказала она. – Если на меня нападут, я буду защищаться. И если нападут на кого-то из моих друзей! – она упрямо задрала подбородок.

Помедлив, добавила:

– Но могу обещать, что не буду сама начинать ссор. И это все! – поспешно добавила она, словно ставя точку.

– Что ж, и это хорошо, – улыбнулась поверх Катькиной головы Серафима. – Возьмите еще по сухарику. Ведь я хотела обсудить с вами немного другое. А вы мне тут подкинули воспитательную задачку!

– Другое? – удивилась Эмма.

– Нет, и ваше поведение, конечно, тоже, но думаю, что этот момент уже миновал. Мы достигли договоренностей. И надеюсь, что возвращаться к этому мне уже не придется. Да?

Подружки согласно кивнули, хотя и с разным выражением лиц: Эмма была уверенна в своем решении, Катерина же явно сомневалась в том, что сумеет выполнить обещанное.

– Но обсудить я хочу другое, – Серафима потянулась к стопке книг на краю стола. – Я уже говорила, что наш детский дом собирает под своей крышей сирот и беспризорников, в ком можно разглядеть творческие наклонности. Я хочу помочь вам реализовать их.

– Нам?

– Всем воспитанникам, – пояснила Серафима. – Я предлагаю поставить в нашем детском доме спектакль. Как вам идея?

– Спектакль? – удивились в голос Эмма и Катька, теперь уже совершенно одинаково.

– Вы же были в театре в сентябре.

– Да, но разве не актеры делают спектакли?

– А чем мы хуже? – подняла тонкие брови Серафима. – Вы выучите роли, мы сделаем костюмы и декорации. А зимой покажем малышам и всем, кто захочет.

– А это трудно? – спросила Катька.

– Без трудностей было бы неинтересно, – шутливо погрозила пальцем воспитательница. – Вот, возьмите эту книгу. Прочитайте, пожалуйста, сказку и посоветуйте, кто из ребят на какую роль подошел бы.

Книгу взяла Эмма, задержав взгляд на заковыристой фамилии автора, а Катька нетерпеливо спросила:

– А кем буду я?

– А я? – тут же эхом повторила ее подруга.

– Попробуйте догадаться, – не открыла своих замыслов Серафима. – Завтра после уроков обсудим. Успеете прочитать?

– Конечно! – фыркнула Катька. – Я же научилась читать!

Она уже загорелась новой идеей и, вскочив, протянула руку к книге, готовая немедленно открыть страницы. Эмма тоже встала.

Серафима обняла девочек за плечи, провожая к двери. На полдороге обернулась.

– И да, Эмма, я забыла. Я придумала, как тебе поработать над своим почерком. А то, признаюсь, твои работы по литературе я не могу разобрать! Вот, держи, – учительница вытащила с полки шкафа толстую тетрадь, больше похожую на книгу в ледериновой обложке, и протянула девочке. – Попробуй не просто прописывать буквы по строчке, а записывай свои мысли. Любые. Просто тренируйся красиво писать.

– А вы потом прочитаете? – неуверенно спросила Эмма.

– Нет, – улыбнулась Серафима. – Дневники нельзя читать. Но я увижу, если ты не будешь работать над почерком. В твоих тетрадях.

Она открыла девочкам дверь.

– Спасибо, Серафима Павловна, – вежливо проговорила Эмма. –Я сегодня же начну.

– А я сегодня прочитаю книгу, – пообещала Катька. – И отдам тебе, – пихнула она подругу в бок. – Ты с утра прочитаешь.

– Вот и хорошо, – ласково проговорила воспитательница. – А завтра обсудим роли и исполнителей. Идите отдыхать, девочки. Хорошего вечера!

– Хорошего вечера, Серафима Павловна! – прозвучал хоровой ответ.

Закрыв дверь за воспитанницами, Серафима улыбнулась. Взгляд ее скользнул по голым стенам комнаты. Чуть вздохнув, молодая учительница вернулась к проверке тетрадей, но мыслями была еще далека от диктанта – перебирая фразы из воспитательной беседы, она пыталась оценить свою работу: удалось или нет добиться поставленной цели? Если с Эммой все казалось простым, та Катерина вызывала больше беспокойства. Тихая Эмма с пеленок принадлежала детскому дому и, по сути, не знала другой жизни. Но недавно ворвавшаяся в устоявшийся коллектив Катерина внесла немалую долю смуты, ведь ее память еще хранила воспоминание о беспредельной свободе беспризорного существования. У Серафимы уже был опыт работы с детьми улицы, и она успела сделать вывод, что не каждый беспризорный ребенок жаждет попасть в рамки воспитательных мер. Нужно заманить, увлечь, удержать. С послушной Эммой педагогическому таланту Серафимы было негде развернуться, но Катерина – это вызов. И воспитательница уже испытывала азарт педагога перед лицом этой задачи.

За темным стеклом оконца равномерный стук веток сменился колючей мелодией посыпавшихся мелких капель дождя, и Серафима вернулась к оставленным на время тетрадям.

Девочки, слегка оглушенные воспитательной взбучкой, спускались по деревянной лестнице с мансардного этажа. На последней ступеньке Катька вытерла нос рукавом и хмуро сказала:

– Вот ей-богу, лучше бы наорала на нас, как Пятак. Гром прогремел, и туча ушла. А тут…

– Ну да, туча ушла, а проблема осталась, – ответила Эмма, протянув подруге застиранный, но чистый платочек. – Это ж воспитание, сама понимаешь. Но согласись, трудно теперь согласовать наши планы на субботу и наши обещания никогда не драться с беспризорниками.

Катька тут же фыркнула.

– Не «наши» обещания, а «твои»! Неужели ты не могла так пообещать, чтобы оставить лазейку? Глупо же получится теперь!

– Как знаешь, но я свое слово сдержу, – упрямо произнесла Эмма.

Катька даже остановилась, вглядываясь в лицо подруги.

– Ты нас бросаешь?

– Я не бросаю. Я убеждаю тебя поступить правильно, – просительно заглянула ей в глаза Эмма. – Слушай, ну это же действительно глупо. Из-за чего весь этот сыр-бор разгорелся – никто уже не помнит. Но при любой встрече тут же начинаются петушиные бои. Ладно бы был реальный повод. А так – ерунда и только. Ты же сама сказала, что этот твой Дымин…

– Дымов!

– …Дымов сам предложил перемирие. Вот и будем его придерживаться.

– Но перемирие-то было только на сегодня!

– Ну и что? Пусть на сегодня. Главное, что и эти самые беспризорники – вполне здравые ребята. Ну, хоть кто-то из них.

– В общем, да, – нахмурилась Катька, кусая верхнюю губу. – Он произвел впечатление разумного существа, не спорю.

– Вот! Может быть, им тоже надоело вот так с нами каждый раз сцепляться. Кто-то должен уступить…

– Я никогда не уступлю! – Катька дернула Эмму за руку, заставив ее спуститься с последней ступеньки и двинуться по длинному коридору второго этажа к лестнице, ведущей вниз, к их спальне.

– Ну хорошо, не уступить, – тут же согласилась Эмма, придумав другое слово, способное достичь самолюбивого разума подруги. – Закончить. Только сильный человек не ведется на провокации и может отличить, где действительно проблема, а где – лишь обиженное эгоистическое «я».

– Ты хочешь сказать, что я – эгоистка? – Катька даже остановилась посреди коридора, уткнув руки в бока.

– Я не хочу сказать, что ты эгоистка, – терпеливо ответила Эмма и потянула подругу за собой дальше: из полуоткрытой двери классной комнаты выглянула пионервожатая среднего отряда, прошипев:

– Кончайте кричать! Мы тут домашние задания выполняем. И вам, кстати, было бы неплохо! Горская, Филиппова, я не видела вас сегодня с учебниками.

– Да, Юлия Аркадьевна, мы сейчас придем, – послушно ответила ей Эмма.

– Это ты тоже обещаешь? – прошипела Катька.

– Нет, это я дипломатично гашу возможный конфликт, – нахмурилась Эмма. – Пошли уже вниз. Скоро ужин. Ну и уроки надо бы действительно сделать.

– Нет, я буду читать книгу! – в подтверждение своих слов Катька качнула толстым томиком.

– Всю? – подняла брови Эмма.

– Нет, только ту сказку, что Серафима отметила. Видишь, вот закладка.

Шелковая лента нежно-розового цвета действительно выглядывала между страниц, гармонируя с темно-синей обложкой книги.

– Так как автора-то зовут? – переспросила Эмма. – Может быть, я уже читала эту сказку?

– Ну да, ты вечно сидишь в библиотеке, – шутливо упрекнула подругу Катька. Ее запальчивая обида уже угасла. Эмма знала, что на время нужно оставить подругу в покое, дать ей самостоятельно обдумать и увещевания воспитательницы, и мнение подруги. Заставить Катерину сделать что-то было невозможно, а вот убедить и переубедить – довольно легко. Это Эмма уже успела уяснить за те несколько недель, что была знакома с этой страстной и увлекающейся девочкой.

– Я люблю читать, – пожала она плечами на упрек. – И тебе советую.

– Чем я и займусь прямо сегодня.

– А уроки?

– Пф! Ну ты же знаешь, я уже все сделала, – Катька показала язык, раскрывая книгу на странице, отмеченной закладкой.

– Когда?!

– На большой перемене, пока ты трындела с Танькой Великановой и Марусей Новиковой.

Эмма лишь улыбнулась.

– Ну а я после ужина засяду за дневник, – она показала на полученную от Серафимы тетрадь.

– Вот тоже радость – сидеть и возюкать пером по бумаге! – презрительно задрала нос Катька.

– Ну, я попробую, – мирно ответила Эмма. – Вдруг это и вправду поможет исправить мой почерк?

– А тебе это надо?

– Это надо Серафиме. И я…

– …обещала, я слышала.

Хихикнув, уже вполне примирившиеся девчонки, подошли к мраморной лестнице.

– Но все равно, Серафима – не от мира сего, – резко сменила тему Катька.

– Это почему?

– Ну, она как-то странно говорит всегда. Так вычурно, заумно. Я на уроках не всегда ее понимаю.

– Она рассказывает интересно, – не согласилась Эмма.

– Знаешь, тетя Глаша обмолвилась, что у Серафимы есть какая-то тайна в жизни. Мол, такая страшная, что говорить об этом Серафима отказывается.

– Ну и какая это может быть тайна? – пожала плечами Эмма.

– Ну, скажем, что много лет назад была наша Серафима замужем, а муж был жестоким негодяем, и однажды он напился и избил жену, а жена его за это топором зарубила в постели ночью.

– Вот ерунда! – фыркнула Эмма. – Ты можешь себе представить Серафиму с топором в руке?

– Или зарезала? Кинжалом?

– Фу!

– А еще, может, она не была замужем, а младенца заимела. И утопила его в проруби.

– Ага, летом!

– Ну почему летом? Зимой! Представь! Юная дева родила младенца от… ну, кого-нибудь… родители из дому выгнали, этот кто-нибудь – благополучно ее забыл, денег нет, крыши над головой нет, кормиться нечем. И вот несчастная девица берет младенца, идет на Москву-реку и темной ночью опускает его в воду.

– Ты слишком много проводишь время с мальчишками, которые рассказывают тебе всякие страшилки.

– Вовсе нет, это мне тетя Глаша рассказала.

– Про младенца?

– Про младенца. В жизни всякое бывает.

– Но к Серафиме это никак не может относится, – решительно сказала Эмма. – Не стала бы она младенца топить. Или мужа резать. Я склоняюсь к несчастной любви.

– Это как?

– Был жених, а потом его не стало.

– Куда ж делся? Помер?

– Возможно, и помер. А может быть, был вынужден жениться на другой. Родители заставили. А Серафима с горя ушла из дому. Стала работать в нашей школе. Потом ее Инаев в наш детский дом позвал.

– Ну что Инаев ее позвал, это мы знаем как факт.

– И еще мы знаем, что жить ей негде, – добавила Эмма.

– Все равно, твоя версия очень уж слащавая, – отказалась принять этот сюжет жизни Серафимы Катька. – Ты, может, страшилки и не слушаешь, а вот в своей библиотеке много чепухи читаешь.

– Ну, соглашусь, – кивнула Эмма. – И уверена, что на самом деле все обстоит гораздо проще и совсем не увлекательно.

– А, ты тоже считаешь, что Серафима в революцию потеряла семью и дом, и потому пришла к нам?

– Это самый типичный сюжет, – пожала плечами Эмма. – Но об этом никто не напишет роман. Потому что настоящая жизнь скучна.

– Ну уж нет! – Катька в который раз остановилась, чтобы придать своим словам побольше веса. – Я не желаю серой жизни!

– Никто не желает. Но как ты ее раскрасишь?

– А вот хотя бы…

– Нет, не нужно говорить про драки с беспризорниками. Я поняла, ты так разнообразишь серые будни. Хотя это неправильно.

– Ну давай сидеть тихонько за партой и читать учебники! Во веселуха!

– Давай лучше прочитаем Серафимину сказку и поймем, какие роли она нам предназначила.

– Это не Серафимина сказка, – возразила Катька. – А этого… Адре…Андер-со-на! – прочитала она по слогам.

– А сама сказка-то как называется?

– «Снежная королева», – эти слова оказалось прочитать значительно проще мудреной фамилии сказочника.

– А, я ее знаю, – обрадовалась Эмма.

– Чудно, значит, потом обсудим со знанием дела, – решительно заявила Катька и устремилась к двери девчоночьей спальни, до которой подруги наконец добрались. У дверей их поджидала небольшая компания мальчишек, с которыми еще утром – а казалось так давно! – была совершена храбрая вылазка.

– Ну что? Ругала? Выгнала? – посыпались вопросы, едва мальчишки завидели свою атаманшу и ее подругу.

– Нормально. Ругала. Не выгнала, – сразу на все вопросы ответила Катька. – Но ругала очень сильно, – вздохнула она.

– И что теперь? – спросил худенький Митька, которого Серафима вызволяла из кутузки, за что он был ей безмерно благодарен.

– Пока ничего, – решительно сказала Эмма. – Мы пообещали больше не драться с беспризорниками.

– Что? Как? – посыпались горохом вопросы.

– Нам пришлось это пообещать, – пресекла недовольство Катька. – Но я честно сказала, что, если нас вынудят, мы не будем сносить обиды и терпеть провокации.

– Ну это дело! Молодец! Правильно!

– Но и нарываться мы не будем! – твердо сказала Эмма. – Серафима права, нам нужно думать о нашем будущем.

Мальчишки с недоумением посмотрели на нее. Пара человек были ровесниками девчонок, но остальным было гораздо меньше одиннадцати лет, поэтому мысли о своем будущем мало кому из этих мальчиков в принципе приходила в голову. Сегодня поели – и хорошо! А завтрашний день еще не скоро.

– Но как же суббота? – спросил Санёк.

– А что в субботу?

– Они назначили нам стрелку.

– Мы не пойдем.

– Но как же?!

– Это они хотят драки, – поразмыслив сказала Катька. – Вот пусть они и приходят. Мы же никуда не пойдем. Я пообещала – я должна сдержать свое слово.

– Но они же назовут нас трусами, – пискнула Таня.

– Пусть скажут это нам в лицо. Тогда и будем разбираться. Ты свою ленту вернула? Вот и славно, вопрос закрыт.

В это мгновение над головами воспитанников затрещал звонок.

– Ужин! – обрадовался Санёк.

Мальчишки стремглав бросились в сторону столовой, а подруги зашли в спальню, чтобы положить на свои кровати дары Серафимы – книгу и дневник. После чего не хуже мальчишек (уж во всяком случае, не медленнее) пробежались по гулкому коридору, погруженному в полумрак, чтобы вихрем ворваться в столовую и плюхнуться на свою скамью.

– Что едим? – спросила Катька, заглядывая в тарелку к соседу.

– Греча, – важно отозвалась Маруся, размазывая кашу по тарелке, чтобы казалось, что ее больше.

– А пьем? Кипяток?

– Как всегда.

– И хлеба нет?

– Нету.

– Ну и ладно!

Кормили воспитанников детского дома не так, чтобы уж очень разнообразно, но довольно сытно. В первую очередь потому, что основу меню составляли крупы. Тетя Глаша варила на воде каши и делала это весьма виртуозно. Даже гречка у нее получалась рассыпчатой и вполне съедобной. Эмма вытащила из кармана кусок сахара и ложкой постучала по нему над своей порцией. Потом пустила по кругу, чтобы каждый из ее соседей сделал также.

– Живем! – порадовалась Таня.

– А где сахар взяла? – спросила Катька с чуть заметными ревнивыми нотками.

– Серафима давала, помнишь?

– Ну так это ж в понедельник было! – воскликнула Катька. – Я свой уже съела давно.

– А я по чуть-чуть откалывала, – похвасталась Эмма. – Зато смотри как сейчас хорошо!

– Очень вкусно! – согласилась Таня. – В следующий раз я тоже не сразу все слопаю, также оставлю. Наверное, пшенная каша с сахаром – объедение!

– Да, надо проверить, – согласился Митька.

– Еще можно в кипяток этот добавить, – предложила Маруся Новикова. – Как будто чай получится.

И остаток сахарного куска вновь прошелся по кругу по столу среднего отряда. Все накрошили по чуть-чуть сахара в свои стаканы и вдумчиво попробовали.

– Вещь! – одобрила Эмма.

– А у меня есть к вам дело! – облизав ложку, Катька обратилась к своим товарищам.

– Какое?! – тут же загорелись верные подданные, безоговорочно верившие в Катерину.

Она оглядела их пустые тарелки и стаканы.

– Пошли!

Все дружно встали, взяв свою посуду, отнесли ее к мойке, дружно сказав «спасибо» раскрасневшейся от жара плиты тете Глаше, и последовали за Катериной, которая решительно устремилась в широкий коридор. Нырнув в спальню, девочка почти сразу вернулась обратно и сделала повелительный жест, приглашая следовать за собой. Эмма поколебалась, но все же решила отложить свое знакомство с будущим дневником на время перед сном, а сейчас тоже пошла за Катькой, снедаемая тем же любопытством, что и ее друзья.

Миновав спальни старших, проигнорировав вход в библиотеку, Катерина решительно открыла дверь в большой зал, заставленный рядами стульев и с небольшой сценой-возвышением. Здесь проводились собрания комсомольской и пионерской ячейки, реже – праздники для обитателей детского дома, но сейчас помещение, разумеется, пустовало. Его темное пространство страшило, но рядом с Катериной никто и не думал пугаться или ожидать появления белого призрака (классическая пугалка, через которую проходили все воспитанники детского дома). Сейчас маленький отряд решительно проследовал по скрипучим половицам к первому ряду кресел. Катька вытащила из кармана огарок свечки, зажгла его, установив на разбитом блюдце, стоявшем у самой сцены. Затем уселась на пол, подавая пример остальным. Все тоже немедленно сели, скрестив ноги. А Катька открыла книгу на странице, которая была заложена шелковой лентой, на конце которой оказалась вышитая буква «С». Дети переглянулись. Катерина поднесла книгу поближе к свечке и начала:

– Ганс-Христиан Ан-дер-сен. Снежная Королева. История первая, в которой рассказывается о зеркале и его осколках…

– Мы будем читать книжку? – разочарованно перебил ее Санёк.

– Нет, вы будете ее слушать, – возразила Катька и строго посмотрела на прервавшего ее чтение. Мальчик нахохлился, но с места не встал. А голос Катерина вновь зазвучал в тишине зала. Хоть она и не слишком давно научилась читать, но делала это с чувством. От природы ей был послан дар рассказчика – иначе никогда не смогла бы увлечь она за собой хоть одного последователя. И сейчас этот дар отчетливо проявился в неспешном негромком и выразительном чтении истории о Кае и Герде, о Снежной Королеве и Маленькой Разбойнице, о потерях и обретениях. Если поначалу кто-то из ребят и недоумевал по поводу выбранного их атаманшей времяпрепровождения, то спустя несколько минут уже забыл о своем недовольстве, погрузившись в красивую зимнюю историю. В конце концов, всем было не больше одиннадцати лет, они еще были детьми, нуждающимися в сказочных историях. И нет ничего лучше, чем слушать такую историю под равномерный стук ледяных острых капель по стеклам окон, под недовольное завывание ноябрьского ветра на улице, в неверном свете пламени огарка…

До вечернего отбоя Катька как раз успела дочитать историю и оторвать глаза от книги. Очарованные сказкой и рассказчицей, дети словно сбрасывали оцепенение, навеянное историей.

– Ну как? – спросила Катька.

– Здорово! – отреагировал Митька. – А еще почитаешь? Тут же есть еще сказки.

– Давайте завтра почитаем, – предложила Эмма.

– Можно каждый вечер читать вслух. По очереди, – предложила Таня.

– Мысль! – порадовалась Эмма.

– А «Снежную королеву» Серафима Павловна предлагает нам поставить на сцене, – Катька мотнула головой в сторону возвышения за своей спиной.

– Как в театре? – удивился Санёк.

– Ага!

– Ух ты! Но как мы сможем это сделать?

– Каждый получит свою роль, выучит ее. Серафима Павловна будет с нами репетировать. А потом мы покажем эту сказку малышам.

– На елку! – подхватила Маруся.

– Чур, я буду Каем! – отреагировал Митька.

– А я хочу играть разбойника! – добавил Санёк.

– Давайте подумаем до завтра, кто кем может быть, – предложила Эмма. – Серафима Павловна хочет с нами обсудить. Нужно ведь, чтобы роли подходили. И чтобы ты мог ее хорошо сыграть.

– А кто будет королевой? – спросила Таня. – Ты, Кать?

– Нет, я хочу быть Маленькой Разбойницей, – сморщила нос Катька. – А Эмму надо делать Гердой.

– Я не хочу, – тут же отказалась Эмма. – Там очень много слов учить.

– Тебя это так пугает? – посмотрела на нее подруга. – Ладно, подумаем. Надо еще народ привлечь, – постановила Катерина.

Их маленькое совещание было прервано сторожем Василием Егоровичем, который весьма бурно проявил свое недовольство тем, что вверенное ему помещение оказалось занято в неурочный час. Поэтому договорить ребята не успели. Они продолжали обсуждать идею по дороге в свои спальни, откуда из вскоре вытолкали в классные комнаты воспитатели: пришла пора делать домашнее задание. За этим в детском доме тщательно следили. Каждый отряд после ужина располагался в своей классной комнате, где стояли большие столы, раскрывал учебники и в течение полутора часов корпел над задачами, упражнениями и сочинениями. Серафима ходила между своими подопечными, помогая по необходимости тем, кто в этом нуждался. А Катька успела ей шепотом отчитаться:

– Мы уже прочитали сказку!

Но воспитательница лишь сказала:

– Обсудим все завтра.

– Хорошо, – вздохнула Катерина и вернулась к задаче по математике.

Согласно режиму дня, после выполнения уроков все воспитанники отправлялись по своим спальням, чтобы иметь возможность посвятить полчаса своим делам, прежде чем прозвучит сигнал вечернего отбоя. Катька решила еще раз прочитать сказку, что и делала чуть слышным шепотом – она пока не научилась читать про себя. А Эмма наконец смогла открыть тетрадь в ледериновой обложке. Чистые страницы выглядели так красиво, что она с некоторым опасением прикоснулась к ним остро отточенным карандашом.

– А почему ты не возьмешь перо? – заметила ее действия Катька.

Эмма поудобнее устроила дневник на коленях. Она сидела на своей кровати, скрестив ноги по-турецки.

– Боюсь насажать клякс, – признала девочка. – Жалко.

– Но карандашом неудобно.

– Ничего, я привыкну, – пожала плечами Эмма.

– Но ведь тебе надо почерк улучшать. Ты же пером пишешь кое-как.

– Начну с карандаша, а там посмотрю, – нетерпеливо проговорила девочка. – И вообще, читай свою сказку, а мне не мешай!

– Да пожалуйста!

Катька вернулась к «Снежной королеве», а Эмма наконец вывела первое слово в дневнике.

***

Закрыв последнее проверенное сочинение, Серафима положила тетрадь в общую стопку и аккуратно завинтила крышечку чернильницы. Затем вытерла перо маленьким куском ткани, хранившем следы многочисленных приведений пера в порядок, и взглянула на часики, приколотые к серой блузке. Приближалось время завтрака, и воспитательнице следовало спускаться к своим подопечным, но Серафима медлила. Она подошла к шкафу и открыла его дверцу. Изнутри на ней висело большое зеркало. Точнее, это был кусок от огромного предшественника, очевидно, в былые времена висевшее в парадной прихожей особняка. Серафима вспомнила, как нашла расколотого на несколько частей исполина на полу, когда особняк был только передан детскому дому, и они все переезжали с Красной Пресни сюда, в Хлебный переулок. Василий Егорович ловко подровнял эти осколки, их развесили по спальням детей и комнатам воспитателей, а Серафиме достался самый крупный кусок – и его-то приладили к дверце шкафа. Василий Егорович по просьбе Серафимы так перевесил петли на дверце, что она раскрывалась на сто восемьдесят градусов, и тогда в отражении была видна вся комната воспитательницы.

Мельком взглянув на свое отражение и не найдя изъянов в облике (взгляд серых глаз ясен, выражение молодого лица спокойно, ни один завиток не выбился из прически), Серафима начала было закрывать дверцу, когда взгляд ее упал на верхнюю полку шкафа. Чуть помедлив, она, словно подчиняясь внутренней необходимости, привстала на цыпочки и достала жестяную коробочку, в каких до революции выпускали печенья. Серафима откинула крышку. Обычная «шкатулка сокровищ» – такие были у каждой гимназистки. В ней хранили воспоминания. Вот и у Серафимы внутри помутневшей жести лежали: розовая шелковая лента, свернутая в тугое кольцо и заколотая золотистой булавкой с красным шариком на конце; кусок кружева, которого не хватило бы даже на закладку, потому и попавшего в «сокровищницу»; одна сережка с зеленым камнем, золото и изумруд; сложенный вчетверо лист бумаги, сгибы которого уже протерлись; засушенный лепесток розы, истончившийся от времени и поломанный своими соседями по хранилищу. А на самом дне – фотокарточка. Тоже со следами времени – излом на случайном сгибе, поблекшие краски, почти стершаяся подпись на обороте. Серафима выгребла все сокровища из коробочки, чтобы добраться именно до фотокарточки. Осторожно взяла ее за фигурно вырезанные края и вгляделась в изображение. Вздохнула. И снова убрала все в шкатулку. Саму коробочку вернула на место на верхней полке шкафа и прикрыла отрезом белого льна. Вновь взглянула на свое отражение. Теперь выражение лица ее зеркального двойника не было спокойно. Губы подрагивали, глаза чуть прищурились, словно пытались удержать слезы. Глубоко вздохнув несколько раз, Серафима сурово произнесла самой себе:

– Дыши. Успокойся.

Она пробежалась тонкими пальцами по пуговкам серой блузки, до горла замуровавшую ее на манер рыцарского доспеха, огладила и так идеально сидевшую на бедрах юбку, чуть приподняла подол, чтобы убедиться, что шерстяные чулки не перекрутились и не сползли на крепкие черные ботиночки, тоже зашнурованные и завязанные на бантик, концы которого молодая женщина привычным жестом заправила за отворот ботинка. Взгляд ее вновь вернулся к лицу. Теперь оно было спокойным. Минута воспоминаний – или минута слабости? – прошла. Теперь воспитательница была готова приступить к своим ежедневным обязанностям.

Дневник Эммы. 1927, ноябрь, 1

Серафима Павловна вручила мне сегодня эту тетрадь в толстой ледериновой обложке со словами: “Ты можешь вести свой личный дневник. Тогда тебе не будет так скучно работать над своим почерком”. Эта мысль мне понравилась. И вот я сижу над уже не чистой страницей и наблюдаю, как она заполняется почти ровными строчками. Почти. Я стараюсь соблюдать все правила каллиграфии, которым учит нас на уроках Серафима, поэтому пишу очень медленно и аккуратно.

Наверное, я должна представиться своему дневнику… Что ж, меня зовут Эмма. Фамилия – Горская. Мне десять лет. Я живу в Москве. В детском доме…

Перечитала и задумалась. Последние два предложения – чистая правда, не вызывающая никаких сомнений. Я действительно живу в Москве, в детском доме, хотя он называется на самом деле «пионерским домом», но это название мы получили только с недавним переездом в новое здание в Хлебном переулке. А раньше нашим местом обитания была разваливающаяся хибара на Красной Пресне, и мы, старожилы, так и называем свое пристанище по привычке – детским домом…

Отвлеклась. Возвращаюсь к начатой теме. Кстати, вот за эти отвлечения и достается мне от Серафимы: мне трудно придерживаться заданного сюжета, меня вечно утаскивает в сторону порок словоблудия…

Итак, правда содержится в последних двух предложениях (похоже, нужно вернуться и перечитать их, чтобы вспомнить, о чем речь!). А вот информация из первых трех предложений сомнительна. Нет, в моих документах действительно записано “Эмма Горская, дата рождения – 1 февраля 1918 года”. Но! Правда ли это? Мне рассказывали, что меня нашли на пороге того самого детского дома (тогда это был центр революционного трибунала на Красной Пресне), завернутой в одеяло. Никаких документов при мне не было. Только обрывок листка из книги, где на полях змеилась надпись из двух слов. Эмма. Горская. Было ли это моим настоящим именем? Никто не знал. Ну и записали в заведенное на меня личное дело именно так. А датой рождения решили считать дату моего нахождения. Так что на самом деле меня могут звать как-нибудь “Евпраксия Потапова”. И родилась я явно не в феврале, потому что мне было уже несколько месяцев, когда меня завернули в одеяло и отнесли на порог того, что впоследствии стало моим домом.

Хотя такое начало моей истории дает богатую почву для фантазий. А фантазировать я люблю! Кто были мои родители? Почему меня выбросили из отчего дома? Как звали мою семью? Оглядываясь на истории моих подруг, можно вообразить себе разное. Может быть, мои родители умерли от голода? Первая послереволюционная зима была суровой в Москве. И тиф бушевал, я знаю, нам рассказывала Анна Сергеевна на уроке истории. И в моем воображении встают картины. Вот слабеющими руками моя мать, понимая, что обречена, выносит меня из зараженного дома, доплелась до ближайшего общественного места и оставляет на ступеньках. Вот она заливается слезами при виде одинокой малютки на холодном крыльце. Вот отступает в переулок, бежит из последних сил и падает замертво прямо в грязь…

Могло так быть? Почему бы и нет? Я предпочитаю думать именно так. И именно эту историю я рассказываю всем новеньким, что постоянно появляются в нашей компании. Беспризорников много стало, к зиме их чаще отлавливают и распределяют по пионерским домам Москвы. Наш детский дом считается особенным. Сюда не берут больных (для туберкулезных, глухих, умственно-отсталых есть специальные приютные детские дома, как и для детей с неправильным происхождением), а к нам направляют талантливых детей. Уж не знаю, как НКВДэшники определяют степень талантливости у едва пойманного, чуть отмытого бродяги, но иногда именно такие попадают к нам. Недавно вот Катька появилась. А, еще у нас дети-сироты из творческих семей. Танечка Великанова, например, дочка музыканта. Он погиб два года назад, а мать еще раньше от того же тифа скончалась – вот их дочку и поселили к нам. Хотя у нее пока никаких творческих наклонностей не видно, что уж скрывать! А Маруся Новикова – и вовсе не сирота, ее родители живы-здоровы, но и она живет с нами, потому что ее мама и папа работают в театре (она мне говорит, что правильнее фраза – «служат в театре»), рано уходят, поздно возвращаются, вот и пристроили дочь в наш пионерский дом. Только изредка ее забирают – на выходные или даже на несколько дней. Но мы ей не завидуем. Нет. Ну, может быть чуточку… И я нахожу возможным слегка пофантазировать.

С каким наслаждением я плела в рассказах подругам и друзьям интригу судьбы моей воображаемой семьи. Так в моей биографии появилась прабабушка-гимнастка, сбежавшая от прадедушки с бродячим цирком. А что? Так ведь тоже могло быть! Кто проверит? Кто узнает правду? А мои слова – и не ложь вовсе. Поэтому я не чувствую угрызений совести.

Но перед собой я хочу быть честной (а иначе зачем писать в дневнике, ведь его никто не прочитает, чтобы восхититься моей богатой историей!), я думаю, что правда гораздо прозаичнее. Голодный и холодный 1917 год, бедная служанка, или работница фабрики, или поломойка только что потеряла мужа (да, мне совсем не хочется думать, что я просто приблудыш, хотя и такие варианты есть в моей голове), который погиб на фронте где-то в Германии, бедная служанка, она же работница фабрики или поломойка рожает ребенка и понимает, что вырастить его она не в состоянии. Поэтому делает самое простое – избавляется от него путем подбрасывания. Хорошо, что не утопила.

Да, все-таки нельзя отбрасывать версию побочного дитя какой-нибудь блудницы. Их тоже нынче много, мы с мальчишками любим закидывать их снежками, когда те стоят на углу Тверской. А мне каждый раз приходит в голову мысль, что вот эта раскрашенная девица может оказаться моей матерью. И потому я бью прицельнее.

Но я отвлеклась. Как видишь, Дневник, при полном отсутствии истории можно создать много разных версий, чтобы изложить их тебе каллиграфическим почерком. Кстати, почерк действительно плох. Я могу разобрать свои фразы, но лишь потому, что знаю, о чем только что писала. Рука к тому же замерзла, и крючочки букв «ш», «м», «и» и «н» настолько похожи, что слово «машина» будет выглядеть единым ровным заборчиком…

Пишу я вечером, сидя на своей кровати с продавленными пружинами. Девочки уже спят, Катька даже похрапывает. Скоро придет Серафима с проверкой. И тогда мне придется тоже забраться под тонкое одеяло. Если что, дорогой Дневник, верь, я обязательно продолжу свой рассказ. На страницах же не видно, какой длины была пауза между предложениями…»

***

На следующий день в столовой только и разговоров было, что о постановке спектакля. Войдя в холодное помещение с железными столами, где вились соблазнительные запахи только что сваренной каши (тетя Глаша вложила свое кулинарное искусство в пшенную кашу), Катерина и Эмма обнаружили свое «войско» в активном обсуждении подброшенной ему идеи. Худенький Санёк уже громко заявлял о своих художественных талантах.

– Я вряд ли смогу выучить большую роль. Мне вот ворон приглянулся. А что? Помните, мы ходили в театр? Там актеры даже деревьями были. Помните? А в прошлом году? Волк был тоже человеком. Я думаю, я смогу ворона сыграть.

– Сможешь! – сходу утвердила приятеля на эту роль Катька. – Главное, придумать костюм подходящий. Чтобы сразу было понятно, что ты – Ворон.

– А я бы мальчика сыграл, – робко сказал Митька. – Как его звали?

– Кая? – переспросила Эмма, пододвигая к себе тарелку, полную каши. – Да, тебе подойдет. Он такой же маленький. И тихий.

– Тихий или нет, а вчера здорово тому пацану врезал! – заметила Катька, но тут же себя одернула: – Но это в прошлом! Сейчас мы все думаем о будущем.

– А знаете, что сказала сегодня Серафима? – сказала Маруся.

– Что? – хором спросили Эмма и Катька.

– Она сказала, что сегодня после уроков хочет обсудить с нами роли и назначить актеров.

– Ух ты! – за столом поднялось оживление.

– И что она хочет дать главные роли тем, у кого плохие оценки.

– Плохие? – переспросила Эмма. – Ты не ошиблась, Марусь? Вряд ли Серафима Павловна захочет дать главные роли двоечникам.

– Почему же не захочу? – услышали они голос Серафимы, неслышно подошедшей к бурно обсуждавшей события группе. – Отметки в тетради мало что говорят об актерском таланте. А я уверена, что в нашем детском доме много талантливых мальчиков и девочек.

– Здравствуйте, Серафима Павловна! – радостно встретили молодую учительницу воспитанники. – Доброе утро!

– Я вижу, Катя уже рассказала вам о моей идее поставить спектакль в нашем детском доме?

– Да!

– И хорошо! Я бы хотела, чтобы вы прочитали эту сказку до сегодняшнего вечера, чтобы обсудить наши планы уже со знанием дела. И было бы неплохо выслушать ваши предложения по поводу распределения ролей. Но не сейчас, – улыбнулась она на энтузиазм воспитанников. – Сейчас вы должны позавтракать и отправиться в школу. Уроки – самое важное для всех нас. На спектакль у нас будет время. Но в свободное от учебы время. Приятного аппетита!

– Спасибо, Серафима Павловна!

Воспитательница еще раз улыбнулась, ни к кому конкретно не адресуясь, однако каждый воспринял эту улыбку так, словно она была предназначена именно ему. Легко повернувшись, Серафима отошла к столу, за которым завтракали воспитатели, а за детским столом воцарилась сосредоточенная тишина. Пшенная каша на воде – не самое вкусное питание, но сейчас она быстро исчезала с тарелок, ведь всем хотелось поскорее обсудить возникающие идеи. А уж больше всего идей было в голове у Катьки. Вытащив Эмму за руку из-за стола, она устремилась к дверям, на ходу делясь придумками как по поводу костюмов, так и по поводу распределения ролей. Она не умолкала ни на минуту и когда девочки одевались, застегивая пальто и заматывая платки на головах, и когда шли по направлению к школе, и когда переступили порог учебного заведения – как обычно, со двора. Парадный подъезд, выходивший на Столовый переулок, был предназначен только для учителей и взрослых посетителей. Необходимость переключиться на учебный день прервала Катькин активный монолог, чему Эмма даже немного обрадовалась.

Подруги вошли в здание вместе с толпой таких же учеников, все весело перекрикивались, причем, чем младше был школьник, тем громче звучал его или ее голос. Катька протолкалась к вешалке их класса, чтобы повесить на крючок свое пальтишко. Эмма последовала за подругой, и девочки присели на свои же ранцы, чтобы переобуться. Со всех сторон сыпались утренние приветствия, на которые Катька отвечала согласным мычанием, в то время как Эмма произносила чинное «Доброе утро!».

Девочки проследовали к лестнице, гордо миновав небольшую группу девочек около большого зеркала в резной деревянной раме. Ни Эмма, ни Катька не считали нужным обращать слишком много внимания на свою внешность. Лицо чистое? Волосы не растрепаны? Так чего же пялиться в зеркало? А если что не так, то верная подруга всегда скажет.

Однако большинство девочек не могли миновать манящую зеркальную поверхность, даже не заглянув в нее. Вот и сейчас четыре или пять одноклассниц Катьки и Эммы старательно поправляли свои бантики, заколочки и проходились гребешками по примятым шапками или платками челкам. Фыркнув, Катька прошествовала мимо них.

– Задавалы детдомовские, – донеслось в спину, и Эмма привычным движением ухватила Катьку за подол юбки – ведь ты всегда была готова принять любой вызов.

– Фу ты! Не связывайся, – прошипела она.

– Была б охота! – громко ответила Катерина, но переложила портфель в правую руку.

– Идем! – вздохнула Эмма. – Они же всегда дразнятся.

– Но это не значит…

– Идем! – настойчиво повторила Эмма. – Тем более, что…

Она умолкла и кивнула в сторону оставшихся у зеркала девочек, к которым чуть развязной походкой бывалых бойцов подошли Митька и неразлучный с ним Санек. Оба лениво раздвинули девичью стайку, приблизили свои лица к самому стеклу, вдумчиво изучили собственные отражения, развернулись на каблуках и одновременным движением дернули красавиц за ленточки их тщательно завязанных шелковых бантиков. После чего под возмущенный визг бросились прочь, хохоча во все горло.

Катька и Эмма встретили их дружным смехом.

– Ну и зачем было это делать? – спросила Эмма, старясь быть строгой, но это у нее не слишком получилось – смешинки в глазах мешали.

– Я что-то сделал? – искренне изумился Митька, поворачиваясь к Саньку.

– Нет, – ответил тот с совершенно невинным видом. – Ты ничего не сделал. А я?

– А ты помог им обрести больше смысла в этом стоянии у зеркала, – серьезно объяснил его приятель.

– Молодцы! – резюмировала Катька.

– Вовсе нет, – проявила несогласие Эмма.

– Нет! Ты неправа! – горячо заговорила подруга. – Эта индюшка холеная Лёлька всегда дразнит детдомовских. Терпеть ее не могу! Задавака!

– Помнишь, что вчера сказала Серафима?

– О чем именно? – запал Катьки тут же иссяк.

– О нашем поведении. Она ведь не только драки с беспризорниками имела ввиду.

– Думаешь? Мне казалось, что только о них она и говорила.

– Нам она втирала, факт, – встрял Митька. – Про поведение вообще, не только про беспризорников.

– И вы предлагаете спускать с рук вот это все?

– Я предлагаю включить здравый смысл и не устраивать свару всякий раз, когда тебе покажется, что тебя обижают, – вышла из терпения Эмма.

Она резко повернулась и начала подниматься по ступенькам на второй этаж, где располагались учебные классы. Приятели, замешкавшись, покорно последовали за девочкой, хотя Катька и продолжала бубнить что-то себе под нос. Им в спину прозвучал приближающийся звук школьного звонка: техничка баба Зоя приступила к выполнению своих обязанностей. Именно она отмечала начало и конец каждого урока, проходя со звонким исполнением незамысловатой мелодии потрясаемого колокольчика по трем этажам школьного здания. Иногда она опаздывала с сигналом, поэтому учителя ориентировались по собственным ходикам, висевшим в классе, или же по личным часам.

В школу номер десять кроме детей окрестных домов ходило большинство воспитанников детского дома, причем не только того, что носил имя Розы Люксембург, но и расположенного чуть дальше в переулках вокруг Поварской улицы детского дома под названием «Светлый путь», директор которого возглавлял и это учебное заведение. Официально школа называлась «Единая трудовая опытно-показательная школа номер десять имени Фритьофа Нансена» (хотя среди учеников и их родителей более популярным было название «Десятка»). Имя одного из организаторов благотворительной помощи населению России школа получила всего два года назад, как раз тогда же директорство перешло в руки Ивана Кузьмича Новикова. Едва вступив в должность, Новиков начал и в школе ставить свои педагогические эксперименты, желая сплотить учеников.

Эмма уже два года отходила в эту школу, но до сих пор учеба была, скорее, экспериментальным развлечением, хотя под строгим началом Серафимы Павловны она не превратилась в необязательное времяпрепровождение. Не было домашних заданий, сама программа была построена хаотично, и ученикам, и учителям не хватало системности. А с сентября этого года вдруг появилась структурированная четкость в обучении. Ежедневными стали уроки арифметики и русского языка, дети изучали политграмотность, Конституцию страны, историю (пусть и в кратком варианте изложения). Обязательными были уроки труда, черчения и каллиграфии. А в следующем году обещали ввести очень интересный предмет – химию.

Первым расписании стоял урок русского языка, и тридцать учеников спешно усаживались за свои места. Катька махнула подруге, направляясь к своей парте – последней в среднем ряду, в то время как Эмма поставила свой потрепанный портфель на вторую парту в ряду возле окна. Рядом ней плюхнулась Таня Величко, влетев в класс в последнюю секунду перед учительницей. Серафима, преподававшая в «Десятке» родной язык и литературу, вошла мгновением позже, и класс дружно вскочил, слаженно стукнув крышками парт.

– Доброе утро!

– Доброе утро, Серафима Пална! – слаженно ответила группа.

Как всегда, учительница начала урок с крошечной зарядки, однако никто из учеников не возражал, а старательно повторял за ней повороты головой и наклоны туловища в разные стороны. Лишь после этих упражнений прозвучало:

– Садитесь.

Серафима держала на своих уроках железную дисциплину. Нельзя сказать, что ученики ее боялись или не любили. Она была внимательной и требовательной учительницей, старалась делать задания разнообразными и интересными, хотя и не вписывалась в программу единообразного обучения. На уроках литературы мало кто отвлекался на посторонние темы, настолько насыщены материалами были эти сорок пять минут. Поскольку домашние задания появились всего месяц назад, Серафима Павловна не слишком строго относилась к их невыполнению, однако постепенно начала «закручивать гайки».

– Мне жаль говорить, но вчера я недосчиталась трех тетрадей с сочинениями, – начала учительница. – Мне казалось, что я выбрала интересную тему для домашнего творческого задания. В любом возрасте полезно размышлять о своем будущем, ставить перед собой цели и планомерно следовать им. Но не каждый заглядывает даже в завтрашний день, что уж говорить о выборе дела, которым вы будете заниматься всю жизнь.

Как обычно, поначалу Катька слушала Серафиму внимательно в первые несколько минут, но вскоре ее мысли перескочили на другие темы, поэтому, когда учительница обратилась к ней, она едва успела вернуться к теме урока.

– Катя Филиппова!

Поднявшись с места, Катька уставилась на Серафиму, не имея ни малейшего представления, какой вопрос был задан.

– И о чем же мечтаем? – после паузы чуть насмешливо спросила Серафима.

– Я раздумываю над вашим вчерашним предложением, – честно ответила девочка, почесав нос.

– Да и я тоже, – подал с места голос Митька.

– И я! – поддержал с другого угла Санёк.

– Это приятно, но неуместно, – покачала головой Серафима. – Сейчас именно к вам были обращены мои слова, а вы не удостоили их своим вниманием. Я говорила о сочинении, которое вы должны были написать третьего дня и сдать мне вчера. Но все же хотелось видеть от вас бы большего усердия на уроках.

– Это конечно, – согласилась Катька. – Но хочу сказать, что возможно, на наш выбор профессии повлияет ваше предложение.

– Это каким же образом?

– А вдруг мне так понравится быть актрисой, что я выберу эту профессию для своей работы в будущем? Нельзя же выбирать кота в мешке! Нужно все попробовать.

Класс согласно загудел, и Серафима жестом посадила Катьку, благодарно кивнув ей.

– Не могу не согласиться. Именно поэтому я и назвала тему сочинения «Мечты о моей профессии». Я хотела, чтобы вы поразмышляли, что же вам нравится, к чему есть склонности. Для этого вам нужно было заглянуть в себя и спросить: «Что я умею делать?». И мне очень жаль, что некоторые из вас не нашли возможности для этого, – учительница многозначительно посмотрела на Митьку. Тот шмыгнул носом и смущенно потупился. – Впрочем, наша с вами работа только начинается. Пока я не буду ставит «неуд» тем, кто не выполнил мое задание, но это лишь пока. Надеюсь, что вы найдете время и напишете это сочинение.

Серафима оглядела группу, чуть задержав взгляд на проштрафившихся учениках. Катька слегка скривилась, но покорно склонила голову. Серафиме этого было достаточно.

– Отлично. По поводу тех, кто написал это сочинение. Я заметила, что многим из вас не хватает информации о том, где вы можете применить свои умения. Человеку свойственно опираться на свой опыт, поэтому нет ничего удивительного, что вы смотрите на своих родителей, знакомых, учителей, быть может, и хотите заниматься тем же, что и они. И это похвально. Я предлагаю вам поговорить с этими людьми, расспросить их, а, скажем, в следующий понедельник рассказать нам о них.

– Зачем? – подала голос Таня с первой парты.

– Так все остальные узнают об их занятиях, может быть, заинтересуются, – пояснила Серафима. – Возможно, и представители других профессий придут к нам в класс и расскажут вам о своих работах. Я обязательно подниму этот вопрос на ближайшем педагогическом совете. У вас такие возможности! Новая власть открыла все двери для детей. Вы больше не ограничены судьбой, рождением или предрассудками. Так пользуйтесь этим! Не разменивайтесь на сиюминутные увлечения. Или обиды.

Притихшие ученики смотрели на разгорячившуюся учительницу. Серафима редко давала волю эмоциям. Очевидно, что проблема выбора дела своей жизни была ей близка.

– А сейчас давайте вернемся к нашим книгам, – Серафима открыла томик рассказов Ушинского, лежавший на ее маленьком столике-пюпитре, и тридцать учеников сделали то же самое со своими книгами.

Уроки литературы в третьей группе только начали становиться глубже. Первые два года были посвящены обучению чтению. Для некоторых это оказывалось настолько сложным делом, что к третьей группе они только начали вникать в смысл получающихся у них сложений букв в слоги и слова. Другие схватывали на лету и начинали бегло читать всего через пару месяцев первого знакомства с азбукой. Именно так вышло у Катьки, которая лишь в прошлом году вступила на стезю знаний, но уже успела обогнать многих старожилов группы. Она могла бы стать блестящей ученицей, будь у нее на то желание. Но такая мелочь, как получение знаний в системе школьного образования, не воодушевляла Катерину на подвиги. И появление в ее жизни домашних заданий она восприняла как тяжкое и бессмысленное бремя.

В отличие от подруги, Эмме нравилось учиться. Она с удовольствием ходила в школу, исправно делала домашние задания и с упоением ходила на все возможные кружки – от вышивания до французского языка. А будь у нее возможность, ночевала бы в библиотеке. Скромное собрание книг, принадлежавших детскому дому, уже было ею изучено почти в полном объеме.

Когда должен был прозвучать звонок, извещавший окончание первого урока, в классе неожиданно потемнело. Хмурое утро ноября и так с трудом пробилось через ночную темноту, так теперь добавило сумрачности и сгустившиеся облака.

– Похоже, нас ждет первый этой осенью снег, – заметила Серафима, и взгляды всех учеников обратились к трем широким окнам, за которыми стало совсем неуютно. – Я люблю снег, – тихо добавила она.

– А я нет, – тут же проговорила Таня, не сводя глаз с мрачного сумрака за окном.

– Почему? – удивилась Лёля Лапина, та самая, которая перед началом урока вертелась перед зеркалом и стала жертвой мальчишеской выходки Митька и Санька. – «Белая береза под моим окном приоделась снегом, точно серебром», – процитировала она недавно изучаемое на уроке стихотворение и покосилась на учительницу: обратит ли внимание?

Серафима Павловна кивнула с улыбкой, но ответила на этот лирический комплимент зиме не она, а все та же Таня.

– Это когда ты у печки сидишь, вытянув ноги к огню и любуясь березами под окном. А когда ты сидишь под этой березой, и на тебя сыплет мокрый и холодный снег, тебе не очень приятно.

– Ну, тебе лучше знать, – прищурилась Лёля. – Мне, к счастью, нет необходимости сидеть на улице. Я же не беспризорник какой. И не шалопай, – она гордо перекинула косу за спину и вздернула нос. Эта коса длиной до попы служила предметом зависти абсолютно всех девочек, живших в детском доме. У них не было возможности отращивать волосы – из гигиенических соображений каждую весну всех обитателей детского дома коротко стригли, а попавших туда после беспризорных скитаний и вовсе лишали шевелюры.

Катька уже открыла рот для остроумного ответа, но готовый вспыхнуть спор погасила Серафима, решительно отвернувшись от окна и пройдя к своему столику-пюпитру.

– Филиппова, Лапина, попрошу прекратить эту неуместную перебранку. К завтрашнему уроку прошу всех перечитать рассказы Ушинского и подготовить пересказ любого на выбор.

– Я же ничего не сказала, – буркнула Катька себе под нос и тут же получила тычок в бок от Эммы.

– А можно выбрать самый короткий? – тем временем поднял животрепещущий вопрос Санек.

– Можно.

Из коридора донесся равномерный приближающийся звук школьного колокольчика. Вымуштрованные Серафимой, ученики не позволили себе вскочить с места, хотя из соседнего класса слышался характерный дружный стук крышек парт. В кабинете литературы такого не могло быть – все вопросительно смотрели на учительницу, и она сказала:

– Что ж, урок окончен, можете идти.

Вот тогда нетерпение взяло верх – с немедленно поднявшимся гамом ученики принялись складывать свои школьные принадлежности в портфели, чтобы перейти в другой кабинет на следующий урок. Катька звонко и весело кричала Эмме, поторапливая ее:

– Живей! Надо занять лучшие места!

Серафима проводила взглядом свои воспитанников, бодро высыпавшихся из класса, и успела заметить, как Леля схватилась за косу и привычным движением треснула кого-то в толпе своим портфелем – досталось наверняка детдомовцу и конечно же за дело.

За окном совсем потемнело, а когда тучи наконец просыпались снегом, пелена серых хлопьев и вовсе накрыла город толстым одеялом. Урок трудового обучения проходил в помещении бывшей столовой. Бывшей – потому что с начала учебного года в рамках очередного эксперимента общешкольные обеды были отменены. Теперь ученики ели в своих классах, а еду им относили туда дежурные на деревянных подносах. Самым любимым уроком теперь для всех стали уроки трудового обучения, на которым один класс занимался приготовлением обеда, который потом и растаскивался по всей школе. В этот день была очередь класса, в котором учились Эмма с Катькой, заниматься нарезкой овощей. Потому дети и спешили в бывшую столовую – чтобы занять места перед досками со отваренными овощами, к тому же никто не хотел брать на себя нарезку лука. Его и не пожуешь в процессе работы, в отличие от той же моркови или картошки.

На этот раз Эмме досталась свекла, а Катька сосредоточенно кромсала огурец, незаметно отправляя в рот маленькие ломтики. К концу урока нарезанные овощи распределил по семнадцати большим ведрам – по количеству классов школы номер десять.

После перемены, на которой весь винегрет был сметен подчистую, класс перешел в кабинет рисования, где дружно по памяти рисовали недавно изученные овощи, а на уроке арифметики задачки решались с привязкой к тем же овощам. Попутно педагог – вялый и вечно задумчивый Аристарх Матвеевич – рассказал об истории появления картофеля. В этом и заключался экспериментальный метод внедрения знаний в головы учеников: единая тема пронизывала все предметы дня. Даже на уроке физкультуры использовались те самые корзины, с которыми дежурная группа отправлялась на первом уроке на Арбатский рынок за овощами для будущего школьного обеда, – из них сооружалась полоса препятствий.

После уроков в школе начинали свою работу кружки: художественный, драматический, физкультурный, но обитатели детского дома редко задерживались, предпочитая вернуться в свой привычный круг – главным образом, из-за обеда, который подавался заботливой тетей Глашей в неизменном порядке.

Спустившись по лестнице на первый этаж к раздевалке, Катька демонстративно прошествовала мимо Лёли, опять крутившейся около зеркала, и, сделав вид, что не заметила ее, громко обратилась к Эмме:

– Сейчас вернемся домой, пожуем, и я сразу напишу это сочинение для Серафимы. Не хочу тратить на него время вечером, – пояснила она.

– Думаешь, справишься за вечер? – громко спросила Лёля, глядя на Катерину через отражение в зеркале.

– Мне не нужна нянька, чтобы тетрадочку держала, – ответила ей в спину Катька.

Лёля круто повернулась, готовая ответить, но противницы уже не было рядом: Эмма затащила Катьку в гардеробную, чтобы не дать подруге взвиться бешеным пламенем.

– Хватит уже! – возмущалась она. – Ты хочешь подраться прямо в школьной прихожей?

– Да не хочу я с ней драться! Очень надо! Носи ей потом передачки в больницу! – отбрыкивалась Катька. – И вообще, я хочу над пьесой поработать, а не терять тут время с этой…

– И правильно, – подхватила ее Эмма под руку. – И пошли домой.

С трудом открыв тяжелую дубовую дверь, подружки дружно задохнулись от бросившего им ветром в лицо гостей колючего снега.

– Ох ты! – сказала Эмма.

– Ну ничего себе! – согласилась с ней Катька.

Оказалось, что во дворе школы было еще относительно тихо. Стоило девчонкам выйти за ворота в переулок, как они попали в по-настоящему зимний буран. Хотя идти было всего ничего – школа находилась через три здания от детского дома, – обе успели продрогнуть, не сделав и десяти шагов. Холодный ветер закручивал многочисленные колючие снежинки, заставляя ежиться, когда ледяная крупа била в лицо. Таща замерзшими руками свои ранцы, подруги пробирались сквозь пургу, не глядя по сторонам. Катька пыталась еще комментировать происходящее, но Эмма лишь отмахнулась.

– Давай потом. Пошли скорее! – у нее совершенно заледенели руки, особенно та, которой она закрывала лицо от ледяной мороси. И девочке совершенно не понравилось, когда кто-то преградил им дорогу, заставив остановиться под разыгравшейся непогодой.

– Привет!

Катька остановилась и сощурилась, пытаясь понять, кто был перед ними. Эмме стоять на месте совершенно не хотелось, и она потянула подругу за руку, стремясь продолжить путь до дома.

– Привет, – ответила Катька, не обращая внимания на попытки подруги избежать остановки. – Ты кто?

Запорошенная снегом фигура приблизила к девчонкам лицо, чуть приоткрыв поднятый воротник.

– Дымов. Уже забыла? – он снова спрятал лицо в воротник тулупчика.

– А. Помню, – Катька церемонно склонила голову.

– И кто это? – нетерпеливо поинтересовалась Эмма, подышав на ладошку, она приложила ее к покрасневшему носу.

– Дымов, – пояснила Катька, слегка повернув к ней голову. – Ну помнишь, с которым мы убегали…

– Помню. С которым ты дралась. Пошли уже!

Эмме совершенно не улыбалось начинать сейчас выяснять отношения с этим верзилой. Тем более, что Катерине после невысказанной ссоры с Лёлей не нужно много поводов для того, чтобы вспыхнуть. Драться сейчас? Увольте!

Однако Дымов не сдвинулся с места, и Катерина тоже не изъявляла желания продолжить путь в детский дом.

– Вы куда идете? – спросил мальчик.

– Домой, – ответила Катька и наконец, к радости Эммы, похоже, собралась шагнуть дальше по переулку.

– Домой? В детский дом? – переспросил верзила. – А сейчас вы откуда?

– С уроков. Мы в школу ходим вообще-то, – информировала Катька и снова остановилась, внимательно посмотрев на Дымова. – А ты разве не учишься? Ты тоже должен быть в школе!

– Нет, – ответил верзила, пожав плечами. – Я не хожу в школу.

– А почему? – Эмма так удивилась, что замедлила шаг, и теперь уже Катьке пришлось дернуть ее за руку.

– А зачем? – не глядя на Эмму, Дымов начал растирать ладони.

– Как зачем? Каждому человеку нужны знания, – все с тем же искренним изумлением ответила Эмма.

Беспризорник снова пожал плечами, всем своим видом выражая презрение к идее обучения в школе. Тогда Эмма тоже дернула плечиком и притопнула на месте, обращаясь к подруге: – И правда, пойдем уже. Холодно стоять.

Она устремилась дальше навстречу колючему снегу. Но Катька отцепилась от подруги и решительно взяла Дымова за руку, собираясь что-то сказать, но тут же отдернула ладонь.

– Ой, какие у тебя руки холодные! – воскликнула она. – Ты же совсем замерз!

– Я тебя ждал долго, – сказал тот, засовывая сжатые кулаки в карманы брюк.

– Меня? – искренне изумилась Катька. – Зачем?

– Хотел тебя увидеть.

– Меня? Зачем? – продолжала она недоумевать.

– Смешная ты, – грубовато заметил Дымов. – Я думал, ты из своего детского дома куда пойдешь. А ты воон как – из школы!

– Я каждый день хожу в школу, запомни.

Катька покровительственно взяла Дымова за заледеневшую ладонь и сжала в своем кулачке.

– Пойдем к нам, погреешься, – деловито предложила она.

– К вам? Куда?

– В детский дом. Там тетя Глаша тебе чаю горячего нальет.

– Не пойду я к вам, – нахмурился Дымов.

– Я ж не навсегда тебя зову! – фыркнула Катька. – Но стоять тут с тобой я не намерена. Эмма вот совсем замерзла.

Та пискнула в знак согласия.

– Ну и пусть идет себе, – отмахнулся Дымов.

– Ну вот еще! Никуда я не пойду без Катьки! – возмутилась девочка.

– Катерины Матвевны, – улыбнулся мальчик.

– Именно! Мы вместе. Значит, ты – тот самый Дымов? –проговорила строго Эмма.

– Ты меня знаешь? – повернулся он к ней.

– Катька рассказывала, – кивнула девочка. – И да, спасибо, что помог ей убежать от облавы.

– Не в моих правилах подставлять других. Пусть, даже и врагов, – сказал беспризорник.

– Врагов? – подняла брови Катька.

– Ты забыла, что мы с вами заклятые враги?

– А, это… Да нет, помню. Но на самом деле уже нет, – отмахнулась Катерина.

– Как это? Разве мы не должны встретиться в эту субботу?

– Уже не должны, – отрезала Катька. – У нас другие дела. Поважнее, чем драки с… с вами.

Она начала подпрыгивать на одном месте от холода, но к недовольству Эммы продолжила светскую беседу:

– А почему ты вообще на улице живешь? Почему тебя не забрали в приемник и не определили в детский дом, как нас?

– Забирали. И не раз, – усмехнулся Дымов. – Но я сбегал.

– Сбегал? Но почему? – девочки даже забыли о холоде, остановившись и дружно уставившись на собеседника с одинаковым выражением безграничного удивления.

Польщенный их вниманием, мальчик попытался придать себе вид бывалого морского волка.

– Я не могу жить в неволе, понимаешь? – обращался он главным образом к Катьке. – Вот как ты можешь подчиняться дурацким правилам? Ходить на уроки? Обедать по расписанию? Разве это жизнь? Жизнь – это свобода. Делай, что хочешь. Иди, куда хочешь. И никто тебе не указ!

Эмма смотрела на него во все глаза, выдыхая облачка пара.

– А где твоя семья? Родители? У тебя есть братья? Сестры?

– Уже нет. Может, раньше и были. Но сейчас я сам по себе.

– Я тоже была сама по себе, – задумчиво произнесла Катька. – Вот только это мне не нравилось совсем. Мне здесь хорошо. У меня друзья есть. А у тебя есть друзья?

– А зачем они мне? – пожал плечами Дымов.

– Ну как же? Надо, чтобы у тебя был друг. Чтобы было с кем поговорить, поделиться мыслями.

– Мне не нужно, – отмахнулся мальчик.

Несколько мгновений Катька смотрела ему в глаза, нахмурившись – явно пыталась что-то возразить, найти какое-то несоответствие его слов и мировоззрения.

– Ну а меня тогда зачем ждал? – наконец спросила она. – Или ты хочешь меня побить? Так мы с Эммой вдвоем тебе можем так навалять – мало не покажется! Смотри!

– Нет, я не хочу с тобой драться, – снова засмеялся Дымов, отводя сжатый Катькин кулак. – Ты забавная. Мне хотелось еще раз тебя увидеть. И позвать погулять.

– Погулять? Сейчас? – изумилась та.

– Сейчас – только позвать. А погулять мы сможем, когда потеплеет немного.

– Ладно, – легко согласилась Катька, отмахнувшись от дернувшей ее за рукав подруги.

– Что? – удивился Дымов неожиданно быстрому согласию девочки.

– Ладно, я согласна, говорю. Ты пригласил меня погулять, я согласилась. Покажешь мне Москву? Я тут совсем недавно, еще мало ее знаю, – тут же нашла применение прогулке Катерина.

– А где ты жила раньше? – Дымов тоже знал толк в светской беседе.

– Под Псковом. В деревне. А потом нигде. Пока меня не подобрали, я на улице жила. На поездах ездила туда-сюда. Меня и поймали. И вот сюда определили, – вкратце определила свою биографию девочка.

– И тебе нравится? – в голосе Дымова слышалось недоверие.

– Я же уже говорила – да, мне нравится. На уроках интересные вещи рассказывают. А сейчас мы будем спектакль ставить.

– Спектакль? Это что такое?

– Ты не был театре?

– Я в кино был. Ничего интересного. Картинки бегают и шумно очень.

– Смешной ты.

– И ты тоже.

Они улыбнулись друг другу.

Эмма честно пыталась дождаться подругу, но беседа и не думала заканчиваться. Казалось – вот завершение темы, пора прощаться, а эти двое открывают другую линию. И вконец замерзшая девочка возмутилась:

– Пойду-ка я в тепло, буду читать нашу сказку, – заявила она. – А вы пока договаривайтесь о своем свидании.

– Это не свидание! – хором ответили ей.

– Даже если не свидание, все равно договаривайтесь. А я пойду.

И решительно преодолела остававшиеся несколько сотен шагов до дверей детского дома. Уже на пороге обернулась: Катька и Дымов продолжали разговаривать, словно не были запорошены ноябрьской метелью. Ожидать окончания беседы Эмма была уже не в состоянии и плотно закрыла за собой дверь, с радостью ощутив, насколько теплее было в помещении – нетопленном, продуваемом, но все же непроницаемом для уличной непогоды.

А беседу Катьки и Дымова прервало появление Серафимы, возникшей неожиданно рядом с этой парочкой.

– Катя? Почему ты стоишь на морозе? – спросила учительница, узнавшая в запорошенной фигуре свою воспитанницу. Вид стоявшего рядом с ней Дымова обеспокоил Серафиму. – Все в порядке? – она строго посмотрела на беспризорника.

– Все хорошо, – тут же ответил он. – Я на минуту задержал Катерину Матвевну. Поговорить хотел.

– Поговорили? А теперь пора под крышу. Холодно ведь.

Серафима взяла Катьку за руку и тут же спросила, обратив строгий взгляд голубых глаз на беспризорника:

– Тебе есть куда идти? Замерзнешь ведь! Пойдем с нами.

Она протянула вторую руку Дымову, но тот отступил от них на шаг.

– В детдом? Нет, спасибочки. Мне есть где жить.

– Я вижу, – Серафима окинула взглядом его длинную фигуру, оценив от непокрытой головы и старого ватника до протертых разномастных сапог, перевязанных бечевкой. – А поесть тебе не нужно? У нас сейчас как раз обед будет.

– Нет, спасибочки, – снова повторил мальчик. – Мне пора. Пока.

Он кивнул Катьке, неловко от непривычности движения поклонился Серафиме и развернулся, чтобы уйти в снежную пургу. Оставшиеся смотрели ему вслед несколько мгновений, пока Серафима не потянула Катерину у дому. Уже закрыв за собой тяжелую дверь, заслонившую их от метели, учительница спросила:

– Он действительно не обидел тебя? Он ведь из беспризорных. Разве не с ними у вас бесконечные конфликты?

– Нет. В смысле – не обидел.

Катька взяла веник, выставленный у дверей Василием Егоровичем, и начала отряхивать от снега валенка – свои и Серафимины.

– А что он хотел?

– Гулять звал, – веник перешел на запорошенные пальто.

– Гулять? В такую погоду?

– Нет, потом.

– Гулять? – в задумчивости повторила Серафима.

– И я сказала ему, что больше драк не будет, – взгляды атаманши боевого отряда и воспитательницы детского дома встретились.

– А он…

– Он у них главный.

Серафима подняла брови. Но промолчала. Собеседницы направились по длинному коридору – Катерина шла в свою спальню, а Серафима – к лестнице, ведущей на верхние этажи здания.

– Может быть, его надо было уговорить прийти к нам? – задумчиво сказала наконец Серафима. – Накормили бы…

– Он не пошел бы, – пожала плечами Катька. – Не волнуйтесь, Серафима Пална! Он действительно только гулять звал.

И она прибавила скорости, чтобы помчаться в спальню девочек в конце коридора. Воспитательница проводила ее взглядом и, покачав головой, отправилась к себе.

Дневник Эммы. 1927, ноябрь, 2

Как в воду глядела тогда! Пришла Серафима и погнала меня спать. Я только помахала перед ее носом единственной исписанной страницей: мол, каллиграфией занимаюсь. Та поулыбалась, но продолжить не позволила. Поэтому пишу дальше уже следующим вечером. И сразу встает вопрос: а о чем писать-то? Наверное, нужно рассказать о моей жизни в детском доме? Но это неинтересно. Может быть, потом, когда я стану старенькой, я буду с ностальгией вспоминать и холодную спальню, и жидкие похлебки, и не слишком по размеру одежду. Но это вряд ли. С гораздо большим удовольствием я буду вспоминать наши вылазки. И войну с беспризорниками. И грабежи яблоневых садов. И круг моих друзей состоит из такого же числа безбашенных авантюристов. До некоторых пор я думала, что являюсь отчаянной заводилой и подстрекательницей, однако с появлением Катьки изменила мнение. Мы с ней познакомились совсем недавно, прошлым летом, когда ее привезли в детский дом откуда-то из-под Москвы. Ее история гораздо более прозрачна. Родители умерли, осталась бабка, но и та померла весной. Катька бродяжничала, пока не попалась. Дальше дело известное. Не будучи ни больной, ни глухой, ни дочерью неподходящего родителя, она поставила в тупик распределительную комиссию, пока кто-то не решил отправить ее к нам, в детский дом с художественным уклоном. Трудно сказать, какими именно творческими способностями произвела Катька впечатление на комиссию, но одно сомнений не вызывает: она настоящая подруга. Едва появившись в нашей компании, она мгновенно вошла в нее полноправным участником, а спустя некоторое время – заняла пост самого настоящего вожака. Со своим богатым опытом бродячей жизни, Катька сразу же влилась в нашу дружную (человек десять) компанию, разделяя с нами захватывающие дух авантюры. Как например, поимку бродячих собак. Это мы прошлой зимой решили приветить, накормить и напоить всех знакомых нам бездомных мохнатых. Мероприятие опасное хотя бы потому, что ни звери, ни люди не разделяют нашего благородного порыва. Или вот осенью мы спасали кошку из подвала. Надо было залезть в подвальное окошко. Обычно это делала я, потому что я очень худая и гибкая. И ловкая. А Катька решила тоже попробовать. В общем, мы вдвоем полезли. Кошку спасли. Хотя от нашего сторожа попало нам крепко за проникновение во вверенный ему объект. Но спасибо ему, что не сдал на Серафиме, а то испытывать на себе ее холодный гнев никому не хотелось.

Впрочем, с началом учебного года времени на наши приключения остается все меньше. И хочу признаться, что мне это нравится. Наверное, я устала жить в постоянном ощущении опасности. Вот сегодня, например, я весь день в школе занималась тем, что оттаскивала Катьку от Лёльки. Я согласна с подругой, что та – заноза, каких поискать, но это не повод постоянно с ней петушиться. Вот и гасила Катькины вспышки – а то ведь потащат к директору, будет нагоняй, долгие нравоучения, еще и наказание какие придумают. Оно нам надо? Тем более, что нам и так есть чем занять себя. Серафима такое придумала!..

Для рассказа о этом нужна спокойная голова. И побольше времени. Сейчас уже очень хочется спать. И рука устала выводить все эти буковки…

Дневник Эммы. 1927, ноябрь, 15

Так вот. Серафима. Наша классная дама. Мы ее только так и называем, хотя на самом деле она педагог-воспитатель. Мне кажется, что она в нашем детском доме самая главная, а ведь еще есть и заведующий, и другие воспитатели. И все они работают здесь гораздо дольше Серафимы. Но для меня она – самая главная. Как она выглядит? Всегда-всегда в длинной темной юбке, в серой блузке с рюшами и бантами, среди которых спрятаны приколотые к оборке часики. Когда я хочу почувствовать себя девочкой-девочкой, а не шпаной-оторвой из моей настоящей жизни, я всегда представляю себя похожей на Серафиму. И когда я читаю сказки, я всегда вижу перед собой именно Серафиму в облике Царевны из «Сказки о мертвой царевне» или той же Снежной Королевы. Читая эти истории, я тоже воображаю себя королевной, но взгляд в зеркало возвращает меня на землю. Сомневаюсь, что принц клюнет на разбойницу, для него нужно быть принцессой. И вот тогда я воображаю себя хрупкой до прозрачности Серафимой. И – как неожиданно! – Катька тоже восхищается нашей изящной классной дамой. Мы с подругой драпируемся в заштопанные простыни, силой нашего воображения превращающиеся в прекрасные бальные платья, водружаем за ухо цветок (или лист с ближайшего фикуса) – и вот мы уже принцессы на балу. Для таких мечтаний мы любим уходить в огромный почти всегда пустующий зал. И там под звуки воображаемого оркестра мы танцуем, по очереди играя роль принца. Но это наша с ней тайна. Вряд ли кто-то из наших пацанов поймет нас. А девчонок в нашей компании совсем мало. Таня еще маленькая, ей принцы и танцы с ними неинтересны. А Маруся предпочитает греться на теплой кухне, помогая тете Глаше, чем резвиться с нами.

Может быть, поэтому и я, и Катька восприняли с таким энтузиазмом идею поставить в нашем детском доме спектакль. Это означало, что мы перестанем быть самими собой, а перевоплотимся в сказочных персонажей с другой жизнью, столь непохожей на нашу скучную историю. И быть может, заглянем в наше будущее. А вдруг нам и вправду так понравится, что мы захотим стать артистами?

***

Задумка Серафимы была оригинальной, но отнюдь не новым слово в педагогике. И до нее воспитатели организовывали силами детей концерты или капустники. Помимо этого, в детском доме работало несколько кружков. Педагоги ставили своей целью занять умы и руки детей, только что пришедших с улицы, различными занятиями. Мария Николаевна, грузная пожилая женщина с натруженными руками, работавшая воспитательницей малышей, привлекала девочек (и некоторых мальчиков) кружком шитья. В основном, там шили рубашки для воспитанников же или занимались вязанием. А сторож Василий Егорович развлекал молодежь кружком моделирования. Мальчики (и некоторые девочки) проводили много времени за выпиливанием полочек или шкатулок, которые потом вешали на стены в своих комнатах или дарили учителям и воспитателям на праздники. Даже заведующий детским домом, суровый на вид дядька с пышными усами и бородой, из-за которых имел прозвище «Капитан», приносил из своего кабинета на первом этаже старенький аккордеон и устраивал хоровые пения каждый четверг. Однако идея молодой воспитательницы, только в сентябре прошлого года пришедшей в их детский дом, оказалась совершенно необычной и привлекла многих детей, как взрослых десятилеток, вроде Катьки и Эммы, так и малышей, только начавших ходить в школу наравне с остальными. Дети зачастили в комнату Серафимы.

После распределения ролей и переписывания каждым исполнителем своей роли в отдельную тетрадку к ней приходили по очереди на продумывание своего образа. И Катьку, и Эмму снедало любопытство – как проходят эти индивидуальные репетиции? Возвращавшиеся с них ребята были полны энтузиазма немедленно начинать работать над своим образом, но ни в какую не хотели рассказывать, что же именно было за закрытой дверью их театрального руководителя. Прошло несколько дней, когда наступила очередь Катьки идти на свою первую репетицию. К тому времени она уже вызубрила роль Маленькой Разбойницы и даже пару раз ее проиграла перед Эммой, взобравшись на сцену. Эмма же поочередно исполняла роли всех остальных партнеров, с которыми Маленькая Разбойница должна была появляться в своих сценах. И вот настала та долгожданная минута, когда Серафима позвала Катьку в свою комнату, чтобы обговорить ее роль. Вечером, сидя на кровати и готовясь ко сну, Катька взахлеб делилась впечатлениями

– Она говорит, что я должна не просто говорить свои слова. Она говорит, я должна за каждым словом, каждым движением иметь мысль. Вот Разбойница насмехается над Гердой. Но я должна показать, что на самом деле она завидует. И хочет, чтобы та стала ее подругой. Ну вот как мы с тобой. Эх, жалко, ты не хочешь играть роль Герды. Мне было бы проще тогда…

– Нет, спасибо! – ответила Эмма. – Мне не хочется учить такую длинную роль. И я вообще не знаю, смогу ли я вообще выйти на сцену, когда в зале будет столько народу

– Глупости! Серафима говорит, что, когда выходишь на сцену, зрителей уже не видишь.

– Интересно, откуда она знает?

– Она была актрисой, – встряла со своей кровати маленькая Таня, слышавшая разговор подружек.

– Актрисой? – хором переспросили Эмма и Катька.

– Ага! Я слышала, как Мария Николаевна говорила об этом дяде Васе, – порадовалась возможности проявить осведомленность Таня. – Она танцевала в театре.

– Ух ты! – восхитилась Катька

– Ах вот почему она согласилась поставить со мной танец, – задумчиво проговорила Эмма

– Танец? – хором спросили подружки.

– Ну да. Я сказала, что боюсь говорить со сцены. Ну ты и так это знаешь. И Серафима знает, что я даже к доске боюсь выходить, – напомнила Эмма. – И она предложила мне сыграть роль без слов. Танцевать. Я буду снежинкой. В сцене бурана. Мы с ней уже и музыку подобрали.

– Снежинкой? Танцевать? – переспросила Катька. – Я тоже хочу танцевать

– Ты же хочешь и Разбойницу сыграть, – напомнила Эмма. – А буран в той же сцене, когда Разбойница с Гердой встречается.

– Это-то я помню, – протянула Катька. – Но все равно… Потом покажешь мне танец?

– Конечно, покажу. Даже научу.

– А музыка?

– У Серафимы патефон есть, – напомнила Эмма.

– А сейчас сможешь станцевать? – спросила Рита, подперев голову ладошкой.

– Здесь? Без музыки?

– Места маловато, конечно, – согласилась Катька. – Давай завтра. Можем в коридоре.

– Нет, я еще не весь танец выучила…

– А танец надо учить? – удивилась еще одна девочка, чья кровать стояла чуть дальше Катькиной.

– Конечно, – со знанием дела ответила Эмма. – В какую сторону пойти, как наклониться, куда руки направить.

– И тебя Серафима этому учит?

– Да. Она и сама танцует. Очень красиво, между прочим.

– Ух ты! Хотела бы я увидеть!

– Я тоже!

– И я…

– Может быть, удастся когда-нибудь, – неуверенно произнесла Эмма. – А еще она сказала, что в воскресенье будет первая общая репетиция.

– И ты молчишь?!

– Да ты что!

– В это воскресенье?

– Ну да. Она сказала мне сегодня, что уже можно начинать.

Разговор прервало появление Марии Николаевны, дежурившей в этот вечер. Она зашла проверить, все ли девочки готовы ко сну, и пожелав спокойной ночи, погасила лампы.

– Скорей бы воскресенье, – прошептала Катька со своей кровати у окна.

– Ага! – откликнулась Рита.

Остальные лишь согласно повздыхали.

***

В первую субботу декабря после ужина воспитанники детского дома не спешили разбегаться: в этот день им выдавали карманные деньги. Сумма эта была небольшая, символическая, предназначенная скорее для поощрительных моментов воспитания, чем для финансового обеспечения индивидуума. Тем более, что лишение этих карманных денег широко использовалось в качестве наказания за плохое поведение и неудовлетворительные оценки. Не то чтобы это лишение заметно ударяло по карману воспитанника, но все же было неприятно не услышать свою фамилию и не получить три рубля, которые можно было потратить в течение месяца на свои прихоти.

Массовая драка с беспризорниками не осталась безнаказанной – отметившиеся в облаве Санек и Митька не были вызваны к учительскому столу. Разумеется, Катька заметила это и подбадривающе кивнула приятелям, сжимая в ладони свою трешку. Когда всех отпустили, и галдящая толпа из ста шестидесяти воспитанников дружно устремилась прочь из столовой, Эмма с Катькой протолкались к друзьям.

– Да ладно, – пожал плечами Митька.

– Не в первый раз, – усмехнулся Санёк.

– А пошли завтра в Елисеевский! – предложила Катька. – У меня уже прилично накопилось. Купим булку московскую на всех, а?

– Да у нас и свои есть, – самолюбиво ответил мальчик. –

– Чего загнали? – деловито спросила Катька.

– А помнишь ту гармонику, что мы нашли в том доме? – подмигнул Санек.

– Да ладно вам! – нахмурилась Эмма. – Наверняка свои полочки продали на рынке.

– Ну и полочки тоже, – согласился Санек. – Но за них много не получишь. Коряво делаем, чего уж там, – самокритично оценил он свои труды в кружке выпиливания, которым руководил сторож Василий Егорович.

– А я свои платки вышитые не могу продать, – вздохнула Эмма.

– Не удивительно, – фыркнула Катерина, но подруга так на нее взглянула, что Катька предпочла вернуться к теме покупок: – В общем, наскребем все вместе рублей эдак двадцать, да?

– Наверное, – согласились друзья.

– На булку большую хватит. И возьмем колбас. Я была в Елисеевском осенью, так чуть не захлебнулась слюной! Столько там мяса всякого! – мечтательно причмокнула Катька.

– Уговорила, пойдем! – воскликнул Санек, ясно представивший себе эту картину. Многие детдомовцы бегали в гастроном н соседней улице как на экскурсию.

– Позвольте поинтересоваться, куда вы собираетесь, молодые люди? – раздался над их головами негромкий голос Серафимы.

– В магазин! – честно ответила Катерина.

– Да, давно хотели посетить «Гастроном номер один», – пояснила Эмма.

Взгляд Серафимы скользнул по лицам воспитанников.

– Надеюсь, не прямо сейчас?

– Завтра, – сказали хором Санек и Митька.

– Нас девчонки угощают, – поспешил добавить последний.

– А вот и нет! – возмутился Санек. – У меня есть деньга, чтобы булку купить!

– Ну хорошо, – согласилась Серафима. – Надеюсь, это будет только магазин и никаких прочих дел. Вы помните, что…

– Если мы проштрафимся, то не будем участвовать в спектакле, – хором перебили воспитательницу друзья.

Молодая женщина улыбнулась в ответ на их довольный хохот.

– И не забудьте о репетиции, – добавила она, направляясь в спальню девочек, чтобы напомнить об отходе ко сну. – Свет погасят через полчаса, – сказала она и компании.

– Да, Серафима Павловна, мы знаем, – ответила за всех Эмма.

***

На следующее утро девочки в сопровождении приятелей вышли на холодную улицу вместе с хмурым декабрьским рассветом. Друзья уже успели позавтракать обжигающе горячей гречневой кашей, которую тетя Глаша хоть и сварила на воде, но зато щедро заправила сахаром. Компания проследовала через дворы, чтобы сократить дорогу, и вышла аккурат на Тверскую улицу, где находился знаменитый на всю Москву гастроном. Открытый в 1901 году предпринимателем Елисеевым, до революции он носил его имя. Это название так прижилось, что и после повторного открытия, несмотря на переименование в Гастроном номер один, москвичи продолжали ходить в «Елисеевский».

Санек толкнул тяжелую дубовую дверь, и компания вступила в огромный торговый зал, чье богатое украшение служило визитной карточкой магазина с момента его основания. На стене напротив входной двери по-прежнему висел портрет Елисеева, и это почему-то не казалось странным, хотя повсеместно было в ходу уничтожение памяти о прежних временах.

– Наверное, намертво привинчен, – прокомментировал Митька.

Но его не слушали: он всегда так говорил при входе в магазин. Компания разбрелась вокруг большого прилавка, занимавший место в центре зала. За его прозрачными витринами были разложены колбасы, окорочка, аппетитно выглядевшие под светом ярких электрических лампочек, совершенно неэкономично освещавших товар. Воскресным утром покупателей было немного, но продавщица за прилавком стояла одна, поэтому очередь продвигалась небыстро – у ребят было время и осмотреться, и выбрать булку. Стоявшие в воздухе ароматы колбас вызывали обильное слюноотделение, но увы, накоплений у друзей не хватило бы на целый колбасный батон. Поэтому они ограничились московской булкой размером с хороший каравай, а на остальное изобилие любовались как музейными экспонатами, намереваясь взять на вес кусок ветчины насколько хватит оставшихся денег. Продавщица поглядывала на детей, глазевших на витрины, контролируя их действия. Но те чинно обошли центральный прилавок, и Эмма благовоспитанным голосом попросила булку и ветчины на сдачу. Протянув деньги и забрав покупку, она направилась к выходу, а за ней потянулись и остальные. Продавщица повернулась к следующему покупателю.

Приятели вышли на улицу и дружно направились к скверу на Триумфальной площади, чтобы там позавтракать купленными вкусностями.

– Эх, жаль нам в детском доме такого не дают, – блаженно вздохнул Митька, облизнув пальцы, хранившие вкус кусочка ветчины.

– Тогда это не было бы так вкусно, – поучительно заметила Катька.

– Когда я вырасту, буду каждый день покупать себе московскую булку, – заявила Эмма.

Остальные согласно кивнули.

***

В декабре начались настоящие – по мнению Катьки – репетиции: актеры вышли на сцену. И оказалось, что вызубренного текста мало для того, чтобы пьеса превратилась в спектакль. Построение первой мизансцены заняло больше часа. То Санёк-Кай, то Таня-Герда забывали, куда идти и что делать на каждую реплику. Получалось слишком наигранно.

– Но и стоять в одном углу сцены скучно! – размышляла вслух Серафима. – Зрителю это быстро надоест. Нужно действие на сцене, движение, а не просто иллюстрация слов автора.

– Серафима Павловна! – подсела к воспитательнице Эмма. – А если сюда танец вставить?

– Танец? – резко повернулась к девочке Серафима.

– Ну да, – чуть смутилась от такого внимания Эмма, но продолжила после легкой заминки. – Вот мой танец снежинки должен быть во втором действии, когда Герда в королевство Снежной Королевы приходит. А сейчас можно этот же танец дать, но как бы далеко. Я не знаю, как объяснить… Вроде как предвестник будущего.

– Как интересно! – воскликнула Серафима. – Танец как фон. За окном, да, легкий снег, ты танцуешь под едва слышную музыку, а Автор дает начало истории… Да, прекрасная мысль! Давайте попробуем.

По указанию режиссера дети соорудили из ширм окно, под которым сели Кай и Герда, а с другой стороны Эмма замерла в начальной позе танца снежинки.

– Мы еще светом подчеркнем, что здесь, в комнате, тепло, светло и уютно, а за окном – холод и снег.

Пустив на патефоне пластинку, Серафима дала Эмме знак начинать танец. Автор-Санёк заговорил свои фразы, вводящие в историю, а Кай и Герда увлеченно играли в кубики. Действие на сцене сразу обрело живость продуманной композиции. Эмма-снежинка не танцевала весь свой номер – ему отводилось место в сцене второго действия, и именно там ей предстояло показать его в полной форме. Проиграв эту сцену вступления несколько раз, юные актеры увидели, что Серафима довольна получающимся началом спектакля. Эмма же чувствовала необыкновенное оживление от того, что ее идея получила одобрение, и от самого танца, и даже от своего присутствия на сцене. Так и не согласившись на роль со словами, стесняясь своего голоса, она неожиданно легко ощущала себя в танцевальной партии, не требующей произносить фразы.

В отличие от подруги Катька не испытывала дискомфорта в роли Маленькой Разбойницы. Впрочем, она и не играла – она была этим персонажем. Серафима хорошо понимала, что ее маленькие воспитанники не были актерами, они не смогли бы сыграть персонаж, чей характер отличался бы кардинально от их собственного. Дети изображали самих себя, лишь надев другие имена и в рамках сюжета пьесы.

Постановка так всех увлекла, что репетировали не только в отведенные на эти Серафимой часы, но и без воспитательницы, собираясь в том же актовом зале под непременное ворчание сторожа, выдававшего Катьке ключ под ее полную ответственность. Выходные посвящали изготовлению костюмов и декораций, для чего привлекли все детдомовские силы. Кружок выпиливания занимался крупногабаритными поделками из фанеры: вся подвальная мастерская была заставлена раскрашенными деревьями зимнего леса. Кружок рукоделия забросил вышивание носовых платков, а увлеченно придумывал костюмы для персонажей. Кружок радиолюбителей решил предложил оформить спектакль звуковыми и шумовыми эффектами, колдуя в радиорубке над ними все свободное время. И при всем этом Серафима не уставала напоминать о хорошей учебе и обязательном выполнении всех уроков. Воспитанники ворчали, но подчинялись – никто не хотел оказаться не у дел.

Тем временем зима разгулялась. Первый ноябрьский снегопад давно забылся, метель стала постоянным спутником на улице, словно сама природа подбадривала артистов, взявшихся за зимнюю сказку. В последние две недели декабря школа в лице учителей потребовала от учащихся всех сил, чтобы в табелях появились отметки не ниже «удовлетворительных». Серафима, как и положено педагогу, заманив детей в театральную постановку, теперь начала выдвигать условия. Главным из которых было снятие с роли, если в журнале исполнителя роли появляется неудовлетворительная отметка. Со вздохами, недовольством и возмущением, но Катька приняла это условие. Более того, она стала активно агитировать и своих подопечных за выполнение домашних заданий и работу на уроках. А в особо сложных ситуациях шла и на крайние меры, вроде списывания. Эмма страдала из-за математики. Стройная логика этой науки не укладывались в ее голове, поэтому она даже не пыталась самостоятельно решать задачи. Катерина вручала подруге тетрадь и со спокойной душой одалживала взамен сочинения по литературе – идея объяснять на бумаге мысли и чувства пушкинских персонажей казалась той абсурдной сама по себе. Такое разделение труда, хоть и не приветствовалось педагогами, но все же позволяло получить хотя бы видимость успеваемости по всем предметам. Марусе-Герде пришлось подналечь на географию – ее натаскивали на знание гор, рек и океанов всей девичьей спальней. А Санёк-Автор и Ворон зубрил исторические даты в компании с Митькой-Каем – лишь бы не завалить промежуточную аттестацию, лишь бы сдать контрольную работу с минимальным баллом. Зато по окончании учебной четверти все дружно утерли пот со лба и явились на генеральную репетицию, последнюю перед спектаклем, который уже был заявлен на афише на 28 декабря. В зал поминутно заглядывали малыши – единственные, кого никак не задействовали в спектакле, ведь именно они должны были стать зрителями на премьере. Но их решительно прогнали на длительную прогулку под присмотром воспитательницы.

После репетиции Серафима не сразу отпустила своих подопечных.

– Что ж, вы все молодцы. Спектакль послезавтра. Пожалуйста, как следует отдохните перед ним. Тем более, что завтра у нас выходной день. Я надеюсь, все уроки сделаны на понедельник и вторник?

Катька мотнула головой, в то время как остальные согласно закивали и покосились на нее с осуждением.

– Да сделаю я сегодня, – буркнула Катерина. – Какие все правильные, – добавила она себе под нос.

Эмма кашлянула, бросив взгляд на подругу, и обратилась к воспитательнице:

– Серафима Пална, а я вот давно хотела спросить, откуда вы все знаете про театр? Ну, как вот все это делается.

Серафима улыбнулась.

– Я много лет служила в театре.

– Я так и знал! – воскликнул Санек.

Остальные с любопытством обратили на воспитательницу взгляды.

– Нет, я не была великой актрисой, – усмехнулась Серафима. – Я закончила балетную школу при театре и танцевала маленькие партии в кордебалете.

– Где? – переспросила Катька.

– Балерины у воды.

– Как это? – озадачилась Эмма. – У какой воды

Серафима засмеялась.

– Есть такой балетный спектакль, – объяснила она. – Он называется «Лебединое озеро». И там балерины в большом количестве исполняют роли лебедей. Вот самого дальнего в ряду лебедя зритель и разглядеть-то толком не может.

– А на сцене есть вода? – желала знать Таня. – И почему лебедь у воды?

– На занавесе, который висит в глубине сцены, нарисован пруд, в котором живут лебеди, – пояснила Серафима. – «Танцевать у воды» – это метафора, мы говорили о них на уроках в прошлом месяце, если вы помните.

Она внимательно посмотрела на своих воспитанников.

– Может быть, мы сходим на этот спектакль?

– Посмотреть, как танцуют лебеди у воды? – спросил Маруся.

– Я не уверена, что всем ребятам это будет интересно, – задумчиво ответила Серафима. – Ведь в этом спектакле не говорят ни слова, только танцуют…

– Как я в нашем спектакле? – уточнила Эмма.

– Пожалуй, – улыбнулась воспитательница.

– Наверное, это будет интересно, – сказала Катька.

– А можно не всем идти? – тут же поднял руку по школьной привычке Санек.

– Разумеется, – кивнула Серафима. – Впрочем, это дело будущего. Пока перед нами стоит премьера. Еще раз прошу завтра провести день с пользой.

– А я так волнуюсь! – призналась Таня. – Прямо коленки трясутся!

– Это нормально, – успокоила ее Катька. – У меня всегда живот крутит перед важным делом. А как все начинается – так забываю обо всем.

– Именно, – кивнула и Серафима. – Если актер не волнуется перед спектаклем, он плохой актер. Постарайтесь отвлечься. Почитайте книгу, погуляйте, отвлекитесь от мыслей о своей роли.

– А если я слова забуду прямо на сцене? – нахмурилась Маруся. – Я хотела целый день завтра повторять свою роль.

– Я же буду суфлером за сценой…

– Кем?

– Подсказывателем слов, – перевела Эмма и вопросительно взглянула на воспитательницу. Та кивнула. – А вот если я движения забуду?

– На этот случай существует импровизация, – усмехнулась Серафима.

– Что? – опять переспросил Митька.

– Действие по обстоятельствам, – блеснула знаниями и Катька.

– Твой конек, – вполголоса прокомментировала Эмма.

По окончании репетиции юные актеры разошлись. Эмма завалилась на постель с «Графом Монте-Кристо» в руках – начав чтение этого романа несколько дней назад, она добралась до сотой страницы и не на шутку заинтересовалась историей. Маруся и Таня собрали свои клубки и отправились в комнату досуга и отдыха, где Мария Николаевна как раз разложила выкройки на большом столе – девочки ее кружка приступали к шитью юбки для кукол, а подружки-актрисы засели за вязание шарфа и шапки, потому что в компании это делать веселей, чем в тишине девичьей спальни. Мальчики ушли в столярную мастерскую. Катька оглядела опустевшую спальню и решительно направилась к вешалке у входной двери, где под занавеской висели девчачьи пальтишки и стояли потрепанные, хотя все еще крепкие ботинки.

– Ты куда? – на мгновение отвлеклась от подкопа Дантеса Эмма.

– Погуляю, – коротко ответила Катерина.

– С Дыминым?

– С Дымовым. Но нет.

– Как скажешь.

Эмма вновь уткнулась в книгу, а Катька оделась и вышла на улицу. В последние два дня слегка потеплело, а к вечеру из темного неба посыпался крупными мягкими хлопьями густой снег. Поколебавшись, Катерина направилась в сторону заброшенной церкви, на пустую колокольню которой она часто смотрела из окна классной комнаты на втором этаже детского дома, когда становилось слишком скучно складывать слоги в слова или разбираться с арифметическими задачками. Отодвинув доску, одну из тех, которыми был заколочен вход, девочка проскользнула внутрь. Запрокинув голову, она устремила взгляд вверх, на узкую деревянную лестницу, опиравшуюся на стены по периметру башни. Где-то высоко вспорхнули голуби, нарушив тишину запустения. Катька вздохнула и начала подниматься. В отличие от многих девочек она не боялась высоты, а любила то ощущение опасности, появлявшееся в животе при взгляде на город сверху. На площадке, делящей вертикаль колокольни пополам, Катерина остановилась, чтобы перевести дух и выглянуть в узкую щель, служившую некогда окном для наблюдения. Даже с этой высоты близлежащие переулки ночной Москвы были скрыты в снегопаде, сквозь который с трудом пробивался свет редких уличных фонарей. Привычно отыскав здание детского дома, Катька отказалась от попыток разглядеть в его окнах кого-нибудь из друзей – расстояние, ночь и погода делали это невозможным. Переведя дыхание, девочка продолжила подъем, чтобы добраться до верхней площадки. Колокола, висевшие там когда-то, давно были сброшены, и сейчас вся квадратная площадка пустовала. Катька обошла ее по периметру, оглядывая город с высоты. Затем извлекла из кармана кулек с хлебными крошками и рассыпала их по полу. На звук прошуршавшей газетной бумаги тут же слетелись местные голуби и закурлыкали, наперегонки поглощая еду. Из-за этого Катька не услышала шагов по чуть поскрипывающим деревянным ступеням и вздрогнула, когда на площадке появилась темная фигура рослого человека. Девочка мгновенно вскочила, спугнув голубей.

– Эй-эй, стой! – воскликнул знакомый голос, отражая инстинктивный замах девочки.

– Дымов? – слегка притормозила движение кулака Катька.

– Катерина Матвеевна, – перехватил ее руку мальчик. – Ты всегда будешь встречать меня хуком слева?

– Чем?

– Удар боксера так называется, – беспризорник повторил ее движение.

– Надо уметь постоять за себя, – ответила Катька. – Ты откуда взялся?

– По лестнице поднялся.

– Следил за мной?

– Очень надо.

– Тогда почему ты здесь?

– Это ты почему здесь?

– Я голубей кормлю, – вздернула нос Катька.

– Так это ты их приманиваешь? – Дымов осуждающе покачал головой. – Всю площадку тут загадили.

– А что, твоя площадка, что ли?

– Не моя. Но я тут часто бываю.

– Зачем?

– Наблюдать отсюда удобно.

– За кем?

– За всем.

– И за мной?

– Очень надо!

– Так я тебе и поверила!

– Живу я тут, поняла?

– Прямо тут? – насмешливо повела подбородком вокруг себя Катька.

– Нет, конечно. Внизу, в подвале церкви.

– Она же разрушена.

– Ну и что? Внизу есть лаз в погреба. Там сухо.

– Но ведь холодно!

– Мы костры разводим.

– А, так это вас тут полицейские гоняют?

– Их теперь милиционерами называют. Но да, гоняют.

– И много вас тут?

– Да нет. По-разному.

– А что ты ешь?

– По-разному.

– Ты работаешь?

– Что я, дурак?

– Это как посмотреть.

– Что ты имеешь ввиду?

– Жить на улице, зимой, без еды – не самое умное решение.

– Зато я свободен, и никто мне не указ.

– Ну да, помереть от голода и холода – жуткое преимущество!

– Предлагаешь, как ты, в детский дом отправиться?

– Не самая глупая мысль, между прочим.

– Каждому свое.

Они помолчали, наблюдая, как успокаивающиеся голуби возвращаются к оставленному угощению.

– Да и что в вашей этой школе делать? –не пожелал оставить тему спора Дымов. – Читать я умею, считать тоже. А зубрить годы жизни Петра Первого мне ни к чему.

– Оно и понятно, – пожала плечами Катька и уселась на пол, свесив ноги в проем, уходящий до старой кирпичной кладки на полу первого этажа. – Образование – оно не каждому нужно.

– Соглашусь. Но все равно, в школе интересно. Нам всякие штуки рассказывают про птиц, например, и зверей.

– Я предпочитаю с ними не особенно встречаться.

– Почему это?

– Видишь это? – Дымов задрал правую штанину до колена. Всю игру ноги пересекал неровный шрам, сросшийся буграми по всей длине.

– От чего это?

– Собаки бродячие. Их много по городу бегает.

– Знаю. И как ты им в зубы попал?

– Зашел на их территорию. А они обиделись, – хмыкнул Дымов.

Катька хихикнула.

– Я тоже как-то на стаю нарвалась.

– И чего?

– Я быстро бегаю.

Порыв ветра заставил обоих поежиться.

– Ты замерзла? – спросил мальчик. – Хочешь, к нам спустимся?

–. В подвалы? – Катька колебалась лишь одно мгновение. – Нет. Мне нельзя.

– Нельзя? – искренне удивился Дымов.

– Нельзя, – решительно подтвердила девочка.

– И кто тебе запретил?

– Никто. Я сама так решила.

– И почему, интересно знать?

– Все просто. У меня завтра спектакль, к которому я долго и старательно готовилась. И мне никак нельзя попасться на неправильном поведении. А по закону подлости именно сегодня будет облава, именно сегодня меня поймают, и из-за этого Серафима снимет меня с роли.

Дымов не сразу нашелся что сказать.

– И что за роль?

– Маленькой Разбойницы. «Снежную королеву» читал?

– Шутишь?

– Так читал или нет?

– Нет, конечно. Зачем мне это?

– А, ну да. Это же не вывеска на трактире! – фыркнула Катька.

– Я читаю листовки и газеты, – нахмурился Дымов. – А королевы – пережиток прошлого, и мне они неинтересны.

Катька почесала нос и решительным жестом извлекла из кармана листок.

– Вот. Приходи. Будет интересно! – вручила она мальчику пригласительный билет на их спектакль. – Начало в шесть вечера.

Мальчик повертел раскрашенный листок в руках.

– Что-то я сомневаюсь… – протянул он.

– И можешь привести кого-нибудь, – добавила Катька, не обращая внимания на отсутствие у него энтузиазма. – Все приглашения на два лица.

– Кого я приведу? – пожал он плечами.

– Ну не знаю… Друга, учителя… а, у тебя нет таких. Ну, приятеля из своих…

– Не думаю, что кому-нибудь это будет интересно. Извини. Наша жизнь немного отличается от вашей.

– Я прекрасно это знаю, – отмахнулась Катька. – Я же не зову вас жить в детский дом. Я просто приглашаю на спектакль. Будет интересно. Ты же не читал сказку «Снежная королева»?

– Нет.

– И в театре, небось, не был.

Глаза Катьки горели, и Дымов не смог устоять перед ее энтузиазмом – как и многие до него.

– Хорошо, я приду. Но только один, если ты не против.

– Я не против, – обрадовалась Катька. – Приходи пораньше, чтобы занять место поближе к сцене, чтобы меня как следует видеть.

– А ты играешь главную роль?

– Нет. Но самую лучшую, вот увидишь!

Они еще посидели немного. Потом Катька решительно сказала:

– Пойду. Скоро отбой.

– Ты ложишься спать по часам?

– В этом и есть смысл режима дня.

– Небось, еще и зарядку по утрам делаешь, – хмыкнул Дымов, протягивая девочке руку, чтобы помочь встать.

– И еще в столовую хожу три раза в день, – фыркнула она, демонстративно игнорируя протянутую ладонь.

Голуби, подобравшие последние крошки, вспорхнули и вылетели через проемы колокольни дружной стаей.

– Пошли, – сказал Дымов. – Провожу тебя.

– Зачем? Тут недалеко.

– Темно уже. И бродячие собаки тут.

– Ну пошли, – без энтузиазма согласилась Катька.

Скрипучие деревянные ступени лестницы проводили их шаги неказистой мелодией.

– И часто ты сюда ходишь? – спросил Дымов.

– Не очень. Но мне тут нравится. Спокойное место, – ответила Катька не оборачиваясь.

– Заброшенное, – подтвердил мальчик.

– Наверняка снесут потом колокольню эту, – вздохнула Катька. – А жаль. Она красивая.

– Бесполезная. Столько камня просто в горку сложено.

– А раньше тут колокола висели. И церковь тоже действовала. Даже я помню, а я в Москве всего ничего.

– Все меняется, – подтвердил Дымов.

Они молча прошли те несколько кварталов, что разделяли заброшенный храм и детский дом. Ни одной души не встретилось им по дороге, да и бродячих собак не попалось.

– Жду тебя на спектакле, – сказала Катька на прощанье.

– Приду, – коротко ответил Дымов.

Он подождал, пока девочка не войдет через тяжелую дверь в здание, и только потом развернулся и зашагал обратно к своему месту ночлега, засунув руки глубоко в карманы слишком тонкого для зимы пальто.

Дневник Эммы. Впечатления

Что-то с каллиграфическими упражнениями не очень получается! Я забросила свой дневник… Наверное потому, что особенно писать было некогда, все время занимали репетиции, да и школу никто не отменял (а жаль). Но Серафима Павловна была неумолима в своих ежедневных напоминаниях: если кто запустит учебу, будет отстранен от сцены. Вот все и старательно тянули руку на уроках (особенно Серафиминых, ха-ха!) и лихорадочно выполняли домашние задания, которых становилось все больше. Все-таки жаль, что ввели их в обязательную программу обучения в школе! Ведь как спокойно было еще в прошлом году! Отсидел на уроках – и свободен весь день.

Но все наши мысли были только о спектакле. Даже темы для мини-докладов мы выбирали тематические. Я, например, по географии готовила сообщение об арктических животных, а Катька писала про климат северных районов нашей страны.

Наконец наступил день спектакля. Благодаря правильно проведенной агитационной работе, недостатка в зрителях не было. Актеры, поначалу волновавшиеся, что никто не придет, начали волноваться, что пришло слишком много народу. Но, как и обещала Серафима, при выходе на сцену зрительный зал уходил из поля зрения исполнителей. Мой первый выход был в первой же сцене, ведь моя идея с танцем снежники за окном была принята Серафимой Павловной на ура. Стоя за шторкой сцены, я слышала звуки зрительного зала. Мы столько раз были в театре, а я никогда не замечала, как шумно мы, зрители, ведем себя. Тут и шарканье ног, и шорох голосов, и звуки покашливаний, не говоря уж о беседах. И все это смешивается в равномерный гул. Вдруг он затих. Я глянула в дырочку в кулисе – так и есть: помощники по свету выключили освещение в зрительном зале. В противоположной от меня кулисе возникла Серафима Павловна с пачкой листов в руке. Она села за маленький столик и дала знак мальчикам раздвигать занавес, одновременно заводя патефон. Нежные звуки моего танца притягивали внимание зрителей к сцене. Сил патефона было недостаточно, чтобы его звуки донеслись до последних рядов зрительного зала, поэтому наши мальчики-умельцы вместе с дядей Васей-сторожем приладили дополнительный рупор из согнутой жестянки. Я слушала вступительные такты, ожидая музыки своего выхода на сцену. Маруся-Герда и Санёк-Кай уже сидели на низенькой лавочке у окошка, Митька-Автор декламировал историю осколка, когда раздались тоненькие звуки колокольчиков – время моего выхода. И я мгновенно забыла и о страхе перед зрительным залом, и об опасениях перепутать фигуры танца. Я просто шагнула вперед, поднявшись как можно выше на полупальцах. Я перестала быть Эммой, я стала снежинкой, которую музыка-ветер кружит в своих объятиях, и нет у нее своей воли, она всегда летит туда, куда указывает ветер, кружится, кружится и мягко опадает на землю, присоединяясь к тысячам своих сестер-снежинок, укрывающим землю ровным слоем.

Музыка закончилась, свет на сцене переместился на героев сказки, а я бесшумно удалилась за кулисы ожидать своего следующего выхода – уже не фоном, не декорацией, но главным номером. Закутавшись в теплую шаль, я уселась в глубине кулис, чтобы не мешать остальным актерам и осветителям, но и видеть происходящее на сцене. Катька присоседилась ко мне, готовясь к своему выходу во втором акте. Я даже не сразу узнала подругу в лохмотьях и ярком красном платке, из-под которого всклокоченными прядями выбивались растрепанные черные волосы, куда Катерина воткнула перья ворон и даже маленькую косточку.

– Ну как? – шепотом спросила подруга, оглядывая сцену.

– Замечательно! – ответила я, не отрывая взгляда от Кая, которого Таня-Королева заманивала в снежные сани за окном.

Катька заглянула в дырочку в висевшей кулисе.

– Народу сколько, да? – заметила я.

– Ага, – пробурчала подруга.

Она отвернулась и снова сосредоточилась на действии пьесы. Герда приступила к поискам Кая, и занавес закрылся для перемены декораций ко второму акту. Серафима Павловна даже не встала со стула – мальчики из нашей группы уже знали, что нужно делать. Одни унесли панели с изображением стен комнаты Герды и Кая, другие выставили фанерные деревья и разложили тюки белой ткани, обозначавшими сугробы. И действие началось. Катька подобралась, ожидая момента своего выхода. Я столько раз репетировала с ней ее роль, что уже знала и текст, и движения Маленькой Разбойницы как свои. Я взглянула на Катьку. Моей подруги больше не было. Рядом стояла, сосредоточенно кусая губы, дикарка с большой дороги. Даже осанка ее изменилась: Катька чуть ссутулилась, брови нахмурены, выражение лица настороженное. Я невольно подумала, что вижу перед собой подругу из ее беспризорного прошлого, когда любой воспринимался как угроза – свободе ли, еде ли, неважно. И не могла не отметить, как изменилась с тех пор Катерина. Понятно, что прошлое никуда не ушло из ее памяти, и сейчас именно оно помогало ей войти в образ озлобленной, но так отчаянно нуждающейся в друзьях девочке из леса. И при всем этом Катька не могла совсем забыть себя настоящую – все-таки никто из нас не был настоящим мастером перевоплощения. Она слегка переигрывала, на мой взгляд, но от этого ее небольшая роль вдруг заиграла красками затаённого смысла. Маленькая Разбойница за своими резкими фразами и грубыми жестами словно кричала: это все игра, на самом деле я другая! Странное чувство. Я взглянула на Серафиму. Она неподвижно сидела за своим столиком, листы с текстом повисли в ее руке, словно воспитательница забыла о своей роли режиссера и суфлера, завороженная разворачивающимся на сцене действием. А Катька и Маруся разыгрывали свой диалог нежности и грубости, увлекая за собой зрительный зал, заставляя забыть о том, что сугробы на сцене сделаны из тряпок, а деревья – из фанерок. Вот Герда ушла к невидимому зрителями северному оленю (у нас не хватило ресурсов, чтобы ввести его в спектакль, поэтому ограничились лишь упоминанием), а Маленькая Разбойница осталась одна. Она молча смотрела вслед Герде, и я со своего места видела, как меняется выражение лица Катьки, как будто она снимала маску, которую ее героиня носила всегда. И я почувствовала жалость к этой одинокой девочке, жалость, берущую за горло. И мне подумалось, что все мы, воспитанники детского дома, и есть такие маленькие разбойницы и разбойники, но в отличие от героини сказки, мы не смотрим с тоской вслед нашим мечтам об иной жизни. Катька тихонько вздохнула, распрямила плечи, и на ее лице вновь появилась маска упрямой бравады. В полной тишине Маленькая Разбойница удалилась со сцены, и мгновением позже наш скромный зрительный зал разразился аплодисментами. Осторожно выглянув в щелочку, я увидела, что в первую очередь аплодировали взрослые – наши воспитатели, а маленькие зрители лишь глядя на них подхватили. Это и понятно. Для них мысль, которую пыталась донести Катька, была еще слишком сложна, но у Марии Николаевны блестели глаза от слез. В первом ряду мальчик высокого роста громко и демонстративно хлопал в ладоши и свистел. Я узнала Катькиного знакомого, Дымова. Ему явно понравился Катеринин выход, но понял ли он тот тайный посыл, который вложил в уста героини наш режиссер? Я глянула на Серафиму. Та поднялась со своего места и что-то говорила Катьке, а та улыбалась, глядя на нашу воспитательницу.

Я украдкой смахнула слезинку и скинула с плеч шаль: следующим был мой танец снежинки. Но смогу ли я выступать теперь, после столь блистательной игры подруги? Серафима Павловна уже повернулась к патефону и взглянула на меня. Я кивнула. Я была готова. Сердитые звуки северного ветра – вот что слышала я в музыке своего танца. Я уже не была той хрупкой снежинкой из первого действия. Я стала олицетворением вьюги, и музыка мне в этом помогала. Под режущие звуки нескладного, но неожиданно этим мелодичного ритма я выскочила на сцену. Я не думала о движениях, о последовательности фигур. Не я вела этот танец, он лился сам, словно помимо моей воли. А я стала той самой вьюгой, что бушевала сейчас за окнами нашего детского дома. Я хотела своим танцем подчеркнуть одиночество Маленькой Разбойницы, выделить силу стихии, власть природы. И когда неожиданно музыка оборвалась, весь зал выдохнул вместе со мной. Это была пауза перед появлением Снежной Королевы, но никто не ожидал ее, поэтому и вышло так эффектно. Повинуясь повелительному жесту Тани-Королевы я, кружась, удалилась со сцены. Серафима Павловна шепотом сказала мне: «Молодец!», и я почувствовала невероятную гордость за себя – ведь мой танец получился! Я все еще тяжело дышала после своих вращений, когда почувствовала теплую шаль на своих плечах: это Катька накинула ее на меня. Мы уставились на сцену, следя за финалом сказки. Но еще мне было интересно подглядывать и за зрителями. С этой стороны кулис мне была видна другая часть зрительного зала, и я видела, с каким увлечением малыши следили за сюжетом, как пугались грозных слов Королевы, как искренне радовались исцелению Кая и как искренне хлопали в ладоши по окончании нашей пьесы. В конце спектакля все участвовавшие в нем актеры вышли на поклон – именно поэтому ни я, ни Катька не переодевались по окончанию наших сцен. Главные герои стояли в центре шеренги, а мы все пристроились по докам от них. Потом Маруся вытащила на сцену Серафиму Павловну, и наша воспитательница получила свои крики «Браво!» и «Молодцы!». Теперь я уже могла видеть, что среди зрителей были не только наши малыши. Я узнала директора нашего детского дома и школы, Маруся шепотом сказала, что у окна ее родители, Катькиного Дымова я приметила еще во время спектакля. Тут же были и наши воспитатели, и тетя Глаша, и дядя Вася-сторож, и даже пара школьных учителей, которые никогда не бывали в нашем детском доме. И все дружно хлопали нам. Спектакль понравился и зрителям, и нам!

А еще он заставил меня подумать вот о чем. Серафима Павловна постоянно говорит, что мы должны готовиться к будущему. А если я не знаю, чего я хочу? Вон Катька уже твердо решила стать артисткой. После Разбойницы ей проходу не дают, даже старшие мальчики с ней здороваются! Меня тоже хвалили, но это же совсем не значит, что я тоже хочу стать артисткой. Или хочу? Мы много говорим об этом с Катькой, примеряя на себя разные образы.

– А вот представь меня… летчицей! – предлагала я.

Катька смеялась, качала головой и уверяла, что летчица из меня никудышная. И вот я подумала, а не пойти ли мне в танцевальные артистки? Выдавить из себя хотя бы слово на сцене я не решусь, но танцевать мне очень понравилось. Серафима, когда готовила мое выступление, рассказала, что всему этому ее научили в балетном училище, которое она посещала еще до революции. Я спросила, есть ли балетные училища сейчас, и Серафима сказала, что есть. И вот теперь по вечерам я пытаюсь представить себе, как я поступаю в это училище, как учусь танцевать, а потом всю свою жизнь танцую, танцую… Вот как в нашем спектакле. Разве это невозможно?

***

После спектакля, как оно часто бывает, когда долго ожидаемое событие оказывается позади, его участники ощутили некоторую пустоту в своей жизни. Привыкнув мчаться на репетиции или в мастерские после уроков, теперь они получили неожиданно много свободного времени. К тому же ученики потеряли главный стимул для хорошей учебы. Серафима немедленно предложила повторить спектакль для иной публики, но странное дело – того же энтузиазма, какой был на премьере в детском доме, актеры не ощутили. Возможно, на фоне более опытной труппы школьного театра их спектакль выглядел бледнее. Поэтому воспитательница решила более не повторять постановку. Она придумала кое-что другое.

Зима потихоньку отступала. Не то чтобы прекратились метели, но незаметно прибывал день – и это был главный отличительный признак того, что долгие зимние ночи уходили в прошлое. Вылезать из-под нагретого за ночь одеяла по утрам и Эмме, и Катьке по-прежнему было неуютно, зато в школу они шли уже под светлеющим небом, да и возвращались после уроков не по быстрым сумеркам. Иногда подруг разбивал Дымов, возникая перед ними из соседнего проулка. И тогда Катька уходила с ним шататься по чавкающей под ногами снежной грязи. Эмма не присоединялась к ним, предпочитая вернуться в детский дом, чтобы там погрузиться в чтение.

Дымов же неожиданно оказался интересным собеседником. Он с увлечением слушал разглагольствования Катерины, время от времени вставляя язвительные замечания, провоцируя девочку на яростные споры. Они могли разругаться, не сойдясь во взглядах на жизненные принципы, но через пару дней мальчик вновь возникал перед подругами, и Катька, презрительно фыркая, тем не менее соглашалась возобновить прогулки. Она решила, что возьмет на себя образование приятеля, поскольку он категорически отказывался ходить в школу. Вот она и делилась полученными на уроках знаниями. Выяснив, что Дымов читает лишь по слогам, она поставила своей целью научить его как следует читать – и вскоре они стали проводить дни на колокольне, склонившись над книгой. Катерина относилась к беспризорнику как к очередному подопечному. На встречи она всегда приносила сухарь в кармане, которым щедро делилась в процессе чтения. А Дымов в свою очередь угощал ее ирисками и зимними яблоками. До тех пор, пока Катька не узнала, что ни за те, ни за другие он не платил.

– Ты их украл?! – возмутилась она, когда Дымов мимоходом похвастался удачно проведенной операцией по проникновению в чей-то подвал. – Я не буду их есть! Ты должен вернуть!

– И как ты себе это представляешь? – усмехнулся Дымов.

– Никак не представляю. Воровать плохо. Тебя, что, этому не учили?

– Если бы я не воровал, я бы не смог пережить ни одной зимы.

– А я тебе говорила, что надо идти в наш детский дом.

– Во-первых, я тебе уже говорил, что я не могу жить под чьим-то давлением.

– Ха-ха! Зато воровать – это так здорово!

– А ты пробовала?

– Конечно! Я же тоже жила на улице, когда моя семья вся померла. И я воровала. Только это совсем мне не нравится.

– Значит, тебе не приходилось голодать настолько, что эти твои правила благородных девиц имели бы хоть какое-то значение.

– Пф! Лучше умереть, чем…

– Говорю же, не голодала. Не есть день – ерунда. А вот не есть три дня – тут не до ужимок барышень. Тут возьмешь какой угодно черствый хлеб, лишь бы положить его в пустой желудок.

Катька помолчала.

– Наверное, ты прав. Я действительно не была настолько голодной никогда. Но один раз я залезла в один дом. Там была кружка молока на столе. И я его украла, выпила прямо на месте. А потом я узнала, что то молоко было для маленького мальчика. Он болел, и не мог ничего есть. Только молоко пил. И он умер.

Дымов внимательно посмотрел на подругу.

– Ты выдумываешь, чтобы меня разжалобить.

– Может быть, и придумываю. Но воровать – плохо!

– Ты еще скажи, что это грех.

– Не скажу, потому что не верю в библию.

– А ты знаешь, что такое библия?

– Конечно. Мария Николаевна нам рассказывала по секрету. Но не уводи разговор в сторону. Помимо чувства порядочности – оно у тебя напрочь отсутствует, похоже – есть ведь еще опасность попасться. Тебя поймают и отправят в колонию.

– Опасность лишь раззадоривает. Разве не это тебе нравится в жизни твоей разбойницы?

– На сцене – да. Но в жизни – не думаю, что я смогла бы постоянно всего опасаться.

– Ты еще маленькая!

– Зато ты большой!

– Не зли меня!

– Не раздражай меня!

За перепалками проходило время встречи, и они расставались, чтобы встретиться снова на следующий день, все больше привязываясь друг к другу. Пока два события не изменили круто жизнь Катьки, а с ней и Дымова.

***

В предпоследнее зимнее воскресенье Митька и Санек вытащили подруг в Елисеевский магазин, уговорив купить большой каравай.

– Мы уже давно не ходили никуда, – заметил Санек. – У меня в жизни столько денег не накапливалось!

– Ладно, пошли, – милостиво согласилась Катька.

Погода располагала к приятной неспешной прогулке. Неожиданно теплое для февраля солнце смогло просушить всю зимнюю грязь на улицах, и теперь можно было идти, не опасаясь увязнуть по щиколотку в смеси снега, грязи и песка. А на центральной Тверской улице еще и было подметено. Витрины ярко сверкали под ярким солнцем, и ребята на мгновение почувствовали себя ослепшими, шагнув в темное на контрасте с улицей помещение магазина. Привычно оглядев изобилие товаров, немного поспорив и решившись на покупку, приятели встали в хвост небольшой очереди.

Уже подходила их очередь оплачивать покупку, как неспешное течение торгового дня нарушилось. Входная дверь раскрылась, впуская толпу людей, чей внешний вид не соответствовал привычному для этого магазина контингенту покупателей. Митька толкнул плечом Катьку, указав на вошедших подбородком. Девочки оглянулись и тут же напряженно подобралась, ощутив волну агрессивной враждебности, исходившей от этих людей. Мрачные лица, почти скрытые высоко поднятыми воротниками старых тулупов или телогреек, столь неуместных в этот солнечный по-летнему теплый день, руки в карманах – все эти восемь или десять человек выглядели одинаково угрожающие. На взгляд невозможно было определить их возраст, но детей среди них не было – значит, не беспризорники налетели.

Продавщица открыла было рот, но один – явно главарь – лениво уронил с губ:

– Молчи.

Его злое лицо не соответствовало вальяжной интонации приказа. Группа слаженно действовала, словно этот визит был ими заранее расписан по сценарию: двое встали у двери, перекрывая дорогу на выход, несколько человек рассыпались по залу, приблизившись к покупателям, замершим на месте. Эмма и Катька схватились за руки.

– Все на пол, – коротко приказал главарь, извлекая из-за пазухи короткий обрез.

Кто-то из женщин вскрикнул. Этот звук подхлестнул банду. Шепот и вальяжность сменилась резкими и короткими приказами. По примеру взрослых детдомовцы тоже упали на пол, мальчишки подтолкнули подруг, чтобы те заползли под прилавок. Глядя снизу на то, как воры срывают с прилавка развешанные там колбасы, окорока, ветчину, как извлекают из разбитых витрин нарезанные куски мяса и сыры, друзья затаили дыхание. Им не было видно, но они слышали, как бандиты отогнали от кассы продавщицу и выгребли все деньги. Несколько раз мимо спрятавшихся под прилавком девочек проходили грабители, а разбитая над их головами витрина засыпала их осколками. Каждый раз Эмма судорожно сжимала руку подруги. Она боялась, что начнется стрельба. Поэтому едва слышно пискнула, когда один из бандитов вдруг заглянул к ним под прилавок.

– А ну вылезли! – прикрикнул он.

Тут же рядом показалась вторая пара прохудившихся сапог, и другой бандит тихо сказал:

– Оставь девок, Деревяшка.

Катька вздрогнула, глаза ее округлились, и, к ужасу Эммы, подруга высунулась из-под эфемерной защиты деревянного стола.

– Ты куда?! – прошипела она, хватая подругу за подол платья.

К облегчению Эммы, Катька не собиралась геройствовать и подставлять под удар себя. Выглянув, она сразу же спряталась обратно, но лицо ее стало не менее злым и ожесточенным, чем у грабителей. Глаза превратились в узкие щелочки. Тем временем бандиты уже закончили свой налет. Все той же молчаливой и мрачной толпой они вышли из магазина, протиснувшись в едва приоткрытую створку двери. Главарь пятился к выходу, держа на прицеле остававшихся в гастрономе людей. Наконец и он юркнул в дверь, захлопнув ее за собой. Все происшествие заняло всего несколько минут. Ошеломленные покупатели и продавщица некоторое время лежали не двигаясь, напряженно вслушиваясь в воцарившуюся тишину. Потом все одновременно зашевелились.

– Надо милицию вызвать! – закричала одно из покупательниц.

Продавщица всхлипнула.

– Я сбегаю! – вызвался Митька.

– Нет, – возразила продавщица дрожащим голосом. – У нас телефон есть. Я позвоню.

– Да, не нужно уходить, – согласился еще кто-то. – Нужны мы будем как свидетели

– Ой, прошу, не уходите! – заголосила продавщица. – Родненькие, меня ж уволят! Или еще хуже!

– Не истери! – строго сказала женщина в полушубке. – Мы все расскажем, как оно было.

– Ты чего такая? – шепотом спросила Эмма у Катьки.

Та хмуро посмотрела на подругу, кусая губы.

– Ты его видела? – спросила она мрачно.

– Кого?

– Того, кто отогнал своего бандита от нас.

– Я не всматривалась. А что?

Катька промолчала в ответ, продолжая хмуриться. К тому времени, когда прибыли милиционеры, она явно приняла какое-то решение, потому что суровая складка между бровей исчезла с ее лица. С энтузиазмом воспитанники детского дома рассказали блюстителям порядка о событиях, свидетелями которых они стали, и были отпущены.

– Все равно мы для них просто балаболки, – пожал плечами Санек, покидая магазин.

– Это почему? – спросила Катька.

– Потому что мы несовершеннолетние, нас нельзя вовлекать в следствие официально, – со знанием дела пояснил ей приятель. – Так что все эти наши рассказы для проформы. Да и что мы скажем такого необыкновенного, чего не видели остальные?

– Ничего, – согласилась Эмма и повернулась за поддержкой к Катьке. Но та промолчала – против своего обыкновения. Остальные переглянулись, Митька пожал плечами.

– Эх, булку так и не купили, – вздохнул он.

***

Разумеется, это маленькое – и по сути, будничное – событие стало темой дня, а его участники – Митька, Санек, Эмма и Катька – получили очередную минуту славы среди воспитанников детского дома. И они с удовольствием пересказывали события, свидетелями которых оказались, однако Катька предпочитала не принимать участия в этом обсуждении. Она демонстративно фыркнула и ушла в спальню.

– Мне нужно готовить уроки, – заявила она.

– Да что с тобой такое? – попыталась добиться от подруги ответа Эмма, поспешно следуя за размашисто шагавшей подругой. – Только не говори мне, что ты испугалась этих бандитов.

– Нет, конечно! – снова передернула плечами Катька.

– Тогда что?

– Ничего.

– Ты врешь!

– Нет.

– Я же вижу!

– Ну и видь!

– Нет такого слова.

– Ну и что.

– Кать! Ну правда. Скажи мне.

Но подруга упрямо помотала головой. Рывком вытащив из тумбочки свой потрепанный портфель, она достала оттуда учебник по арифметике и направилась к выходу. У самой двери спохватилась и вернулась за тетрадкой. В третий раз пришлось возвращаться за пером и чернильницей. Эмма молча наблюдала за нервными метаниями подруги. Она все еще стояла в растерянности в пустой спальне, когда Катька снова открыла дверь и хмуро произнесла:

– Это был Дымов.

Желание Эммы прокомментировать эту информацию девочка отмела, теперь уже окончательно покинув комнату. И больше эта тема не поднималась. Одновременно прекратились и встречи с Дымовым. Встречая его на улице возле школы, Катька крепко сжимала губы и отворачивалась, делая вид, что не замечает. Все чаще она шла домой в большой компании детдомовских ребят, чтобы не дать Дымову возможность подойти к ней. Вечерами она не звала Эмму пошататься по улицам, ведь именно тогда был шанс пересечься с Дымовым. Пару раз Эмма видела его у дверей детского дома, но демонстративное нежелание Катьки разговаривать с ним очень быстро свело на нет все попытки мальчика пересечься с ней. Едва зародившаяся дружба зачахла. Дымов перестал попадаться на глаза подругам. Эмма не могла понять, жалеет ли об этом Катька. Пару раз девочка упоминала его имя, но каждый раз злая складка появлялась между бровей Катерины, и Эмма умолкала. Вскоре у девочек произошло еще одно событие.

***

В начале марта, когда подопечные Серафимы уже собирались укладываться, изрядно побузив перед сном (Катьку хлебом не корми, дай рассказать историю из своего беспризорного бытия), воспитательница вплыла в спальню. Гвалт моментально стих, все дружно шмыгнули по своим местам, а Серафима привычно прошла по спальне, поправляя каждой девочке одеяло.

Затем она устроилась за столиком, но не открыла книгу, которую она обычно читала, ожидая, пока все уснут, а обратилась к воспитанницам:

– Девочки, – сказала она, и все с удивлением подняли головы от подушек. – Предлагаю на следующей неделе сходить в театр. Я смогу взять вас с собой на балет «Ледяная дева».

– Ура! – сказали Эмма и Катька в голос, привычным жестом хлопнув друг друга по ладоням.

– Балет? – протянула Таня.

– Танцы! – воодушевленно откликнулась Эмма, возбужденно подскочив на кровати.

– Я не заставляю, – мягко проговорила Серафима. – И этот поход в театр не является обязательным. Просто я собираюсь на спектакль и предлагаю ко мне присоединиться тем, кто хочет.

– Я пойду! – Эмма и Катька не сговаривались.

– А я спрошу у мамы, – задумчиво заметила Маруся.

– Ну, до завтра есть время для решения, – сказала Серафима, раскрывая книгу. – Я пойду за билетами в среду.

– А в чем мне пойти? – обеспокоилась Эмма.

Серафима только улыбнулась и подкрутила фитиль лампы, чтобы приглушить свет.

Вопрос выходного платья Эмма решила с помощью Марии Николаевны. Она вручила девочке кусочек некогда белых кружев, и та за выходные сшила вполне приличные воротничок и манжеты, украсившие ее будничное школьное платье. Маруся, получив разрешение родителей пойти в театр, подхватила идею подруги и тоже решила сшить себе отделку для привычного платья, хотя у нее и была дома одежда для парадных выходов.

– В нем я хожу с мамой и папой, когда иду с ними в театр, – пояснила Маруся подругам. – Но здесь я с вами, и я не хочу выделяться.

Эмма заулыбалась, глядя на лицо Катьки. Но та не последовала примеру:

– Охота была пальцы колоть! – фыркнула она.

Вместо шитья девочка занялась чтением вслух: Серафима принесла книгу, в которой было написано содержание балета «Ледяная дева».

– Почти «Снежная королева», – прокомментировала Таня, а Катьку волновало другое:

– Но разве теперь будет интересно? – допытывалась она у воспитательницы. – Я заранее узнаю, чем все закончится!

– На балетный спектакль ходят не ради того, чтобы познакомиться с содержанием, – объяснила Серафима. – Это не кино, и даже не обычная пьеса. Ведь актеры не говорят ни слова на сцене. Поэтому либретто всегда печатают в программках, чтобы зритель в целом понимал, какое событие происходит на сцене. В балете важно не столько, что происходит, сколько, как происходит. Как музыка и танец передают фразу «наступила зима». С таким объяснением Катька смирилась и даже с удовольствием прочитала коротенькую историю, которую с вниманием прослушал весь кружок рукоделия.

Дневник Эммы. 23 февраля

Ледяная дева (либретто)

Пролог

У подножья засохшего дерева старик рассказывает детям сказку. В ветвях дерева, изогнувшись в кольцо, стоит Ледяная дева.

Первое действие

Картина зимнего леса. Гномы, кобольды, девы леса везут в санях Зиму. С плясками и песнями процессия удаляется в лес. Появляется усталый Асак. Перед ним как видение возникает Ледяная дева. Он очарован её красотой, но видения множатся, появляются лесные девы, птицы, двойники. Ледяная дева манит Асака, но внезапно исчезает.

Весна. В лесу Асак встречает девушку Сольвейг, похожую на ледяную деву. Он очарован ей и выражает свою любовь.

Второе действие

В горной норвежской деревушке Асак и Сольвейг празднуют свою свадьбу. Жители танцуют, а вечером затевают прыжки через горящие бочки. Сольвейг во время прыжка испаряется белым облачком и исчезает. Асак напрасно ищет свою невесту в лесу.

Третье действие

Опять зима. Асак ищет свою невесту в лесу. Метель и вихри закружили Асака, они влекут его к замерзшему дереву, где он замерзает.

Эпилог

Старик заканчивает сказку. На заднем плане, как видение замерзшее дерево, под ним Асак, а в ветвях Ледяная дева.

***

Сходили. Я не знаю, смогу ли я выразить на бумаге все те чувства, которые испытываю. Поэтому просто по порядку. Либретто (так называется содержание балета, изложенное на бумаге – я специально уточнила у Серафимы Павловны значение этого слова и как оно пишется) я переписала выше, чтобы не отвлекаться на него при описании нашего культурного похода в театр.

В итоге вместе с Серафимой пошли мы с Катькой, Митька и Маруся. Остальные отказались – когда прослушали чтение Катьки: сюжет-то не очень интересный. Ну а нам было очень интересно не только из-за самой истории, но и как раз именно то, что является главным в танцевальном спектакле: важно, не о чем, а как рассказывается история. Я вот до сих пор ни разу не ходила смотреть балет. Катька тоже. Маруся сказала, что родители ее часто брали в театр, пока она не стала проводить целые недели в нашем детском доме.

Мы пришли в театр. Разделись и сдали наши пальто в гардероб. Коридор (правильнее было другое название, но я забыла, каким словом называла его Серафима Павловна…) был полон людей. Все ходили и улыбались. Где-то звучала музыка, но некрасиво, не гармонично, как будто разные люди играли одновременно разные мелодии. Потом Серафима отвела нас в зал. Она здоровалась со всеми бабушками, что стояли у дверей, ну и мы стали здороваться.

Кресла в зале мягкие, бархатные, со смешными поднимающимися сиденьями. До сих пор в тех театрах, куда мы ходили с нашими воспитателями, стулья были деревянными. Мы сидели не у самой сцены, а дальше, почти у задней стенки. Я боялась, что будет плохо видно, но напрасно. Мне потом мешал лишь один дядечка, сидевший передо мной – слишком широкие плечи у него были, и мне пришлось вытягивать шею и смотреть между ним и его соседкой. Усевшись, стала разглядывать все вокруг – огромную люстру высоко-высоко, длинные ряды балконов, уходящие к самой люстре, и сцену. Красный занавес висел без единого шевеления, словно был сделан не из ткани, а из гранита. Перед сценой была яма. Оркестровая, сказала Серафима. Именно оттуда доносилась эта нескладная какофония звуков. Мне захотелось подойти поближе, но Серафима не разрешила. И даже встав с места и вытянув шею, я не могла увидеть людей, что поигрывали там на своих инструментах. Настраивали, сказала Серафима.

Потом прозвенел звонок – совсем как в школе. Зал стал быстро наполняться людьми. Второй звонок. Теперь уже весь зал полон. Вместе с третьим звонком стала гаснуть та самая люстра, погружая зрителей в полумрак, в то время как занавес выделялся все более ярким пятном. Мы с Катькой следили за угасанием света, задрав головы, пока Серафима не привлекла наше внимание, указав на сцену.

В центре оркестровой ямы появился человек в длинном черном пиджаке – дирижер. Его как раз было видно нам, зрителям, поскольку его место возвышалось. Ну и он стоял – в отличие от остальных музыкантов. Руководитель оркестра коротко поклонился зрителям, и я невольно склонила голову в ответ, хотя он совершенно точно не мог видеть меня среди этого бесчисленного множества людей. Остальные зрители также коротко поаплодировали ему в знак приветствия. Затем дирижер повернулся к оркестру и поднял маленькую палочку, похожую на указку, какими пользовались наши учителя в школе. На мгновение воцарилась тишина. И вдруг в ней снежной каплей зазвучала музыка. Печальная, торжественная, светлая. Это было так красиво! Так нежно! С легким шуршанием занавес открылся – и я пропала.

Как передать то волшебство, то восторженное упоение, те мои чувства, что я испытала, глядя на сцену? Даже зная сюжет (либретто), я порой ловила себя на мысли, что вдруг все закончится не так, как написано, вдруг Асак не поддастся чарам Зимы, вдруг она не обманет его, закружив во вьюжном водовороте танца. Я даже спросила в перерыве (антракте) у Серафимы об этом. А она лишь рассмеялась.

В коротком прологе я не знала, куда мне смотреть в первую очередь. Мне хотелось и за историей сказочника наблюдать, и разглядеть каждого норвежского крестьянина, столь слаженно исполнявшего свой танец, что я не могла оторвать взгляд от их ансамбля. Потом мои глаза расширились от изумления, когда дуплистое и корявое дерево, ярко освещенное, вдруг отъехало вглубь сцены и я разглядела среди его ветвей балерину. Я впилась в нее взглядом, не желая упустить ни единого ее движения. Ее костюм лишь помогал в этом: ни единого кусочка ткани не взвивалось над трико, так плотно облегавшим тело Ледяной девы, что с наших мест казалось, будто на балерине и вовсе нет одежды. Она сливалась с ветками дерева, не двигалась, но я не могла отвести от нее взгляд.

Однако Катька отвлекла меня. Вцепившись в мою руку, она восхищенно прошипела:

– Смотри! Смотри!

Отвлекшись от неподвижной фигуры Ледяной девы, я окинула взглядом всю сцену. Крестьяне уже скрылись в кулисах, а на сцене были толпы маленьких гномов в ярко-красных балахонах и колпаках. Мне показался забавным их танец: седобородые старички слаженно подпрыгивали через каждые два шага, замкнув свое шествие в хоровод. Вслед за маленькими гномами на сцене появились тролли – они опирались на шесты, а потом с помощью этих палок вдруг взмыли в таких высоких прыжках, что я ахнула. Костюмы их были цвета древесной коры, а вот развевающиеся плащи своими серыми оттенками напомнили мне туманную серость зимних дней.

– Это лилипуты и великаны из шапито? – шепотом спросила Катька у Серафимы, перегнувшись через меня.

Та рассмеялась и тут же прикрыла губы ладонью.

– Нет, это ученики балетной школы, – выдавила сквозь смех Серафима.

– Ученики? – изумилась Катька.

– В антракте объясню, – воспитательница откинулась на спинку своего кресла.

Катька была не столь быстра, и еще пару мгновений озадаченно смотрела на Серафиму Павловну, пока я не пихнула ее в бок, ибо голова подруги закрывала сцену. Там продолжался танец зимы – куда до него было мне с моим скромным танцем снежинки! К ученикам присоединились и настоящие танцовщики – снежные девы, снежные юноши слаженно взмывали в едином прыжке или падали на пол, повинуясь порывам музыкального ветра, пока эта бравурная и тревожная мелодия не стихла вместе с танцем. На опустевшую сцену вышел Асак – герой этой сказки. Он опустился на землю, словно желал отдохнуть после тяжкого дня, не замечая, как за его спиной вырастает Ледяная дева. Я и не увидела, когда же она исчезла с дерева, так привлекшего мое внимание в самом начале спектакля. Теперь она нависала над героем, словно грозное напоминание о силе природы. Но Асак, поднявшись с колена, поднял на своем плече и Ледяную деву, а потом вдруг подбросил вверх и через мгновение поймал у самого пола. Зал дружно вздохнул, и я скосила глаза на Серафиму. На лице ее застыло удивление. Что могло так ее озадачить? Разве это не было балетом? Пока длился танец Асака и Ледяной девы (дуэт), я пыталась одновременно смотреть и на сцену, и на Серафиму. Танцовщик и балерина словно соревновались друг с другом – кто кого подчинит, чья власть окажется сильнее, и я совсем не уверена, кто же в итоге одержал победу. Танцовщик сгибал тело балерины в тугие кольца, бросал в полет, а она вроде бы и подчинялась его действиям, но в то же время вела свою игру, заключая его в ледяные объятия.

Я с трудом вспомнила, что должна дышать – так захватил меня этот странный в своей резкости движений танец. Когда музыка закончилась, я счастливо вздохнула, возвращаясь в реальность, но следующая мелодия уже звала к новому танцу.

– Вальс, – прошептала мне Серафима.

Я с непониманием посмотрела на воспитательницу, и та легонько простучала пальцами по моей руке: раз-два-три, раз-два-три. Этот счет продолжал крутиться у меня в голове. Я даже невольно сама постукивала ладонью по подлокотникам кресла, подхватив этот ритм. Раз-два-три, раз-два-три – я и сейчас его слышу, хотя пишу эти строки значительно позже спектакля. И вижу вновь изумленное лицо Серафимы, у которой по мере этого танца-вальса все выше поднимались брови. На сцене шесть Снежных юношей метались по сцене, и невозможно было предугадать, попадет ли в их руки взлетевшая Ледяная дева. Каждый ее прыжок и падение на руки вернувшихся в точно рассчитанное мгновение партнеров заставляло весь зрительный зал испуганно ахать. А те начинали ее вертеть, подбрасывать вертикально вверх, убаюкивать, раскачивая горизонтально, потом давали ускользнуть, чтобы она могла вновь подняться на дерево и опять бесстрашно упасть в руки партнеров. После этого танца зал буквально взорвался аплодисментами, и мы также яростно били в ладоши. Конечно, это было восхитительное зрелище!

Я не успела опомниться от этого акробатического танца, когда на сцену высыпали балерины – Снежные девы. Их танец тоже был удивителен: танцовщицы создали хоровод, улегшись ничком на пол. Лишь одна Ледяная дева возвышалась над ними, то делая острые шаги на кончиках пальцев, разрезая воздух резкими взмахами рук, перемежая их короткими поворотами, то неслась по кругу быстрыми легкими скачками. Но лежащие на полу балерины тоже танцевали: они взметнули вверх ногу, а затем медленно опускали ее, словно вздыхая плавными тающими переборами рук. И получилось этакое оттенение танца главной героини, иллюстрация снега, взметнувшегося под порывом ветра и медленно опускающегося, когда вихрь уже пронесся мимо. А Ледяная дева вела свой танец. Она то парила над полом, едва касаясь его кончиками пальцев, то ползла по нему, выбрасывая ноги в стороны. Потом вдруг выпрямлялась и падала в широкий шпагат, легко поднималась и вновь роняла себя на пол. Весь танец длился совсем недолго, но как же долго звучали после него аплодисменты! Очевидно, что мы увидели нечто необыкновенное…

Уже потом Серафима рассказала нам причину. Оказывается, это было совершенно новое слово в балетном искусстве. До той поры никто не ставил такие спектакли, никогда на сцене не использовались акробатические трюки, вроде тех прыжков в руки отсутствующих партнеров или шагов-падений в шпагат.

На сцене опять показались маленькие фигурки учеников балетной школы. Теперь они исполняли танец птичек. И мне вдруг остро захотелось быть среди них. Ведь некоторые девочки были не старше нас с Катькой – а уже выступали на настоящей сцене, с настоящими балеринами, в настоящем спектакле. И им даже хлопали те зрители, которые восхищались танцем Ледяной девы. Я размышляла об этом весь танец Зимней птицы – его исполнял танцовщик, проделывая невероятно высокие прыжки. Но это как раз было обычным делом для балета. Серафима потом мне рассказала, что и в классических спектаклях всегда есть сольный танец для мужчины с высокими прыжками и сложными поворотами (пируэтами).

Перерыв между актами мы провели в засыпании Серафимы вопросами. И я, и Катька, и Митька, и даже Маруся – мы все находились под впечатлением от увиденного и желали немедленно расспросить нашу воспитательницу о тонкостях балетного искусства. Мы так возбужденно делились впечатлениями, что Серафима отвела нас в сторонку в фойе (вот, вспомнила это мудреное слово!), где Катька, фыркнув с презрением, заявила, что нет ничего сложного в тех акробатических движениях, что делала балерина на сцене. В доказательство своих слов подруга, недолго думая, совсем как Ледяная дева широко взмахнула ногой и упала в шпагат, разъехавшись ногами по гладкому паркету. Мы все на мгновение замерли. Да и не только мы. Катька, растянувшись на полу, не смогла подняться с легкостью балерины и лишь хлопала глазами, глядя на нас снизу. Мы с Митькой и Марусей согнулись пополам от смеха при виде изумленных лиц окружающих и явной растерянности Катьки, которая елозила ногами, пытаясь собрать их. А брови Серафимы были подняты также высоко, как в тот момент, когда она смотрела на сцену. Очевидно, что моя подруга поразила ее не меньше. Однако воспитательница быстро опомнилась. Она помогла Катьке подняться, но по-прежнему молчала.

– Извините, – на всякий случай проговорила подруга. Похоже, ей, как и мне, пришло в голову, что не стоило падать на пол в театре, пусть даже и повторяя танец балерины.

Отмахнувшись, Серафима предпочла рассказать нам, что при постановке этого балета в Петрограде на сцену выводили настоящую корову.

– Ого! – включился Митька. – А здесь выведут?

– Не думаю, – охладила его восторг Серафима.

– Представляешь, что будет, если она от страха…

Маруся сделала круглые глаза, и Катька не стала договаривать фразу, покосившись на Серафиму.

Звонок прервал нас. Мы поспешили вернуться на свои места – и опять повторилась церемония трех звонков, угасания света и открытия занавеса. На этот раз декорация была другой. Праздник свадьбы с отдельными выступлениями разных танцовщиков мне показался не очень интересным. И если бы я не читала заранее либретто, я бы и не заметила, как Сольвейг обратилась в дым, перепрыгнув через горящие бочки. К удовольствию Митьки, бочки на сцене действительно подожгли. Но после эмоций первого акта второй меня не так поразил. Может быть, это был переизбыток впечатлений, но я как-то сникла, почувствовала резкую усталость. И я не могу сказать, насколько эффектными были последующие выступления артистов. Даже гибель Асака и возвращение Ледяной девы на дерево для ожидания следующей жертвы не стали для меня грозным финалом балета. И похоже, на остальных моих спутников накатила эмоциональная опустошенность. Мы не имели сил, чтобы обсудить увиденное. Все в том же молчании мы шли до нашего детского дома, погрузившись каждый в свои мысли.

И тем не менее, спектакль произвел на меня огромное впечатление. Этому подтверждение моя длинная запись, посвященная ему.

***

Девочки долго еще обсуждали увиденный спектакль. Маруся неожиданно стала авторитетом у Эммы и Катерины, поскольку она уже несколько раз бывала на балетных представлениях с родителями и могла сравнивать.

– Серафима Павловна права, – сказала она подругам. – В тех балетах, что я видела, действительно не было похожих физкультурных номеров. Там балерины двигались плавно, аккуратно, замирая в красивых позах. А не падали на пол, чтобы ползать по нему.

– А в каких красивых позах? – заинтересовалась Эмма.

– Ну вот так, например, – и Маруся встала на цыпочки, подняла руки, придав им округлость.

Эмма и Катька немедленно повторили движение. После чего Эмма медленно повела ладонью по воздуху, словно рисуя кистью по воображаемому холсту. А Катька резко взмахнула ногой и разъехалась в шпагат, подобный тому, что она демонстрировала в антракте «Ледяной девы».

– Как у тебя получается? – спросила Эмма после попытки сделать то же самое и свалившись с криками боли на пол.

– Не знаю, – пожала плечами Катька. – Я просто могу. Разве это трудно?

– Это очень больно, – возразила Эмма, растирая ногу.

– Значит, у Кати очень хорошая растяжка, – проговорила от дверей спальни Серафима.

Девочки дружно обернулись на ее голос. Воспитательница подошла к ним и оглядела Катьку, по-прежнему сидевшую в шпагате на полу.

– У тебя очень растянутые от природы мышцы.

– Значит, я не смогу сделать так? – вздохнула Эмма.

– Без подготовки – нет, это дано немногим, – кивнула на Катьку Серафима. – Но если упорно заниматься, делая специальные упражнения каждый день, то ты через пару месяцев сможешь.

Эмма, нахмурившаяся было, радостно улыбнулась.

– Серафима Павловна, скажите, а трудно научиться танцевать вот так, как та балерина на сцене? – спросила Катька.

– Я не скажу, что это просто, – ответила воспитательница. – Но и не скажу, что это невозможно.

– А где этому можно научиться? – спросила Эмма.

– Есть специальная школа, куда принимают детей. И они учатся там семь лет, чтобы вызубрить балетную азбуку.

– Азбуку?

– Конечно. Ведь чтобы читать с выражением, вы не должны задумываться над каждой буквой. Так и в танце. Мало выучить правильность движений, мало вызубрить их последовательность, нужно еще и передать глубинные смыслы танца. А это возможно лишь тогда, когда не раздумываешь над тем, какая нога ставится вперед и куда должны деться руки при этом.

– А те дети, что были в спектакле? – вспомнила Маруся. – Это ведь ученики этой школы, да?

– Хореографического училища, – подтвердила Серафима.

– Но им же совсем немного лет, – заметила Эмма. – С какого же возраста они начали учиться?

– Набирают десятилетних, – сказала воспитательница.

– Мне уже десять, – заметила Эмма. – Меня возьмут?

– А меня? – требовательно спросила с пола и Катька.

Маруся промолчала. Серафима в задумчивости смотрела на девочек.

– Не знаю, – наконец ответила она. Подруги в разочаровании переглянулись. – У вас, конечно, есть некоторые способности. Эмма тонко чувствует музыку, а у Кати неплохие физические данные… Ну-ка, подойдите, – велела она. – Поставьте ноги вот так. Постарайтесь развернуть стопы как можно больше, – показала пример Серафима.

Подруги послушно развернули ноги. Опустившись на колени, воспитательница сама начала показывать Эмме, насколько выворотной должна быть ее позиция. Эмма попискивала, но терпела. Для Катьки же выворотность не доставляла неудобств. Серафима лишь выпрямила девочке колени.

Потом она показала другие движения. Не очень слаженно, зато старательно девочки повторяли их за воспитательницей.

– Нравится? – спросила наконец та.

– Очень! – честно ответила Катька. – А вы правда были балериной в царском театре?

– Да, я работала в труппе императорского театра, – спокойно сказала Серафима. – Однажды на репетиции я сильно повредила ногу. Вывихнула, пришлось уходить на лечение. Я бы вернулась потом, вывихи хоть и долго лечатся, но работать после выздоровления можно. Но произошла революция, театр закрыли, артистов разогнали.

– И вы стали работать в школе? – спросила Эмма.

– Не сразу. Мне пришлось трудновато в первые годы. Но теперь я рада, что попала в школу. Мне нравится учить детей.

– А вернуться в театр? – подала голос молчавшая до сих пор Маруся.

– К сожалению, век балерины недолог, – улыбнулась Серафима. – Мне уже не удастся вернуться на сцену.

– А почему?

– Возраст, – повела плечом Серафима. – Балет – это очень тяжелый физический труд. Он под силу лишь молодым. Потом и гибкость теряется, и сила, а в моем случае, еще и форма. Ведь я не занимаюсь балетом уже несколько лет. Чтобы научиться делать движения легко, непринужденно, играючи, нужны долгие часы изнурительной работы. Вот, например, тандю…

– Что?

– Все балетные движения называются французскими словами, ведь этот вид искусства пришел к нам из Франции, – терпеливо, как и положено педагогу, пояснила Серафима. – Так вот, тандю – простейшее движение, можно сказать, буква «А» в балетной азбуке. А у вас семь потов сойдет, пока вы сможете сделать его правильно.

– Это почему? – озадачилась Катька. – А покажите!

Серафима вновь встала в балетную позицию, жестом велев девочкам повторять за ней.

– Ноги выворотно, колени прямо, спина прямо, живот втянули, плечи опустили, шею вытянули, голову чуть наклонили… А теперь правую ногу по полу четко вперед – раз! Не качаемся, корпус не двигается, только нога, коленка в сторону, носочек тянем…

Катька потеряла равновесие. Эмма держалась, но на лице ее застыло судорожное выражение.

– Не падать! И улыбаемся! Улыбаемся, а не скалимся, Эмма.

Девочки рассмеялись.

– Не отвлекайтесь. Ножку возвращаем к опорной ноге, теперь то же самое в сторону. Не качаемся. Тянем носочек.

– У меня спина вся мокрая. И рука затекла, – объявила Катька.

Серафима продолжала движение, словно не прилагая никаких усилий для его выполнения.

– Это всего лишь крошечное упражнение.

– А вы можете как та Дева из спектакля, крутиться много раз? – спросила Катька.

– Это называется фуэте, – тут же пояснила бывшая балерина и оглянулась, прикидывая, достаточно ли места для движения.

У Эммы чуть приоткрылся рот, пока она наблюдала за вращениями воспитательницы. Точно завороженная, она следила за точностью движений. Но в отличие от подруги, не поспешила повторять – пример Катьки показал, что это пока было для них недостижимо.

Потом Серафима попросила девочек наклониться вперед, назад, поднять ногу, руки, проверила их гибкость и выворотность. Задумчиво осмотрела с макушки до пяток.

– Я не хореограф, – сказала она наконец. – И мне трудно понять, действительно ли у вас есть данные.

– А как узнать об этом? – требовательно спросила Катька.

– Вот как раз при поступлении в хореографическое училище, – ответила Серафима. – Педагоги имеют наметанный глаз и большой опыт.

– Я хочу пойти к этим педагогам, – безапелляционно заявила Катька. Эмма кивнула.

– Что для этого нужно? – поинтересовалась она.

Серафима вновь окинула девочек взглядом.

– Пока у меня нет ответа на ваш вопрос, – строго сказал она. – Я скажу вам позже.

Такой неопределенный ответ не разочаровал подружек. Напротив, обещание Серафимы Павловны дало им надежду, что весьма скоро они предстанут перед теми, кто сможет дать им определенное «да» или «нет». Более того, по вечерам Серафима Павловна стала приглашать девочек в свою комнату, чтобы заниматься с ними. Она научила их азам позиций, отрабатывая каждое положение рук и ног, придавая позам нужную выворотность.

– Ох, мы же просто стоит на одном месте! Почему у меня так болят ноги? – возмущалась Катька.

– Потому что ты стоишь не как человек, а как балерина. Мы ходим, стоим, поворачиваемся по-особенному, чтобы каждое движение было красивым, грациозным, чтобы оно было наполнено смыслом. А не просто прыгнула с места на место, а – вспорхнула.

Эмма отерла пот со лба, воспользовавшись моментом, чтобы заодно переменить положение открытой и изящно закругленной руки. Занятия длились не больше часа, но каждый раз девочки выходили из комнатки Серафимы мокрые от пота, с гудящими от напряжения мышцами, испытывая единственное желание – рухнуть в кровать. Именно поэтому Серафима назначила эти занятия на вечер и начинала их только убедившись, что и Эмма, и Катерина выполнили все домашние задания на следующий день. Однако двух раз в неделю подружкам было мало. Эмма твердо решила сесть на шпагат, как Катька, и упорно занималась растяжкой каждый день. Катерине больше нравилось придумывать танцы, которые она исполняла в небольшой сцене актового зала, ключи от которого выдал им сторож после просьбы Серафимы Павловны. Слушая воображаемую музыку, Катька кружилась, прыгала, бегала по сцене, воображая себя примой в балетном спектакле. Эмма же повторяла уроки, данные Серафимой. Вцепившись в спинку стула, она старательно тянула ногу, аккуратно вставала на цыпочки, элегантно садилась в плие, стараясь держать спину как можно более прямой – от воспитательницы ей больше всего доставалось за сутулость. И в тишине пустого зала ей иногда слышась музыка. Серафима иногда заглядывала к ним, одобрительно улыбалась, но никогда не присоединялась – для занятий с ней у девочек были строго отведенные часы. Лишь один раз мимоходом предложила Катьке придумать танец для двоих, чтобы привлечь и Эмму.

***

В начале мая Серафима еще раз повела Катьку и Эмму в театр – на последний спектакль сезона.

– А не будет вам скучно снова смотреть «Ледяную деву»? – спросила подруг Маруся, услышав о предстоящем визите.

– Скучно?! – воскликнула Катька с неподдельным удивлением. – Я же смогу запомнить порядок всех движений.

– Скучно?! – не менее искренне удивилась и Эмма. – Я же смогу рассмотреть каждое движение балерин.

Маруся только пожала плечами. Танцевальный энтузиазм подружек, похоже, утомил ее.

Места на этот раз были на балконе, зато в первом ряду и напротив сцены. Облокотившись на потертый бархатный парапет, обе девочки восторженно смотрели на сцену, изредка обмениваясь тычком в бок, когда видели знакомые по занятиям с Серафимой Павловной движения.

А после спектакля случилось неожиданное: Серафима повела их не в гардероб, а проскользнула в фойе в незаметную дверь, полускрытую портьерой, поманив подруг за собой. Воспитательница уверенно прошла по длинным коридорам и ввела девочек в большой пустой зал. Вдоль трех стен там стояли длинные палки, всю четвертую стену занимали зеркала, в углу расположился рояль.

– Снимите обувь, – велела Серафима. Эмма с Катькой молча повиновались. Волнение лишило их дара речи, они поняли, что воспитательница сдержала свое слово и сейчас будет решаться их судьба.

Они только скинули свои туфли, как в зал стремительно вошла худощавая женщина в длинном развевающемся халате, надетом прямо на костюм Ледяной девы. Девочки с трепетом узнали в ней исполнительницу главной партии. Она даже грим еще не сняла, и вблизи ее лицо казалось карикатурной маской с чрезмерно подчеркнутыми чертами. Не снижая скорости, практически не взглянув на подруг, она устремилась к роялю и подняла крышку.

– Это они, да, Сима?

Не дожидаясь ответа от Серафимы, балерина повернулась к девочкам.

– Я буду играть, а вы подвигайтесь под музыку, – резко приказала она.

Эмма с Катькой переглянулись.

– Что такое? – раздраженно спросила женщина.

– Мы не умеем, – шепотом ответила Катька.

– Не умеете двигаться? – фыркнула балерина. – Вперед! Ну!

И она извлекла из рояля сочный аккорд.

В общем-то терять девочкам было нечего. Серафима подбадривающе кивнула им, и подруги решительно встали в начальную позицию своего танца. Они столько раз танцевали его в тишине актового зала детского дома за прошедшие месяцы, что сейчас могли не думать о последовательности движений. Эмму беспокоило, попадут ли они в музыку. Но начало было нежным, лиричным, а их танец подразумевал диалог нежной Герды и энергичной Маленькой Разбойницы, и начинала танец как раз Герда в исполнении Эммы.

Мелодия усиливалась. Эмма вдруг услышала в ней переплетение двух отдельных тем: низкие, глубокие звуки оттенялись нежной звенящей мелодией. И эта тема повторялась, словно вели беседу два персонажа. Эмма специально замерла без движения, когда звонкие колокольчики уступили место партии рокочущих звуков. И Катька тоже это услышала и поняла задумку подруги. Она сделала паузу в свою очередь. Это уже не было их заготовленным танцем, танцовщицы импровизировали на ходу, следуя музыке. И в итоге у них стал получаться танцевальный диалог, подчинявшийся спирально развивавшейся музыкальной теме. В итоге Катька вошла в раж и стала использовать те самые падения в шпагаты, что видела на сцене. Да и Эмма вытанцовывала подобие только виденных на сцене движений. Конечно, это уже не было Гердой и Маленькой Разбойницей. Скорее, это походило на битву доброй и злой волшебниц.

Музыка нагнетала мелодию, спираль словно закручивалась и сжималась. Эмма почувствовала, что финал близок. Под грохочущие звуки рояля Катька упала в последний шпагат у ее ног, а Эмма замерла как можно более изящно в торжествующей позе над поверженным врагом.

Девочки угадали, музыка закончилась. А может быть, это музыкант подстроился к их танцу? В любом случае, они совпали.

Балерина сняла руки с клавиш. Тишина прерывалась лишь неровным дыханием юных танцовщиц.

– Да, ты права, – сказала наконец женщина.

– Несомненно, – ответила Серафима.

– Значит, жду их двадцать пятого мая со всеми документами.

Не взглянув больше на девочек, женщина опустила крышку рояля и также стремительно вышла из зала. Подруги перевели взгляд на Серафиму (Катька из образа покоренного врага, Эмма – из своей торжествующей позы победительницы). Воспитательница рассмеялась.

– Ну, это была прекрасная импровизация, – сообщила она. – Я не ожидала даже, хотя и предполагала нечто подобное.

– А кто это была? – спросила Катька и тут же исправила сама себя. – Нет, мы узнали, что это Ледяная дева, но ведь у нее имя есть.

– А программку вы не читали? – продолжала улыбаться Серафима.

– Я читала, – сообщила Эмма. – Это А.Маркова.

– Анна Павловна Маркова, – дополнила информацию воспитательница. – Балерина театра имени Красной Революции.

– Главная? – выдохнула Катька и наконец поднялась с пола, одернув платье.

– Одна из них, – чуть помедлив, ответила Серафима. – В этом году она завершает карьеру балерины и полностью посвятит себя педагогике. Уже пару лет Анна Павловна работает в балетном училище, входит в комиссию по приему новых учеников.

– Значит, она согласна, чтобы мы записались в балетную школу? – воодушевилась Катька.

– Нет, она согласна, что вы должны прийти на отборочный конкурс.

– Двадцать пятого мая, – уточнила Эмма.

– Да.

Подружки хлопнули друг друга по ладоням, радостно улыбнувшись.

– Серафима Павловна, а как вы смогли привести нас к ней, к А.Марковой? – допытывалась Катька, влезая в свои потрепанные туфли, предварительно отыскав их в разных углах зала.

– Когда-то мы вместе учились, – ответила Серафима. – Нам пора.

Если Катерине и хотелось продолжить расспросы, то тон бывшей балерины подсказал нам, что лучше прикусить языки. Серафима явно не хотела погружаться в воспоминания и рассказы о своем знакомстве с активно работающей и явно успешной одноклассницей. Эмме пришло в голову, что она могла испытывать уколы зависти по отношению к А.Марковой.

А Серафима заговорила о другом:

– Если вы пройдете отбор (а он строгий, имейте ввиду), то поступите в балетную школу. И этим навсегда определите свою дальнейшую судьбу. Да конца мая еще есть время, обдумайте мое предложение. Я считаю, что вы сможете. Вопрос лишь в том, захотите ли…

Дневник Эммы

Захотим ли?! Стать балериной? Танцевать под чудесную музыку? Неужели я откажусь? Глупый вопрос. Мы с Катькой не могли говорить ни о чем другом, кроме как об этом неожиданном предложении. Ночью, укрывшись с головой одеялами, выставив лишь половину лица – одно ухо, чтобы слушать, и один рот, чтобы говорить. Днем, на переменах, наплевав на уроки, мы тоже не могли оторваться от своих мечтаний. Вечерами, в нашем пустом зале, натанцевавшись вволю, тоже повторяли и повторяли взмахи ногами, вращения руками, тянули шею и выпрямляли спину. Мы хотели стать балеринами. У нас был этот шанс. И мы не собирались его упускать.

25 мая

Сегодня был первый тур приемных экзаменов. Я никак не могу уснуть. Даже Катька уже отключилась, а перед моим мысленным взором все крутится и крутится сегодняшний день. Завтра снова пойдем к балетной школе, должны вывесить списки тех, кто прошел первый тур. Я так боюсь не увидеть свою фамилию в этом списке. И Катькину. Пусть мы пройдем!

А сам экзамен был совсем несложным. Нас вызывали в зал по десять человек (кстати, поступающих и вправду много, все с родителями пришли, одни мы с Катькой были с воспитательницей), ставили в ряд и велели делать разные вещи – присесть, подпрыгнуть, вытянуть ногу вперед, назад, прогнуться… А несколько человек из комиссии смотрели. Потом надо было пробежаться под музыку. За роялем сидела та самая А. Маркова, что нас с Катькой в театре изучала. Она, наверное, меня не узнала. А про Катьку не знаю. Мы оказались в разных группах, потому что вызывали нас в алфавитном порядке – я ведь Горская, а она Филиппова.

А уже в самом конце нас попросили снять носки и одна экзаменаторша изучала наши ноги. Она делала какие-то пометки на своем листке, а я не успела разглядеть.

Хоть бы приняли!

27 мая

Да! Наши фамилии в списках для второго тура!

30 мая

Не ожидала! Второй тур оказался чуть ли не сложнее первого! Нас осталось пятьдесят два человека. А я знаю, что взять должны ровно двадцать. Причем примерно поровну мальчиков и девочек. А уже сейчас среди поступающих девочек примерно две трети. То есть шансов у нас меньше.

Во втором туре была медицинская комиссия. Вызывали опять группами по пять человек, и каждую осматривал врач. Осанка, дыхание, сердце, ноги и снова ноги. Пульс до пробежки, пульс после пробежки, сколько раз могу присесть. Глаза, уши. Длина второго пальца на ноге… Этот второй палец! Боюсь, он меня подвел. Одна из девочек с гордостью продемонстрировала мне, что у нее большой и соседний палец одинаковой длины. «Так удобнее будет танцевать в пуантах», – со знанием дела пояснила она. А у меня они разной длины. Что если такой незначительный дефект внешности окажется препятствием на пути к мечте? И при прочих равных данных (скажем с Катькой) меня забракуют именно из-за пальцев?..

31 мая

Нас осталось пятнадцать. У мальчиков уже все понятно. Им третий тур просто для проформы. А у девочек нужно отсеять пять штук. И если мои пальцы не подвели меня, это вполне может сделать математика. Потому что завтра мы сдаем обыкновенные школьные экзамены. Сначала будет диктант, потом дадут задачку и примеры. Кто плохо напишет, того не возьмут. И если за диктант я не очень боюсь (все-таки я всегда неплохо училась), то задача вызывает у меня дрожь в коленках. Кто ж знал, что эта дурацкая математика окажется столь важна?!

6 июня

Меня взяли! Взяли! Мое имя в списке принятых! Вместо десяти девочек в класс набрали одиннадцать. Подозреваю, это я! Потому что задача меня все-таки подвела. Мы с Катькой потом спросили у нашего математика – так вот я неправильно решила. А меня все равно взяли. И Катьку приняли.

Так что с первого сентября моя жизнь кардинально изменится. Лето мы еще проведем в нашем детском доме, съездим в деревню вместе со всеми, а в конце августа переселимся в балетную школу. Оказывается, многие девочки живут прямо там. Они ведь приехали из других городов, и в Москве у них никого нет.

Боюсь ли я? Еще как! Боится ли Катька? Конечно, нет. Она с энтузиазмом говорит о нашей новой жизни. Ей проще, ведь она не выросла, как я, в одном месте. Для нее наш детский дом не был единственным домом в жизни. А я, прожившая десять лет в нем, не видевшая никаких перемен, разве что кроме летних выездов на дачи…

***

Жизнь в детском доме тем временем текла свои чередом. Учебный год закончился, каждый получил свой итоговый табель, и воспитанников начали готовить к отъезду на дачу. Так назывались великие летние переселения, когда в целях укрепления здоровья и физического развития весь детский дом переселялся в летний лагерь, расположенный в деревне в двухстах километрах от столицы. Катька и Эмма не могли в полной мере предвкушать переезд, занятые волнениями экзаменов, но остальные только и говорили о предстоящих каникулах, отдыхе и развлечениях. После того, как девочки увидели свои имена в списках поступивших и поняли, что их будущее теперь определено, их накрыла волна грусти. Эмма едва ли не слезами говорила о том, как страшно ей менять свою устоявшуюся жизнь, как грустно ей расставаться с друзьями и воспитателями. Катька беззаботно отмахивалась от волнений подруги:

– Мы всегда сможем забежать сюда и навестить всех.

– Серафима Павловна говорила, что у нас не будет времени на то, чтобы дышать – не то, чтобы по гостям с визитами бегать. Мы ведь и школу поменяем. Будем ходить в ту, что рядом с балетным училищем.

– Ну и что?

– Страшно все менять.

– Но ведь так интересно! Не будь старушкой! Ты же сама хотела!

Эмма лишь вздыхала. Предстоящее лето должно было подвести черту под ее прежней, привычной, а потому понятной жизнью. В остальном же эти недели мало чем отличались от предыдущих оздоровительных выездов на природу, и девочка воспринимала их как прощальный взмах ладонью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.