# Сказания Бореалис. Шипы и Розы (обновленная версия)

Людмила Плеханова

Обновленная версия книги от апреля 2026г.

Мирайн Олластер и Лето Рейнхарт должны были стать послушными наследниками своих домов — но вместо этого бегут на юг, туда, где можно начать жизнь заново. Они не успевают уйти далеко: их захватывает армия мятежников из Приюта, и выбор оказывается простым и страшным — присоединиться или умереть.

Война быстро смывает прежние клятвы. Мирайн учится убивать, чтобы выжить, и все чаще замечает в себе чужое, опасное — вспышки силы, которую отец называл проклятием. Лето держится за закон и честь, но каждый новый бой делает эти слова пустыми.

Когда мятежники попадают в ловушку, друзья оказываются в самом сердце чужой империи — у двора Халаадара, где правда о тиране звучит иначе, чем в легендах Приюта. Их прошлое трещит по швам, союзники меняют лица, а спасение требует предательства.

Чтобы выбраться живыми, Мирайн придется понять, что она на самом деле носит в крови — и решить, кем быть дальше: жертвой, оружием или человеком.

## Карта земель Империи Бореалис


## Глава 1

— А когда они всех победили, то уже думали: всё, смерть пришла! — голос Миры звенел от восторга. — А потом герои увидели Дитя. Оно светилось… как звезда! И сказало: «Вы умерли — но я даю вам жизнь. И ваши дети, которых вы ещё не видели, будут связаны. Эту связь только они сами смогут разорвать!» И герои согласились. Вернулись домой — а там жёны и младенцы. Их дети… которых они и не видели до этого! И жили потом долго и счастливо!

Жаркое летнее солнце лежало на саду тёплой ладонью: цветы пылали пятнами, птицы переговаривались в листве. Над небольшой поляной стоял дуб — высокий, старый, будто вечный. В его ветвях прятались и птицы, и истории, и двое детей.

— Глупость какая-то, — фыркнул Лето и полез выше, подальше от приставучей девчонки.

— Ты же знаешь, так всё и было! Отцы так рассказывали!

— Детские сказки, вот и всё. Никакого Дитя там не было. Это нам придумали, чтобы интереснее слушалось.

— Нет, не говори так! — Мира потянулась и дёрнула его за ногу. — Папа не стал бы врать. Он не такой…

Она смахнула со лба прядь и надула губы.

— Да-да. И дети эти — мы, конечно, — Лето не унимался. Ему нравилось дразнить её.

— Вот и да! И однажды мы с тобой тоже станем героями. Будем сражаться с врагами, воевать, как наши папы! — она махнула воображаемым мечом так уверенно, будто он правда был у неё в руке.

— Ты? Девчонка? — Лето нагнулся к ней, прищурился. — Воевать будешь?

Мира сдвинула брови и опустила голову, будто высматривала что-то на коре.

— Какой из тебя воин. Ты будешь, как все мамы и сёстры: шить, прясть… или что вы там ещё делаете.

«Да уж. Только вот мамы и сёстры так высоко не залезают, как я. Дурак».

— Ты невыносимый! Зануда!

Она дёрнула его за штанину так сильно, что Лето едва не сорвался. Он буркнул что-то себе под нос и поправил одежду.

— Тише ты. Вон, идут!

В саду показались двое мужчин — высокий и низкий. Такие разные, что их можно было бы спутать разве что по смеху.

Высокий шёл медленно, с поднятой головой, будто выточенной из камня, и на ходу поправлял тёмно-красный камзол. Низкий ковылял рядом, всё время прихрамывая на одну ногу, и говорил что-то так живо, что плечи у него подрагивали от смеха.

Дети притихли в ветвях. Листья скрывали их хорошо, но птицы — ворчуньи — сразу подняли недовольный щебет, будто жаловались всему миру на незваных гостей.

— Теодор, — начал высокий, — ты уверен насчёт Сеймура? Он ещё юн. Академия — академией, но… двор — совсем другое.

Слова “двор” и “Сеймур” Лето уловил сразу. Взрослые всегда произносили их иначе — осторожнее.

— Он учится отлично, — продолжал высокий, — его там хвалят. Ему бы продолжить службу при дворе. Такие возможности не валяются под ногами.

Теодор остановился. Солнечный свет скользнул по его ладони, когда он машинально провёл пальцами по редкой бородке. Он посмотрел вверх, на чистое небо, и улыбнулся — по-доброму, но так, как улыбаются люди, которые уже однажды видели и “возможности”, и цену им.

— Возможности… — тихо повторил он, будто пробуя слово на вкус.

— Видишь это дерево? — Теодор кивнул на дуб. — Старое, древнее. Его посадили ещё мои пра-пра… пра-кто-то там. Ему больше двухсот лет. Оно многое видело — и увидит ещё.

Он прервался и провёл ладонью по коре. Тёплая, гладкая под мозолистыми пальцами — будто живая. Теодор всегда чувствовал это, когда приходил сюда: будто дуб не просто стоит, а помнит и бережёт.

— Оно крепло, пускало корни в эту землю… становилось частью дома. Частью семьи, — сказал он тише и отошёл на шаг. — Я хочу, чтобы мои дети — и дети моих детей — жили рядом. Вместе. Как этот дуб. Понимаешь, Гален?

Гален подошёл ближе, положил руку на ствол — словно вежливо проверяя, правда ли в дереве есть какая-то магия. Потом усмехнулся и убрал ладонь.

— Старый друг, только ты умеешь говорить о дереве так, будто оно твой родственник.

Он наклонился к Теодору и шёпотом добавил — заговорщически, как детям рассказывают страшилки:

— А ведь за нами следят. Ищейки совсем близко.

— Ах! — Теодор наигранно вздохнул и стал оглядываться, будто ищет в кустах вооружённый отряд. — Ты про тех самых ищейк… которые сидят прямо над нами на дереве и подслушивают?

Он поднял палец и указал вверх.

От испуга дети дёрнулись — ветви предательски зашевелились.

— И что же с ними делать, ума не приложу… Наказать?

— Нет, не надо пороть, — прошептал Лето, уже собираясь слезть, но Мира вцепилась в него и удержала.

— Тише. Что ты трусишь сразу? — прошептала она.

Мира осторожно глянула вниз и встретилась с отцовским взглядом. Он изображал строгость, но в карих глазах плясал весёлый огонёк.

— Мы просто не дадим им сладостей из Халаадара, — громко и нарочито сурово объявил Теодор. — Кузен привёз. Клубника в орехах. Очень вкусные. Пойдём, попробуем, — и жестом позвал Галена за собой.

У ворот сада мужчины приблизились к страже. Теодор, проходя мимо, коротко приказал одному из стражников остаться: проследить, чтобы дети благополучно слезли и отправились домой.

Мира сердито посмотрела на Лето. Мальчик — а трус!

Лето торопливо полез вниз: вдруг отец и правда рассердится. Они всегда начинали с сада — стоило ему приехать, как они с Мирой бежали к дубу. Дуб будоражил Лето: он замирал, когда смотрел наверх, и каждый раз хотел забраться ещё выше, покорить новую ветку.

Отец этого не одобрял.

«Это опасно. И ты должен оберегать Мирайн», — говорил он.

«Защищать эту девчонку — ещё чего», — морщился Лето.

Спрыгнув на землю, он тут же понял, что Мира так и осталась наверху. Поднял голову — да. Сидит. Сквозь листья видно, как она неловко озирается, будто впервые оказалась на этой высоте и теперь не может решить, куда поставить ногу.

— Ну давай уже! — крикнул Лето снизу. — Забиралась как белка, а спускаешься как… осёл!

Он рассмеялся слишком звонко — и сам услышал, как это звучит.

Сзади раздались шаги и тонкий звон металла. К дубу подошёл старый усатый стражник. Увидел Миру — и так глянул на Лето, что смех сразу застрял в горле.

— Милорд, — спокойно сказал он, но в голосе прозвенело предупреждение. — С леди следует обращаться воспитаннее. Вы могли бы помочь ей.

Лето посмотрел на усы, смешно вздёрнутые к носу, на серьёзные серые глаза, окружённые морщинками. Он понимал: неправ. Надо бы помочь. Надо бы не грубить. Но признать это — значит уступить.

Он опустил взгляд и пробормотал:

— Если уж вы так хотите… помогите сами.

Стражник разочарованно выдохнул, поднял голову к ветвям и расправил руки.

— Леди Мирайн, спускайтесь. Я поймаю вас, если сорвётесь.

От знакомого голоса Мира заметно успокоилась. Даже улыбнулась — краешком губ.

— Спасибо, Томас…

Мире так хотелось отругать Лето. Назвать маленьким трусом. Но что-то удержало: при Томасе устраивать сцену не хотелось — да и Лето был ей всё равно дорог, как дерзкий младший брат, которого иногда хочется стукнуть, а потом всё равно простить.

Томас и правда относился к ней по-особенному: как к внучке. Он служил дому много лет и видел, как она растёт. За неимением своего он стал тем самым “дедушкой”, который и пожурит, и поддержит.

Когда Мира наконец спрыгнула на землю, она быстро одёрнула платье. Томас аккуратно вынул из её волос застрявшие листья.

— Вот так, — сказал он, и ладонь сама легла на рукоять меча — привычка старой службы. — Нам пора возвращаться. Ваши матери вас уже обыскались. Да и десерт пропадёт.

Томас улыбнулся — и россыпь морщинок заиграла в уголках его глаз.

Мира взглянула на Лето. Тот опустил голову и носком ботинка ковырял траву, будто там можно было выкопать оправдание.

— Пойдём, Лето, — сказала она тише. — А то отцы расскажут мамам, что мы опять сидели на дубе.

— Да… тогда начнётся, — устало выдохнул мальчик и побрёл рядом.

Томас шёл следом, чуть поодаль — как положено. Не вмешивался, не подслушивал нарочно. Только смотрел с улыбкой на эту парочку, словно заранее знал, чем обычно заканчиваются их ссоры.

Пока они шли, Мира думала о Лето — и от этой мысли внутри становилось тесно. Он будто отдалялся от неё с каждым приездом: говорил резче, смеялся громче, делал вид, что ему всё равно. И самое обидное — пару раз он бросил: «простая девчонка».

Простая.

Слово застревало, как заноза. Будто она стала для него не Мирой — а чем-то обычным, лишним, что можно оттолкнуть и не оглянуться.

Она замедлила шаг, чтобы поравняться с ним. Сердце билось так, будто она собиралась не за руку схватить, а прыгнуть в воду с высоты.

И всё же Мира собрала дух — и резко, почти по-детски отчаянно, взяла Лето за руку.

— Лето, пообещай мне, что однажды мы отправимся в путешествие, — выпалила она.

Лето остановился, будто его дёрнули за ворот. Он всё ещё держал её руку — и отпустить почему-то не получалось. Посмотрел на Миру и увидел румянец на щеках. Она насупилась, будто готовилась к удару, и упрямо вперила в него глаза.

— Я же… я… — начала она и осеклась.

— Просто пообещай. Это так сложно? — Мира подняла на него взгляд — не капризный, не злой. Совсем другой: в нём было что-то слишком серьёзное для детской просьбы. Как будто ей важно было не “путешествие”, а слово.

Как будто она уже чувствовала: однажды он приедет — и станет чужим. Или не приедет вовсе. И если сейчас не закрепить это “между ними”, оно расползётся, исчезнет, будто след на воде.

— Я… — Лето замялся.

Он обернулся и заметил Томаса. Тот стоял неподалёку и наблюдал за ними с хитрой улыбкой — как человек, который понимает больше, чем должен понимать стражник.

Лето стало неловко. Идея ему не нравилась — слишком громко, слишком “по-девчачьи”, слишком серьёзно. Но внутри всё равно шевельнулось тёплое: от её ладони в его руке, от того, как она держится за него, будто за единственное верное.

Он посмотрел на тень дуба на траве. Ветер гнал по земле тёмные и светлые пятна — волнами, как море. Море, которое зовёт куда-то дальше сада.

— Обещаю, — сказал он наконец.

Мира выдохнула, будто только этого и ждала, и улыбнулась — тихо, осторожно, как будто боялась спугнуть слово. Она не отпустила его руку, когда они пошли к дому.

Томас ухмыльнулся им вслед и двинулся за детьми — на шаг позади, как положено. Но в его улыбке было тепло: словно он тоже понял, что для девочки это обещание — не игра, а ниточка, которой она привязала к себе целый мир.

## Глава 2

Минуло много лет. Весеннее солнце снова грело тот самый дуб.

Обнажённый, лишённый листвы, великан медленно покачивал ветвями. Почки налились — ещё чуть-чуть, и лопнут. Дуб стоял, как стоял всегда: свидетель того, как меняются люди, а дом делает вид, что не меняется.

Робкие лучи просачивались в комнату. Витражи бросали на пол разноцветные пятна, будто кто-то рассыпал стеклянную пыль. Мирайн сидела у окна и смотрела вниз: по двору металась прислуга, то и дело мелькали подносы, ленты, корзины с цветами.

Свадьба.

Старшая сестра, Амилия, выходила замуж — и весь дом жил этим так, будто завтра не наступит. Мира же думала наоборот: ей нужно было только одно — дожить до завтра. Пережить этот день, улыбаться, кланяться, отвечать на вопросы — и не дать никому заметить, как внутри она уже делает шаг прочь.

Жених был из Бленков — богатых торговцев с юга. Деньги у них были, связи тоже. Не было лишь того, что для дворян дороже золота: старого имени. Поэтому сегодня обе семьи старались так усердно, будто обменивали одно на другое.

В комнате Амилии было тесно от шуршания тканей, запаха духов и взволнованных голосов. Леди Раэлин вместе с младшей дочерью помогала невесте с нарядом. Тут же была и Мира — у окна, чуть в стороне, будто её поставили туда не люди, а сама комната вытолкнула.

Она не чувствовала общего восторга. Ей казалось, что дом радуется слишком громко — так, как радуются, когда нужно заглушить другое.

Адена крутилась как юла, больше мешая, чем помогая.

— А кто будет? Будет кто-то красивый? Чей-то сын? Да? — не унималась она, подбираясь к матери то с одной стороны, то с другой.

В пятнадцать лет Адена жила одной мечтой: стать самой прекрасной невестой и выйти замуж так, чтобы все ахнули. С тех пор как сыграли свадьбу Сеймура, она будто заболела этим блеском: платьями, вышивкой, украшениями, глазами гостей. Ей хотелось повторить — и превзойти.

Раэлин слушала эти восторги с тем выражением, которое не показывают вслух: довольным. Такие мечты у младшей дочери казались ей правильными.

Мира же — нет.

Мира была упрямой, как отец. Она знала этикет, умела улыбаться, делать нужный поклон, говорить ровно столько, сколько следует. Но интерес к разговорам о платьях и выгодных партиях в ней не приживался. Её тянуло туда, где говорили о делах — о людях, о власти, о решениях, за которыми всегда стоит цена. А здесь всё сводилось к одному: кому улыбнуться, кого впечатлить, как выглядеть.

— Мирайн, — голос Раэлин прозвучал за её плечом холоднее витражного света. — Может, мы всё-таки что-то сделаем с твоим платьем?

Мира не обернулась сразу. Словно не хотела давать матери даже этого — первой реакции.

— А что с ним не так?

Раэлин в этот раз позволила Мире выбрать платье самой. Редкая свобода, которая ощущалась не подарком, а проверкой. Ткачи были выбраны заранее — мастерицы лорда Фалка, давно работавшие на дом Олластеров. Мира ждала этого платья с тихой, осторожной радостью — и всё равно готовилась к удару.

Он пришёл вместе со взглядом матери: холодным, колючим, понятным без слов.

— Этот синий… он тебя старит, — сказала Раэлин так, будто говорила о пятне на скатерти. — Возьми что-нибудь из платьев Амилии. Из тех, что она не надевала.

— Если и надевала, ничего страшного, — влезла Адена и показала Мире язык. — Никто Миру всё равно не заметит! У нас будет самая красивая невеста во всей империи!

— Адена, — мягко, но строго сказала Амилия. — Это жестоко.

Она наконец-то освободилась от рук служанок и материной опеки. Все чуть отступили, чтобы рассмотреть её — и охнули.

Амилия тихо посмеялась. Её улыбка, тёплая и ясная, будто на миг сделала комнату светлее.

На ней было кремовое платье, расшитое золотыми цветами. Плотная ткань обнимала стан, тонкое кружево струилось по рукам. На голове — венок из золота с крупными розами, подарок отца. Мире показалось, что Амилия светится — не потому, что так устроен свет, а потому, что Амилия всегда умела быть именно такой: правильной, красивой, нежной, — той, в кого легко верить.

Раэлин прижала ладони к груди и заплакала — быстро, искренне, как плачут от счастья, которое тоже больно. Она улыбалась и гладила дочь взглядом, будто только сейчас увидела её по-настоящему.

Адена рядом крутанулась в своём песочном платье — оно перекликалось с нарядом старшей сестры, но было проще. Подол с золотой вышивкой поймал солнечное пятно и перелился.

— Какие же вы у меня красавицы… — Раэлин подошла к Амилии и нежно обняла её. — Милая моя, ты не представляешь, как мы с отцом рады за тебя.

— Спасибо, матушка, — Амилия поцеловала её в щёку.

Мира подошла ближе, похвалила платье сестры и поздравила её с церемонией. Ей было неловко — будто она смотрела на чужую радость из зала, а потом вдруг поднялась на сцену, куда её не звали. Амилия, как всегда, будто почувствовала это и обняла Миру крепко — по-сестрински, без вопросов.

— И почему ты так любишь этот синий? — спросила она тихо, почти ласково.

Мира чуть улыбнулась — ровно настолько, чтобы это выглядело вежливо.

— Синий — цвет нашего рода. А в светлом должна быть только невеста, — сказала она и краем глаза заметила, как Адена недовольно закусила губу. — Да и матушка… вы ведь, как обычно, пойдёте в зелёном? Вашего платья мы ещё не видели.

Раэлин горделиво подняла голову — и вышла из комнаты, не ответив.

Раэлин ушла, оставив после себя тишину — такую, что в ней слышно было, как служанка за спиной поправляет складку на ткани.

Мира постояла секунду, глядя на дверь. Потом медленно выдохнула и вернула на лицо ту самую улыбку, которую отрабатывают годами: ровную, удобную, безопасную.

Сегодня нужно было быть именно такой. Пережить свадьбу. Не дать ни одному взгляду зацепиться за неё лишний раз. А завтра…

Завтра она уже не будет стоять у этих дверей.

Наконец повозки с гостями начали прибывать одна за другой. У входа их встречали граф с супругой и детьми.

Мира, как и всегда, приветствовала каждого дружелюбно и безупречно — так, чтобы никто не понял, что ей хочется быть где угодно, только не здесь. Адена же то и дело вытягивала шею, высматривая кого повыше да покрасивее.

Гостей было столько, что казалось — вереница не кончится никогда: богатые дома, знатные, попроще и победнее. И те, чьё присутствие терпят, потому что “так надо”. Политика.

Теодор принимал их с привычной твёрдостью. Он не устраивал праздников ради праздников — каждый такой день был для него ещё одной кладкой в стену вокруг дома. Он учил детей манерам и делу так, будто защищал их не словами, а оружием: чтобы у Олластеров было будущее, которое не заберут при первом удобном случае.

Прошло ещё немного времени, когда к уже уставшим хозяевам подошла новая семья гостей.

Граф Вермейи. Рейнхарты.

Теодор оживился — не так, как оживляются ради вежливости. Он тепло улыбнулся и крепко пожал руку главе семьи.

Гален Рейнхарт ответил сдержанно: губы дрогнули в едва заметной улыбке — и всё. Военный до костей, строгий не только к другим, но и к себе. Со стороны их встреча могла показаться холодной, но в этой сдержанности было больше настоящего, чем в сотне громких тостов. Их связь давно уже не измерялась словами — её не разрубить ни мечом, ни временем.

Мира увидела Линнет и Лето — и на миг внутри что-то дёрнулось, как от резкого света.

Детство. Дуб. Обещание.

Она почти шагнула навстречу — почти подняла руки, чтобы обнять, — и тут же остановилась. Словно кто-то невидимый дёрнул за нитку. Этикет, маска, привычка. Сегодня нельзя.

Мира улыбнулась ровно, как положено, и сделала поклон.

Линнет не изменилась: высокая, тонкая — даже слишком, будто её худоба была болезненной. Но в ярких голубых глазах и в том, как она держала голову, жила уверенность и ум, которые делали её сильнее многих здоровых.

Лето изменился.

Он стал выше, шире в плечах. Детское лицо уходило, уступая место мужскому: крупные скулы делали его черты жёстче, но в остальном он всё ещё оставался похож на мать — мягкостью линий, тем, как смотрел.

Он встретился с Мирой взглядом — и задержал его на секунду дольше, чем требовал этикет.

Будто пытался понять, почему она кланяется ему так, словно они почти незнакомы.

И вот все гости прибыли. Граф с семьёй направились в часовню, где их уже ожидали остальные.

Помещение благоухало цветами — их собрали в лучших садах графства. Мастерицы украсили ими стены, собрав бутоны в разноцветные гирлянды. Гости с восторгом оглядывались, будто пришли любоваться красотой, а не смотреть, как связывают две семьи узлом.

Мира стояла среди своих — и чувствовала на себе взгляды. Их было много: любопытные, оценивающие, завистливые, равнодушные. Но один — не похожий на остальные — будто держал её за плечо. Настойчивый, тяжелый, горячий. Мира не искала глазами источник. Ей и так было ясно: Лето. Она не видела его в упор — и всё равно чувствовала этот взгляд в воздухе, как сквозняк перед грозой.

Началась церемония.

Пастырь — сухой старичок с дрожащими руками — держал венчальное полотно, расшитое по краям яркими цветами. Рядом стоял жених в светлом наряде, украшенном золотой вышивкой в тон будущей супруге.

В дверях появилась Амилия — в кремовом платье и золотом венке. Мира отметила отстранённо, почти холодно: сейчас наряд сидел на сестре ещё лучше, чем во время примерок. Солнце поймало золотые бутоны на венке — и на секунду в часовне стало слишком светло, будто Амилия могла ослепить одним только шагом.

По залу прошёл шёпот.

Амилия подняла голову, сложила руки под грудью и уверенно направилась к алтарю. Проходя мимо родителей, она едва заметно поклонилась. Раэлин смахнула слезу и крепко сжала руку супруга.

Пастырь хриплым голосом зачитал слова, обращаясь к Великой Матери и Великому Отцу, а затем велел жениху и невесте протянуть правые руки над алтарём. Он обвязал их венчальным полотном — не без помощи своего помощника, — подтверждая союз.

Всё закончилось быстро: пастырь нарёк молодых леди и лордом Бленк, они улыбнулись и робко поцеловались под одобрительный шум гостей. Родные и близкие потянулись поздравлять.

Амилия и молодой лорд Бленк, Раймон, стояли рядом — и контраст был резче любой речи. Бледная, словно светящаяся фигура Амилии казалась ещё тоньше рядом со смуглым высоким мужчиной. Его крупная рука нежно держала её хрупкую ладонь. Кудрявые волосы были зачёсаны назад, но всё равно выбивались вперёд — упрямо, по-южному.

Они были непохожи — и, несмотря на это, сейчас выглядели по-настоящему счастливыми.

Празднество продолжилось в главном зале. За огромным столом собрались все приглашённые: Олластеры и Бленки не поскупились на блюда и украшения — уважение здесь всегда измеряли изобилием.

Для многих свадьба была не про молодожёнов, а про новые знакомства и союзы. Мужи наполняли бокалы вином и, не стесняясь, обсуждали дела государства — так, будто между ними и властью стояла только удачная беседа.

Спустя время грянула музыка — и начались танцы. Молодые словно только этого и ждали: пары складывались одна за другой, яркие платья взлетали и кружились, как птицы на брачных играх. По углам собирались лорды и леди — наблюдатели, судьи, будущие сваты. После пары бокалов язвительность звучала громче, шутки становились колче, а улыбки — свободнее.

Мира через столы увидела Линнет. Та стояла поодаль и смотрела на танцующих с еле заметной улыбкой — одна, но не одинокая. Скорее, отстранённая, как человек, которому здесь всё ясно.

Мира осторожно поднялась из-за стола и направилась к подруге, стараясь не цепляться за разговоры и чужие локти. Но её остановил мужской голос:

— Леди Мирайн, будьте добры.

Она обернулась — и увидела лорда Фалка.

Невысокий мужчина в дорогом наряде сидел рядом с пожилой дамой в чёрной вуали. По этой вуали Мира узнала её сразу: старая леди Фалк.

Мира подошла — нехотя, но безупречно — и присела в реверансе.

— Миледи, — хрипло произнесла леди Фалк, растягивая слова, как сладкий сироп. — Наши мастерицы отлично поработали над вашим платьем. Ткань… помню, я сама выбирала.

— Благодарю вас, — ровно ответила Мира. — Не зря слава о ваших нарядах ходит по всем землям.

— Ах, миледи, вы льстите, — разлился масляный голос лорда. Он пригладил густые усы своей маленькой рукой. — Мы рады служить вашему дому. Особенно в такой прекрасный день.

Мира поклонилась ещё раз. Она уже знала этот тон: снаружи — мед, внутри — крючок.

— Вы, наверно, слышали, — продолжил лорд, — моя супруга, прекрасная Силенция, покинула меня.

Мира почувствовала, как у неё внутри что-то холодеет — почти незаметно, как будто по коже прошёл сквозняк. Его очередная “прекрасная супруга” была ровесницей Миры.

— Да, милорд, соболезную вашей утрате, — сказала она и заставила голос звучать мягко. — Как это произошло?

Лорд ответил так, как Мира и ожидала: тяжёлые роды, ребёнок выжил, жена — нет. Девочка.

— Вы окажете нам честь, миледи, — сказал он тут же, не задерживаясь на “горе”, — если навестите нашу семью в столь печальное время. Проведаете моих наследников.

— Конечно, лорд Фалк, с удовольствием, — ответила Мира, хотя внутри ей хотелось отступить на шаг, а лучше — уйти из зала.

Она уже собиралась откланяться, но лорд задержал её жестом и указал на двух юношей напротив.

— Вы, наверно, помните моих близнецов, Томаса и Джейми.

Юноши отвлеклись от разговора, встали и поклонились. Двое рослых парней — как и все дети Фалка, они были значительно крупнее отца: густые русые волосы, пробивающийся пушок на бороде, здоровая молодая сила, которой в этом зале всегда найдут применение.

— Рада вас видеть, лорды, — Мира ответила поклоном. — Странно… мне казалось, совсем недавно они были маленькими.

— Им уже по пятнадцать, — гордо сказал лорд. — Не могу налюбоваться. Силачи. Какие счастливые будут их будущие супруги… крепкие, рослые, здоровые. Как вы думаете?

Он улыбнулся хитро, слишком уверенно. Намёк был прост, ожидаем и оттого особенно противен — как грязная ладонь на тонкой ткани.

Мира на секунду замялась — ровно на секунду, не больше. Потом улыбнулась так, как учили: вежливо и пусто.

— Верно, — сказала она. — Прошу простить, милорд. Меня ждут гости.

— О, да-да, мы вас задержали, — хрипло донеслось из-под вуали.

Мира откланялась и ушла — к Линнет, которая стояла всё там же.

Когда Мира подошла к подруге, та тепло улыбнулась и чуть поклонилась — как требует свет, даже если вы дружили с детства.

Мира встала рядом и, не глядя в лицо, спросила чуть шёпотом:

— Высматриваешь кого-то особенного?

Линнет не отрывала взгляд от танцующих. Наклонилась к Мире — Мира была чуть ниже — и тоже прошептала:

— Что ты. Как всегда пытаюсь угадать, кто объявит о следующей помолвке. Вон… — она едва заметно кивнула на пары. — Молодой лорд Дольф уже третий танец не отпускает дочь лорда Оррела. Вцепился, будто в самоцветы её деда. Младше её на пять лет — а уже хочет урвать сладкий кусочек.

Мира улыбнулась: язвительность у Линнет звучала не грубо, а точно.

— Возможно, хочет не он, а его семья, — ответила Мира так же тихо. — Говорят, его дядя в долгах. Им золото нужнее любви.

— Меняются поколения, а схема остаётся прежней, — подвела Линнет.

В её голосе мелькнуло сожаление. Мира взяла подругу за руку и, делая вид, что говорит легко, спросила:

— А ты? Родители уже смирились с твоей незаинтересованностью в браке?

Линнет посмотрела на неё своими голубыми глазами и подмигнула:

— Смирились. Мне так даже проще: никто не дергает. Конечно, отцу приходят письма от желающих посвататься… — она чуть приподняла бровь. — Но он отдаёт их мне. А я — сжигаю.

— Все?

— Все. Мне интереснее считать деньги семьи, чем читать очередное: «Буду счастлив и благословлён Пятерыми, если леди Линнет окажет честь…»

Мира опустила голову. Ей казалось: в словах подруги правда есть — но не вся.

— Не понимаю… — призналась она и сжала Линнет руку крепче. — Почему у тебя такое упорство? Для вашей семьи союз по договорённости — обычное дело.

— Потому что я видела, как выглядят “обычные дела”, — спокойно ответила Линнет. — Уж лучше служить отцу и потом брату, чем прятаться за спиной старого, грузного, ненасытного мужа и его родни.

Мира тихо рассмеялась и кивнула в сторону центра зала, где танцевали Амилия с Раймоном.

— Как видишь, не всегда супруги старые и грузные.

— Это исключение, — Линнет показала взглядом на пару неподалёку.

Тучный лорд, едва застёгнутый в сюртуке, громко смеялся и хлопал собеседника по плечу. Рядом стояла хрупкая девушка лет двадцати, придерживая округлившийся живот, и улыбалась так робко, будто искала глазами выход из этой компании.

Линнет вернулась взглядом к Мире и спросила, кивнув на Теодора во главе стола:

— А что это был за тост… про розу и женщин рода? Не каждый день слышишь такое среди мужчин.

Мира понимающе улыбнулась и посмотрела на отца. Тот что-то весело обсуждал с лордами; чуть поодаль стояла Раэлин среди дам — в своём кругу, в своей тишине.

— Ты же знаешь легенду, — сказала Мира. — Когда наши земли стали частью Империи, дом удержала женщина. Эйлин Олластер. Отец и братья погибли, не склонив головы перед императором, и ей пришлось признать власть и стать вассалом. Говорят, она любила розы и сделала розу символом дома. Её и называли… розой Алитеи.

— О, — Линнет сделала наигранно восторженное лицо. — Теперь она будет и моей героиней.

Мира усмехнулась — и взгляд сам собой ушёл туда, где за столом осталось не так много гостей. Там сидели трое: её брат Сеймур и двое братьев Линнет — коренастый, краснощёкий Аверрил и Лето.

Аверрил оживлённо рассказывал что-то, жестикулировал, хохотал. Сеймур улыбался редко, но слушал внимательно. Лето сидел рядом — молчаливый, сдержанный, будто чужой на собственной семейной картине. Он больше слушал, чем говорил.

И всё равно — Мира чувствовала: он иногда смотрит. Не на зал. На неё.

Линнет заметила этот взгляд Миры. Прищурилась — хитро, как в детстве.

— Брат говорил… ты писала ему, пока он был на учениях.

Мира вздрогнула, будто её поймали на мысли.

— Да, — ответила она спокойно. — Он написал мне года два назад, когда его отправили в Академию. С тех пор мы поддерживали связь.

— Я тоже писала, — Линнет выдохнула тяжелее, чем хотелось бы показать. — Отец редко его навещает. И в свободное время запрещал видеться с нами. Эта свадьба — исключение. Ему дали небольшой отгул по просьбе отца.

— Я думала, у сына графа должно быть больше привилегий…

— Как раз наоборот, Мира, — тихо сказала Линнет и посмотрела на Лето так, будто это было жалко и привычно. — У этого сына привилегий нет вовсе.

Они помолчали. Шум зала накатывал волнами, музыка всё ещё держала людей в танце, но рядом с Линнет возникала тишина — своя, правильная.

Линнет вдруг встрепенулась, поправила прядь чёрных волос за ухо:

— Великий Отец… мы виделись последний раз три года назад.

— На пятнадцатилетие победы в Войне, — сказала Мира, и улыбка на её лице исчезла так быстро, будто её стёрли.

— Твой брат… совсем не изменился, — добавила Линнет, посмотрев на Сеймура.

Мира взглянула на подругу и увидела в её глазах знакомый огонёк — тот самый, который горел ещё тогда, когда они были юными и Сеймур был свободен. Любовь Линнет оставалась безответной — и потому особенно стойкой.

Мира мягко сжала ладони подруги.

— Отец говорил, вы останетесь у нас на пару дней. Верно?

— Да. Правда, Аверрил уедет раньше — жена беспокоится за детей, — Линнет кивнула на супругу брата: та стояла среди девиц и время от времени бросала на мужа недовольные взгляды.

— А я всё гадала, когда они перестанут грызться, как звери, — Мира тихо засмеялась и даже изобразила рычание.

Линнет улыбнулась:

— Ни о каком перемирии и речи нет. Их война продолжается.

— Надеюсь, только эту войну мы с тобой и увидим, — сказала Мира и поклонилась подруге. — У меня… неотложное дело.

Она двинулась к выходу, обходя танцующие пары — стараясь не попасть снова в омут придворных любезностей и чужих взглядов.

## Глава 3

Лето заметил, как Мира отходит от его сестры. Он надеялся поговорить с ней после долгой разлуки.

Юноша наклонился к брату и коротко сказал, что вынужден оставить его компанию. Тот протяжно проворчал, что хоть все его и бросили, вино остаётся с ним.

Лето двинулся навстречу Мире, ускоряя шаг — и тут почувствовал, как маленькая рука цепко ухватила его выше локтя.

— Лорд Рейнхарт, — тонко и звонко произнёс девичий голос, — куда же вы убегаете? Самое время танцевать!

Он обернулся. Перед ним стояла Адена и кокетливо улыбалась. Они обменялись поклонами.

— Боюсь, миледи, вы поспешно называете меня лордом, — сказал Лето ровно. — Но для меня будет честью стать вашим добрым другом. Итак… — он наигранно изобразил услужливость, — чем я могу вам помочь?

Адена выпрямилась и протянула руку — так, будто приглашала не юношу, а судьбу.

— Я хотела бы потанцевать с вами, добрый друг.

— Странно, — Лето огляделся и ухмыльнулся. — Не думал, что нынче танец, где дамы приглашают кавалеров.

Он не хотел танцевать. За годы учёбы он отвык от балов и этого вязкого света, где улыбки цепляются к лицу, как маски. Раньше он любил внимание — его пьянило, разогревало, делало сильнее. Отец считал иначе: видел в сыне солдата Империи, а не человека, которому нравятся танцы и взгляды.

Лето снова посмотрел туда, где последний раз видел Миру. Её уже не было.

«Ушла. Придётся искать».

— Так, может, вы будете достаточно сообразительным, — не унималась Адена, — и сами пригласите меня на танец?

Лето понял: сбежать не получится. Он молча подал ей руку. Адена тут же просияла.

Они влились в круг танцующих. Несколько тактов прошли в молчании, но Адена быстро нарушила тишину:

— Как Академия? Говорят, юношам там непросто?

— Так и есть.

Лето не хотел говорить об учёбе. Он вырвался на несколько дней и собирался выпить эту свободу до дна — не вспоминать о строе, приказах и чужих ожиданиях.

— Скажи… среди твоих друзей там много детей лордов? Есть те, кто ещё не обручён?

— Я смотрю, ты ничуть не изменилась, — усмехнулся Лето. — Всё мечтаешь о муже. Хотя ещё так мала.

Адена фыркнула и сжала его руку сильнее.

— Мне пятнадцать. Раньше в это время девушки уже выходили замуж и рожали детей…

И тут Лето заметил Миру.

Она танцевала с невысоким возрастным мужчиной; тот время от времени наклонялся и что-то нашёптывал ей. Мира смущённо отводила взгляд и улыбалась — робко, правильно, так, как улыбаются, когда их “ведут”.

По спине Лето пробежал холодок.

«Значит, вот он. Тот самый, о котором она писала».

— Ладно, — Адена не умолкала, — когда ты поступишь ко двору императора, я приеду в столицу. И ты обязан… да, просто обязан познакомить меня с каким-нибудь милым молодым лордом. И я стану его женой!

— Я не могу обещать, — учтиво ответил Лето, не отрывая взгляда от Миры и её партнёра, — но постараюсь помочь, если это будет в моих силах.

Спустя некоторое время музыка затихла. Лето тут же собрался искать Миру.

Адена не отпускала его, цеплялась за рукав, упрашивала на ещё один танец. Он извинился, сослался на важный разговор — и выскользнул из её рук, пока не заиграла следующая мелодия.

И сразу увидел Миру.

Её партнёр — тот самый невысокий возрастной мужчина — уводил её в сторону, ближе к выходу из зала. Мира всё ещё улыбалась ему, отвечала кивками, как положено… но взгляд на миг сорвался — и встретился с Лето.

Она не позвала его словами. Только едва заметно кивнула, будто между ними существовал старый условный знак: отойди. жди.

Лето понял сразу. Он вышел из зала и остановился в полутёмном коридоре, тянувшемся вдоль стен. Там было прохладнее, тише, и отголоски музыки звучали будто из-под воды.

Ждать пришлось дольше, чем хотелось. Миру то и дело останавливали дамы и их супруги — поздравляли со свадьбой сестры, говорили обязательные слова, тянули к себе. Она отвечала, улыбалась, держала лицо… и каждый раз Лето видел, как она снова и снова делает шаг к нему — и снова задерживается.

Он стоял и ждал. Не подходил ближе. И от этого ожидания внутри становилось только напряжённее.

Наконец Мира вышла к нему. Складки голубого платья шуршали в полутьме, как сухие листья. Она шла ровно, дышала спокойно — будто репетировала этот шаг заранее.

Чем ближе она подходила, тем сильнее Лето слышал собственный пульс. Мира же смотрела на него так, словно перед ней стоял не человек из детства, а новый собеседник, с которым нужно говорить коротко и по делу.

— Вы отлично смотрелись с Аденой, — сказала она и натянула улыбку, удобную, как перчатка.

— А вы… — Лето тоже улыбнулся, но его взгляд сразу выдал беспокойство. — Вы тоже хорошо смотрелись со своим партнёром. Кто это был?

— Лорд Фалк, — ответила Мира без паузы. — Многодетный отец. И, как водится, вдовец.

Лето не спросил “как водится”. Он спросил другое — тише, почти шёпотом, будто боялся услышать подтверждение:

— О чём вы говорили?

Мира на миг отвела взгляд — ровно настолько, чтобы это выглядело прилично, но не искренне.

— Он интересовался мнением моего отца… о выдаче замуж дочерей.

У Лето внутри что-то провалилось. Он нахмурился и опустил глаза, словно искал слова на полу.

— Это… это о нём ты писала в письмах?

«Ты веришь письмам. Вот и хорошо», — мелькнуло у Миры. Ложь была грубой, но удобной: так проще — и ему, и ей.

Мира медленно кивнула. И сразу сделала шаг ближе — не из близости, а чтобы их не услышали проходящие мимо гости.

— Послушай. То, о чём я писала… я сама всё решу. Ты не должен в это впутываться.

Сказано было так, будто вопрос закрыт. Будто она уже ушла — просто тело ещё здесь.

— Нет, — голос Лето дрогнул, и он сам удивился этому. — Ты не права.

Мира подняла на него взгляд: спокойный, жёсткий, почти чужой.

— Лето…

— Однажды я дал тебе обещание, — быстро перебил он, словно боялся, что если остановится, то передумает. — Мы вместе отправимся в путешествие. Ты и я. И сейчас я не могу… не имею права… оставить тебя одну.

Мира нервно перебрала ткань юбки, словно проверяя, на месте ли нитка.

— Ты и сам знаешь, — сказала она ровно. — В отличие от меня, у тебя здесь есть будущее. Тебе есть что терять.

— Я не передумаю, — ответил Лето. — И кем я буду, если отпущу тебя одну, а сам останусь здесь… среди всего этого?

Мира усмехнулась — коротко, без тепла.

— Среди благополучия и роскоши? — она кивнула в сторону зала, откуда доносились смех и музыка, запах цветов и вина. — Среди тех, кто так любит жизнь?

— Всё не так, — глухо сказал Лето.

— Не поверю, что Лето Рейнхарт устал от успеха среди дам.

Лето сжал челюсть. Он не стал оправдываться — только проговорил тихо, упрямо:

— У каждого из нас есть причины бежать. Считай… что я буду рядом. Твоим защитником.

Мира посмотрела на него с недоумением, почти раздражённо:

— Мне не нужна защита.

— Поверь, — Лето на секунду улыбнулся, но в улыбке было больше решимости, чем шутки. — Она нужна всем уже на первом трактире.

Вдруг Лето заметил движение вдалеке. Чуть дальше по коридору, в тени, стояла пара и спорила вполголоса. Мужчина наклонился к девушке, почти коснулся губами её уха — и в ту же секунду раздался резкий хлопок.

Пощёчина.

Следом — звенящий от ярости девичий голос. Мира и Лето сразу поняли, кто там.

— Ты правда думаешь, что я, дочь графа, стану женой сына торгаша и пастушки?

Мужчина схватил Адену за плечо и сжал так, что она дёрнулась от боли. Он не кричал — в этом и было страшное: глаза холодные, рот искривлён не улыбкой, а привычкой командовать.

— Как ты смеешь так говорить со мной, девчонка? — произнёс он тихо. — Одно моё слово — и тебя повесят в столице.

Адена попыталась вырваться, но хватка не ослабла. Мира рванулась вперёд — и Лето, не давая ей первой влезть под удар, шагнул быстрее, обогнал её и встал между ними.

— Милорд… — сказал он ровно. — Лорд Тоссер, если не ошибаюсь?

Мужчина отпустил Адену и сделал шаг назад — не потому что испугался, а потому что понял: вокруг уже могут быть уши. Он поправил волосы, прищурился, узнавая.

— А, — протянул он низким хриплым голосом. — Лето Рейнхарт. Второй сын. И Мирайн Олластер… сестрица этой маленькой зверушки.

Адену как будто отпустило лишь наполовину: она быстро шагнула за спину Миры и замерла там, стараясь не дышать.

Мира подняла подбородок.

— Для вас — леди Мирайн и леди Адена, — сказала она жёстко, на каждом слове удерживая себя от того, чтобы не ударить в ответ.

Лето не повышал голоса.

— Полагаю, милорд, между вами и леди Аденой возникло недоразумение.

— Недопонимание, — процедил Тоссер сквозь зубы.

— Верно. И лучше всего будет забыть его, — Лето сделал полшага вперёд — не угрожая, но обозначая границу. — Здесь дом графа Олластера. И здесь стоят его дочери.

Тоссер задержал взгляд на Мире — слишком долгий, слишком оценивающий. Взгляд человека, который привык брать то, что хочет, и только выбирает момент.

«Он смотрит не на Адену», — холодно поняла Мира. — «Он примеряется».

Он сжал губы, будто решая, стоит ли продолжать. Потом наигранно поклонился:

— Хорошего вам вечера, миледи. Милорд.

И ушёл по коридору. Его силуэт растворился в темноте.

Мира резко развернулась к Адене и схватила её за плечи.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделала?!

Адена вздрогнула.

— Как я могла стерпеть такую грубость? Я что, какая-то прислуга?!

— Ты хоть представляешь, кого ударила?! — Мира встряхнула её, и в голосе прорезался страх, который она пыталась держать под замком. — Это не мальчишка с бала. Он…

Лето никогда не видел Миру такой. Лицо пылало, взгляд стал жёстким, почти злым — не от ненависти к сестре, а от понимания последствий. Она держала Адену слишком крепко, будто пыталась встряской вернуть ей разум.

Адена побледнела, губы дрожали. Лето подошёл ближе и окликнул Миру.

— Мира…

Она не услышала. Он повторил — тише, настойчивее.

— Мира.

Адена наконец выдавила:

— Мне… больно…

Мира замерла. И только тогда поняла, как сильно сжимала сестру. Она медленно убрала руки, будто боялась сделать хуже, поправила Адене волосы — неловко, резко, как человек, который не умеет утешать, но пытается.

— Ты сейчас пойдёшь в зал, — сказала она тихо и очень твёрдо, — и будешь вести себя так, будто ничего не произошло. Поняла?

Адена быстро кивнула.

— И главное, — добавила Мира, — никому. Ни слова.

Адена поспешила в зал, мелко семеня по коридору.

Лето и Мира постояли в тишине. Потом она отошла к большому окну, выходившему в сад. Лето молча последовал за ней.

— Это так просто не пройдёт…

— Я уверен, никто не захочет поднимать шумиху вокруг этой… ситуации, — сказал Лето тихо. — Обе стороны повели себя необдуманно.

— Необдуманно, — Мира коротко усмехнулась. — Это ты ещё мягко выразился.

Она наконец повернулась к нему. Жёсткие тени ложились на его угловатое лицо; губы сжаты, будто он боится сказать лишнее. Голубые глаза — слишком живые для этой полутьмы.

— Я так понимаю, ты всё уже решил, — сказала Мира ровно. — Тогда завтра утром, пока все спят, я буду ждать тебя у конюшни. Если тебя не будет — уеду одна.

— Понял, — Лето кивнул и, помедлив, добавил: — Возвращайся к гостям. Сейчас не время исчезать.

Когда Мира снова оказалась в зале, она аккуратно пробралась сквозь толпу и высмотрела Сеймура. Он сидел рядом с женой. Мира села на свободное место рядом.

Сеймур кивнул ей — и сразу заметил беспокойство в её глазах. Он нежно поцеловал руку супруги, наклонился к Мире, чтобы не привлекать внимания.

Мира коротко рассказала о случившемся. Сеймур нахмурился, задумчиво провёл пальцами по подбородку.

— Спасибо, что сказала, — произнёс он тихо. — Только не тревожь отца, хорошо?

Мира кивнула.

Они посмотрели через стол: рядом с матерью сидела Адена — смеялась и щебетала, будто ничего не случилось.

— Не думай об этом сейчас, — сказал Сеймур. — Держи лицо. Завтра разберёмся.

Он положил тяжёлую ладонь Мире на плечо — уверенно, по-братски. Мира заставила себя улыбнуться.

Сеймур всегда действовал именно так: спокойно, без лишних слов. С ним становилось легче — даже когда поддержки не было ниоткуда больше.

Поздно ночью, когда весь дом спал, в дверь комнаты Миры тихо постучали.

— Миледи… пора, — приглушённо раздалось за дверью.

Ещё вчера Мира велела кормилице брата, Аннет, разбудить её в этот час. Так у неё оставался единственный короткий промежуток, когда можно выбраться из имения незаметно: слуги ещё не поднялись, караулы лениво сменялись, дом дышал сном.

Аннет знала, как укладывать Гейра. Мальчик часто просыпался, тревожился, и только она умела успокоить его без шума. За годы службы женщина привыкла держать язык за зубами — и Мира доверяла ей ровно настолько, насколько вообще умела доверять людям.

Гейру было десять. Он рос тихим, пугливым, словно всё время прислушивался к чему-то, что остальные не слышали. Иногда его пугали вещи, которых не было в комнате — и от этих страхов даже взрослые чувствовали неловкость.

Мира поднялась, быстро надела приготовленный с вечера дорожный костюм и вышла, стараясь не скрипнуть половицей. На этаже она заглянула в кладовую: в бледном предутреннем свете взяла сумку и плащ, проверила пряжки, узлы, шнуровку. Всё было готово.

Оставалось сделать лишь одно.

Комната Гейра находилась дальше по коридору. Мира тихо приоткрыла дверь — внутри горел слабый огонёк свечи. Аннет сидела в кресле у кровати. Рядом посапывал Гейр: волосы растрёпаны, руки разбросаны, будто он вот-вот взлетит.

— Аннет, — шёпотом попросила Мира, — выйди ненадолго.

Женщина кивнула и бесшумно вышла.

Мира подошла к кровати, опустилась на колени и осторожно провела ладонью по лбу мальчика. Гейр зашевелился, нахмурил брови и приоткрыл глаза.

— Сестра?.. Это ты? Это сон?

Мира мягко улыбнулась. Он тут же схватил её руку и прижал к себе, как будто боялся, что она исчезнет.

— Конечно, братик. Мы во сне. Что мне делать здесь так рано?

Гейр нахмурился сильнее, сжал её пальцы до боли.

— Мне опять снилось страшное… Всё красное. И глаза… глаза будто не видят.

У Миры на миг перехватило дыхание — но она не позволила лицу дрогнуть. Только поцеловала его в лоб и поправила одеяло.

— Если снова приснится кошмар, вспомни: это просто сон, — сказала она тихо. — Хорошо?

Гейр кивнул и уже начал проваливаться обратно в сон.

— Я люблю тебя, сестра… — выдохнул он еле слышно и повернулся на бок.

«И я тебя, мой маленький», — ответила Мира про себя.

Она вышла в коридор. Аннет ждала — тревожно, с опущенными руками, будто тоже чувствовала, что в доме сегодня что-то не так.

— С вами всё в порядке? — прошептала она. — Вы не попали в беду?

Мира покачала головой.

— Главное — не забудь, что я приказала молчать.

Аннет быстро кивнула.

— Никто не узнает, миледи.

И, проводив взглядом уходящую госпожу, вернулась к своему посту — к кровати Гейра.

Двигаясь по дому, Мира услышала: внизу зашевелилась прислуга. Где-то скрипнула дверь, тихо звякнуло ведро. Она ускорила шаг, проскользнула по коридорам — и наконец вышла во двор.

У конюшни уже ждал Лето. Неприметно одетый, с большой сумкой на плече. На поясе висел меч.

— Тебе не кажется, — шепнула Мира, — что меч может привлечь внимание?

— Не вилы же мне брать, — так же тихо ответил Лето, будто шутка могла сделать всё проще.

Они юркнули внутрь. По совету Миры выбрали двух выносливых лошадей — не быстрых красавцев для парадов, а тех, что тянут дорогу молча и долго. Оседлали, затянули подпруги, вывели из стойла…

Дверь заскрипела.

В проходе показался невысокий силуэт.

— Эй… кто тут? — тонко окликнул голос.

Мира шагнула вперёд, прикрыв собой Лето, и сразу узнала паренька.

— Кристос, верно? — сказала она дружелюбно, словно это обычное утро. — Ты внук Томаса. Работаешь на конюшне.

Парень выдохнул — то ли с облегчением, то ли наоборот.

— Миледи… это вы. Да, я помощник старика Ласнера, — он замялся и прищурился, пытаясь разглядеть фигуру за её плечом. — А кто там с вами, миледи?

Лето вышел на шаг вперёд и поприветствовал его. Кристос едва заметно попятился. Не от страха — от привычки держать дистанцию с теми, кто выше.

— Что вы… что вы здесь делаете? — спросил он почти шёпотом.

Мира успела подумать сразу о десяти вариантах — и ни один не нравился. Слишком поздно. Слишком тихо. Слишком много совпадений.

Лето заговорил первым — ровно, уверенно, так, как говорят с младшими, чтобы те не задавали лишних вопросов:

— Вчера было шумно, гостей — полон дом. Мы с леди Мирайн давно не виделись. Решили выехать в лес на рассвете, пока все спят, чтобы никого не тревожить.

Кристос выслушал, кивнул… и улыбнулся слишком быстро.

— Верно, милорд, — согласился он. — Свадьба столько шуму наделала. Столько гостей… — он бросил взгляд на сумки. — Вижу, вы не налегке. Надолго, выходит.

— Господа будут спать долго, — сказала Мира так же легко. — Вернёмся ближе к обеду.

Кристос снова закивал — послушно, услужливо. Как человек, который понял больше, чем говорит, но не имеет права сомневаться вслух.

— Утром тихо, — произнёс он, помогая им вывести лошадей. — Самое время для прогулки верхом. Лёгкой дороги, миледи. Милорд.

— Спасибо, Кристос, — ответила Мира.

Ей показалось — он разгадал их секрет. И всё же промолчал.

Кристос проводил их взглядом, пока пара не растворилась в сереющем предрассветном воздухе. Потом закрыл ворота конюшни и быстро ушёл прочь, будто боялся, что его самого кто-то увидит рядом с этой тайной.

## Глава 4

– Вставай!

Раэлин вбежала в спальню супруга, рывком раздвинула шторы — и солнечный свет хлынул в комнату. Граф недовольно поморщился, тихо выругался и, натянув одеяло до подбородка, повернулся на другой бок.

Холод ударил по плечам: Раэлин сдёрнула одеяло и снова скомандовала:

– Вставай.

– Великий Отец, что произошло, женщина? К чему такой ор? – зло сказал он, пытаясь приподняться на кровати.

Раэлин крикнула прислуге и, подойдя ближе, выдохнула:

– В твоём доме пролили кровь.

Сон будто сдуло. Теодор тяжело сел, уставился на жену. Она была бледна; руки дрожали. Он спросил, что случилось, но Раэлин молчала. Он повторил вопрос ещё раз, и только тогда она ответила, глухо, будто через силу:

– Ты должен сам это увидеть. Лекарь уже осмотрел её.

Через некоторое время они стояли в небольшой комнате рядом с кухней — туда перенесли тело, чтобы не держать его на виду у всей челяди. У двери несколько девушек из прислуги плакали и причитали. Рядом со столом сидел старик в сером подпоясанном платье; увидев графа, он поднялся и поклонился, придерживая колпак.

На столе лежала одна из молодых служанок. Тело прикрывали полотном, открытым оставалось лицо. На некогда милых чертах темнела засохшая кровь у носа и рта; щека вздулась, под глазами проступали фиолетовые пятна. Переносица была рассечена. Тонкие тёмные волосы разметались по столу, вокруг шеи. На коже ясно отпечатывались следы пальцев.

Раэлин уже успела поговорить с лекарем и видела труп. К горлу подкатывал ком. Она коротко извинилась и поспешно вышла, закрыв за собой дверь.

Лекарь повернулся к Теодору и, осторожно указывая на раны, заговорил:

– Девушку сильно избили. Душили — судя по следам, это и стало причиной смерти. Ещё сломаны пальцы на одной руке… Видите? Но это не всё, милорд. Зрелище неприятное.

– Солдатам вокруг меня отрубали руки и головы, – резко сказал граф, нетерпеливо переводя взгляд с лекаря на тело.

– Как пожелаете, милорд, – лекарь осторожно приподнял край полотна. – Над ней надругались. По следам и разрывам видно: она сопротивлялась. И вот… – он указал, не задерживая взгляд, – на внутренней стороне бёдер синяки и порезы. Рядом нашли нож, весь в крови. Есть и укусы… будто пытались рвать кожу. Следы на животе — тоже от ножа.

Лекарь прикрыл тело и начал собирать инструменты.

– Где и как давно её нашли? – спросил граф.

– На кухне, милорд. Рано утром. Она была уже холодной, крови много… Сейчас там как раз моют полы.

Теодор поблагодарил лекаря и вышел, напоследок взглянув на хрупкое тело покойницы. Ему доводилось видеть убитых женщин и раньше — но то были жертвы войны, не прихоти гостя, ночевавшего под его крышей.

За дверью ждала супруга. На лице Раэлин всё ещё стоял ужас. Она схватила мужа за руку, будто боялась, что ноги подведут, хотела что-то сказать — но Теодор перебил, положив ладонь ей на плечо:

– Кто её нашёл? Кто-то что-то видел? Знает?

Раэлин кивнула и повела его в соседнюю комнату у кухни. День уже разгорелся: после ночного праздника в доме спали долго, но теперь имение просыпалось разом — было около десятого часа. По дороге им попалась служанка с бадьёй мутной воды алого цвета и комком мокрых тряпок; она не подняла глаз, только торопливо отступила в сторону.

В комнате на скамье сидела босая девушка в одной сорочке. Смотрела в стену. Взгляд — стеклянный, пустой. Теодор присел рядом на низкий табурет; она даже не шевельнулась.

– Я хочу узнать, что произошло сегодня. Расскажешь? – осторожно произнёс он.

Девушка сглотнула.

– Маргарет… Нас уже отправили в кровать. Не спалось из-за праздника. Она сказала, что хочет посмотреть, много ли гостей… что там происходит. – Она замолчала, тяжело выдохнула. – Сказала, что проберётся через кухню… быстро глянет и вернётся.

– И что потом? – Теодор торопил её, хотя понимал: она в шоке. Ему нужно было понять, какое зверство произошло в его доме, пока он спал.

– Она долго не возвращалась… я забеспокоилась. Пошла искать. Когда вошла в кухню, услышала… странные звуки. Хрипы, стук… Пошла на звук. А там — он. Он сидел на ней… сверху… что-то делал… я не понимала… – Девушка подалась вперёд, и вдруг одной рукой обхватила себе шею, будто показывая. – А потом… он душил её.

Слёзы снова выступили от воспоминания.

– Я испугалась. Быстро вышла и спряталась тут, в кладовой.

– Там мы её и нашли утром, – тихо добавила Раэлин.

Теодор задумчиво погладил бороду, посмотрел на жену, затем снова на заплаканную девушку.

– Ты сказала «он». Это был мужчина, верно? Ты его разглядела? Знаешь его?

Девушка закивала — и тут же замялась, будто испугалась собственных слов.

– Я… не видела его раньше здесь. Я служу не так давно… У него были светлые волосы, молодой. Одет очень красиво… И ещё… я увидела у него на поясе герб. Он блестел на свету…

– Ты разглядела, что на нём было? Птица, зверь, дерево? – спросил Теодор.

– Это было… не знаю. Похоже на чёрную высокую шапку… или на стог сена. Да, будто стог… и в него воткнули вилы. Только сено — чёрное почему-то…

Теодор на мгновение прикрыл глаза, перебирая в уме дома, приглашённые на пир. И вдруг его осенило.

– Скажи… этот «сноп» был похож на гору, в которую воткнули палку с флагом?

– Да… да, милорд. Похоже!

Граф тяжело поднялся. Выходя из комнаты вместе с супругой, он жестом подозвал управительницу. Та всё это время держалась рядом, разгоняя служанок и пытаясь заставить дом работать, как будто работа могла заглушить страх.

– Дай этой девушке пять рэмов. Отпусти до завтра. И чтобы молчала, – приказал Теодор.

– Милорд… неужели вы знаете, кто это был? – не удержалась управительница.

Теодор глянул на неё так, что вопрос умер сам собой. Женщина виновато поклонилась и поспешила к служанке.

Теодор позвал Раэлин, и они торопливо пошли по коридору.

– Ты понял, кто это был? – прошептала Раэлин. – Светлые волосы, гора на гербе… Я знала, что ничего хорошего из этого не выйдет!

– Мы не могли им отказать, – жёстко ответил Теодор. – Тогда бы при дворе на нас смотрели косо и задавали ненужные вопросы.

Раэлин недовольно фыркнула.

– Надо сказать Сеймуру.

Теодор кивнул.

– Иди за ним. Сейчас.

Граф встретил Сеймура в своём кабинете. По одежде и виду было ясно: сын собирался второпях — рубаха не застёгнута, волосы всклокочены. Ни следа солдатской опрятности, которой он обычно держался, как устава. Сеймур поприветствовал отца и спросил, чем может помочь.

– Ты слышал, что произошло в замке этой ночью?

Сеймур отрицательно покачал головой и, криво усмехнувшись, спросил:

– Неужели кто-то напился до беспамятства и подрался?

– На твоём месте, – твёрдо сказал граф, опускаясь в кресло, – глава нашей стражи не был бы таким весёлым.

Сеймур заметил, как лицо отца дёрнулось от боли, когда тот наконец сел. По голосу стало ясно: дело серьёзное. Сеймур мысленно перебрал события вечера и ночи — ничего странного не вспоминалось.

Теодор коротко рассказал об убийстве служанки и описал того, кто надругался над ней и задушил. По взгляду Сеймура было видно, как мысли одна за другой сменяют друг друга, будто вода в горном ручье.

– Ты описал герб Тоссеров. Из их дома вчера был только один — племянник графа. Рейтран Тоссер.

– Он точно прибыл один? Никого другого из семьи не было?

– Нет. Приглашение было направлено только ему. В списках гостей изменений не было, – уверенно ответил Сеймур.

Он посмотрел на отца: морщинистое лицо менялось — гнев, боль, тревога.

– Мы должны быть уверены, кого собираемся обвинять, – произнёс Теодор, поглаживая больное колено.

– Обвинять? Ты хочешь сказать, ты собираешься обратиться с этим к Совету?

– Если потребуется — то и к самому императору.

Отец недовольно посмотрел на сына.

– А ты что думал? В моём доме совершено убийство, и узнают о нём не от стражи, которая обязана держать порядок, а от служанок! – граф ударил кулаком по деревянному подлокотнику.

– Отец… Но ведь граф Тоссер…

Теодор не дал договорить. Он махнул рукой, приказывая замолчать, и выдохнул сквозь зубы, почти рыча:

– Я отлично знаю, кто он такой.

Граф тяжело выдохнул, протёр вспотевший лоб. Помолчав, велел Сеймуру привести себя в надлежащий вид и опросить стражу: видел ли кто-нибудь Рейтрана ночью или ранним утром, когда он покинул празднество, и было ли что-то странное.

Сеймур уже направился к двери, но остановился, обернулся:

– Отец… не знаю, относится ли это к делу, но вчера произошло ещё кое-что. И в этом тоже был замечен лорд.

Он пересказал историю, рассказанную вчера Мирой. Теодор тяжело выдохнул и процедил сквозь зубы:

– Этот выродок ещё и на мою дочь хотел поднять руку… а я узнаю об этом только сейчас.

Граф отпустил сына, затем позвал прислугу и приказал вызвать управительницу. Через пару минут она уже была у него. Женщина тяжело дышала: волосы выбились из причёски и прилипли к вискам.

Граф коротко спросил, как дела внизу, на кухне.

– Девушки всё вычистили, милорд. Ни следа происшествия, – отрапортовала она.

– Подготовьте малый зал. И приведите туда моих младших дочерей. Сразу же. Завтрак откладывается.

Управительница нервно переступила с ноги на ногу, потёрла ладони. День не задался с рассвета, и беды нарастали, как снежный ком.

– Милорд… миледи Адена уже проснулась, собирается. Но леди Мирайн, милорд…

– Говори. Не тяни, – рявкнул Теодор.

– Её нигде нет. И никто не видел её с утра.

– Она не могла просто исчезнуть, – граф медленно прошёлся по комнате, разминая больное колено. Собрался, тяжело выдохнул и спросил жёстко: – Если в моём доме случилось ещё что-то, скажи сейчас. Не когда я начну вытягивать это вопросами.

– Когда миледи Раэлин обнаружила пропажу вашей дочери, милорд, она приказала прислуге обыскать комнаты – не у кого ли из гостей леди Мирайн. Тогда выяснилось, что сына графа Рейнхарта, Лето, тоже нет в имении. А чуть раньше конюх сообщил: в стойле пропали две лошади, милорд.

– Их комнаты в порядке? Ничего не взяли?

– Нет, милорд. Всё на месте… – она понизила голос и, подойдя ближе, прошептала: – Вы думаете… их могли похитить?

– Нет. Мы бы услышали. Или увидели бы следы, – граф замолчал, будто примеряя на язык следующее распоряжение, и уже ровнее сказал: – Готовьте малый зал. Приведите туда мою жену и Адену. Позовите графа Рейнхарта с супругой. Сеймур тоже должен быть там. Конюха – в зал: если он видел хоть что-то, пусть говорит. И главное, – Теодор поднял палец, – никто из гостей и прислуги не покидает имение. Это приказ.

Женщина поклонилась.

– Будет исполнено, милорд.

Когда Теодор вошёл в малый зал, опираясь на трость, там уже были все, кого он велел собрать. Раненое колено разболелось так, что отдавалось в бедро при каждом шаге. Граф сел в высокое кресло во главе. Раэлин и чета Рейнхартов устроились рядом — на креслах пониже. Сеймур стоял у правого плеча отца: в броне, причёсанный, собранный, будто его подняли не с постели, а с караула.

– Итак, – начал Теодор, обводя зал взглядом. – Сегодня утром в моём доме произошло то, чего я не потерплю. Совершено убийство.

Граф Рейнхарт и его супруга изменились в лице: им, очевидно, ничего не успели сообщить. Адена, стоявшая у стены, едва слышно вскрикнула и тут же прикусила губу.

– Убита служанка. Её задушили. До этого… – Теодор на мгновение сжал пальцы на набалдашнике трости, – над ней совершили такое, о чём при дамах говорить не стану. Есть свидетельница. Она же сумела описать нападавшего. Сеймур, докладывай.

Сеймур шагнул вперёд и встал так, чтобы его видели все.

– Милорд, по вашему приказу я опросил стражу и повторно выслушал свидетельницу. По её словам и по приметам это лорд Рейтран Тоссер, племянник графа Тоссера. Он был единственным из дома Тоссеров, кто прибыл на пир, и прошёл через ворота вчера по спискам гостей. Я показал свидетельнице герб Тоссеров – она подтвердила, что видела именно его на поясе убийцы. Стража также сообщила: лорд Рейтран покинул имение поздней ночью. Один, без прислуги. За воротами его ждала повозка.

– Он вёл себя странно? – сухо спросил граф Рейнхарт. – Кто-то что-то заметил?

– Был пьян, милорд. Как и многие вчера. У стражи это не вызвало подозрений.

– Насколько вы уверены, что это он? – вмешалась супруга графа Рейнхарта. – Обвинение в убийстве… даже если речь о служанке, это серьёзно.

– И именно поэтому мы должны опираться на доказательства, – добавил её супруг.

Сеймур уже открыл рот, но Теодор поднял ладонь, прерывая его.

– Я понимаю вашу осторожность, – сказал он глухо. – Речь не о “каком-то лорде”. Речь о племяннике графа и жены императора. И всё же: в день свадьбы моей дочери в моём доме пролили кровь. – Голос Теодора стал жёстче, натянулся, как тетива. – Не важно, кто была эта девушка. Она была под моей защитой, под крышей моего дома. И я доложу об этом двору и самому императору. Наказание будет выбирать не мой гнев, а закон – если он в Империи ещё что-то значит.

Раэлин хотела успокоить супруга: дотронулась до его руки. Теодор резко отдёрнул ладонь, будто обжёгся. Злость рвалась наружу — не только из-за убийства, а из-за того, что все вокруг мгновенно принялись говорить шёпотом, отводить глаза, измерять беду словами «осторожнее», «не спешите», «не тот человек».

Он слишком хорошо помнил двор своего отца: там мёртвую прислугу называли «несчастным случаем», а чужие гербы — «не поводом для скандала». Теодор ненавидел эту привычку делать вид, что ничего не произошло. После войны — особенно. На войне смерть не спрашивала, чьё у тебя имя и какой на поясе знак.

Он вдохнул глубже, заставил голос снова стать ровным.

– Сеймур, достаточно. – Теодор кивнул сыну и повернулся к Адене. – Подойди. Дочь моя, расскажи при всех: что вчера произошло между тобой и лордом Тоссером?

Адена начала говорить тихо, сбивчиво — как ученик, пойманный на проступке. Слова путались; она избегала подробностей и лишь выдавила, что лорд позволил себе «непотребное для ушей леди». Раэлин, слыша это впервые, побледнела, прикрыла рот ладонью и несколько раз судорожно вздохнула.

Когда Адена закончила, Теодор коротко кивнул.

– Хорошо. Ступай в свои покои и оставайся там, пока тебя не позовут.

– Отец… – Адена замялась, но всё же подняла глаза. – Амилия хотела уточнить… Сегодня она должна покинуть имение и отправиться к супругу. Вчера она не смогла уехать… Вы её отпустите? Вы же приказали никому не покидать стены.

– Почему она осталась? – Теодор нахмурился. – Она должна была уехать с супругом и подтвердить брак.

Он перевёл взгляд на Раэлин.

– Матери лорда Бленка стало дурно, – торопливо заговорила Раэлин, будто заранее оправдываясь. – Ей пришлось уехать… вместе с сыном.

– Сыном? – Теодор прищурился. – А сын ей зачем понадобился?

Сеймур наклонился к отцу и сказал почти неслышно:

– Миледи перебрала с напитками. Говорят, карету потом отмывали.

– Прекрасно, – сухо бросил Теодор уже вслух. – Великолепный способ оставить о себе память в чужом доме.

Раэлин неодобрительно кашлянула, но промолчала.

Теодор снова посмотрел на Адену — пристально, внимательно.

– И раз уж мы говорим о семье… Адена, насчёт второй твоей сестры. Ты ничего не хочешь мне сказать?

Адена растерянно пожала плечами.

– Я не видела её… Да и что с ней могло случиться? В библиотеке, наверное. Мастер Гарен обещал показать ей какую-то новую книгу…

– Вчера ты с ней говорила? – Теодор сделал шаг ближе, голос стал ниже. – Она говорила о том, что хочет уехать? Была странной? Спешила?

Адена нахмурилась: вопросы начали пугать.

– Нет! Не было ничего такого… – Она запнулась и уже тише добавила: – Что с ней? Где она?

Теодор заметил, как дрогнули её губы, как побелели пальцы. Он резко отрезал:

– Ступай. Сейчас же.

Адена ещё секунду стояла, будто не веря, потом развернулась. Стражники, получив знак, проводили её из зала.

Теодор вытер взмокший лоб. С каждым новым ударом судьбы боль в колене разгоралась сильнее — будто напоминала о себе нарочно, чтобы не дать ни секунды покоя. Он уже решил: молчать не станет. Осталось выбрать — выезжать немедля или сперва отправить Тоссерам письмо и вынудить их дать объяснение.

Из этих мыслей его выдернул нервный стук по подлокотнику.

– Вам что-то известно о пропаже наших детей? – спросил Теодор, обращаясь к Галeну и его супруге.

– Сына мы действительно не видели после пира, – коротко ответил Гален. – Где он теперь — не знаем.

– Комнаты в порядке… – добавила Раэлин, будто хватаясь за это как за соломинку. – Это не похищение.

– Мой сын не сдался бы без боя! – стальным голосом сказала леди Рейнхарт. И даже не повысила тона — от этого слова звучали ещё страшнее.

Теодор резко вдохнул.

– Привести конюха. Сейчас.

К этому часу — уже ближе к десяти утра — в доме наконец просыпались окончательно, и всё равно казалось, будто воздух стоит, не решаясь шевельнуться. В зал вошли двое: мужчина средних лет с редкой рыжеватой бородой и худощавый паренёк. Конюх поклонился.

– Кольт. Пропало две лошади? – спросил Теодор.

– Да, милорд. Вороная со звёздочкой и чалая.

– Кроме лошадей?

– Седла, уздечки… – конюх сглотнул. – Всё они взяли. В общем… надели на лошадей и ускакали.

Теодор чуть подался вперёд.

– Они? Кто «они»?

– Леди Мирайн… и ваш сын, милорд, – конюх повернулся к Рейнхартам, – лорд Лето.

Раэлин резко подняла взгляд на худощавого паренька:

– А это ещё кто?

Тот переступал с ноги на ногу и разглядывал зал так, будто боялся лишний раз моргнуть. Конюх осторожно подтолкнул его плечом.

– Миледи… меня зовут Кристос Фламель. Я внук Томаса Фламеля, он служил у вас.

Раэлин вспомнила, и лицо на мгновение смягчилось.

– Ах да… помню. Он приводил тебя ко двору. Ты тогда был совсем мальчишкой. – Она кивнула. – Так что ты видел?

– Я видел леди Мирайн и лорда Лето, миледи, – проговорил Кристос запинаясь, но стараясь говорить чинно. – Они взяли лошадей… и сказали, что поедут на прогулку. Рано. Все ещё спали. Солнце только вставало.

– На прогулку? В такую рань? – сухо переспросил Гален. – Ты уверен?

– Да, милорд. Они так и сказали, – Кристос опустил глаза. – Уехали по дороге в восточную рощу, к озеру.

– Но прошло уже часов восемь-девять, – голос Галена стал ещё ровнее. – Они должны были вернуться.

Кристос кивнул. Помедлил — будто решая, можно ли произнести следующее при господах, — и всё же добавил:

– У них были походные сумки… тяжёлые. Как будто припасы взяли на долгую дорогу.

Граф уточнил, не заметил ли Кристос чего-то ещё. Паренёк поспешно мотнул головой и проговорил то, что от него и ожидали — ничего лишнего, никаких догадок, никаких “подозреваю”.

Теодор махнул рукой:

– Свободны.

Слуги и стража вышли. В зале остались только графы с супругами и Сеймур.

Теодор прижал ладонь ко лбу, разглаживая морщины, пока Гален Рейнхарт размеренно постукивал пальцами по подлокотнику. Тишина висела в зале тяжёлой тканью. Не выдержав, Раэлин вскочила и подошла к окну: через узорный витраж пробивались лучи весеннего солнца. Она мяла пальцы так, что костяшки побелели.

Андрия — спокойная, как всегда, — подошла следом. На свету её кожа казалась ещё бледнее, а волосы блестели, как воронье крыло. Она бережно коснулась плеча Раэлин.

– Мы найдём детей, – сказала она ровно.

– Я даже не знаю… – выдохнула Раэлин. – Что меня пугает больше: то, что от них нет вестей… или это убийство.

Она говорила тихо, но Гален услышал.

– Дети ещё могут вернуться, – произнёс он. – А душа вашей служанки — нет.

Он повернулся к Теодору. Тот молчал, и по его лицу было видно: мысли ходят кругами, как стража по стене.

Гален продолжил, уже жёстче:

– Зачем вы вообще позвали Тоссера? Их дом никогда не был вашим союзником. В отличие от нас с вами, в войне они не потеряли ни одного солдата — откупились.

– Откупились, – перебила Раэлин и резко обернулась к мужчинам. – Теми деньгами, которыми проложили себе путь не только к графству Колфилд, но и к императору!

Теодор недовольно фыркнул. Эти речи супруги он слышал не первый раз — и сейчас они только подливали масла в огонь.

– Все знают, как старик Тоссер подсунул свою малолетнюю дочь в постель императору, – выпалила Раэлин. – Но это не значит, что преступления его внука должны сойти семье с рук!

Гален не поддался эмоциям.

– Насколько вы уверены, что это был именно Рейтран Тоссер? – уточнил он. – Герб можно снять. Одежду — украсть.

– Да вот только он не заявлял, что его обворовали, – отрезал Теодор. – И голым по моему дому не бегал. Мы бы заметили.

Гален посмотрел на товарища внимательнее. Ноздри Теодора раздувались; волосы, обычно приглаженные, выбились, а на бороде торчали отдельные пряди — как после драки.

Теодор резко поднялся, поправил дублет и, обведя взглядом всех, произнёс:

– Убийство прислуги — этим займусь я сам. И ещё раз: никому ни слова о произошедшем.

– Я сам отправлюсь ко двору и представлю императору и Совету свидетельства убийства и надругательства над служанкой, – Теодор перевёл взгляд на Галена и на сына. – Что до пропажи Мирайн и Лето… это на тебе, Гален. Сеймур даст людей и всё, что понадобится. Даже если дети влипли в неприятности, – в чём я сомневаюсь, – твой опыт пригодится.

– То есть никто не решается сказать это вслух, – холодно произнесла Андрия. – Вы считаете, они просто сбежали?

Раэлин отрицательно мотнула головой.

– Какой смысл им убегать? От чего? От крыши над головой и хорошей жизни? Мирайн опять что-то выдумала. Увидела в лесу развалины, легенду, очередную “находку” – и потащила за собой вашего сына.

Она сердито повела рукой в сторону мужа, будто обвиняя его без слов: слишком много воли.

Теодор сжал челюсть. Укол он почувствовал — и в памяти всплыли все её прежние разговоры о “пагубных” прогулках, охоте и книгах, которыми он баловал дочь.

– Мы точно знаем одно: их не похитили, – сказал он глухо. – А если заблудились – Гален и Сеймур быстро их найдут.

Он развернулся и направился к выходу.

– Будем надеяться, Отец и Мать услышат тебя, – прошептала Раэлин ему вслед.

Она тут же повернулась к гостям:

– Прошу вас на завтрак. Я распоряжусь о комнатах и о слугах.

Передав приказ прислуге, Раэлин вернулась в зал.

Женщина надеялась переубедить супруга в его затее ехать к императору с таким обвинением. Когда она вошла, Теодор уже сидел, расстегнув дублет, и пил мутное содержимое чаши, оставленной лекарем. На свету жидкость отливала серебром.

Раэлин сразу узнала белую росу — средство от боли. По назначению, да. И всё же каждый раз, видя чашу, она ловила себя на одном и том же страхе: однажды он уже не сможет без неё.

– Поосторожнее с этим, – сказала она, кивнув на чашу.

Она закрыла дверь и подошла ближе.

– Эта нога… от неё нет покоя, – граф потёр колено.

– Девятнадцать лет слушаю, – тихо ответила Раэлин. – И надеюсь, буду слушать ещё девятнадцать.

Теодор попытался улыбнуться сквозь боль.

Раэлин указала ему на кресло, села рядом и, не спрашивая, положила его больное колено себе на платье. Её ладони были тёплыми, сильными; она начала разминать сустав ровно и упрямо, будто могла выдавить боль из кости.

– Я мнения не поменяю, ты же знаешь, – сказал он, угадав, к чему она ведёт.

– Пойми, – начала Раэлин, не прекращая массаж. – Если император решит, что он невиновен… это будет клевета. Тебя же и накажут. Ты сам служил при Совете – ты знаешь, как там умеют “взвешивать” правду. У нас в Астарии никого не осталось, кто бы за нас вступился.

– Но у нас есть союзники в империи.

Раэлин коротко усмехнулась – без радости.

– Кто? Из графов тебя поддержит только Рейнхарт. Дредлок – родня Тоссера. Будет удачей, если он просто промолчит.

– Крамер из Роверпира – мой товарищ. Мы воевали на разных концах земель, но воевали вместе, – Теодор крепче сжал её руку. – И я уверен: в Совете ещё найдутся честные люди.

– Честь и порядок… – Раэлин на миг замолчала, вспомнив двор и то, как быстро там забывают слова. – Ты сам знаешь, что их там давно не вспоминают вслух.

Она поднялась, выпрямила платье и посмотрела на него так, будто хотела сказать больше — но не позволила себе.

– Столы накрыты. Гости ждут на завтрак.

И, не добавив ни слова, вышла.

После обеда Теодор, собрав всё необходимое, был готов покинуть имение и отправиться в Домен. Провожали его Раэлин и Сеймур; к ним присоединились Гален и Андрия.

Теодор дал супруге последние наставления — что сделать в его отсутствие и как удержать дом в порядке, пока стража будет прочёсывать окрестности. Он держался уверенно, но рука то и дело невольно тянулась к больному колену, будто напоминая: путь будет непростым.

Хотя он был почти уверен, что Мирайн скоро вернётся живой и невредимой из своего очередного “маленького путешествия”, всё же попросил Раэлин разобраться с этим и — когда дочь окажется дома — наказать её так, чтобы в следующий раз она подумала дважды.

— И будь добра, — добавил он уже тише, — хоть я и знаю, как ты не хочешь отпускать Амилию… дочь должна отправиться к супругу. Реши этот вопрос в ближайшие дни.

— Мне и самой это всё не нравится, — задумчиво ответила Раэлин.

Он поцеловал её руки и, коротко обратившись к Великому Отцу, попросил уберечь дом и семью.

Гален шагнул ближе к товарищу.

— Ты ведь помнишь Трана, моего младшего брата? — Теодор кивнул. — Он служит в гвардии императора. Я направлю ему письмо и сообщу о твоём прибытии. Он выступит доверенным лицом и примет тебя у себя.

Теодор широко улыбнулся — так, как улыбаются люди, привыкшие держаться даже тогда, когда внутри тесно от тревоги. Он поблагодарил друга, медленно поднялся в крытый экипаж и, не оглядываясь, отправился в путь.

## Глава 5

Крытый экипаж Тоссеров въехал во двор под утро — не торжественно, как до этого в Алитее, а торопливо, будто хозяева спешили поскорее спрятаться за собственными стенами. Колёса громыхали по камню, лошади хрипели от усталости, а из-под копыт летела холодная грязь — ночной дождь успел размочить дорогу.

Слуги, выбежавшие на шум, переглядывались и делали вид, что ничего не замечают. В доме, где золото всегда важнее правды, выживали те, кто умел быть глухим. Но даже у самых привычных к чужим тайнам дрогнули лица, когда из экипажа первым вышел Рейтран.

Он держался так, словно возвращался с победой. Подбородок высоко, улыбка — хищная, глаза — блестящие и пустые. На щеке проступал свежий след удара, нос ещё саднил, но юноша будто гордился этой болью: как шрамом, который можно показывать тем, кто посмеет усомниться в его праве на всё.

Из замка показался его отец — Ричард. Следом за ним – сам граф, Генри Тоссер.

Граф Тоссер не спешил. Он всегда двигался так, будто мир обязан подстраиваться под его шаг. Высокий, широкоплечий, с сальными светлыми волосами, которые редко бывали в порядке, он всё равно умел внушать чувство, что перед тобой не человек — стена. Его герб на поясе блеснул на сером рассвете: чёрная «гора» — тот самый стог, который в народе называли то снопом, то курганом — и тонкий знак, похожий на вбитый в него кол.

Генри молчал, пока они поднимались по ступеням. Слуги, как по команде, расступались. Двери распахивались сами собой. В большом холодном зале, где камень держал ночную сырость, граф остановился, повернулся к племяннику и посмотрел на него так, как смотрят на вещь, внезапно оказавшуюся опасной.

Рейтран не отвёл глаза.

Это и стало ошибкой.

— Ты что сделал? — раздался крик, за которым последовал сильный хлопок.

Удар был такой, что звук отдался в камне, как в барабане. Рейтран рухнул на пол, схватился за щёку. Из носа тут же потекла кровь — тонкой, быстрой струйкой. Он вытер её рукавом, будто это пыль, и оскалился.

— Тебе мало того, что ты творишь на моей земле, ты решил и в чужих домах играть в свои грязные игры? — вопил Генри, и в его голосе кипело не только ярость, но и страх: страх потерять контроль.

Рейтран поднялся, сплюнул кровь в сторону и, глядя на дядю снизу вверх — дерзко, почти с удовольствием — произнёс:

— Их дочь оскорбила меня, и я ответил им за это!

— Ты первый оскорбил её, как не пристало юному лорду поступать, — прозвучал ещё один голос: спокойный, глухой. Это был Ричард.

Слова отца прозвучали не как упрёк — как просьба. И потому Рейтран только сильнее расправил плечи.

— Но убить служанку — зачем? — Ричард всё же осмелился добавить, и в этот миг его голос дрогнул.

Рейтран отмахнулся от него так, словно от мухи.

— Я же говорю — я ответил за свою обиду!

Он говорил об этом легко. Буднично. Будто речь шла о разбитом бокале.

Ричард побледнел. Генри, напротив, стал ещё спокойнее — а это было хуже крика.

— Они ничтожество, ты знаешь это! — продолжал Рейтран, сам разгоняя в себе бешенство. — Да они должны радоваться были тому, что я прибыл к ним, а они… они…

Он не договорил.

Генри шагнул вперёд и схватил племянника за шиворот так резко, что тот едва не захлебнулся собственным воздухом. Пальцы графа были сильными, как клещи.

— Что они должны были, а? — Генри наклонился, и его глаза действительно светились в полутьме — не как у человека, а как у зверя. — Должны были принять тебя со всеми почестями, кормить с ложки… и подложить под тебя их дочь? И почему?

Рейтран дёрнулся, но лишь зря. Он почти не сопротивлялся — ему нравилось внимание. Нравилось, что вокруг него шум, что он снова в центре.

— Потому что я племянник императора! — выкрикнул он.

Раздался ещё один удар.

На этот раз Рейтран не упал — удержался на ногах, но голова резко дёрнулась в сторону, кровь снова выступила на губах. Он вытер её большим пальцем и… улыбнулся. Не улыбкой человека — улыбкой того, кому боль кажется игрой.

— Брат, достаточно! — Ричард приблизился, будто собирался закрыть сына собой, но вышло жалко: он не был щитом, он был тенью.

Генри мгновенно вытащил из-за пояса стилет. Металл шепнул на воздухе. Лезвие легло в сторону Ричарда — ровно настолько близко, чтобы тот замер.

— Это ты виноват в том, что твой сын творит всё это, — процедил Генри. — Сначала… были вещи, о которых шептались. А теперь дошло и до убийства.

Он повернул стилет и коснулся холодной кромкой шеи племянника — не раня, но обещая, что может.

Рейтран не испугался. Он выгнул губы, будто ему шепнули комплимент.

— Ну что, убьёшь меня, любимый дядя? — произнёс он, облизывая кровь с губ. — И за что? За правду?

Генри притянул его к себе, почти ласково, и сказал так тихо, что даже камень, казалось, напрягся:

— Да, ты — племянник императора. Но только потому, что твоя тётка заткнула дырку в родословной императора… а он, в свою очередь, заткнул её дырку.

Ричард вздрогнул, будто его ударили. У Тоссеров любили грязные слова, но произносить их вслух при сыне — это было уже не бранью. Это было разрушением последней видимости приличий.

Генри отпустил Рейтрана. Тот упал на пол и медленно поднялся, не отводя взгляда. В глазах плескалось безумие, которое слишком долго кормили вседозволенностью.

— И что теперь будет? — Ричард попытался помочь сыну подняться, но тот оттолкнул его.

— Насколько мне известно, — заключил Генри, обходя племянника по кругу, как охотник, — нам не приходили письма из Алитеи. А значит, Олластеры не хотят решать вопрос между нами, не вмешивая третьих лиц.

— Они трусы, — захохотал Рейтран. — И не полезут на нас! У них даже нет нормальной армии! Они просто заткнутся и будут сидеть у себя, как загнанные лисы.

Генри усмехнулся, и эта усмешка была холодной.

— В этом и проблема, племянничек. Лисы становятся ещё умнее, когда загнаны в угол.

Он перебросил стилет из одной руки в другую — играючи, легко. Лезвие мелькало, как мысль.

— Поэтому мы первые должны сделать шаг и защитить себя. Но для начала…

Рейтран не успел спросить, что «для начала».

Генри оказался у него за спиной, схватил за длинные волосы — те самые, которыми Рейтран гордился, как знаменем. Рывок — и юноша на коленях. Ещё один удар — уже не по лицу, а по гордости.

— Не смей! — выкрикнул Рейтран, пытаясь вырваться. — Не трогай!

Генри поставил тяжёлую ногу ему на икры и удержал, как удерживают животное.

Стилет шуршал, резал пряди. Длинные светлые волосы падали на камень, как пыльное золото. Рейтран дёргался, хватал воздух, иногда задевал Генри руками — но тот стоял, как памятник.

— Это будет тебе уроком, — рявкнул граф, — когда в следующий раз захочешь кого-то убить!

Рейтран замер. На мгновение. А потом его лицо исказилось: слёзы выступили не от раскаяния — от унижения. Губы дрожали, и он шептал сквозь зубы одно и то же, как заклинание:

— Ненавижу… ненавижу…

Генри швырнул ему в лицо срезанные пряди.

— Да. Ведь я тебе не очередная девка, чтобы нравиться, — сказал он и убрал стилет за пояс.

Ричард наконец сорвался:

— Это уже слишком, брат!

Он поднял сына, и на этот раз Рейтран не сопротивлялся — не потому, что смирился, а потому, что копил. Он смотрел бешено, сухо, так, будто в голове уже строил месть, и шептал:

— Мои волосы… как он посмел…

— Всё в порядке, — дрожащим, выученным тоном произнёс Ричард, — они отрастут. Сейчас мы приведём тебя в порядок. Не волнуйся.

Они ушли.

Шаги стихли. Дверь закрылась.

Генри остался один в пустом зале. Он медленно прошёл к креслу, сел и на секунду прикрыл глаза. Не от усталости — от того, что внутри расползалась старая, вязкая мысль: дом Тоссеров рос на хитрости, на деньгах, на привычке покупать молчание… но зверь, которого они вырастили, мог стать слишком громким даже для золота.

Он открыл глаза и посмотрел на каменный пол, где лежали пряди волос.

— Лисы, — тихо сказал он самому себе. — Загнанные лисы кусаются в шею.

И в этот миг Генри впервые подумал не о том, как наказать племянника.

А о том, как сделать так, чтобы племянника… вовремя убрать с доски.

## Глава 6

Лето и Мира были в пути уже больше суток. Ночь они провели на постоялом дворе, выдав себя за детей торговца: мол, отец ушёл вперёд с товаром, а им велено догнать его на тракте. Хозяин сперва и слушать не хотел — слишком уж «чистые» да спокойные для купеческих ребятишек. Но несколько лишних монет быстро сделали его и приветливым, и разговорчивым ровно настолько, насколько нужно: он показал им комнату, распорядился насчёт ужина и завтрака — и, что важнее, перестал задавать вопросы.

С тех пор они держались одной и той же тактики: меньше слов, меньше взглядов, меньше примет.

Дорога тоже не располагала к беседам. На тракте им попадались люди, которых в Алитее Мира почти не видела: оборванные семьи у обочин, молчаливые бедняки с пустыми глазами, бредущие куда-то без повозок и без цели; кто-то просил воды, кто-то — просто смотрел, пока они проезжали мимо. Несколько раз навстречу прошли солдаты — не строем, а кучкой, будто охота у них была не на зверя. Лето каждый раз невольно расправлял плечи и держал руку ближе к ремню, а Мира ниже натягивала капюшон и ускоряла шаг лошади.

И всё равно она почти не говорила.

Лето заметил это ещё в первые часы: Мира сторонилась его, отвечала односложно, взгляд уводила так, будто каждое слово — лишнее. Даже когда они сверяли путь, она стояла чуть в стороне, не подпуская его к своей сумке. Сумка была тяжёлой; если лошадь оступалась, внутри тихо шуршало — сухо, пергаментно. Мира держала ремень так, словно это не вещи, а последнее, что у неё осталось.

Когда имение Олластеров осталось далеко позади, Лето всё-таки решился.

Мира вела их неуверенно: на перекрёстках путалась, то и дело останавливалась, вглядываясь в бережно перерисованную карту из отцовской библиотеки. Сомнение мелькало на её лице всё чаще, и она раздражённо прятала его, как прячет слабость.

— Мне нужно на юг, — сказала она наконец. — Дальше Южных земель.

— За границу Империи? — уточнил Лето.

Она кивнула, не глядя на него.

— Тогда почему мы идём на восток, к Дредлоку?

— Путаем следы, — ответила Мира ровно. — На востоке можно спуститься по реке и уйти на юг быстрее. И… тише.

Лето проглотил ещё один вопрос. Он поймал себя на неприятной мысли: ей важнее не его помощь, а то, чтобы он не мешал.

И это было трудно принять.

Она была рядом — живая, взрослая, упрямая, — а всё равно будто держала его на расстоянии вытянутой руки. Не такой он помнил Миру. Или, может, он просто никогда по-настоящему её не знал.

Прошла неделя.

День клонился к вечеру, когда их накрыл ливень — такой, что дорога мгновенно стала вязкой кашей, а плащи потяжелели, словно на плечи накинули мокрые шкуры. Впереди показалось небольшое поселение. Искать что-то лучше было поздно: на площади уже сворачивали лавки, последний воз скрипнул и исчез в переулке. У таверны горел тёплый свет в окнах, и он манил сильнее любого здравого смысла — просто в тепло.

Они оставили лошадей под навесом и сняли багаж. Лето потянулся к сумке Миры — та, как всегда, казалась слишком тяжёлой для дороги, и внутри сухо шуршало, будто пергамент. Но Мира перехватила ремень быстрее, чем он успел коснуться.

— Я сама, — коротко сказала она, и на этом разговор закончился.

В зале их встретил густой слой запахов: кислое пиво, лук, мокрая шерсть, копоть и что-то жирное с кухни. И ещё — глаза. Десятки глаз, которые сразу задержались на них слишком внимательно.

У дальнего стола неумытые работяги ели руками и спорили, не снижая голоса. Рядом пьяницы хохотали, бросая кости по столешнице. У стены сидели двое солдат; один, погладив ус, растянул рот в сальной улыбке и подмигнул Мире. Она мгновенно натянула капюшон ниже и закинула сумку за спину так, будто закрывала ею половину себя.

К ним подошла невысокая полная женщина. Она вытерла руки о залатанный фартук, заткнула выбившуюся прядь под чепец и смерила их взглядом, в котором было больше счёта, чем любопытства.

— Вы постоять пришли или дело есть? — спросила она низким голосом.

Лето выступил вперёд, снял капюшон и учтиво спросил, найдётся ли комната на ночь.

— Найдётся, — кивнула женщина. — Наверху. Кровать одна. Не на двоих, конечно… — она ухмыльнулась, разглядывая их так, будто примеряла чужие тайны. — Вам подойдёт, голубки?

Лето заметно смутился.

— Нет… вы не так поняли. Мы… брат и сестра. Отстали от отца. Он торговец.

— А, ну понятно, — отозвалась она с таким видом, будто услышала старую песню. — Такие у нас тоже бывают.

Она поманила их за собой. Проходя мимо стойки, они увидели хозяина: за досками стояла огромная фигура — лысый бородатый великан. Он облокотился на стойку, и из-под суровых тёмных бровей смотрели тихие, почти грустные глаза. Женщина хлопнула его по спине и бросила что-то про «новых постояльцев». Великан не ответил — лишь глухо хмыкнул, будто ему эта новость была не в радость.

Женщина вернулась со связкой ключей и кивнула в сторону стойки:

— Этот здоровяк — Дэз, мой муж. Не разговорчивый. Но если что — к нему. Я — Отта. За харчевню и спальни отвечаю я. Платить вовремя, беспорядка не разводить — рука у Дэза тяжёлая.

Она ещё раз выразительно указала на мужа и повела их к лестнице.

Комната наверху оказалась тесной: кровать, стул, столик в углу. В мутное окно виднелась площадь; последние торговцы уходили, и в домах напротив то тут, то там загорались слабые огоньки. Мира задержалась у стекла, будто искала там что-то, чего нельзя назвать вслух.

Сзади раздался голос Отты:

— Чисто. Крыс нет. Окна не открывать — стекло держится плохо. Три рэма за ночь.

— Три? — Мира резко обернулась. — У вас не трактовый постоялый двор, чтобы такие цены ломить.

Отта подошла к ней почти вплотную. От неё пахло луком и горячим жиром, а слова прозвучали мягко — слишком мягко.

— Не думаю, что вы часто ночевали в тавернах… — шепнула она. — В ваших-то одеждах. Три рэма за ночь, полтора — за ужин и завтрак на двоих. И я промолчу о парочке благородных детишек, которым захотелось приключений в нашем городишке.

У Миры похолодела спина. Первый раз с момента побега кто-то сказал им это прямо — без улыбок и обходных слов: вы тут чужие, и вас видно.

Лето шагнул между ними, перекрыв Миру плечом, и спокойно произнёс:

— Конечно, хозяйка. Вот четыре с половиной рэма за ночь и еду. И ещё пятьдесят фостусов — за недопонимание. Итого пять рэмов.

Он отсчитал блестящие монеты, даже не меняясь в лице. Отта взяла их так, словно всю жизнь ждала именно этих монет, спрятала в карман юбки и расплылась в довольной улыбке.

— А вы мне нравитесь, господин. Считать умеете.

Она снова взглянула на Миру — оценивающе, как на товар, который можно выгодно сбыть, — подмигнула и пошла к двери.

Наконец они остались одни.

Мира шумно выдохнула — так, будто всё это время держала воздух в груди — и уже открыла рот, но дверь снова распахнулась без стука.

Отта просунулась в комнату, будто имела на это право.

— Когда будете готовы — спускайтесь. Скажете Дэзу, что есть хотите. Он вам постель передаст.

И так же быстро исчезла, оставив после себя скрип двери и ощущение, что даже стены здесь слушают.

Только когда шаги затихли, Мира стянула мокрый плащ и бросила его на спинку стула. Лето снял свой, повесил аккуратнее — привычка к порядку не отпускала даже в чужой дыре.

Они молча приводили себя в порядок. Мира села на край кровати, распустила косу. Волосы спутались, прилипли к мокрым щекам. Она достала из сумки гребень — подарок матери — задержала на нём взгляд на секунду дольше, чем надо, и, будто передумав, убрала обратно. Попробовала расправить пряди пальцами.

Лето тем временем снял сапог и вытряхнул из него камешек, который натирал пятку всю дорогу.

— Я сегодня на стуле, — сказал он, будто ставил точку. — Раз других вариантов нет.

— Хорошо, — коротко ответила Мира, не глядя на него.

Лето посмотрел на её сумку, на руки, которые упрямо не брали гребень, на то, как она стоит к нему спиной — и это вдруг показалось ему не просто усталостью.

— Через пару дней пересечём границу Дредлока, — начал он осторожно. — Держаться бы ближе к тракту. Меньше шансов нарваться на солдат. Они устраивают облавы в поселениях… ищут беглецов.

— Ага, — отозвалась Мира так, будто он говорил про погоду.

Ему показалось — она его не слышит. Или делает вид, что не слышит.

— Чем дальше на восток, тем хуже будет с ночлегом, — он поднялся, прошёлся по комнате, будто искал себе место. — Люди там… не слишком гостеприимны.

Мира промолчала. Подошла к окну, упёрлась ладонями в подоконник, глядя на тёмную площадь. Лето остановился рядом, но не слишком близко.

— Ты так и не сказала, куда мы идём, — тихо спросил он.

— Я сказала, — Мира выдохнула с раздражением. — На восток. Потом на юг, дальше Южных земель.

— Это не ответ, Мира. Там десятки дорог и сотни деревень. Мы же не можем ехать «куда-нибудь».

Она резко повернулась.

— Тебе-то какая разница?

Голос прозвучал неожиданно остро — будто хлестнула мокрой плетью.

— Ты сам увязался за мной. Я не просила. Ты всё ещё можешь развернуться и поехать домой, к своим. — Она усмехнулась криво. — Думаешь, я пропаду без тебя? Без героя-спасителя с мечом?

Лето будто не сразу нашёл, чем дышать. Ему стало одновременно и стыдно, и зло — за несправедливость этих слов.

— Почему ты так говоришь? — осторожно спросил он. — Разве я… не заслуживаю доверия?

Мира усмехнулась — коротко, почти беззвучно.

— Доверия…

Лето сделал шаг ближе, нерешительно положил руку ей на плечо — как тогда, в детстве, когда она падала с лошади или сдирала колено. Хотел продолжить, объяснить, что он рядом не из прихоти.

Мира стряхнула руку так резко, будто обожглась.

— И что? — она сверкнула глазами. — Чего ты ждёшь? Что я брошусь к тебе с благодарностью? Не будет этого.

Она отвернулась к окну, сложила руки на груди. В этой позе было всё — и защита, и вызов.

Лето хотел отступить, проглотить. Но в груди уже полыхнула обида — за тон, за холод, за то, что она отталкивает его, словно он виноват в самом факте своего присутствия.

Он сжал кулак — и сам не заметил, как шагнул вперёд.

Схватил её за плечо и резко развернул к себе.

— А чего ждать? — сорвалось у него. — Что ты снова решишь ударить меня ножом, как тогда?

Мира вскрикнула — не от боли, от неожиданности. Сердце ударило так, что на миг потемнело в глазах.

Он был рядом — слишком близко. И она вдруг почувствовала его силу не как абстракцию, а как факт: рука на плече, хватка, которой она не может противиться. Не мальчишка. Не тот, с кем они дрались деревянными мечами и валялись в снегу.

Другой.

Это осознание обожгло стыдом — и страхом, который она тут же возненавидела в себе.

— Ты ответишь? — голос Лето дрогнул, но стал жёстче. — Будешь опять нападать?

— Я… — Мира сглотнула. — Это была случайность.

Она дёрнулась, пытаясь освободиться. Он на секунду отпустил — и тут же перехватил её за локоть, крепче, чем надо. Словно боялся, что она уйдёт не в сторону, а навсегда.

— Ты так и не объяснила, почему, — сказал он тише. — Может, наконец скажешь?

Мира опустила голову. Плечи поднялись, будто ей стало трудно дышать. Она больше не вырывалась — только стояла, глядя в пол, и пальцы на руках дрожали от напряжения.

— Неужели ты так и не догадался… — прошептала она. — Да и какая разница…

Лето отпустил её локоть. Не резко — как будто тоже понял, что перешёл черту. Но вопрос уже не мог исчезнуть.

— Я не понимаю, — сказал он глухо. — Что я сделал? Что я сделал, чтобы ты подняла на меня нож?

Мира подняла взгляд. Глаза блестели, но она упрямо держалась — из последних сил.

— Ты предал меня! — выкрикнула она, и голос сорвался. — Ты… ты так легко согласился. Принял её предложение… — она мотнула головой, словно пыталась выбросить картинку из памяти. — Ты предал меня!

— Предложение?.. О чём… — начал Лето — и осёкся.

Он понял.

Это случилось в день годовщины победы империи в Западной войне. Их отцов пригласили во дворец.

Лето уже бывал там ребёнком, но теперь, в пятнадцать, шёл рядом с отцом уверенно — будто ему принадлежали эти мраморные лестницы, эти голоса, эти взгляды. Он улыбался, отвечал на вопросы лордов, ловил одобрение, не успевая заметить, как оно пьянит сильнее вина.

Мира тоже была во дворце. Она видела его издалека — то у колонн, то в кругу молодых девиц, то рядом с отцом. Несколько раз пыталась подойти, но каждый раз кто-то перехватывал его, затягивал в разговор, увлекал в танец или просто уводил — легко, словно Миру и не ставили в счёт. Она ловила его взгляд и тут же теряла. В груди собиралось глупое, детское: «сейчас», «ещё минуту», «он увидит».

Но он не видел.

В какой-то момент к Лето с отцом подошёл император. Спросил о делах в графстве, о будущем юного Рейнхарта — ровно, будто проверял товар перед покупкой. Лето держался учтиво и спокойно.

И тогда к ним подошла молодая императрица — робкая улыбка, мягкий голос — и рядом с ней маленькая Алессия, любимая двором за кротость и фарфоровую красоту. Девочка сделала реверанс так старательно, что зал на секунду притих — в ожидании забавы.

— Граф Рейнхарт… — серьёзно произнесла она и подняла подбородок. — Я буду рада, если ваш сын станет моим супругом.

Император рассмеялся — громко, довольным смехом человека, который привык, что даже детские слова звучат по его воле. Императрица просияла. Отец Лето неловко попытался смягчить:

— Ваша светлость… вы слишком юны для подобных речей…

Алессия посмотрела на отца — и тот кивнул, не теряя улыбки.

— Самое время.

Лето тоже улыбнулся. Ему показалось — это игра. Очередная дворцовая забавка, где все знают правила и никто не воспринимает всерьёз. Он поклонился — красиво, почти взрослым жестом — и сказал, что с радостью принимает предложение.

Слова прозвучали легко. Так легко, что он тут же вернулся к разговору с императором, будто ничего не произошло.

А Мира, стоявшая в стороне, услышала это так, будто по ней ударили.

Она не знала, что именно её ранит сильнее: то, что он согласился — даже в шутку, даже из учтивости, — или то, что он согласился так просто, не оглянувшись, не вспомнив, что где-то рядом есть она. Всё, что копилось за вечер — его отстранённость, чужие улыбки, её попытки пробиться — вдруг сложилось в одно горькое, унизительное: «ты для него никто».

Позже, уже ближе к ночи, Лето, охмелевший от внимания и вина, вышел в сад — освежиться. Там, в тёмном углу аллеи, он услышал тихие всхлипывания.

Мира сидела на скамье, опустив голову. Пальцы дрожали. В руке у неё блеснул небольшой нож — откуда он взялся, Лето так и не понял: то ли с кухонного стола, то ли из общей суеты праздника, то ли просто оказался под рукой, когда у человека внутри рвётся нитка.

— Я всё слышала, — выкрикнула она, едва он подошёл ближе.

Лето растерялся. Попытался сказать что-то успокаивающее, шагнул к ней — и тут она подняла нож, выставила перед собой, как щит.

— Не подходи!

Она рыдала и злилась одновременно — на него, на себя, на то, что вообще позволила себе ждать от него чего-то. Слова срывались: «предатель», «ты даже не посмотрел», «ты…»

Лето стоял, пошатываясь, и всё ещё не понимал, что это не сцена ревности и не каприз — что для неё это конец чего-то важного, что она хранила в себе с детства.

Мира махнула ножом в воздух — не целясь, не рассчитывая, не желая ранить. Просто отмахиваясь от боли.

И вдруг почувствовала сопротивление.

Лезвие зацепилось за ткань его сюртука — у самого подола. Раздался короткий, сухой звук разрыва. Мира замерла, словно очнулась. Быстро выдернула нож, судорожно посмотрела: крови не было. Только разрезанная ткань — как метка.

Она побледнела, бросила на Лето взгляд — злой, испуганный, униженный — и сорвалась с места. Исчезла между деревьев так быстро, будто боялась, что если задержится ещё на секунду, то распадётся прямо там, на дорожке.

Лето остался один. Сел на ту же скамью и, не до конца осознавая, что произошло, просунул палец в разрез на ткани. Даже усмехнулся — глупо, по-пьяному: «ну и дела…»

Утром он решил, что ему всё привиделось. Но когда служанка принесла сюртук и указала на порванный подол, реальность догнала его холодно и безжалостно.

И теперь, спустя три года, он вдруг увидел ту ночь иначе: не как странный приступ Миры, не как «детскую дурость», а как её боль. Как её любовь, которую он не заметил — потому что в тот вечер был занят собой.

Он понял: для неё это не было шуткой.

Лето стало неловко — не той привычной неловкостью, когда он «сказал не то», а тяжёлым, стыдным осознанием: он правда мог быть для неё всем, а для себя сделал из этого пустое место. Он вспоминал её взгляд в саду — не злой даже, а сломанный. И понимал, насколько легко в ту ночь раздавил её, сам того не замечая.

Он отпустил её руку и сделал шаг назад, словно давая ей воздух. Сжал губы, потупил взгляд.

— Я… — выдохнул он, но слова застряли.

Мира тоже смотрела в пол. Плечи были напряжены, как струна. Будто она держала себя не разумом — силой воли, чтобы не сорваться снова. Потом, собравшись, подняла голову.

— То, что я сделала, — произнесла она ровнее, чем чувствовала, — было неприемлемо. И я… я хочу попросить у тебя прощения. Пусть поздно.

Она подошла и протянула руку — жест взрослый, почти официальный. Не ласка, не примирение «как раньше», а признание: да, было.

Лето посмотрел на ладонь и, прежде чем коснуться, коротко сказал — тихо, без позы:

— Я тоже виноват. Тогда. И сейчас. Я был слепым идиотом, Мира… Прости.

Только после этого он пожал её руку. Осторожно, будто боялся сделать больно ещё раз.

— Но если мы идём вместе, — продолжил он уже спокойнее, — мне нужно понимать, куда. Не «восток, юг», а куда именно. Иначе я не смогу ни помочь, ни защитить. Я не прошу поклонов. Я прошу доверия.

Мира тяжело выдохнула, упёрла руки в бока — привычный жест, когда её зажимают в угол вопросом. Помолчала секунду, выбирая формулировки, которые не раскроют лишнего.

— На юге, ближе к горам, есть место… что-то вроде монастыря. Туда не просто так идут: у них большая библиотека. Манускрипты, родословные, старые записи… — она на миг отвела взгляд, и это выдало её сильнее любых признаний. — Мой отец бывал там. До войны. Вернулся другим человеком. Я хочу понять, что он там нашёл. И… что он от нас скрывает.

Лето усмехнулся, но не зло — скорее так, чтобы вернуть им обоим возможность дышать.

— Настолько невыносима перспектива брака, что ты сбегаешь к книгам?

Мира смерила его серьёзным взглядом — без прежней колкости, но твёрдо.

— Я не похожа на сестёр. Тебе ли не знать.

Лето кивнул: да, знал. И всегда знал — просто раньше это казалось «особенностью», а теперь стало причиной войны с собственной жизнью.

— И я понимаю, — добавила Мира, медленно прохаживаясь по комнате, — что это место не для тебя. Не для солдата. Я не могу заставить тебя… оставаться.

Лето сел на стул, вытянул ноги, наигранно важным тоном произнёс:

— А вдруг монастырю нужна стража? Истинный рыцарь, защитник библиотек и благочестивых стен.

Она впервые за долгое время улыбнулась — осторожно, будто проверяя, не обернётся ли улыбка новой болью. Но атмосфера и правда начала отпускать.

Они поговорили ещё немного — уже без крика, без остроты, с паузами, в которых было больше смысла, чем в словах. Перед тем как выйти, Лето снял меч и спрятал его под кровать, чтобы не бросался в глаза, и, задержавшись у двери, бросил через плечо:

— Я спущусь вниз. Узнаю, что тут с ужином… и кто в зале.

Мира кивнула. Когда дверь закрылась, она только тогда позволила себе выдохнуть по-настоящему — и впервые за всю дорогу почувствовала: рядом с ней не мальчишка из детства, а живой, сильный человек. И это пугало не меньше, чем успокаивало.

Наконец они были внизу. Пара направилась к стойке, над которой то и дело мелькала громада Дэза. Отты не было видно; с кухни доносились звон посуды и тяжёлые удары поварёшки о котёл.

Увидев подростков, Дэз смерил их взглядом — долгим, без улыбки — и коротко мотнул головой, будто спрашивал: «Чего надо?» Лето попросил ужин и постель. Верзила молча указал подбородком на зал, на свободное место у стены, и скрылся на кухне.

Они прошли в зал.

Запахи — пиво, жар, мокрые плащи, пот — накрыли сразу. Работяги и солдатня всё так же шумели, играли в кости, хлопали кружками о столы. Кто-то хватал проходящих девиц за талию и ниже — и тут же получал в ответ брань или пощёчину от тех, кто не боялся. Краснолицые пьяницы спорили о чём-то, вскакивали, толкались, обливались пивом — драка каждый раз казалась неизбежной, но тут же сдувалась, стоило кому-то наткнуться на тяжёлый, неподвижный взгляд Дэза. Иногда вместо него в воздухе летел голос Отты — резкий, хозяйский, обещающий неприятности тем, кто «пачкает добро».

Мира чувствовала себя здесь чужой до боли. Она сотни раз убеждала себя, что ей не место среди родни, что она «лишняя», что её понимает только отец… но сейчас, среди грубых голосов и липких взглядов, она впервые по-настоящему захотела обратно — в чистые залы, в привычные правила, даже в ту клетку, откуда сбежала.

Лето заметил, как она инстинктивно втягивает голову в плечи и держит сумку ближе к себе, будто это щит. Он не стал трогать её, не стал «успокаивать», только сел так, чтобы Мира оказалась чуть в тени и с краю — чтобы к ней нельзя было подойти со спины.

Вскоре им принесли скромный ужин — картошку да овощную похлёбку. Мира ела почти машинально, больше слушая зал, чем ложку. Лето — внимательнее, чем казалось: взглядом он отмечал солдат, выходы, руки на поясах.

Когда они закончили, в зале стало громче. Кто-то уже получил оплеуху, кого-то Дэз без лишних слов вывел за шиворот наружу — просто поднял, как мешок, и выставил за дверь. Подойдя с посудой к стойке, они увидели, как верзила раздаёт очередную кружку. Он хмыкнул, забрал миски, сунул им постель — и уже хотел отвернуться, как рядом с посетителем, только что взявшим напиток, будто из воздуха вырос гвардеец.

Тот встал ему за спину. Посетитель развернулся — и врезался в жёсткий мундир. Пиво плеснуло на грудь гвардейца.

— Ты что, слепой?! — взвыл тот так, что половина зала повернулась.

Мужик побледнел, начал лепетать, что случайно, что он купит напитки и ему, и его товарищам… Товарищи как раз тут же нашлись — два таких же, в форме, с одинаковыми пустыми улыбками.

Но гвардейца это не устроило. Он схватил мужика за грудки и потащил к выходу.

Мира и Лето невольно стали свидетелями. Гвардеец и двое его людей выволокли неуклюжего мужика на улицу так, будто он и не человек вовсе. Тот был в одной холщовой рубахе и штанах, на ногах едва держался. Часть посетителей, подогретых зрелищем, потянулась следом. Другие улюлюкали, кто-то хмыкал, кто-то читал молитвы.

Хозяева таверны не двинулись с места. Дэз стоял, как стоял. Отта — тоже.

Мира на шаг подалась к двери: любопытство и ужас боролись в ней, как две руки. Но Лето мягко, без силы, удержал её за предплечье и едва слышно сказал:

— Не надо. Смотри, но не лезь.

Снаружи раздавались крики. Было слышно, как мужик падает на мокрую землю и снова просит пощады. Шум то затихал, то вспухал, перемешиваясь с хохотом.

Через минуту в таверну вошёл один из гвардейцев. Он подошёл к стойке, где стояли Дэз и Отта, и деловым тоном произнёс:

— Вы не поверите… у него клеймо каторжника. — Он будто гордился находкой. — Вот, держите… как полагается за беспокойство.

И кинул на стойку небольшой кошель — в нём звякнули монеты.

Отта среагировала мгновенно: цепкая рука схватила кошель, как птица добычу, и исчезла в кармане юбки. Гвардеец ушёл, не оборачиваясь.

Дэз посмотрел на карман, в который Отта спрятала деньги, потом на неё. Глаза у него были всё такие же тёмные, но в них на миг вспыхнуло что-то тяжёлое — не злость даже, а усталое отвращение. Он коротко фыркнул, словно выплюнул воздух.

Отта что-то пробормотала себе под нос — злое, недовольное — и скрылась за дверью на кухню, звякнув защёлкой.

А Лето, не говоря ни слова, взял постель и первым двинулся к лестнице, показывая Мире: вверх, сейчас же.

Наутро, когда Мира проснулась, в комнате было непривычно тихо. Лето не было.

На стуле, где он провёл ночь, аккуратно сложенным лежал его плед. Рядом — сумка с вещами. Девушка выбралась из холодной постели и подошла к окну. Внизу городок медленно оживал: где-то скрипела телега, кто-то ругался, хлопали ставни, по площади потянулись первые торговцы.

Мира переоделась в высохшую одежду и, как по привычке, сразу проверила свою сумку — ту самую, тяжёлую. Пальцы нащупали внутри плотный шорох: пергамент, бумага, какие-то свёртки. Всё на месте.

Дверь медленно открылась. Вошёл Лето, стряхивая с плаща капли, хотя дождь уже стих.

— Проверил лошадей, — сказал он вполголоса. — И договорился о завтраке. Погода ясная. Поедем сразу, как соберёмся.

Внизу, в полупустом зале, было на удивление спокойно. Кроме них — один постоялец у стены да горстка торговцев, которые, жуя хлеб, обсуждали товар и цены. Мира почувствовала, как ночной страх отпускает, будто её действительно накрыли крышей — пусть чужой, пусть шаткой.

Они доели быстро. Лето не задерживался, даже не смотрел по сторонам — лишь коротко отметил вход, стойку, лестницу. Когда они направились наверх за вещами, дверь таверны хлопнула, и в зал вошёл кто-то с улицы. Голос прозвучал достаточно громко, чтобы услышали все:

— Тут, говорят, детки графские пропали. Не слыхала такого?

Мира замерла на ступени, как столб. Сердце ухнуло вниз. Она будто вросла в дерево лестницы — ни шагнуть, ни вдохнуть. Лето, шедший за ней, подошёл ближе и почти беззвучно произнёс:

— Идём. Сейчас же.

Но Мира не могла двинуться. Её внимание, как крюк, зацепилось за разговор.

— Да что ты говоришь, — ответила Отта, и в её голосе не было ни удивления, ни сочувствия — только привычная деловая оценка. — Даже не знаю, Стэн… а какой мне с этого прок?

Стэн хмыкнул.

— Как всегда — больше, чем от стражи получишь. Давай, выкладывай: слышала что? Только сегодня новости пришли из имения графа. Там заварушка, говорят. Награда большая. Так что хорошо получишь, как всегда.

Слова «награда большая» Мира услышала особенно отчётливо — как удар по виску.

Лето осторожно, но настойчиво толкнул её плечом, словно возвращая к телу.

— Иди, — повторил он. — Пожалуйста.

Наконец Мира моргнула, будто проснулась, и они поспешили наверх.

В комнату они влетели. Лето схватил свою сумку и меч — привычным движением, без паники. Мира подхватила тяжёлую сумку так, будто держала не вещи, а собственную жизнь. Они уже собирались выскочить обратно в коридор, как дверь открылась — и проход заслонила высокая фигура.

Дэз.

Он стоял молча, заполняя собой весь дверной проём. Руки — оголённые, жилистые — были напряжены, костяшки побелели, словно он только что сжимал что-то до хруста. Он сделал шаг вперёд — уверенно, прямо, будто шёл на таран.

Лето дёрнулся к мечу.

Дэз перехватил его руку одним движением — крепко, без боли, но так, что стало ясно: спорить бесполезно. Взгляд великан перевёл с Лето на Миру — и задержал, словно взвешивал её, как мешок с зерном: правда или обман?

— Уходить надо, — тихо произнёс он.

Мира не сразу поверила, что услышала. Голос у Дэза оказался низким и хриплым — как у человека, который редко пользуется словами.

— Вы… говорите? — выдохнула она, сама испугавшись своего вопроса.

Дэз кивнул.

— Говорю. Не люблю.

Он отпустил руку Лето. Тот медленно убрал меч, не сводя глаз с великана.

Дэз поманил их пальцами и жестом велел тише. Вывел в короткий коридор, где пахло мокрым деревом и дымом. Открыл окно. Снаружи, прямо под подоконником, виднелась узкая лестница, ведущая вниз, к навесу и лошадям.

— Быстро. И без шума, — сказал он.

Мира, уже держась из последних сил, спросила, почему.

Дэз опустил взгляд — будто ему было неприятно произносить это вслух.

— Вы дети. Не преступники. Просто бежите.

Лето не стал спорить. Он первым полез вниз — и, оказавшись на земле, поднял руки.

Мира скинула ему сумку. Она глухо стукнула о его плечо — тяжёлая, набитая так, что внутри снова зашуршал пергамент. Лето только сильнее сжал ремень — ни вопроса, ни попытки забрать у неё «поудобнее».

— Спасибо вам, — сказала Мира, спускаясь.

Дэз ответил не сразу. Словно выбирал, стоит ли говорить ещё одно.

— Будьте хорошими, — произнёс он наконец.

И закрыл окно.

Мира спрыгнула вниз. Лето уже держал поводья. Она вскочила в седло, не оглядываясь. И через минуту они были в дороге — прочь из городка, прочь от этой таверны, от цепких рук Отты и от слова «награда», которое теперь преследовало их, как лай за спиной.

## Глава 7

Когда Теодор прибыл в Астарию, столицу империи, он направился прямиком к дому Трана — младшего брата Галена. Тран служил в гвардии императора, в личной охране Его Высочества.

Дом оказался скромным, почти тесным для человека такого положения: узкий фасад, низкие окна, ухоженный, но без лишней роскоши. Теодор отметил это мельком — в столице, где камень стоил дороже земли, даже верные люди Трона жили не так, как о них судачили в провинции.

Хозяйка встретила его на пороге. Набожная, тихая женщина, она помогла Теодору устроиться, хлопотала у очага и то и дело благодарила Отца и Мать за гостя, словно боялась сказать лишнее слово без молитвы.

— Сегодня прилетел ворон, письмо для вас, милорд, — сказала она, протягивая аккуратно свернутый свиток. — Супруг во дворце. Ваш слуга уже к нему направился — сообщат императору о вашем приезде. Гален писал, дело срочное… Будем надеяться, государь примет вас в ближайшие дни. А пока прошу к столу: всё накрыто.

Теодор поблагодарил хозяйку и, оставшись один, разломил печать. Письмо было от Раэлин. Поиски детей успехом не увенчались, и она приняла решение объявить об их пропаже официально.

У Теодора неприятно сжало внутри. Он хотел избежать огласки — не из трусости, а потому что понимал, как быстро слух становится оружием. Пропажа Мирайн и Лето могла сыграть на руку тем, кто и так готов был искать в его словах слабину — особенно в деле против Рейтрана.

Приняв, что обратного хода уже нет, он заставил себя отложить письмо и спустился к обеду. Сидеть за столом было трудно: мысли возвращались то к кухне, где нашли тело, то к восточной роще, по которой ускакали дети. После он написал ещё несколько писем в имение — коротких, распоряжательных, и отдельно попросил Раэлин сообщить о положении старшей дочери, о котором она в письме умолчала.

Едва он успел отправить воронов, как в дом вбежал запыхавшийся слуга.

— Милорд… вас ждут во дворце. Немедля.

Хозяйка всплеснула руками, на её лице мелькнуло одновременно благоговение и тревога.

— Видно, император считает вас важным господином, милорд… Да ниспошлёт Матерь благодать вашим деяниям.

Теодор взял необходимое, велел оседлать лошадей и вместе со слугой направился ко дворцу. День клонился к вечеру, улицы густели людьми: торговцы сворачивали лотки, носильщики ругались у телег, мальчишки сновали между плащами, а в узких переулках пахло дымом, горячим жиром и сыростью камня. Жизнь столицы текла иначе, чем в графствах, и Теодор уже отвык от этой толчеи и шума, который не умолкал даже на закате.

У дворцовых ворот их ожидал Тран — в белой, до слепоты чистой броне с золотым солнцем на груди. Рослый мужчина, с густыми тёмными волосами, в которых только-только проступала седина, он выглядел так, будто сам был частью той стены, что отделяла Трон от остального мира.

— Граф Олластер, — прозвучал его низкий голос. — Его Высочество ждёт вас. Совет тоже собран… Значит, дело и правда серьёзное.

Теодор кивнул и, прежде чем двинуться следом, отметил взглядом гвардейцев у ворот: их было больше, чем он помнил по прошлым визитам.

— Здесь всегда столько охраны? — спросил он, стараясь говорить ровно.

Тран на мгновение задержал взгляд на карауле, будто сам прислушивался к камню под ногами.

— Сегодня утром император приказал усилить стражу. Причин не назвал, — ответил он. И, не давая продолжить расспросы, добавил уже привычным деловым тоном: — Я вас провожу.

Он положил ладонь на рукоять меча и повёл Теодора к дверям дворца — бодрым шагом человека, который давно привык не спрашивать “почему”, если приказ уже отдан.

Вокруг становилось всё темнее. Лампы ещё не зажгли, и Теодор осторожно поднимался по лестнице, прислушиваясь к трости и шагам, чтобы не оступиться.

Они прошли через череду холлов — холодных, пустых, звенящих эхом — и наконец оказались в большом парадном зале императора.

Пол там будто светился белизной мрамора. Камень уходил ввысь, перетекая в колонны, которые держали огромный купол, обитый золотом. В центре купола распласталось солнце — не просто знак, а символ, превращённый в приказ: смотри, помни, преклонись. В этом помещении человек невольно чувствовал себя ничтожным — маленьким, слабым, как будто забытым богами.

В конце зала тянулись ступени к трону. За троном возвышался витраж — то же солнце, что и наверху, только в стекле, в огнецветных прожилках, как рана. Герб императорского дома Вигилиусов. Сотни лет назад они пришли сюда с Севера, объединили разрозненные земли и назвали их империей Бореалис. Первые императоры возводили дворцы так, словно строили не дом, а доказательство собственной божественности — и этот зал, как и весь дворец, был создан именно для этого.

На троне сидел гладковыбритый мужчина. Длинные волосы цвета спелой пшеницы были зачёсаны назад, лицо — спокойное, почти безличное. На голове — корона: из венца, будто лучи, поднимались зубцы; каждый украшен камнем — знаком графства империи.

У подножия ступеней по трое с каждой стороны расположились представители Совета. Дорогие одежды, перстни, цепи — всё сияло, но сами они держались в тени, словно предпочитали оставаться частью декора, а не голосом. На фоне Трона они казались меньше, чем были на самом деле.

Теодор пристально посмотрел на императора и на полукруг Совета, затем пошёл вперёд. Глашатай объявил его прибытие так громко, будто выводил на середину не человека — приговор.

Лорды и придворные следили за каждым его шагом: кто-то усмехался, кто-то перешёптывался, кто-то откровенно ждал зрелища. За Теодором шёл Тран. Он ступал ровно, по-гвардейски, будто и здесь сохранял строевой ритм. У основания ступеней Тран остановился и встал рядом с остальными слушателями, оставив Теодора одного под взглядом Трона.

Теодор преклонил колено.

— Граф Олластер, владыка Алитеи, герой Войны… Встаньте, — голос императора прозвучал ровно и властно, и зал сразу стих. — Что привело вас ко мне? Случилось нечто важное?

— Ваше Величество, — ответил Теодор, поднимаясь медленно; колено отозвалось болью так резко, что на миг потемнело в глазах. — В моём доме совершено преступление. Убийство. И я прошу у вас справедливого решения.

При слове «убийство» по залу прокатился шорох — как ветер по сухим листьям. Где-то вскрикнула женщина, кто-то поспешно воздал молитву, кто-то усмехнулся.

Император едва заметно качнул головой, позволяя продолжать.

— Во время свадьбы моей дочери была убита служанка…

— Убили вашу девку — и с этим вы явились тревожить императора? — раздался голос из рядов. Лорд Улиссес, хранитель печати, даже не пытался скрыть насмешки. Смешки отозвались в толпе. — Или служанка была… особая?

Он лениво провёл пальцами по залысине и улыбнулся так, словно говорил о забавной придворной сплетне.

— Нет, милорд, — отрезал Теодор, не повышая голоса. — И вы прекрасно понимаете, что дело не в ваших намёках.

Ожидаемая манера для того, кого называли за глаза Псом Трона: Улиссес любил унижать и проверять, сколько крови у человека в жилах, прежде чем он осмелится говорить вслух.

Теодор продолжил, глядя уже не на насмешника — на трон.

— Дело не только в том, что убита служанка, принадлежавшая моему графству. Меня волнует то, кем совершено это злодеяние.

В зале повисла тишина — будто кто-то стянул струну. Теодор вдохнул глубже: внимание было поймано.

— Прежде чем назвать имя, — произнёс он, — с позволения Вашего Величества я зачитаю запись лекаря, осмотревшего тело. Я не стану вдаваться во всё, что было сделано с этой девушкой, — здесь присутствуют дамы. Но сказанное в сухом докладе и так достаточно, чтобы понять: это было не несчастье и не драка. Это было намеренное зверство.

Император коротким жестом разрешил.

Теодор развернул лист. Голос его звучал медленно и отчётливо, без дрожи — только с той тяжестью, которая появляется, когда человек читает не слова, а чужую смерть. Он не смягчал формулировок, но и не смаковал: называл факты, раны, следы насилия — ровно столько, чтобы каждый в зале перестал воспринимать «служанку» как слово.

Когда он закончил, зал будто выдохнул разом — и тут же взорвался.

Кто-то из дам вскрикнул, прикрыв рот ладонью; несколько человек отвернулись. Советники переглядывались нервно, словно проверяли друг друга: кто первым решится сказать, что это уже не пустяк и не домашнее дело.

— Так вы готовы произнести имя этого… нарушителя? — спросил император, когда слуга передал ему документ от Теодора.

— Да, ваше Величество. Есть показания свидетельницы. По всему, что мы имеем, мы можем утверждать: убийца — Рейтран Тоссер.

По залу прокатился глухой вздох. Те, кто стоял ближе к Генри Тоссеру, невольно отступили на шаг, будто боялись коснуться его тени.

Император чуть подался вперёд.

— Вы понимаете, насколько серьёзно ваше обвинение, граф?

Пауза — и голос стал ровнее, почти будничным:

— Вы обвинили Рейтрана Тоссера, племянника графа Тоссера и, по линии императрицы, моего родственника — пусть и не кровного — в убийстве. И сделали это при свидетелях. Отказаться от сказанного уже не получится.

Теодор обернулся — на Совет, на ряды придворных, на лица, где любопытство мешалось с ожиданием крови. Потом снова посмотрел на трон.

— Я уверен, ваше Величество. Свидетельница видела убийцу достаточно близко: описала внешность, одежду… и герб Тоссеров на поясе. Других представителей их дома в тот день в моём имении не было.

— И кто ваш свидетель? — сухо спросил лорд Травис, щуплый старик из Совета, ведавший внутренними делами.

— Служанка, милорд.

Травис медленно покачал головой.

— То есть обвинение держится на словах вашей же служанки… Слабый свидетель, граф.

Шёпот в зале поднялся снова, как ветер под куполом. Теодор почувствовал, как сомнение, едва поселившись, начинает расползаться.

Император перевёл взгляд на фигуру за плечом Теодора.

— Я правильно понимаю, вашим поверенным лицом выступает Тран Рейнхарт, служащий в моей гвардии, младший брат графа Галена Рейнхарта, владыки Вермейи?

Тран шагнул вперёд и склонил голову. Император спросил, что он знает о происшествии.

— Ваше Величество, — отчеканил Тран, будто по строевой привычке, — несколько дней назад мой брат сообщил мне о случившемся. Он находился в поместье графа Олластера и присутствовал при расследовании. Подтверждает: тело осмотрел лекарь, запись составлена по правилам. И слова свидетельницы он слышал лично — говорил с ней.

— То есть и второй герой войны, граф Рейнхарт, участник этого обвинения, — уточнил лорд Улиссес с неприятной усмешкой. — Тогда почему он не явился сам? Его слово весит куда больше, чем речь гвардейца.

Теодор замялся. Он не хотел говорить о пропаже — не здесь, не сейчас, не при этих глазах. Но Улиссес уже держал поводок, и дернуть было поздно.

— Моя дочь… и сын графа Рейнхарта пропали, милорд.

Улиссес улыбнулся шире — ровно настолько, чтобы улыбка казалась ножом.

— Пропали? Какое удобное слово. Их украли? Или, быть может, они сбежали?

— Доказательств похищения нет. Поиски продолжаются.

— И всё же… — не отпускал Улиссес. — Почему о пропаже объявили только сегодня?

— Сначала мы пытались найти детей своими силами.

Теодор уловил, как лорд готовится к следующему удару, и опередил его — повернулся к трону.

— Ваше Величество, я прибыл просить справедливости по преступлению, совершённому в моём доме. О пропаже детей я готов говорить после — если вы сочтёте это уместным.

Император чуть склонил голову.

— Я понимаю ваше желание, граф. Вопросы лорда Улиссеса и впрямь не относятся напрямую к делу об убийстве… но у него, возможно, есть причины для таких уточнений.

Улиссес покорно наклонил голову перед троном — и тут же, не скрывая, посмотрел на Теодора сверху вниз.

Император продолжил:

— Как было сказано, обвинение чрезвычайной тяжести. Обычно решение по таким делам принимает Совет совместно со мной. Однако сегодня здесь присутствует и вторая сторона. Граф Тоссер… мне доложили, что у вас есть, что сообщить по этому делу.

Теодор отступил, освобождая место. Генри уверенно вышел в центр зала. С высоты своего роста он бросил на Теодора быстрый взгляд — ровно настолько долгий, чтобы тот почувствовал: его уже «поставили» на доску.

— Мой император… — разлился по залу елейный голос графа. — Вы правы: я наслышан об описанном графом событии. Оно ужасно. Только чудовище способно на такое. Если бы подобное случилось в моём замке, я бы поднял всех людей и собственноручно лишил виновного жизни.

Он сделал паузу, давая словам осесть, словно пеплу.

— Но, ваше Величество, члены Совета… — Генри глубоко вдохнул и поклонился. — У меня есть основания полагать, что всё было иначе.

У Теодора внутри будто вспыхнуло пламя. Наглость Генри не просто поражала — она выглядела отрепетированной. Теодор шагнул было вперёд, но император остановил его жестом: слушать.

— Да, мой племянник, Рейтран Тоссер, действительно был приглашён на свадьбу дочери графа Олластера. Он пробыл там почти до самого утра. И он видел преступление, о котором говорит граф. А ещё… — Генри поднял над головой сложенный конверт. На краю бумаги темнел надлом, на воске — след печати. — …возле тела он обнаружил это письмо.

В зале шевельнулись. Кто-то подался вперёд, чтобы разглядеть воск. Теодор на мгновение забыл даже о колене: взгляд сам уцепился за печать.

— Милорд, позвольте уточнить, — раздался скрипучий голос лорда Трависа. — Если ваш племянник свидетель, почему он не прибыл вместе с вами?

Генри печально развёл руками — почти по-отечески.

— О, милорд… то, что он увидел, может пошатнуть… пошатнуть империю. Он стал бы мишенью — и врагов государства, и тех, кто мечтает ударить по самому трону.

— Любопытно, — медленно протянул Травис, поглаживая бороду. — Если ваш племянник прячется и не может защитить себя… как вы управляете графством, милорд, если не сумели воспитать родную кровь?

Генри не ответил на укол. Он лишь улыбнулся — и эта улыбка не имела ничего общего с добротой.

— Я продолжу. Мой племянник услышал шум со стороны кухни. Когда он пришёл туда, то увидел, как кто-то душит служанку. А затем, когда она перестала сопротивляться… этот некто поднял конверт, лежавший рядом с ней. Этот конверт.

Он снова поднял письмо выше, будто это была не бумага, а знамя. Затем его голос стал тверже.

— И тут рядом с первым появилась вторая фигура. Она наклонилась… проверила, что девушка уже не дышит. Племянник был пьян — к несчастью, — и они услышали его. Решили найти.

Генри выдержал паузу, как актер перед ударной репликой.

— Когда они поймали его… это оказались Лето Рейнхарт и Мирайн Олластер. Те самые «пропавшие» дети.

Зал взорвался возгласом. Придворные зашептались громче, чем позволял этикет. Кто-то воззвал бы к Великой Матери — но здесь люди лишь судорожно прижали ладони к груди или к поясам, будто от этого зависела собственная безопасность.

Теодор не выдержал. Он шагнул к Генри, почти поравнялся с ним.