Дмитрий Болдырев
История моего стыда

Предисловие автора

Есть вопросы, тревожащие душу, ответы на которые скажут о человеке слишком много, больше, чем он того бы хотел.

Возможно ли вспоминать об ушедшей матери без тоски, но с улыбкой?

Возможно ли любить горы сильнее, чем иных людей?

А можно ли до дрожи полюбить Армению – чужую для тебя страну – лишь по фотографиям и книгам, ни разу там не побывав?

Может ли секс стать высшим продолжением любви? Не низменным, а именно высшим и самым сакральным?

И что вообще есть любовь? Как любит ребенок? А как любит Бог?

Вопросы, вопросы…

Именно поиски ответов на них и породили эту книгу. На самом деле, ее можно и не читать вовсе, ведь суть до обидного проста: все ответы и смыслы сводятся к одному слову – любовь. Я вижу ее повсюду: в бликах солнца на неспокойной поверхности горного ручья, в плаче ивы, в древней армянской поэзии, в улыбке давно ушедших людей на фотографиях, в теплоте камня древних кавказских монастырей…

Сад расходящихся тропок старика Борхеса уводит нас все дальше и запутывает, но, куда бы вы ни пошли, у вас всегда остается возможность любить то, что происходит вокруг. Собственно, именно об этом и будет книга. Каждый герой идет своей – не самой очевидной и легкой – дорогой, но в том, как эти пути переплетены, и состоит смысл и тайна жизни.

Итак, начинаем.

Пролог 1. Дима

Первая девушка, с которой я познал секс, не отличалась выдающейся красотой, пышностью форм или страстным взором, но все равно была прекрасна. Большинство последующих женщин, разделивших со мной постель, были яркими, сочными и страстными, но мне казались невкусными, приевшимися, никакими. Конечно, кроме последней, самой важной – Анны…

Та первая женщина, Мария, была простым преподавателем в колледже искусств. Голого мужчину за последние пару лет она видела лишь на экране, на котором дешевый проектор высвечивал слайды из курса лекций по живописи. Наверное, именно поэтому в ее голосе узнавались страсть, голод и отчаяние, когда материал доходил до «Витрувианского человека» да Винчи или «Пьяного Геркулеса» Рубенса. На голый мужской торс, порожденный фантазией художника, она смотрела с завистью, вожделением и философской тоской. Ну а я взирал на ее маленькую, такую невостребованную грудь – и строил мечты.

Ах да, я не представился. Дмитрий Болдырев, уроженец маленького подмосковного городка. Я прошел долгий и странный путь в поисках любви, нежности и смысла, встречал много женщин, каждую из которых стремился сделать счастливой и желанной хотя бы на мгновение. Ровно так и произошло в тот памятный вечер, когда уже не юная, но еще не увядающая преподавательница искусств увидела, как выглядел бы наяву «Амур-победитель» ее любимого художника Караваджо. В роли Амура, естественно, выступал я, краснея от стыда и потея от возбуждения.

К слову, пошлости в этих картинах не было ни на грош, а красоты и величия хватит на небольшую галерею.

Не спешите осуждать меня и выкидывать книгу в окно. Эта история не о человеческой похоти, но об одиночестве, способном поглотить целиком даже посреди толпы людей, и попытках его преодолеть. А еще о любви к горам, к Армении и великому, но сложному пути ее народа. Об очищающей природе секса. О силе искусства и, конечно же, о том, как изучение женской чувственности, природы любви и страсти привели меня в темный подвал, где, избитый, униженный и обезвоженный, я и встречу свою казнь.

Вот моя история.

Пролог 2. Анна

В пятнадцать лет Анна, девушка из приличной, дружной армянской семьи, прожившая всю жизнь в Москве, первый раз встретилась с исторической родиной – Арменией. Отец, седовласый крупный мужчина лет шестидесяти с громким и объемным, как горное эхо, голосом, но на удивление мягким и добрым характером, взял с собой жену и дочь на юбилей родного брата. Аня помнила, что была вне себя от радости от предстоящего путешествия (считай, приключения!), но скептически смотрела на перспективу воздушного полета.

– А эта телега вообще долетит? – спросила она у отца, наблюдая, как ярко одетая стюардесса оступается, поднимаясь по трапу к старому, видавшему виды лайнеру, и костерит его многоэтажным, но весьма поэтичным матом.

– Еще как, дочка! Домчит за два часа! Скоро ты увидишь горы!

Страх полета улетучился сразу после взлета. Ночная Москва поражала яркими реками автомобильных дорог и цветными пятачками жилых районов. Всю жизнь Аня любила смотреть снизу вверх, на звезды; теперь же оказалось, что наблюдать за миром сверху вниз еще интереснее: подобно тому как любая точка на небе являла собой огромную звезду, кипящую своей собственной жизнью, точно так же и каждый огонек внизу был окном или машиной, за которыми скрывалась чья-то судьба. Миллионы звезд на небе – и миллионы жизней внизу. От этой мысли захватывало дух.

Армения встретила их свежим, до одури чистым воздухом и асимметричными пирамидами гор. Первое свидание с ними потрясало воображение и тревожило душу: после многих лет жизни на равнине, в мегаполисе, горы казались искажением реальности, сюрреалистической выдумкой Творца. Каждая из вершин, покрытых снегом или ощетинившихся лесом, острая или плоская, словно подрезанная ножом, манила к себе. Казалось, на любой из них живет кто-то потусторонний и мудрый – существо из детских сказок или взрослых мифов, а может, даже ангелы или же сам Бог.

А потом она услышала местный язык.

– Дочка, ты помнишь, как я читал тебе строки: «Я выучил армянский язык, чтобы понимать Бога»? – Ане вспомнилась неточная цитата английского поэта Байрона, которую когда-то произнес отец. – Видишь, даже великий писатель изучал наш язык, ведь именно здесь, по преданию, высадился на сушу Ной после окончания библейского потопа.

Девушка знала язык далекой Родины лишь по общению внутри узкого круга семьи, но здесь армянская речь торжествовала повсюду: она громко разливалась по долинам, селам и городам – гордая, звонкая, эмоциональная и музыкальная. Язык, на котором хотелось петь.

Вскоре ее захватили запахи местных рынков и еды, столь необычные, сильные и интригующие, что не жалко посвятить их изучению даже полжизни! Неизвестные доселе специи и травы: шушан, авелук, урц – сливались со знакомыми, но здесь иначе звучащими запахами свежего хлеба, лепешек, абрикосов и мяса.

А потом она попала в сладкий плен вечернего застолья, поражающих своей звукописью песен, элегантных развернутых тостов и теплых взглядов дальней родни в компании с любимыми матерью и отцом. Уже вечером, перед сном, Аня плакала от эмоций, долгожданного воссоединения с этой землей и, конечно же, от счастья.

* * *

Ночью ей снился сон, страшный, цепкий, не отпускающий. Мама часто говорила, что от бабушки Анне достался особый дар – обостренное восприятие окружающего мира, взгляд, способный примечать вокруг все многообразие счастья и одновременно любую боль окружающих, и сердце, умеющее удерживать все это внутри, радоваться и сострадать.

В ту первую ночь в Армении Анна почувствовала слишком много подобного – и красоты и боли, – что уже не покинет ее никогда. Ей снился зимний день более чем двадцатилетней давности, день, когда жизнь и смерть поменялись местами.

* * *

Сегодня особенный день. Мариам ждала его почти шестьдесят лет, и только сейчас (на дворе 1988 год, подумать только!) она сможет осуществить мечту. Даже не мечту! Нет, мечта – это что-то из разряда личного, эгоистичного, необходимого именно тебе. Сегодня же свершится одно из ее предназначений как женщины. Так уж завелось в их роду, что много поколений подряд в день рождения ребенка старшая в семье женщина лепила для младенца глиняную игрушку. После свершения особых молитв фигурка считалась оберегом: люди верили, что он защищал человека с самого детства и до глубокой старости.

Говорят, очень давно именно такая фигурка, таящая в себе покровительство предков, спасла бабушку от горного селя, слизавшего со склона половину деревни, а деда Авата – уберегла от пуль в ту самую страшную войну.

– Уж я-то сделаю все как надо, – думала про себя Мариам, – и вложу в оберег все свое тепло, мудрость и любовь.

Рано утром ей сообщили о рождении внучки. Это был один из самых счастливых звонков в ее жизни. Окрыленная, Мариам уже собиралась в дорогу – туда, где ждет дочь, которая теперь тоже стала матерью, туда, где совершилось маленькое чудо и новая душа сошла в этот мир. В слезах счастья и благодарности, Мариам опустилась на колени и склонилась в молитве.

Она просила о здоровье – таком, чтобы до глубокой старости ноги внучки с легкостью поднимали ее на любые вершины, а глаза могли разглядеть оттуда каждое дерево и каждого человека внизу. Она просила о мудрости – такой, чтобы уметь радоваться солнцу, стоя на заснеженной горе, и сохранять внутри себя тепло и счастье, несмотря ни на какие ветра. А еще – молила о том, чтобы, спустившись с гор, внучка всегда возвращалась туда, где ее любят и ждут.

Выйдя из дома, Мариам направилась в гончарную мастерскую. С собой она прихватила лишь собственный оберег, который когда-то слепила для нее прабабушка, – глиняную сову, нахохлившуюся, с большим забавным клювом и выразительными, немного разными по размеру глазами. Женщина всегда удивлялась, как полуслепая прабабушка умудрилась создать столь красивый шедевр, и была благодарна ей до дрожи.

Мариам вошла в мастерскую. Внутри никого не было, кроме старого седого мастера с огромными, как у великана, руками. Глазурь, грязь и глина уже давно безвозвратно впитались в кожу на этих руках, отчего кисти еще сильнее казались принадлежащими какому-то горному великану, сторожу у входа в запретную мифическую страну.

Техника лепки была заранее отточена на многих черновых поделках. Мариам достала листок с наброском оберега – голубь, устремленный ввысь.

– Внучка родилась-таки? – услышала она грубый голос мастера за спиной. – Поздравляю! Ну что ж, не буду мешать, ты знаешь, что делать, следуй своей традиции. Я рад, что ты наконец стала счастливой.

Мужчина удалился. Мариам еще несколько раз посмотрела на черновик и приступила к подготовке глины. Впереди ее ждало много часов работы: лепка, сушка, обжиг… От предвкушения того, что вскоре бездушный глиняный комок превратится в живую фигурку, пошли мурашки по коже. Она приступила к труду.

* * *

Через пару часов заготовка появилась на свет: сделаны общие формы и черты, проработаны крылья и голова; осталось аккуратно продавить мелкие канавки и линии для окончательной прорисовки крыльев и перев. Женщина разогнулась, слегка размяв шею, вытерев пот со лба и посмотрев на часы.

Это случилось ближе к полудню. Пол вдруг резко ушел из-под ног, от внезапной качки Мариам дернула инструментом так, что от голубя отлетело крыло. Здание начало трясти, светильники на потолке зашатались, как детские качели. Пол будто стал жидким, бежать по нему – словно идти по воде. Невозможно. Здание мастерской превратилось в бесконечную комнату страха, которая сжималась и проваливалась сама в себя. Курящий на улице мастер увидел, как окна верхних этажей искривились и стали похожи на огромные открытые в ужасе глаза, из которых сыпали слезы разбитого стекла; вход, сдавленный по диагонали, напоминал рот, искаженный немым испугом. Через тридцать секунд здание перестало существовать.

Придавленная Мариам не сумела выбраться наружу. Зажатая со всех сторон смертью и обездвиженная, она не смогла сделать ничего, кроме как достать левой рукой совенка, что сопровождал ее всю жизнь, а в правой зажать однокрылого голубя из мягкой, еще влажной глины. Местные жители хорошо знают, что такое землетрясение, и потому Мариам поняла все сразу и почему-то легко приняла свою участь. Последнее чувство, что появилось в ее голове, было благодарностью – хотя бы за то, что самые любимые на свете дочь и внучка сейчас далеко, на равнине, куда никогда не доберется это зло.

Через несколько часов огромные руки гончарного мастера откопали погибшую женщину. Даже горный великан иногда не успевает вовремя прийти на помощь.

* * *

Это случилось седьмого декабря 1988 года. Одно из самых сильных землетрясений, разрушившие много городов на севере Армении. Тридцать секунд, которые унесли двадцать пять тысяч жизней.

Это случилось седьмого декабря 1988 года. В день, когда в далекой Москве маленькая Анна появилась на свет, а семья одновременно приобрела и потеряла родного человека. День, когда жизнь и смерть поменялись местами.

Проснувшись, пятнадцатилетняя девочка уже не смогла уснуть вновь. Она слышала эту историю от матери, но одно дело – знать, а другое – прочувствовать все самой. Именно в тот день она поняла, что связана с этой землей и этим народом навсегда, что любит его и хочет посвятить ему свою жизнь – его истории, его радости и боли. А еще Анна почувствовала, что любит бабушку Мариам всем сердцем, пусть никогда и не знала ее наяву. Не получив своего оберега, девушка приобрела гораздо больше – уверенность, что откуда-то сверху, выше самого Солнца, бабушка смотрит на нее, и этот ласковый взгляд уже не покинет ее никогда.

Глава 1

Я вырос в обычном провинциальном городке – такие россыпью, как грибы после назойливых осенних дождей, раскиданы по всей стране. Так уж заведено, что каждый из них гордится, что именно здесь, на этом полустанке или в этом доме, родился, умер, напился или просто подрался какой-нибудь известный музыкант либо артист. К слову сказать, гордостью за то, что именно в нашем городе преставился известный писатель, были пропитаны все местные жители, впрочем, самого классика из них мало кто читал, что не мешало им чувствовать себя причастными к чему-то выдающемуся и загадочному.

Школу я окончил крепким середнячком и умудрился пролететь сквозь все классы без единой драки или разбитого носа. Последним я особо гордился. За неимением лучшего, я решил поступить в местный колледж искусств, рассудив, что навыки организации культурно-массовых мероприятий пригодятся мне в жизни.

Именно там я и встретил Марию, одинокого преподавателя, неистово пытавшегося просветить беззаботных и недалеких студентов. Она была из тех, кто искренне верит в силу искусства и красоты:

– Искусство невозможно выразить в рациональных понятиях, – говорила нам Мария, – там, где предок человека впервые поднял кость как орудия труда, там, где он первый раз обронил слезу, оставляя позади погибших членов стаи, где обратил взор на Луну и приметил на ней жилище богов, – там и зародилось искусство, попытка выразить страх и преклонение перед этим миром и найти в нем место для самого себя.

Я довольно быстро заразился ее энтузиазмом. Помню фрагменты с изображениями животных из пещеры Ласко во Франции. До жути убедительные изображения быка, дышащего уверенной силой.

– Пятнадцать тысяч лет назад неизвестный художник нарисовал эту трагическую сцену, где пронзенный копьем бык из последних сил насмерть сразил охотника, – говорила Мария с нескрываемым восхищением, выводя на экран простые, но выразительные наскальные зарисовки.

– Мария, а почему половые органы людей и животных на этих изображениях так мощно прорисованы? Почему древние люди были столь озабоченны? – с еще большим восхищением отзывалась толпа студентов, указывая на сочные, гиперболически увеличенные изображения самых важных, по мнению древних художников, области тела и заставляя краснеть учителя.

Выглядело всё это, по правде сказать, весьма пикантно и откровенно. Не обращая внимания на шутки друзей, я решил выручить Марию и спросил:

– А что за птица нанизана на палочку рядом с убитым охотником?

– Ученые предполагают, что это его душа, – задумчиво отозвалась девушка.

Тем вечером, вернувшись домой, я долго думал: а как может выглядеть моя душа и куда она улетит, если я когда-нибудь встречусь с подобным быком? Много времени спустя, во время ожидания собственной участи в грязном подвале, мне предстояло вновь вспомнить об этой древней птице-душе, боясь расстаться с ней навсегда.

«Душа грустит о небесах. Она нездешних нив жилица…» – писал Есенин. Слишком поздно я понял, что, похоже, в моей жизни всё сложилось ровно наоборот, и именно небеса грустят о моей потерянной душе.

* * *

Это случилось пестрым весенним вечером. Я встретил Марию в магазине после учебного дня с лекциями по живописи и вызвался ее проводить: мне были приятны ее общество, голос, а также неторопливая, но чувственная манера общения.

– Скажите, почему вы здесь? – спросил я под конец разговора, прощаясь до завтра.

– Я живу в этом районе, – произнесла Маша очевидный ответ.

– Нет. Почему вы, умная, утонченная девушка, до сих пор остаетесь здесь, в этом городе, в этом колледже, где все мы только и делаем, что усмехаемся над вашей страстью к прекрасному и любим ваши лекции лишь за обилие голых людей на картинах?

Мария, кстати, и правда подозрительно часто говорил об эротизме – скрытым и явном – в искусстве разных лет, но чем это вызвано, я тогда не понимал. Она ответила не сразу. Я испугался, что обидел ее, и уже открыл было рот для извинений, но затем услышал:

– Я училась в Москве… и вернулась сюда только ради молодого человека. Оставила там карьеру и друзей, но нисколько не жалела об этом, ведь здесь, среди нищеты и дымящих труб, был он – тот, с которым хоть в ссылку! – она замолчала ненадолго, а потом обронила как бы невзначай: – У нас не сложилось, и с тех пор я одна… Бегаю по кругу в замкнутом колесе…

Я не знал, что ответить. Много сил уйдет, прежде чем я пойму: мужчина, если он задает вопрос, должен быть готов к ответу. Тогда же я еще не обладал должной чуткостью души, и все, что пришло мне на ум, – это обнять ее.

К тому моменту я уже встречался с девушками, ласкал и целовал их, но дальше этого никогда не продвигался. А еще я никогда не обнимал женщину, плачущую у меня на плече. Мы молча дошли до подъезда Маши, и после неловкой паузы она пригласила меня на чай. Квартира девушки расстраивала ветхостью и темнотой, но радовала идеальной чистотой и порядком. Повинуясь какому-то неконтролируемому, неподвластному страху инстинкту, я поцеловал ее после кружки чая с домашним пирогом: поцелуй был странный и неловкий, но искренний и словно бы ожидаемый с ее стороны. В ее выразительных глазах искрила тоска, сомнение, а еще – надежда… Я почувствовал напряжение в паху – возбуждение достаточно сильное, чтобы девушка могла ощутить его сквозь одежду. Мария осторожно, как ребенок, который хочет сунуть руку в клетку и погладить льва – хочет и боится, – прикоснулась рукой к моей груди и животу, не решаясь опуститься ниже. Ее глаза не отрывались от моих; там не было похоти, но горело желание вырваться из колеса одиночества – пусть и таким ненадежным способом.

Мы молча, с частым и жадным дыханием раздели друг друга. Каждый новый шаг становился немалым открытием. Я впервые увидел женскую грудь: мягкая, но упругая, она дарила неожиданно нежное ощущение при прикосновении, соски были темными и твердыми, как два камушка, и словно впивались в меня взглядом, гипнотизируя и маня. Я не торопился и со свойственной мне любознательностью изучал каждый сантиметр ее груди. Как оказалось, именно в подобной неторопливости и искренности в ласках нуждалась каждая женщина, с которой меня сводила судьба. Уже тогда мне нравилось фиксировать в памяти все черты женского тела, как художник, подмечая детали.

Грудь Маши была слегка изогнута в виде трамплина – в голове родилась милая и забавная ассоциация с лисим носиком. Робея, я поцеловал два прелестных носика и впервые познал вкус женской груди – терпкий, слегка горьковатый, но однозначно приятный.

– Я словно в дурмане, – тихо простонала девушка.

Не понимая, были ли это слова собственного оправдания либо комплимент мне, я не нашел иного ответа, кроме как опуститься ниже, знакомясь с телом моей первой девушки в жизни.

Дабы не смущать читателя (пока не смущать), я не стану продолжать. Я расскажу о многих аспектах близости с женщинами, но подробности любви с самой первой из них я оставлю себе и только себе. Скажу лишь, что, как и любой первый секс, он был неловок и скоротечен.

– Спасибо, – сказала моя муза, стыдливо прячась под одеялом, когда все закончилось.

– За что? – спросил ее личный Амур.

– За спасение от одиночества. За теплоту и внимание. За то, что помог вспомнить, как прекрасен может быть секс, но при этом не превратил его в дешевое порно.

Я не знал, чем ей ответить. Тогда я еще совсем не понимал, чего хотят женщины.

* * *

Провожая меня, Мария спросила у самого выхода:

– Дима, а что дальше?

– В смысле? – я выглядел дураком, да и был им на самом деле.

– Что сегодня произошло между нами и что будет дальше?

– Не знаю, – честно ответил я, – но ты мне очень нравишься, и, если ты не против, я бы хотел продолжить общение.

– Общение или только секс?

– Нет, не только секс.

– Хорошо. Мне было важно это услышать, – она поцеловала меня на прощание.

* * *

Так началась наша прекрасная двойная жизнь. Мария мастерски исполняла свою роль: днем – красивая, но отчужденно-холодная, вечером – мягкая, домашняя, открытая и искренняя. Это были странные, ни на что не похожие отношения: нас разделяла пропасть возраста, опыта и отсутствие внятной общей цели, но соединяли отчужденность от общества, сексуальное влечение друг к другу, а еще любовь к искусству и познанию. Так, каждый вечер, проведенный вместе, был непременно отмечен двумя событиями: порой нежным, а порой страстным сексом и долгими беседами обо всем на свете. С искренней жадностью, насытив тело, я подходил к ее стеллажам с книгами. Однажды, проводя пальцем по книжным корешкам (на которых, ровно как и на полках, никогда не было пыли – Мария уважала свои книги больше, чем иных людей), я наткнулся на тетради, исписанные вдоль и поперек красивым, образцово-каллиграфическим почерком.

– Заметки по философии? – с улыбкой я прочитал название, выведенное зеленым маркером.

– Да, я интересовалась когда-то, – она подошла, обнаженная, и обняла меня сзади.

– Можно открыть?

– Конечно.

Я заглянул внутрь тетради.

– А что за «парадокс лжеца»? – прочитал первую попавшуюся главу.

– Ох, Дима, зря ты это затеял, сейчас я начну умничать, и меня будет не остановить, – кокетливо подскочила ко мне Маша. – Это очень древний логический парадокс. Вот смотри. Я произношу очень простую фразу: «я лгу».

– И что же дальше?

– И всё, парадокс свершился! Если фраза, которую я произнесла, правдивая, это значит, что я всегда говорю ложь, что автоматически свидетельствует о том, что моя фраза лжива и я солгала, что лгу. То есть я говорю правду! Но это противоречит исходным предпосылкам о том, что утверждение «я лгу» верно. Если же исходить из предположения, что фраза не истинна, то мы вернемся к тому же противоречию. Получается, что ложь и правда тесно переплетены, и одно порождает другое.

– Получается, нос Пиноккио должен одновременно расти и уменьшаться?

– Да-да! – Маша захлопала в ладони. – Ты очень верно подметил!

Наблюдая за девушкой, я уже тогда задумался о том, что очень часто большой ум и одиночество идут рука об руку, но, конечно же, предпочел промолчать.

– А это? – спросил я, указывая на отдельно стоящую книгу в стороне.

– Этот труд посвящен реальной истории известных европейских сказок.

– А разве есть какие-то другие версии?

– Конечно, – с энтузиазмом, не знающим границ, она подхватила книгу, – и поверь, то, что ты читал в детстве, это очень облагороженная история. Например, ты помнишь Сказку о спящей красавице?

– Конечно, кое-кто именно этим вчера и занимался, – с огнем в глазах я намекнул, как прошлым вечером, дождавшись, когда Маша уснет, я забрался под одеяло и начал осыпать ее тело поцелуями.

Пробуждение от возбуждения – мое личное изобретение, чем я немало гордился.

– Я не об этом, дурачок! – она махнула рукой. – Вспомни: красавица укололась о веретено, после чего впала в вечный сон до тех пор, пока ее не поцеловал прекрасный принц. Знаешь, что было в старом оригинале? Много лет спустя после укола мимо домика, где спала красавица, проезжал король. Заглянув в дом, он сразу смекнул, какую выгоду можно извлечь из столь пикантной ситуации, и изнасиловал спящую бедняжку.

– Ты шутишь?

– Уверяю тебя, это правда. Как водится в таких ситуациях, девочка забеременела и, более того, родила прямо во сне. Кстати, разбудили ее именно дети, искавшие грудь.

– Какой ужас! Похоже, в средневековье процветал такой же разврат, как и сейчас?

– Я тебе еще не такое расскажу, – с жаром она принялась пересказывать мне знакомые с детства истории на новый лад.

Слушая философские речи голой Марии, я понимал, насколько нелепо и в то же время прекрасно выглядят наши отношения. Понемногу я начинал влюбляться.

* * *

Тайные встречи с Машей продолжались еще довольно долго. Как ни странно, неловкость между нами исчезла довольно быстро, каждый был искренен и не строил иллюзий. Искусству любви я обучался гораздо быстрее, что предметам в колледже. Я учился чувствовать Машу, подстраиваться под ее дыхание и настроение, был изобретателен и каждый раз предлагал иной угол обзора. Однажды, после очередного нежного секса, я подошел к уже знакомым книжным полкам. Там стояли книги по живописи, музыке, а еще много поэзии, классика, Библия.

– Маша, почему здесь так много Достоевского? Разве из его книг не сочится та самая беспросветная хтонь, которую ты так боишься? – спросил я, еще не доросший до подобной литературы.

Вместо ответа она молча встала и, обнаженная, взяла в руки том «Братьев Карамазовых», открыла заранее помеченную – видимо, любимую – страницу и начала цитировать:

– Что уму представляется позором, то сердцу – сплошь красотой. В содоме ли красота? Верь, что в содоме-то она и сидит для огромного большинства людей, – знал ли эту тайну или нет? Ужасно то, что красота еще не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол борется с Богом, а поле битвы – сердца людей.

Моя муза закончила читать и с вызовом посмотрела на меня:

– Разве это не гениально? Красота обладает созидательной силой, только если она служит добру, понимаешь? Достоевский вовсе не депрессивен, он учит нас жить, очищаться, духовно расти и делать правильный выбор.

– И какой выбор сделала ты? Исправили ли эти книги твою жизнь? – выпалил я. – Почему ты ничему не научилась из них и по-прежнему позволяешь себе оставаться несчастной? – я говорил искренне, желая Марии добра; уже не один месяц мое сердце сжималось, понимая, что ей не место здесь, не место даже рядом со мной.

Маша дерзко посмотрела на меня.

– Замолчи, – тихо попросила она.

– Извини, я не хотел…

– Дима, замолчи, пожалуйста.

Наступила тишина. Именно этот момент стал началом конца наших отношений. Не желая того, я вскрыл старые раны Маши, слишком точно и метко попав в центр боли.

В тот вечер я молча оделся, вышел и до сих пор не смог найти ответа, как бы все сложилось, если бы я остался там, рядом с близким сердцу человеком.

* * *

Как бы то ни было, вскоре мы помирились, но прежние отношения было не вернуть. Что-то надломилось в Маше после того разговора, как будто лед, на котором она стояла, уже очень давно таял, медленно, но невозвратно предвещая смену сезона. И я, вступивший на этот лед вслед за ней, слишком сильно перегрузил его, вызвав трещины по всей поверхности. Лед тронулся, она успела сойти на противоположный берег; я же остался там, где и был. В ее прошлом.

Нас больше не связывал секс, но осталась дружеская связь. Со временем я стал отмечать все большую и большую задумчивость во взгляде девушки. Наконец, Мария объявила, что уезжает в Москву. Настал мой черед обижаться и недоумевать:

– Как, почему и к кому ты уезжаешь?

– Я стала общаться со старыми друзьями, Дима… Поискала вакансии организатора частных выставок. Я нужнее там, вернее, здесь я точно никому не нужна, а там – может, и пригожусь. Там хотя бы есть надежда.

– Маша, я люблю тебя, – я простонал слова, которые следовало произнести гораздо раньше.

– Спасибо тебе. Ты помог мне поверить себя и в то, что я еще что-то значу. Спасибо тебе, Дима, – не обращая внимания на признание, только лишь и произнесла она.

Мы еще долго стояли и смотрели друг на друга, не решаясь отпускать навсегда.

Помимо самых нужных вещей, с собой она увезла любимые романы Достоевского.

Глава 2

Последний учебный год подходил к концу. Я все ещё ломал голову, чем хочу заниматься после окончания колледжа. Будущее казалось мне неопределенным, но однозначно светлым.

Я не могу сказать, что приобрел много друзей за учебные годы. Скорее, как и в школе, не нажил врагов. Багаж знаний был ограничен, набор близких – еще меньше, а копилка так и вообще пустовала.

Сразу после отъезда Марии я подружился с еще одним преподавателем – это был неприметный на первый взгляд физкультурник. Именно с ним мы грузили вещи Маши, помогая ей с переездом в Москву, и после того, как я в последний раз помахал девушке в мутное стекло вагона, мы остались одни на перроне. При виде отъезжающего поезда, увозящего любимую, становилось не по себе и хотелось бежать за ним, как дворовый пес, до самой столицы. В тот момент мне казалось, что нить между мной и Машей разорвана навсегда, но я ошибался.

– Хорошая она девушка, просто не повезло по жизни… – задумчиво сказал мой новый знакомый, Юрий Михайлович.

– Я думаю, там ей будет значительно лучше, она заслуживает счастья и успеха, – выдавил я, стараясь прогнать предательские слезы.

– Пошли, обсудим все это, раз уж сегодня такой день, – предложил мужчина, видимо подметив мое состояние.

Так я впервые оказался в его доме на окраине города. Дом был не новый, но везде чувствовалась рука хозяина: крепкий забор, ухоженное крыльцо, просторный гараж с наваренными полочками по бокам. Именно туда он повел меня в первую очередь. Гараж представлял собой не столько помещение для хранения машины, сколько место памяти: вдоль всей стены были развешаны медали, расставлены кубки и приклеены фотографии.

– Да вы добились приличных успехов! – не очень искреннее воскликнул я.

– Да-да, я погремел в свое время и отдал боксу много лет жизни. Мастер спорта, весь Союз объездил с выступлениями!

– А почему завязали?

– Травмы, да и не всю жизнь же мешки колотить… Ты же знаешь, я до сих пор веду секцию, учу детей, как постоять за себя в драке, а ещё лучше – как её избежать.

К своему стыду, я вовсе не знал ни о спортивном прошлом, ни о тренерском настоящем дядя Юры – так он попросил себя называть.

– Да что эти блестяшки рассматривать, я тебе совсем не то хотел показать. Вот, смотри, – он подвел меня к фотографии в углу.

С фото на меня смотрел помолодевший дядя Юра, а ещё совсем юная девушка лет шестнадцати с медалью в руках и озорной улыбкой победителя.

– Маша, – пораженно произнес я.

– Она самая, – гордо ответил тренер. – каких только медалей не брала! Они с матерью тогда жили здесь недалеко, мы дружили семьями, и девочка была мне как дочь. Помню, как я ходил на разборки с местной шпаной, которая обижала её. Вроде бы с тех пор никто уже никто не смел подходить к ней. Вроде бы даже пару носов сломано было… – усмехнулся в густые усы дядя Юра.

Его усы были местной легендой. Весь колледж по-доброму потешался над ними. Уникальная способность усов заключалась в том, что они жили своей собственной жизнью и были индикатором абсолютно любых эмоций, которые испытывал хозяин. Порой казалось, что усы встают дыбом, когда он злился и кричал. Они тряслись и вибрировали, когда он громко смеялся, а от смеха, что исходил из его мощных лёгких, резонировало все вокруг. А ещё усы умели грустить. Каждый год на выпускном вечере для очередной порции уходящих студентов дядя Юра произносил речь – торжественную, но немного печальную. Усы взлетали вверх, когда он уверял студентов в их светлом будущем, угрожающе выдвигались вперёд вместе с губой, словно указывая на тех, кто рискнет забросить спорт или забыть родных учителей, а к концу речи опускались вниз, выражая поникшее настроение, ведь молодые уходили, а физрук оставался здесь, каждый выпуск понемногу старея. Старели усы, кстати, тоже вместе с хозяином, слегка седея и теряя былой было лоск. Сейчас они радовались, вспоминая прошлое Маши. Он продолжал:

– Она выросла при мне и подавала большие надежды. Вся такая утонченная, нежная, словно нездешняя. На учёбу в Москву мы провожали ее всей семьёй. В академиях из нас еще никто не учился, а она получила красный диплом и вернулась к этому придурку, который её же потом и бросил. Говорят, ему потом нос кто-то сломал…

– Уж мы так все переживали за нее, – продолжал дядя Юра. – А потом у Маши умерла мать, и она осталась одна. Мы с женой помогали как могли, вытаскивая девку из депрессии. Вот с этого огорода откармливали витаминами, особенно ее любимой клубникой. Слава Богу, сейчас Маша надумала вернуться в Москву. Она говорила, вы сдружились с ней, и это ты повлиял на ее решение. Спасибо тебе, Дима. Заходи ко мне в колледж, а лучше в зал на тренировку приходи.

– Да я привык решать проблемы мирным путем, какой мне бокс…

– Вот это и обсудим, что это – мудрость или просто страх дать отпор.

* * *

Ради интереса, а может, чтобы отогнать скуку, я таки заглянул в зал к дяде Юре. Зал был типично советский: полуподвал, фото чемпионов на стенах, запах пота и тяжелого труда. Тренер подбадривал всех новичков, которые приходили к нему, не бросал в бой, пока те не освоятся, а еще растапливал для учеников баню по пятницам. Баня располагалась тут же, в подвале, рядом с раздевалками и душевыми в дальнем конце зала. Самодельная, она не прошла бы никаких проверок, была тесная, темная и не очень удобная, но именно в банные дни на тренировку приходило больше всего народа. Строгий тренер, два часа гонявший по залу парней, в бане вмиг превращался в душевного дядьку, угощавшего всех отваром из целебных трав с собственного огорода. Усы его при этом были мокрые, блестящие, приветливые и немного смешные.

По банным пятницам тренер любил развлекать нас весёлыми или поучительными байками. Однажды он рассказал историю, которую я не забуду никогда.

– То, чему я вас учу, не должно быть направлено в зло. Если вы сильнее соперника, это накладывает на вас двойную ответственность, и состоит она прежде всего в том, чтобы сделать все, чтобы избежать драки. Я многое в жизни решал силой, и далеко не всем из этого горжусь. Сделайте все, что в вашей власти, для мирного решения конфликта. И только если уверены, что вы правы, а драки избежать нельзя, – бейте. Но, даже нанося удар, соизмеряйте свою и чужую силу. Помните, что вы можете отобрать у человека здоровье.

– В середине двадцатого века, – продолжал он, – был такой великий боксёр Шугар Рэй Робинсон. Однажды он отказался от боя, потому что ему приснилось, что он убьет противника. Разумеется, никто не воспринял это всерьез, и его уговорили-таки выйти на бой. Робинсон вышел в ринг и убил своего противника Джимми Дойла. Это стало одной из самых трагических и мистических историй в нашем спорте, ребята… – дядя Юра эмоционально и грозно выругался и вышел из бани.

Было видно, насколько сильно эта история близка ему.

* * *

Я не достиг особых высот в боксе, но продолжал занятия до самого выпускного. На одной из последних тренировок перед летним перерывом отмечалось особое событие – юбилей тренера. В баню были приглашены лучшие ученики, среди которых громким смехом и выдающимися размерами отличался племянник дяди Юры – Влад, парень потрясающей энергетики и внутренней силы. Его добрые глаза и улыбка напоминали мне Юрия Гагарина, но при этом скорость и мощь были словно у Майкла Тайсона.

Влад мгновенно находил контакт со всеми присутствующими, заполняя собой всё пространство и забирая на себя всё внимание. Роскошным, глубоким басом он делился историями из жизни:

– Мой дядя, конечно, с годами стал слишком добрым, но в одном он прав: если драка неизбежна, надо бить первым.

– А как мне узнать, что драка неизбежна? – спросил самый младший их нас.

– Очень просто, дружище. Если бить первым, то драка неизбежна!

Мы одобрительно смеялись.

Тот вечер вышел особо душевным. Вместе со мной тренер вышел на улицу, чтобы проводить учеников. Внутри осталось лишь несколько человек: Влад, отмокающий в бане, и три парня из группы младше нас в дальней раздевалке. Резкий хлопок прервал тёплый вечер и ознаменовал приход страшной ночи. Как выяснилось позже, произошёл взрыв газа, отчего часть перекрытий рухнула и дальние помещения: баню, раздевалку и подсобку – частично заблокировало. Дядя Юра все понял сразу, он сам обустраивал газовую систему и потому мгновенно прикинул, что и где могло пойти не так. Вместе с ним мы побежали в подвальный спортзал, откуда уже валил дым.

– Дима, нет! – резко прорычал тренер. – Останься улице, газ может рвануть может во второй раз!

– Я с вами, там ребята, я помо… – договорить я не сумел, так как дядя Юра, ограждая от риска, ударом в живот уложил меня на землю у входа.

Именно там, парализованный болью, я и лежал, со слезами на глазах от дыма и бессилия наблюдая за тем, как наставник скрылся за дверью.

Юрий Михайлович Бурцев всегда отличался недюжинной силой, здоровьем и, что вместе встречается не так часто, быстротой мысли. Это помогало ему в армии и на ринге, выручало в лихие девяностые. Там, где ситуация имела несколько решений, он всегда взвешивал, что будет эффективнее и правильнее: физическая сила либо ум, голова и переговоры. Услышав хлопок в роковой вечер, он оценил обстановку в одно мгновение. В голове промелькнули воспоминания о днях, когда с задором и энтузиазмом он отстраивал спортзал заново после разрухи девяностых. Вспомнились моменты, когда пришла идея сделать баню и поить в ней учеников отваром из трав, а ещё ошибки при переустройстве газовой печи.

Вбежав в подвал, заполненный едкой гарью, он вспомнил о втором газовом баллоне из подсобки, который мог взорваться в любую минуту. У него осталось всего несколько секунд. Тренер знал, что ближе всего к подсобке находилась раздевалка с тремя молодыми парнями, почти детьми, видел, что выход заблокирован и завален, и потому сами они оттуда уже не выберутся, но ноги мужчины, повинуясь дикому, яростному и неконтролируемому порыву, понесли его к совершенно другой двери – туда, где находился племянник, в котором текла родная кровь. Страшный выбор был принят инстинктивно и в одно мгновение. Могучие руки расчистили подпиравшие дверь завалы; он вынес Влада, не оглядываясь и боясь того, что может произойти за спиной. Выбежав на улицу, дядя Юра положил Влада на землю рядом со мной и кинулся обратно в пекло. Именно там его и застал второй хлопок. Услышав его, тренер все равно ушел в огонь, думая о том, что заслуживает теперь лишь этого – сгореть вместе со своими учениками, погибшими по его вине.

* * *

В тот вечер обошлось без жертв. Ребята, запертые внутри, сумели проломить часть ветхой двери и выползти наружу. Выбравшись из западни, они увидели, как тренер выносит на улицу бессознательного Влада. На середине пути к спасению в спину ударил новый взрыв. Оглушенные, ползя к выходу, они обнаружили тренера: вдохнув слишком много дыма своими могучими легкими, он уже терял сознание, захлёбываясь в слезах и спазмах. Так три юных ученика спасли своего учителя, кинувшегося в огонь, чтобы выручить их самих.

Я помню, как среди дыма появилась голова одного из ребят. Помню, как силился встать и на четвереньках дополз до них, как вместе мы вытянули дядю Юру наверх, к свету и свежему воздуху. Вскоре нас уже везли в больницу; у всех, кроме меня, были ожоги средней тяжести.

Кошмар закончился, но имел тяжелые последствия для многих из нас. Я впервые столкнулся с возможностью смерти. В какой-то момент, когда раздался второй взрыв, я увидел трех птиц, взлетевших с крыши нашего зала. Больше всего на свете тогда я боялся, что это будут, словно на том древнем изображении в пещерах Франции, души погибших товарищей. Я понял, как хрупка жизнь, а еще признался сам себе, что не уверен, что смог бы спуститься в ад огня, если бы тренер не отгородил меня от этого.

У ребят остались шрамы и следы ожогов, а вот дяде Юре досталось больше всех. Он столкнулся с самой настоящей травлей из-за того, что организовал незаконную баню, а главное – потому, что, будучи тренером, наставником и педагогом, кинулся спасать не трех подростков, но своего взрослого племянника.

Против тренера и собственника помещения были заведены уголовные дела. Родители потерпевших изо всех сил способствовали продвижению дел, а отцы даже пытались устроить расправу. Встретив их, поджидавших его на улице в темном переулке, Юрий Михайлович все понял, молча сел на землю и сказал: «Бейте». Говорят, мужчины тогда оробели и ушли, осыпая его проклятиями.

В колледже прошли массовые собрания на тему: «Юрий Бурцев – герой или преступник?» Весь город разделился на два лагеря. Не выдержав давления, твердый как камень тренер запил. Спасли его бывшие ученики и жена.

Много поколений людей прошли через наш зал бокса, и некоторые из них, познав школу жизни у тренера, пробились во власть и не дали делу дойти до суда. А жена и дети обеспечили ему душевный покой; я тоже был среди них. Еще через год, благодаря успешным ученикам, зал открыли снова, допустив в качестве младшего тренера и дядю Юру.

Иногда я радуюсь, что остался лежать в тот вечер на земле и мне не пришлось принимать тех страшных решений, которые принял мужчина.

* * *

Окончив колледж, я крепко задумался о своем будущем. Что-то надломилось во мне после ночи огня. Наблюдая, как полгорода хотело казнить дядю Юру, видя ненависть и раздражение, боясь проходить каждый день мимо остатков подвала, – я решил уехать. Возможно, я бежал от проблем, а может, наивно надеялся, что в Москве ждет волшебная палочка, взмах которой преобразит мое серое мышление в нечто совершенно прекрасное. Так или иначе, из самых близких людей здесь оставалась только мама. Твердо решив навещать и звонить ей, я объявил о своем решении. Мама поняла все без всяких объяснений. В её нежных, глубоких и немного грустных глазах я нашел благословение.

На перроне меня провожала горстка близких людей, среди которых был и дядя Юра. Он принёс корзину клубники, наказав мне непременно разыскать Марию и отдать ей. Я обнял его на прощание.

Тренер изменился: постарел с очередным выпуском, а ещё впервые за тридцать лет его настроение больше не отражали усы. Они сгорели в том подвале навсегда.

Интерлюдия 1. Давид

Свой первый мужской поступок я совершил в шесть лет, следующий – в тринадцать, и оба они были связаны с моей Гатой.

Гата, собака породы бигль, которая была рядом с самого моего рождения, к старости заболела и уже не была способна ни на что. Я с горечью кормил ее, вычесывая и помогая добираться из дома до туалета на улице. Смотря в эти печальные, влажные и очень умные глаза, я вспоминал Гату молодой и полной сил.

Когда мне было шесть лет, отец вывез всю семью на озеро Севан. Ереван мы покинули рано утром, чтобы успеть насладиться вечным покоем озера. Противоположный берег напомнил мне, ребенку, гребенчатый хвост огромного змея, что возлег на отдых после битвы с кем-то не менее большим и легендарным. Хвост был зеленый, весь в поперечных складках, объем которых усиливался за счет игры солнца и тени. Готов был поклясться, как сквозь дымку воздуха я видел, что хвост слегка дрожал и шевелился, никак не находя удобную позу.

– Папа, на том берегу змей! Смотри: вот торчат зубцы, как у динозавра, а вон там лапа опущена в воду для прохлады, – кричал я, указывая пальцем на дальнюю скалу.

– Конечно, Давид, я вижу. Я тебе более скажу, сын: в озере водятся опасные хищные ящеры, и только настоящий мужчина способен простоять в воде всю ночь. Если струсишь – позор!

– Папа, а можно я попробую?

– Левон, ты что творишь? Сын простудится, ты его убить хочешь? – кричала мать, замахиваясь платком.

Отец довольно ухмылялся, подмигивая мне. Глаза его при этом, скрытые за длинными мощными бровями, как всегда, горели жизненной силой и уверенностью.

* * *

Тот причал на озере Севан, на котором мы отдыхали, запомнился мне на всю жизнь. Мы с матерью сидели на берегу, наслаждаясь сочной бараниной. Отец и Гата стояли на самом краю причала: он смотрел вдаль, собака же лаяла на пролетавших мимо стрекоз, пытаясь поймать их пастью. От обеда меня оторвал визг Гаты: подняв голову, я увидел, как та барахтается в воде, видимо заигравшись и упав с высокого причала вниз.

Я заплакал. К тому моменту я не умел плавать и очень сильно испугался. Вдали над гребнями волн качалась голова Гаты с огромными, полными ужаса глазами. Я запомнил этот взгляд и навсегда принял правило: если погибать, то вместе. Спешно скинув обувь, уворачиваясь от матери, я кинулся в воду, захлебываясь от воды и слез, пытаясь то ли бежать по дну, то ли грести руками. Мы встретились на середине пути: испуганная собака и обессиленный ребенок. И если первая бы наверняка добралась обратно, то второй слишком сильно нахлебался воды, чтобы цепляться за жизнь. Мгновение спустя мощные руки отца вытянули меня из озерной глади и вынесли на берег.

Откашлявшись, я отогревался у костра. Родители так орали друг на друга, что, казалось, даже исполинский змей на том берегу испуганно поджал каменный хвост.

– Ты чуть не убил его! – кричала мать – Подонок!

– Он должен вырасти мужчиной! И должен уметь нести ответственность!

– Ему всего шесть лет, Левон!

– Дорогая, я знаю этот причал. Мне там по грудь! Я был рядом и все контролировал!

– Ты маньяк! Ты ставишь эксперимент над собственным ребенком!

Я слушал их и недоумевал, как они не понимают: в озере водятся хищные ящеры, которые наверняка бы сожрали мою Гату, если бы я, а затем и отец не отогнали их. Ох уж эти взрослые…

Засыпая, я обнимал Гату и по секрету рассказывал ей, что сегодня я был настоящим мужчиной. Собака нежно лизала детское лицо.

* * *

Прошли годы. Мне тринадцать лет. Я окреп благодаря занятиям вольной борьбой и постепенно приобретал взрослую силу. Начал понемногу вникать в дела отца; меня интересовало все: и строительный бизнес, и виноградники. Гата же старела. Седой врач, от которого вечно несло перегаром, сказал, что собака мучается, и нам следовало бы ее усыпить.

– Ты хозяин, – говорил отец, – тебе и решать.

– Я решаю, что ей надо жить. А от этого врача вечно воняет!

Так продолжалось еще полгода. Гате становилось все хуже. Она перестала контролировать кишечник, плохо ела и почти не спала. Однажды отец позвал меня к себе в кабинет:

– Давид, ты помнишь, что сам принял решение о собаке?

– Да папа, я каждый день ухаживаю за ней, чешу ее…

– Ты глуп! – он резко прервал меня. – Ты решил за собаку, что ей надо жить, но муку оставил лично ей! Ты ходишь, бегаешь, вкусно ешь, тренируешься – и не чувствуешь ее боли. Все, что ты делаешь, – это прибираешь за ней говно, не замечая чужих страданий. Так друзья не поступают. Принимай решение. Пора.

Я не плакал с шести лет и впервые за многие годы разрыдался. Два дня я провел с Гатой, не расставаясь ни на час, а затем объявил: друга надо усыпить.

Отец выслушал меня и положил руку на плечо:

– Ты уже придумал, как это пройдет?

– Да, мы пойдем к твоему вечно пьяному врачу и… – договорить сил не хватило.

– Тебе не стыдно, сын? Ты провел тринадцать лет с этой собакой, вместе вы погибали в водах Севана, и ты позволишь какому-то человеку убить ее? Ты должен сделать это сам. Раз вместе, то до конца. Ты мужчина. Она должна видеть тебя в момент последнего вздоха.

Моему ужасу не было предела. Я орал, психовал, разбивал кулаки в кровь, но все же принял мнение отца.

В тот темный день я не выпускал Гату из рук. Мы молча приехали в клинику, где ветеринар, уже предупрежденный отцом, подготовил все, что требовалась.

В больнице был выходной. Никаких свидетелей: только я, папа и моя собака. Ветеринар объяснил, что сначала надо ввести глубокий наркоз для предотвращения боли, в затем – вещество, останавливающее сердце.

В вену, пока Гата была в сознании, я вставить ничего бы не смог: не хватило навыков.

А вот финальный, убивающий, укол уснувшей собаке – был мой. Мысли парализовало; похожий на живой труп, я молча и хирургически точно выполнил все указания ветеринара. Раствор с жидкой смертью был введен до конца.

Долгое время я стоял и пытался застать момент, когда душа Гаты уходит в небеса. Я ничего не увидел и так и вышел, с ненавистью глядя на врача и отца. То был последний случай, когда я плакал навзрыд.

Глава 3

Москва. Город-легенда, город-бессонница. Это место оказывает гипнотическое влияние на любого жителя России: его можно обожать, можно ненавидеть, но нельзя быть равнодушным к нему; кто-то стремится всеми силами попасть сюда, а иные задыхаются от ритма и суеты, которые навязывает город. Большинство же жителей страны просто раздражает богатство и роскошь столицы, вопиющее изобилие на фоне скудных доходов регионов. Истина же, как всегда, таится где-то посередине. Официально этот муравейник вмещает более 12 миллионов человек, хотя каждый москвич знает, что здесь живет гораздо больше людей.

Позвольте сообщить немного дурно пахнувших фактов. Власти утверждают, что население Москвы насчитывает 13 миллионов человек. По данным сотовых операторов, ежесуточно их услугами пользуется 25 миллионов. А вот по словам коммунальщиков, в Москве проживает уже 30 миллионов! Как это посчитано? Крайне просто – по фекалиям. Да-да, я предупреждал. Даже в центре столицы реальность не всегда пахнет розами. А московская реальность такова, что ежедневно в городскую канализацию сливается столько воды и прочих весьма любопытных стоков, что с учетом среднего расхода на одну душу можно вычислить цифру в 30 миллионов человек. А это, между прочим, уже каждый пятый житель России!

Возможно, это просто байки. Так или иначе, в один тёплый сентябрьский денёк к миллионам москвичей прибавился ещё один провинциальный парень – событие, незаметное для столицы, но решающее для конкретного человека. В Москву я прибыл третьего сентября. Кое-как отбившись от назойливых зазывал, я спустился под землю.

Первую ночь в столице предстояло провести на съемных апартаментах, которые я нашел где-то в интернет-объявлениях. Уже через день меня ждала квартира, которую подыскала Мария, но пока хозяйка отсутствовала, доступа туда не было. Недолго думая, я оплатил более-менее приличные апартаменты на самом юге Москвы. Собственник, малоразговорчивый тихий мужчина, сообщил, что не желает присутствовать при моем заезде и сообщит код от двери в квартиру по телефону.

Кое-как разобравшись в местной топографии, я добрался до места назначения. Вычищенный подъезд встречал стеклянной прозрачной дверью, идеально натёртой, без единого развода, несмотря на промозглую погоду. Я ввёл комбинацию цифр, заранее присланную на телефон, и вошел внутрь, втянув чемоданы следом. В конце коридора обнаружилась дверь, за которой скрывалась заветная комната. Я достал телефон, чтобы найти код от двери, и, нашептывая цифры, стал искать кодовый замок. Замка, однако, я решительно не обнаружил. Уставившись на ручку, я ещё раз прочитал сообщение от мужчины: да, всё верно, дверь открывается кодом.

– А куда вводить-то? – спросил я у пустоты.

Самая обычная дверь. На ней – длинная чёрная ручка с замочной скважиной чуть ниже. Исследовав каждую щелку двери и её окрестностей, я не нашел ничего, кроме засохшего клопа, валявшегося неподалеку.

– Ты тоже не смог попасть в квартиру? – сам не зная зачем, обреченно спросил я у товарища по несчастью.

Клоп ничего не ответил. Не желая повторить его судьбу, я позвонил хозяину квартиры. Как и следовало ожидать, тот не взял трубку. Ни с первого раза, ни с десятого. Уставший и раздраженный, я обложился чемоданами и поплёлся к выходу.

У самого выхода обнаружилась будка охранника. Озлобленный, с силой разъяренного носорога я стал стучать в закрытую дверь. Нет результата. Я прислушался: внутри едва слышно говорил телевизор. Обнадеженный, я удвоил силу ударов.

– Ты охренел совсем? – из маленького окошка сбоку от двери высунулось заспанное небритое лицо.

– Простите, я приехал заселяться, но не знаю, как попасть в свою квартиру. Вы не могли бы мне помочь?

Мужчина еще сильнее высунул заросшую голову из окна, продемонстрировав длинную и худую, словно у инопланетянина, шею. Голова молча посмотрела на меня, сделала какие-то лишь ей очевидные выводы и скрылась внутри.

Пару мгновений спустя странный охранник просунул через окно не менее выдающуюся по длине руку. Рука, словно живая, изогнулась под неестественным углом и указала на объявление, приклеенное к двери с моей стороны: " С 22 до 8 часов охранник спит", а затем скрылась в темноте каморки.

– Бред какой-то, – я начал выходить из себя и вновь заколотил в дверь.

– Парень, ты читать умеешь? Что там написано? – казалось, что именно рука, вновь высунувшаяся из темного окна, вела со мной диалог.

– Тут написано, что после 22 часов охранник спит.

– Ну вот, – ответил довольный охранник и вновь замолчал.

– Так вы же не спите.

– С чего ты взял? – усомнился голос по ту сторону каморки.

– Действительно, с чего это… – осознавая абсурдность ситуации, я прислонился к стене спиной и сел на пол.

Из окошка вновь высунулась мохнатая голова с вытянутым лицом.

– И что делать собираешься?

– Не знаю… – устало ответил я и, сам не понимая зачем, добавил, указав в конец коридора: – У вас там клоп сдох…

Охранник посмотрел на меня, явно сомневаясь в моих умственных способностях, но промолчал.

– Послушайте… Если уж после 22 часов охранник спит, может, мы можем поспать вместе? – на всякий случай поинтересовался я.

– А ты видел на табличке что-либо про посетителей?

– Нет.

– Ну вот, – вновь довольно ответил мужчина и скрылся внутри.

Я достал из сумки ручку и дописал к объявлению несколько слов: "С 22 до 8 часов охранник спит. И принимает на ночлег всех нуждающихся", после чего опять забил в будку.

– Ты охренел совсем?

– Извините, но тут написано, что вы приходите нуждающимся на помощь. А я как раз из таких.

Мужчина выглянул и изучил надпись.

– Ты ведь понимаешь, парень, что сейчас я либо пущу тебя внутрь, либо выгоню пинком из подъезда?

– Понимаю. Но если вы спросите моё мнение, лично я за первый вариант.

С минуту мужчина молчал, после чего медленно и с недоверием открыл дверь.

– Ладно, заходи. Понаехали тут…

Счастливый, я принял приглашение.

* * *

Внутри стоял полумрак. Вдоль стены расположилась старая кровать с промятым посередине матрасом (я ненавидел такие ещё со времён летних лагерей), прикрытая покрывалом с вышитым на ней медвежатами. По углам друг напротив друга стояли кресло и телевизор, настолько точно ориентированные друг на друга, что создавалось впечатление, что, если исчезнет один предмет из этой пары, то второй сразу потеряет смысл существования.

– Ты садись, вот же кресло, – порекомендовал охранник. – Ну, рассказывай, чего хотел.

– Да я бы поспать хотел. Вон и квартира моя, а ключ хозяин не дал, только код прислал.

– Пойдём посмотрим, – мужчины надел кеды и вышел в коридор.

– Хм, – отозвался он, подойдя к двери, – а ведь и правда ничего нет…

– Так и я о том же…

– Слушай, может, стукнем по ней?

– По кому? – не понял я.

– Так стукнем по двери – она и откроется.

– Нет, давайте не будем… Можно я просто подремлю вместе с вами?

– Ох не знаю, не заведено так, конечно, ну да ладно. Ты парень, я вижу, хороший.

– Это вы как поняли? – улыбнулся я.

– А взгляд у тебя такой… Добрый. И походка. Иные, знаешь ли, идут настолько расслабленно, что аж руки как сосиски болтаются. Идут как короли жизни! Вот таких я не люблю. А ты хороший, сразу видно. Меня Олег зовут.

– Спасибо вам, Олег, а меня – Дима.

– Ну что, Дима, пойдём-ка чайку выпьем на ночь, а то зябко тут.

Зайдя в каморку, мужчина насыпал мне в кружку какой-то сорной травы из трёх разных полудырявых целлофановых пакетов.

– Вот знаешь, парень, самый вкусный фарш всегда получается из трёх видов мяса. А у меня самый вкусный чай – из трёх видов трав! Сам собирал!

Я отхлебнул напиток, с нежным удовольствием узнавая запах чабреца. Тепло растеклось по телу, делая этот день чуточку лучше.

– Ну что, согрелся? Раз уж ты разбудил меня, пойдём-ка сходим на улицу и проведаем мою кормушку.

– Какую кормушку?

– Сейчас увидишь, – Олег схватил очередной дырявый пакет, рассыпая половину содержимого по дороге, и вышел из подъезда.

Справа от двери, на высокой раскидистой липе, мы обнаружили кормушку для птиц в виде небольшого теремка.

– Своими руками сколотил, – гордо прокомментировал мужчина, после чего поднял ярко разукрашенную крышу и высыпал туда содержимое пакета. – Смотри, как я все продумал: в домике два круглых окна, чтобы синицы могли свободно просовывать голову, причём окна вырезаны такого размера, чтобы голуби и вороны уже не смогли попасть внутрь.

– А почему голубям нельзя?

– Да так… Долгая история. Не люблю этих шельм.

Почему он так ненавидел голубей, было решительно непонятно, но звучало очень смешно. Я изучил конструкцию кормушки: в каждое окошко было заботливо вставлено резиновое кольцо – видимо, чтобы птицы не поранились об острые и шершавые грани, когда проникали внутрь.

– У меня все сделано с умом! – он заметил мой заинтересованный взгляд. – Вон, смотри!

К кормушке начали подлетать синицы и воробьи. Устраивая потасовки и звонкие перебранки, они заглядывали внутрь домика, хватали зерна и улетали обратно, сытые и довольные.

– А сейчас ты увидишь, как работает защита от крупных птиц, – шепотом сообщил Олег, указывая на подлетевшего голубя.

Голубь сел на искусно вырезанную площадку перед домиком и, воркуя, с важным видом прошелся по ней, поглядывая на нас то одним, то другим глазом. Чувствуя лёгкую наживу, он попытался просунуть голову внутрь, где лежали зерна, но не смог пролезть. Недовольная птица вновь посмотрела на нас, поворчала и засунула голову в соседнее окно. Опять безуспешно. Видимо, нам попался на удивление настойчивый и волевой голубь, потому как он не собирался сдаваться и, уперевшись когтями в площадку, пытался втянуться внутрь вновь и вновь, размахивая крыльями и распугивая местных синиц.

– Антивандальная защита! – деловито пояснил Олег.

Тем временем голубь демонстрировал бойцовские качества и старательно проникал внутрь. Подойдя ближе, я ахнул:

– Так он застрял!

Голова птицы полностью скрылась в темноте кормушки, напоминая какой-то цирковой фокус, где тело отделяют от головы под вопли толпы, а затем вновь соединяют воедино.

– И с какого бубна я вообще проснулся этой ночью? – словно обвиняя меня, заворчал охранник. – Придётся идти за ножовкой…

Словно услышав о ножовке, голубь уперся лапами и потянулся наружу изо всех птичьих сил – так, что из теремка вылетела не только его голова, но и резиновое кольцо, надетое на шею. Ошарашенный голубь озирался по сторонам, не понимая, что только что произошло, а затем взмахнул крыльями и улетел в тёмное небо, унося с собой антивандальную защиту навсегда.

– Вот шельма! – выругался Олег.

Я стоял рядом и держался за живот от смеха.

* * *

Кое-как устроившись в тёплой коморке, мы готовились ко сну: охранник – в прогнутой по дуге кровати, а я – в протёртом, но уютном кресле с покрывалом из медвежат. Так и прошла моя первая ночь в Москве…

На утро ныло всё тело. Невыспавшийся, но подобревший Олег решил еще раз проверить дверь, из-за которой начались мои несчастья.

– Слушай, а что за код тебе прислали?

– Вот, из пяти цифр. Сказали ввести – и квартира откроется.

Почесав затылок, охранник со злостью пнул дверь ногой. Нога соскользнула, задев ручку и выгнув её вверх. Дальше случилось чудо: чёрная пластиковая ручка загорелась изнутри, и на ней, словно руны из сказания про эльфов, проступили цифры от 0 до 9, нарисованные в ряд.

– Вот шельма! – в очередной раз выругался охранник. – Ручка-то электронная!

Достав код, я аккуратно нажал на проявившиеся гладкие сенсорные цифры, после чего дверь тихо открылась, пустив меня в уже не нужную комнату для сна.

В очередной раз я покатился от смеха. С блаженством приняв горячий душ, согревшийся и приободренный, я попрощался с Олегом и отправился на новую встречу с Москвой.

Разобравшись с маршрутом, я спустился в метро.

Интерлюдия 2. Давид

В пятнадцать лет я постиг первое чувство опьянения. Отец – владелец обширных виноградников – позвал меня на собственную плантацию.

– Давид, ты знаешь, кто из людей первым вкусил вино и познал его пьянящую силу? – вопрошал отец, ведя меня вдоль рядов с виноградом.

– Нет, папа.

– Тогда послушай меня. По Ветхому завету, Ной, переживший великий потоп, сошел не землю у священной горы Арарат и посадил там виноградник. А после выпил вина и опьянел, представ перед семьей в необычном виде. Так людям был дарован славный напиток в награду за долгие скитания по волнам.

Впоследствии, немало краснея, я прочел, что после знакомства с вином Ноя обнаружили пьяным и голым. Эту подробность обычно замалчивают, впрочем, она и правда не столь важна на фоне момента, когда в дар человечеству было послано знание о вине.

Вечером отец налил мне красного сухого вина из собственных запасов.

– Глотни, Давид: что ты чувствуешь?

– Кислый, какой-то броженый вкус… оно не пропало?

– С непривычки ты смотришь совсем не туда. В этом бокале – вкус родной земли, где столетиями жили твои предки. Ни одна другая земля не родит вино с таким вкусом. Он будет иным, тоже прекрасным, но таким – никогда. Ощути, как пахнет Родина. Представь труд рабочих, что высаживали и растили виноград, их отеческую любовь и заботу. Почувствуй вкус их труда, пота, усталости. Без любви к своему делу такого эффекта не получится. А узнаешь ли ты солнце? Его тепло и его забота впитались в это вино. А сладкий воздух наших гор? Ты пьешь благословенный дар небес, Давид. Если будешь уважать этот напиток, он послужит добрым делом: расслабит после трудного дня, утолит жажду, прояснит мысли, вдохновит. Всегда пей его с почтением: к земле, что давала пищу винограду, к дождю, что напитал его соками, к солнцу, что обогревало бочок каждого плода. И к людям, чей многомесячный труд превратил растение в райский напиток.

Праздник урожая отец проводил с обычными работниками своих плантаций. Мощный и громкий, он возвышался над столом, лично наливал вино лучшим работникам, слушал и давал слово каждому.

– Именно здесь, в этой долине, со многими из присутствовавших, я выпил первый бокал за рождение сына. За твое рождение. Эти простые люди умеют истинно радоваться и грустить. Не пренебрегай ими, Давид. Помни, откуда все начинается.

* * *

Ночь выдалась особо тихой и уютной. Гости разошлись по домам, мы остались с отцом одни. Папа сидел, смотря вверх, на звездную россыпь, и улыбался. Много лет спустя, живя в Москве, я тоскую по таким ночам: спокойным, оставляющим тебя наедине с бесконечным небом. Горы, что окружали нашу виноградную долину, потемнели и слились с небом; отличить их можно было лишь по абсолютно черной пустоте: там, где она затмевала собой часть небесной полусферы, – были горы. А там, где тьма была пробита сотнями маленьких проколов, из которых на землю лился свет мирового эфира, – кончалась земля и начиналось небо.

– Мне страшно, – поделился я, изрядно охмелевший.

– Отчего же, сын?

– Над нами – бесконечность. Мне кажется, что вся вселенная наблюдает за мной миллионом маленьких глаз. Они подмигивают мне, зовут. Но куда? Там, вверху, холодно и одиноко. И мне страшно от этого, я чувствую себя жертвой, которую уже давно заметил хищник.

– Почему обязательно хищник? Может, за тобой наблюдает Бог?

– Ты думаешь, Он там?

– Об этом нет смысла размышлять, Давид. Все равно не узнаешь. Мне кажется, самое место Ему здесь, на земле, возможно, внутри нас. Порой я думаю, что Его глаза – это мы. И на мир он смотрит именно через нас…

– Получается, если именно через наши глаза Бог видит мир, значит, мы отвечаем не только за себя, но и за Бога?

– Возможно, – усмехается отец. – Ты ведь знаешь, наверное, что наш с тобой Бог точно так же когда-то сидел на земле и смотрел на звезды. Наверное, он понимал больше нашего. Жаль, что именно под этими звездами его однажды предали и обрекли на смерть…

Мы сидели, смотря вверх.

– А еще Он, наверное, любил вино. Мать рассказывала тебе, как Христос превратил воду в вино на одном торжестве? А еще Он пил вино с апостолами на Тайной вечере… Так что этот напиток древнее и мудрее, чем тебе кажется. Люби его, но не позволяй ему превратить тебя в свинью, – отец отставил от меня бутылку подальше. – Помни: в любую минуту твоими глазами на мир может взирать сам Бог.

Мы еще долго сидели в тишине, прерываемой лишь суетливым треском насекомых. Голова слегка кружилась, но небо больше не давило. На горизонте, куда ни глянь, горы врезались в небесную твердь. Над головой я чувствовал пульс вселенной.

– Моими глазами может видеть сам Бог, – дивился я, засыпая и запоминая эту фразу на всю жизнь.

Глава 4

Метро я невзлюбил сразу. Никогда не пересыхающая человеческая река напоминала мне толпу зомби из голливудских фильмов. От неё хочется бежать, но всё равно она захватывает тебя, и вскоре ты становишься её частью и привыкаешь к этой роли навсегда. В нос ударил специфичный запах, создаваемый металлом, резиной и креозотом, которым обрабатывают деревянные шпалы, чтобы те не гнили. Морщась от запахов и шума, я ещё не подозревал, что именно там обрету своего первого московского друга. Это был обычный грязно-рыжий пёс, уверенно бродивший по станции, игнорируя человеческий поток и переплывая его вдоль и поперек. Пёс подбежал ко мне и нагло обнюхал чемоданы в поисках съестного. Я скинул вещи на скамейку и поделился запасами бутербродов, которыми разжился благодаря маме. Так мы и подружились. Я стал звать его Блинчик. Эта насмешливая кличка почему-то очень подошла собаке, постоянно носившей дурашливо-веселое выражение на улыбающейся морде. Как выяснилось, Блинчик очень давно облюбовал метро в качестве дома. Его встречали на совершенно разных станциях, но ночевал он всегда на одной и той же. Как пес ориентировался и понимал, куда и когда надо ехать на ночевку, а куда на «работу» – оставалось загадкой.

Пока я знакомился с новым другом, Москва преподнесла мне первый урок. Повернувшись к вещам, я не обнаружил корзину с клубникой, которую так бережно собирал для нас дядя Юра, и маленькую сумку с ноутбуком. Из вагона метро, уже тронувшегося и увозящего мои вещи, на меня смотрела пара ехидных глаз. В погоню я не бросился. В незнакомой паутине маршрутов и с чемоданами шансов было откровенно мало.

Через два часа была назначена встреча с Машей. Узнав о моем решении перебраться в Москву, она обрадовалась и тут же вызвалась помочь с подбором комнаты. Без клубники появляться перед ней было стыдно, поэтому, порывшись в сети, я попрощался с Блинчиком и поехал до ближайшего рынка. Рынок представлял собой довольно большое крытое помещение, где, словно на Лондонской бирже, в яростных торгах ежеминутно сходились сотни продавцов и покупателей. Шум стоял неимоверный, а громкие и гордые зазывания продавцов явно не соответствовали качеству товара. Клубники здесь было катастрофически мало, да и та была похожа на пластиковую подделку.

– Ваш лук покрыт плесенью! – возмущался мужчина у самого входа на рынок.

– Да что ты знаешь о плесени! Это лучший товар! – парировал торговец.

– Я холостяк и живу один. Поверьте, я знаю о плесени всё… – с грустью отвечал покупатель, отходя от прилавка.

Улыбаясь, я обошел скандалистов стороной и подошел к одному из ларьков, где красноносый владелец обхаживал эффектную девушку, расхваливая свой товар.

– Я бы не советовал вам брать эти ягоды, – не выдержав, я встрял в разговор.

– Парень, у меня уважаемые люди оптом закупаются! – тут же швырнул протестом владелец.

– Постойте, молодой человек, а что в ней не так? – девушка властно и заинтересовано посмотрела на меня.

– Эта клубника как пластмассовая, она вся блестит, и у неё слишком идеальный, я бы сказал – лощеный вид. Чашечки из листиков какие-то странные. Она явно приехала издалека и, чтобы сохранить такой глянцевый вид, вся опрыскана химией.

– А ты у нас умник какой-то, аграрий что ли? – начал краснеть и без того краснокожий продавец.

– И не говорите. Понаехали тут всякие селяне, – передразнил его я. – Наша, местная клубника не такая красивая, но ее запах можно узнать за километр! И сейчас как раз второй урожай начался.

– А скажите-ка, молодой человек, – с улыбкой спросила дама, – видите ли вы под этой крышей хоть что-то достойное?

– Да не особо, если честно. Из того, что здесь есть, максимум вот эта, – указал я на лоток с более-менее приличным товаром.

Там мы и скупили всю клубнику до дна.

– А вы гость столицы? – выходя из рынка, спросила девушка. – Надолго ли к нам?

– Кто знает, пока что точно задержусь, – скромно ответил я.

– И чем планируете заниматься?

– Хотелось бы найти себя в области массовых мероприятий или культуры, если честно.

– Кристина, – она уверенно протянула мне визитку, – пишите, возможно, мы друг другу пригодимся.

Дима, – представился я, провожая взглядом Кристину, садившуюся в белый немецкий автомобиль и уже выкинувшую меня из головы.

* * *

С учётом всех приключений я едва успел на встречу с Машей.

– Я думала, вы только на лекции опаздывать любите, молодой человек. Оказалось, на важные встречи тоже, – с озорной улыбкой встретила меня девушка.

Я хотел обнять Машу, но она мягко ушла от любых прикосновений.

– Что-то ты похудел опять!

– Мне так последние лет пять говорят, а я все не меняюсь. Маша, а вот ты точно стала ещё краше! – искренне восхитился я.

Она похорошела и выглядела свежее, моложе и даже увереннее: блестящие глубокие глаза оставались такими же загадочными, но теперь в них читался интерес к миру и даже радость.

– И платье красивое, я такого не помню, – я продолжал сыпать неуклюжими комплиментами.

– Да, это новое. Ты знаешь, я вдруг поняла, а вернее вспомнила, как сильно порой одежда меняет настрой. Вроде бы всего лишь обертка. Раньше я бы протестовала против подобного, а сейчас эта обертка словно бы дополняет меня, выражает характер и настроение, выставляет предупредительные знаки, когда ко мне нельзя подходить, а когда можно.

– Возможно, ты права, – согласился я, подсчитывая в уме, сколько недырявых носков я привез с собой в Москву и как это выражает мой характер.

– Смотри, тут и для тебя подарки! – я вручил ей ведерко клубники.

– От дяди Юры? – она расплылась в улыбке и ещё раз обняла меня.

– Так, ты давай неси это всё, а я покажу комнату, которую нашла для тебя.

От станции метро до дома мы прошлись минут пятнадцать, что по местным меркам считалось достаточно комфортным расположением. По дороге я узнал, что Маша устроилась в одну из частных компаний, которая имела свои арт-площади и организовывала нестандартные выставки.

– Конечно, это не совсем мой формат, ведь мы очень редко работаем с классикой и много времени посвящаем современному искусству. Ты бы многому удивился! А вот, собственно, и твое жилье на ближайшее время.

Мы подошли к обычному серому пятиэтажному дому. От привычных мне строений он отличался лишь тем, что имел закрытый двор, защищенный стенами домов.

– Я бы хотела тебя в «сталинку» заселить, знаешь, там и окна побольше, и потолки выше. Вон, например, видишь, какой интересный фасад? Советский монументализм! Но это будет не по карману, поэтому пока тебе придется пожить в «хрущевке».

– Помнишь, был такой явно московский анекдот: «когда мэрия сносила торговые ларьки, я радовался, ведь эти уродливые коробки так портили улицу, на которой стоит моя пятиэтажка».

– Именно, – оценила иронию Маша и провела меня на пятый этаж, позвонив в звонок.

Дверь открыла пожилая женщина лет семидесяти, Раиса Ивановна. Мне предназначалась дальняя комната с видом во двор, а вот ванную комнату, кухню и туалет надо было делить с хозяйкой.

– Ну вот, располагайся, Дима, – избегая неловких разговоров, Маша начала прощаться. – Я очень рада была тебя видеть. А сейчас мне пора бежать.

– Маша, – нежно сказал я, дотронувшись до ее руки.

– Не надо, Дим. Много времени прошло…и у меня есть молодой человек.

– Ясно, – растерянно, но в то же время обвинительно воскликнул я. – Извини.

– Сейчас мне и правда пора. Добро пожаловать в Москву! – прокричала она уходя.

Я остался в коридоре один и, проводив взглядом Машу, вернулся в свою комнату. Разбор чемоданов почти полностью занял оставшийся вечер. Внутри шкафа, занимавшего добрую часть моей каморки, я нашел какие-то старые книги, фотографии высокого стройного офицера и большой немецкой овчарки, подписанной снизу как «Скиф». На другой полке меня встречало воинство лягушек всех мастей и размеров: хрустальные, глиняные, деревянные лягушата задорно лупоглазили на меня, словно предупреждая, что неотступно бдят за новым постояльцем.

Интересная коллекция! Эти две полки я оставил как есть и занял оставшиеся. Вечер клонился к закату, и желудок требовал подкрепления. С интересом изучая квартиру, я заглянул на кухню. Привычная мне обстановка: каждый уголок пространства задействован на максимум, повсюду расставлены бутылки с Бог весть какими жидкостями внутри, внизу – соленья, вверху – приправы. На плите стояла огромная алюминиевая – не иначе как еще советская – кастрюля с какой-то бурлящей кашей внутри.

На кухню вошла хозяйка.

– Раиса Ивановна, а что это? – поинтересовался я, указывая на кастрюлю.

– Так это каша, – незатейливо ответила она.

– А можно я ее попробую? Не ел весь день.

Женщина удивительно приподняла бровь и поглядела на меня.

– Если хочешь, то бери.

Я с благодарностью налил себе целую тарелку и съел ее в один присест.

– Очень вкусно! Спасибо вам огромное!

– Да ладно, уж за такое точно не благодари, – она надела легкую куртку, взяла огромную кастрюлю и вышла с ней во двор.

Недоумевая, я стал ждать возвращения Раисы Ивановны, попутно изучая кухню. Вернулась она минут через десять с опустевшей кастрюлей.

– Как видишь, добавки больше нет, Дима, всё съели, – с непроницаемым видом женщина стала мыть посуду.

– А кто съел-то? – поинтересовался я.

– Так собаки и съели, кто же еще. Я варю им кашу и кормлю каждый понедельник, – невозмутимо ответила Раиса.

Я поперхнулся.

– А почему вы мне не сказали?

– Так ты и не спрашивал. Ты был голоден, попросил каши, а молодым людям я никогда еще не отказывала, – она весело подмигнула мне.

Я смотрел на нее, недоумевая, что происходит.

– Да не переживай ты так, я добавляю в эту кашу только крупы трех видов. У собак шерсть от них прямо лоснится! – наконец она не выдержала и засмеялась.

– Я, пожалуй, пойду, – тихо сказал я и вышел из кухни.

В своей комнате я открыл телефон с непрочитанным сообщением от Марии.

– Я забыла предупредить: у хозяйки квартиры крайне своеобразное чувство юмора. Она очень любит смеяться и пошло шутить. Но, я уверена, вы подружитесь. Это добрейшая, уникальная женщина!

– Да уж, – сказал я в темноте. – Пойти и поискать новое жилье, что ли?

На столе, у самой кровати, я заметил меленького лягушонка, весело улыбающегося мне и раздувающего могучие щеки. Как он там очутился, я не знал.

– Это тебе, Дима, в знак нашего знакомства, – пропела Раиса Ивановна из коридора.

Я усмехнулся и положил подарок в карман. Так и прошел мой первый день в Москве. Я разложил вещи, позвонил домой, выставил любимые книги и фотографии, а затем, дабы проветриться, еще раз спустился в метро. Блинчик был на той же станции, что и с утра. Мой друг явно узнал меня и обрадовался новой порции человеческих ласк.

– А я сегодня собачью еду ел, представляешь? – сообщил я ему. – И даже понравилось… Постараюсь принести и тебе как-нибудь, будем выживать вместе.

Блинчик яростно завилял хвостом. В компании с бездомной собакой я и встретил ночь, доехав домой под самое закрытие метро и уснув замертво.

Интерлюдия 3. Давид

Лето, по обыкновению, я проводил в Ереване либо в отдаленных селениях, на плантациях отца. Мне нравилась первозданная простота обычных работников; повзрослев, я назову это скорее эмоциональной сбалансированностью – способностью порой просто не думать о том, на что ты не в силах повлиять, и концентрироваться на том, что от тебя истинно зависит. Я научился этому именно у тех обычных людей, что окружали меня в летние каникулы.

А еще я всем сердцем любил горы: чувствовал их зов, их душу и пение; ощущал, как какая-то нечеловеческая, мистическая сила тревожит, выдавливает каменные глыбы, что миллионы лет покоились в толще земли, куда-то вверх, – сила хаотичная и непокорная. Стоя на любой из горных троп, я грезил, словно сам расту, подчиняясь этой немыслимой мощи.

– Интересно, – с подростковым размахом думал я, – если ад существует где-то там, под землей, то наличие гор – не верный ли признак? Где-то внизу должны быть огромные пещеры для грешников, которые томятся в огне. И каждая новая гора говорит о том, что под ней появилась пещера для обреченных душ, и излишки земли проступили наружу в виде гор – немое доказательство происходящего в недрах земли.

– До жути страшно. Но все это там, внизу, – размышлял я, – и оно вовсе не имеет отношения ко мне, вечно молодому мужчине, которому предстоит сделать немало хорошего и сложного, чтобы никогда не спускаться вниз и не познать подземный мир на собственной шкуре.

* * *

Подростками мы любили изучать каждый закоулок местных гор, а я – в особенности.

– Неужели вам не интересно, откуда берутся все эти ручьи и реки? – недоумевал я, когда остальные парни отказывались лезть в непроглядные дали. – Ведь вся эта вода появляется не просто так! Я чувствую, у каждого ручья есть свой вкус, и хочу узнать, почему именно так. Почему Девичий ручей такой бирюзовый? А почему Безымянный ручей такой вкусный?

Однажды, не найдя поддержки, я отправился один на поиски места, где гора рождала воду Безымянного ручья.

Ручей представлял собой водяной поток средних размеров, мощный и буйный по весне и ленивый к концу лета. Вкус воды напоминал о зиме, обещал утоление жажды и вечную бодрость. Ручей был моим другом и целителем: я давно приметил, что его вода позволяла легче справиться с любой хворью души или тела, будь то головная боль или ссора с отцом. Именно поэтому я твердо решил добраться до места, где эта вода впервые появляется на свет.

Выйдя рано поутру, я начал поход по знакомым и не очень местам, поднимаясь все выше и выше.

Дубовые и буковые леса постепенно уступили место разнотравью, и я с наслаждением вдыхал запахи миндаля и шалфея, что росли вдоль тропы. По мере продвижения несколько раз с недоумением чесал голову, пытаясь решить, куда двигаться дальше: это были развилки, когда два ручья сливались в один, вдоль которого я шел ниже. Каждый раз приходилось доверять собственному чутью: закрыв глаза, я пробовал на вкус воду из обоих потоков и сразу понимал, куда именно надо идти. Вкус, что я искал, был уникален: подобно тому как отец ухитрялся в бокале вина находить нотки и привкусы родной земли, так и я узнавал в каждом хрустальном глотке нечто близкое мне.

Поужинав вяленым мясом и хлебной лепешкой, я остановился на ночлег (все необходимое для похода было заранее собрано в рюкзак). Ночь была звездной, тихой и прохладной. Именно в такие моменты чувствуешь себя ничтожной песчинкой, пропитываясь страхом и трепетом перед тайнами этого мира.

Засыпая, я заметил, как из темноты в стороне, противоположной от костра, на меня смотрят два ярких глаза. Парализованный, я узнал леопарда – крайне редкого, почти мистического хищника здешних мест.

Мы долго смотрели друг на друга: голодный (или просто любознательный?) зверь и подросток, решивший, что умрет как мужчина, и медленно достающий свой любимый нож. Видимо, леопард вовсе не жаждал крови и безмолвно отступил, оставив меня в немом оцепенении на всю оставшуюся ночь.

* * *

Уставший и невыспавшийся, я побрел дальше, как только позволил рассвет. Зевающее солнце небрежно ласкало землю своими первыми лучами; продрогший, я с удовольствием подставлял им обветренное лицо.

К обеду, взяв хороший темп, я взобрался в небольшую чашевидную долину, рассекаемую пополам моим ручьем. В центре долины лежало озеро, словно заполненное жидким серебром, – именно оттуда несколькими рукавами вытекала небольшая речка, которую местные и прозвали Безымянным ручьем. С окружающих гор к озеру стекались многочисленные потоки воды, появляющиеся везде, где солнце касалось прошлогоднего снега, все еще томившегося в расщелинах.

Восторженный, я сидел на берегу и даже не заметил, как вдали от меня к воде подошел старый знакомый – леопард. Страха больше не было. В ту минуту, опьяненный чистотой и сакральностью момента, я не мог и вообразить, что в таком месте может случится нечто плохое. Леопард, как и ночью, молча присмотрелся ко мне, а после спокойно и вольготно убежал прочь. Счастливый, я начал спускаться обратно, домой.

* * *

Во время спуска благозвучие природы разрушил резкий и грубый звук выстрела. Инстинктивно пригнувшись, я стал озираться по сторонам: сбоку от тропы, на склоне, в неестественной позе, содрогаемый в приступах боли, лежал мой леопард. Со стороны леса к нему подкрадывался охотник – огромный, мощный, с хищной улыбкой предвкушения наживы. Ошарашенный, вне себя от ужаса и гнева, я перескочил через камни наперерез мужчине и начал отнимать у него ружье.

– Парень, ты сдурел что ли? – орал гигант.

– Не смейте трогать его, это священное животное!

– Это хищник! Если я не убью его, однажды он убьет кого-то из нас! – охотник резко оттолкнул меня; я упал на камни, расшибая колени в кровь.

Не в состоянии мыслить разумно, я глядел на леопарда, в эти живые, умные, но полные боли глаза, и принял решение. Подбежав к мужчине, увернувшись от замаха, я ринулся тому в ноги, выхватывая у него надежную опору. Охотник упал, ружье улетело в сторону.

– Мразь, ты что творишь, щенок?! – он схватил и начал вбивать в меня свои огромные кулаки.

Лицо заплыло; захлебываясь собственной кровью, я освободился от захвата и вскочил. Враг взлетел следом за мной. Подсекая, я вновь попытался повалить его. Каменистая, уходящая под уклон поверхность подвела нас обоих: собирая все камни, мы покатились вниз, в небольшую расщелину. Последнее, что я помнил, – резкая боль в ноге, хруст, удар головой. Далее – небытие.

Глава 5

Меня разбудил стук в дверь.

– Что ж ты спишь-то до обеда? – гремел женский голос по ту сторону. – А ну просыпайся, я завтрак приготовила!

От неожиданности я чуть не свалился с кровати. Кое-как натянув домашнюю одежду, я вышел из комнаты. В коридоре властно стояла Раиса Ивановна и целилась в меня своими живыми, молодыми глазами, нисколько не подходящими её стареющему телу. Вообще, все в её повадках противоречило возрасту: на сморщенном лице горели юные глаза, плотное, едва ли не грузное тело двигалось проворно и уверенно, в голосе, слегка изменённом восьмым десятком лет, – узнавался бодрый и командный тон.

– Знаешь, как быть уверенным, что мужчина не изменяет жене? – по дороге на кухню спросила она.

– Нет, – я начинал чувствовать себя некомфортно.

– Всё легко: если мужчина спокойно носит разные или дырявые носки, значит, обувь он снимает только дома, – съехидничала женщина, косясь на мои ноги.

Я покраснел.

– Да не переживай, ты только жить начинаешь, всему еще научишься. Вот тебе и завтрак: тут и блины, и сметана, и колбаса. Ягод ещё твоя невеста оставила.

– Она мне не невеста.

– Ах вот оно как… Ну тогда послушай вот что. Возраст у вас слишком разный. Ей мужчина зрелый нужен, а тебе сперва жизнь понюхать надо. Кстати, когда жизнь нюхать начнешь?

– В смысле? – я поражался соседке сильнее и сильнее.

– В смысле – когда опыт жизненный получать начнёшь? Работу-то ищешь?

– Сегодня буду обзванивать…

– Вот и начинай. Паспорт я твой знаю, свои комнаты на ключ запираю. Камера в коридоре висит. Так что надеюсь, подружимся, – твердо, но радушно произнесла она и забрала грязные тарелки.

– Спасибо…

– На здоровье! Так, теперь за работу! – скомандовала она и погрузилась в домашнюю суету, вмиг забыв обо мне.

Да, хозяйка мне досталась боевая. Я провел день в поисках вакансий и составлении резюме. Сделал кучу откликов и звонков, получил несколько заверений, что мной заинтересовались. Так пролетела неделя, не принесшая результатов. Однажды Раиса Ивановна, убираясь в комнате, прочитала рукописный черновик нового резюме. Тонким чеканным почерком она молча дописала внизу страницы: «Дополнительные способности: приношу удачу». Увидев это, я широко улыбнулся.

После этого случая я решил принести себе удачу сам и, откопав визитку, набрал номер Кристины.

– Добрый день, Кристина. Это Дмитрий. Мы познакомились неделю назад, я спас вас от отравленной клубники, – я писал этот текст минут десять, но ничего иного придумать так и не смог.

Ответ пришел ближе к полуночи – время, которое приличные люди у меня на родине посвящают подготовке ко сну.

– Привет Дима. Рада, что помнишь. Приезжай через час в кафе N.

– Какой же я дурак, – думал я. – На дворе ночь, и я не понимаю, куда и зачем вообще еду.

Моё настроение до основания разрушила Раиса Ивановна.

– Ты чего весь измотался-то? На свидание собираешься на ночь глядя? – Нет, по вакансиям ответили.

– А почему тогда ты весь побелел? Мне кажется, ты всё же к девушке едешь. Смотри у меня, если сюда кого приведешь, я тебе твой краник в олимпийский морской узел завяжу!

Я остановился как вкопанный. Что за чудная женщина!

– Да ладно, шучу, Дима, я бабка старая, не понимаю ничего. Ты ступай, – по-матерински ответила она, явно наслаждаясь ситуацией от всей души.

Кое-как одевшись, я побежал в метро. По дороге, в вагоне, на всякий случай я поискал, что такое «олимпийский морской узел», и немало встревожился. Словно чувствуя это, Раиса тут же прислала сообщение: «я тут подумала, с олимпийским узлом я погорячились…» И следом второе сообщение: «Не получится он у тебя, длина не та…»

Давясь одновременно смехом и обрастая опасениями, с кем же я живу, я поклялся выяснить у Маши, кого она подсунула мне в сожительницы.

На встречу с загадочной Кристиной я все же успел. Вернее, почти успел. Оставалось еще несколько минут, но она уже сидела внутри. Краснея, я вошел в кафе.

– Нестандартно, правда? Я люблю приходить раньше назначенного. Так вызываю уважение партнеров по работе, а в личной жизни показываю свое превосходство и независимость, – ее речь звучала легко и непринужденно, здесь она была в своей стихии.

– Думаю, я возьму этот прием на вооружение, – я решил во что бы то ни стало казаться уверенным в себе.

– Пить будешь?

– Нет, спасибо, я как-никак на рабочей встрече.

– Ахах, – она рассмеялась, – ты так сильно искришь напряженностью! Нам два бокала вина, пожалуйста. Ты же не против французских вин?

– Нет, обожаю Францию.

– Ты там бывал?

– Нет, конечно, просто изучал её культуру и историю.

– Просвети-ка меня, пожалуйста.

Тогда я ещё не знал, что Кристина была во Франции три раза и не понаслышке знакома с её культурой и кухней. Я рассказал ей про пещеру Ласко; про легендарный Нотр-Дам и потрясающий Шартрский собор, про Эдуарда Мане и Огюста Ренуара…

– И смех и грех, – прервала она, – даже не знаю, восхищаться тобой или жалеть.

– У вас тут искусством называют иные вещи, я смотрю, – как обиженный ребенок, запротестовал я, – твоя сумочка стоит, как зарплата за полгода в моем родном городе, – вот это искусство, правда?

Я выстрелил наугад, но, видимо, с сумкой угадал. Кристина долго смотрела на меня, а потом громко засмеялась. Во время смеха она приподняла голову наверх, обнажая красивую шею и ключицы.

– Говоришь, как девственник, – чеканя каждую букву, глядя в глаза, произнесла она.

– Причем тут это?

– Ахах, – опять звонкий смех и эта соблазнительная шея, – ты девственник по своей природе. Тебя никогда не имела жизнь, как имеет людей Москва, а если такое случалось, то у тебя пока не хватает ума извлечь из этого уроки и научиться давать отпор. А может, и женщину ты не знал…

– Я все знал, поверь, – разговор летел в жерло вулкана.

– Да? Докажи. Давай займемся сексом прямо здесь, – она наклонилась ко мне.

– Я не против, – скрывая испуг, промямлил я.

– И чувства юмора у тебя нет… У тебя голова того и гляди взорвется от потока похотливых идей, успокойся, я пошутила, – мирно сказала Кристина. – Давай ты просто проводишь меня до дома.

– Стендап какой-то, – раздраженно ответил я и попросил счет.

По дороге из кафе Кристина была весела и приветлива, словно и не было унизительных шуток получасом ранее. Она рассказала, как три года назад приехала в Москву, перепробовала кучу направлений.

– Ты знаешь, за эти три года, набивая шишки, я каждой клеткой своего тела впитала смысл фразы «Москва слезам не верит». Да и вообще, всей Вселенной в целом наплевать на твои слезы и синяки. Я научилась не винить никого и ни в чем, не закрываться от мира при неудачах. Я как машинист в метро: еду от точки до точки, иногда приходится останавливаться на станции «Неудача» и «Предательство», но на них я не задерживаюсь. Мне надо торопиться, ведь впереди много других, счастливых, остановок. Я верю в это.

Услышав про метро, я рассказал ей про своего нового лохматого друга.

– Ну вот видишь, – обрадовалась она, – ту станцию ты можешь назвать «Кража», а можешь «Дружба». Угол зрения выбираешь сам. Познакомишь меня с Блинчиком?

– Конечно!

– Ну вот и славно. А мы пришли. Считай, ты прошел первую часть собеседования.

– А когда вторая?

– Так вот сейчас. Поднимаешься на чай и останешься у меня?

Я не успел ответить и замялся, как вдруг она вновь засмеялась.

– Все-таки ты доверчивый девственник! До завтра, Дима, я напишу тебе адрес офиса.

Раздосадованный и не понимающий ничего в играх общения, я поплелся домой.

На следующий день, выйдя заранее, я поспешил по указанному адресу. Раиса Ивановна взяла за традицию провожать меня новыми колкостями:

– А ты, сынок, штаны в носки заправь да так и приди. Они поймут, что ты дурачок, и сложных заданий давать уже не будут. Я так всю жизнь делала.

* * *

Офисное здание впечатляло размерами. Поднявшись на третий этаж, я попал в огромное пестрое пространство со множеством островков. Казалось невозможным, чтобы здесь работали серьезные люди или компании: весь этаж был похож на большую, яркую коммунальную квартиру, где рядом друг с другом умещались строгие офисные столы и мягкие желтые пуфики, доски с бизнес-графиками и психологические картины, мягкие ковры, кофемашины и даже пианино в углу. Я был поражен.

– Ни разу не слышал, что такое коворкинг? – Кристина тихонько подобралась сзади; на ней был шикарный брючный костюм серого цвета, волосы собраны в плотный идеальный пучок. – Понимаешь, это особое офисное пространство, где собираются люди самых разных профессий. И мы не мешаем друг другу, напротив, образуем что-то вроде дружной социальной среды, где было бы комфортно работать и отдыхать каждому. Вот тут и мой офис.

Мы прошли в небольшое помещение, отделенное от остального пространства прозрачным стенами. Внутри было три письменных стола со стильными светодиодными лампами, а еще несколько цветных – синих и желтых – кресел.

– Садись, – она неопределенно махнула рукой.

Я упал в самое яркое, желтое кресло.

– Хороший выбор, – засмеялась Кристина. – Итак, смотри. По мнению многих, пол-Москвы занимается тем, что ничего существенного не делает или помогает ничего не делать другим. Мы как раз из второй категории. Мы помогаем людям отдыхать. Можем устроить креативное предложение девушке, а затем и свадьбу. Поможем с местом, музыкой, сценарием и прочим. Клубнику, кстати, я выбирала как для этого коворкинга. Мы все тут работаем на общую атмосферу.

– Так вот, – продолжила Кристина, – хочу предложить тебе присоединиться к команде. Частично помогать в организации жизни коворкинга, частично по моим проектам с частными лицами.

Мы еще долго обсуждали детали, но в целом я сразу согласился. Сперва я ощущал себя разнорабочим: подбирал продукты для местной мини-кухни, таскал мебель, надувал и оформлял шары, монтировал декорации для проектов Крис и многое другое. Иногда перепадало что-то более стоящее: мое мнение требовалось при общении с наиболее требовательными и «просвещенными» клиентами, желающими организовать то или иное событие в особом стиле. Одними из первых таких проектов стала вечеринка в стиле французского Прованса.

Это была свадьба состоятельного мужчины, обратившегося в агентство Крис. Насмотревшись отредактированных картинок из интернета, невеста желала свадьбу в стиле французской глубинки. Задача довольно творческая: необходимо передать романтическую атмосферу Прованса – одного из самых живописных мест Франции. Это очень самобытный регион, славящийся своими лавандовыми полями, очаровательными деревнями, замками, традициями и даже кухней.

Вся команда Крис работала на износ. Необходимо было создать атмосферу естественной изысканности: только светлые оттенки (сиреневый, голубой, терракотовый), много хорошего освещения, имитировавшего яркое французское солнце, материалы из льна, полевые цветы и, конечно же, исключительно французские сыры и вина. День свадьбы выдался запоминающимся. Конечно же, меня не было среди гостей, я дежурил неподалеку в качестве вспомогательного персонала. А вот Кристина была в самом центре вечера. Вернее, гости были среди Кристины, ибо она затмевала всех: идеально уловив дух и стиль свадьбы, она выбрала неяркий, но чувственный и нежный образ. Длинное, почти до земли, платье вызывало ассоциации с ароматными травами, растущими на мягких холмах Прованса, которые слегка тревожит морской ветер, нагоняемый со стороны Лазурного берега. Волосы образовывали пушистые локоны. Макияж в стиле нюд: нежный, без контрастных кричащих деталей.

Я поприветствовал ее, открыв рот, но так и не придумав достойного комплимента. Крис прошла мимо меня и заняла свое место среди гостей.

Поздно вечером, уставшие, но довольные идеально выполненным заказом, мы разъехались домой. Подъезжая к дому Крис, я выскочил из такси вместе с ней, в надежде хотя бы немного насладиться ее красотой вблизи.

– Ты же понимаешь, что дальше первой ступеньки тебе не пройти, – слегка захмелевшая, предупредила моя спутница.

– Ты обещала мне чай еще прошлый раз, – я тоже ощущал легкое опьянение: те самые французские вина, что были в изобилии сегодня днем, придавали мне смелости.

– Сдался тебе этот чай, ну ладно, пошли, – сжалилась она.

Мы молча поднялись в квартиру. Я шел за Крис, боясь дышать и отпугнуть ее.

– Ты словно нимфа, – прошептал я.

– А я думала, я французская крестьянка, – засмеялась она.

– Скорее уж аристократка, посланница богов, – меня начало заносить.

– Ууу, коллега, да вы пьяны! Вам бы и правда чаю – и спать до утра.

– Мне нравится твой запах, – я резко прервал Крис. – Все, о чем я мечтал в этот день, – прикоснуться к твоим волосам. Ты была красивее невесты, краше солнечного лета и яркой осени.

– Книжек что ли начитался, дурачок? – опять усмехнулась она, обнажив шею.

Этого я не выдержал. Вино внутри меня парализовало стеснение и дало волю тому, о чем я старался не думать. Я поцеловал ее.

Я дотронулся до этих пленительных губ. Губ, что день за днем сводили с ума. Губ, которых хотелось касаться на завтрак, обед и ужин. Крис ответила нежным, а потом грубым поцелуем, затем силой отвела мою голову от своей.

– Зачем тебе это? – уже серьезно спросила она.

– Ты моя муза. Ты богиня, – возбужденный и пьяный, я нес откровенную чепуху.

Преодолевая сопротивление ее руки, я вновь прикоснулся к ее губам, а затем – к шее, что сводила с ума. Слегка солоноватый от пота вкус лишил меня остатков рассудка. Я обнял ее лицо своими ладонями и посмотрел в глаза.

– Сегодня ты моя.

Я любил ее страстно и нежно одновременно. Отдавая уважение платью, я бережно и медленно расстегнул его на спине. Каждая пуговица сопровождалась поцелуем того места, которое она прикрывала. Крис осталась в нижнем белье.

– Я не сомневался, что даже белье у тебя подобрано под стиль праздника.

Груди Крис имели форму круглую и совершенную, без каких-либо отклонений в сторону или отвисания вниз. Симметричные соски, украшенные по кругу сетью морщинок, приглашали и манили – и я жадно целовал их. Руки при этом ласкали ее шею и бедра.

Я не знаю, что это было: здесь смешалось неизменное и высокое, животное и человеческое, грязное и чистое. Все, что я знал, – это то, что я обожал эту женщину, наслаждался ей, как шедевром, как Моной Лизой, и не стеснялся об этом говорить. Я описывал ее родинки, что встречал по пути изучения тела, озвучивал ощущения от прикосновения к мягкому животу, упругой груди, плотным тренированным ягодницам.

В тот вечер я был художником ее тела. И не просто рассказал, но заставил ее поверить, что она именно она – главный шедевр в этой галерее жизни.

Ночь мы провели вместе. Я был счастлив, боялся уснуть и утратить это состояние.

Утром Кристина встала первой и приготовила легкий завтрак. Ее взгляд изменился. Там был и стыд, и удивление, и (неожиданно) интерес.

– Ты знаешь, мне жутко стыдно за то, что произошло. Я вела себя как шлюха. Ты можешь уйти, пожалуйста?

– Крис, это была идеальная ночь. Я не жалею ни о чем.

– Дима, мне надо подумать. Уходи, пожалуйста.

Я молча собрался; уже в дверях еще раз сказала ей, что провел одну из лучших ночей в жизни и рад, что дал ей столько тепла, сколько смог.

* * *

Кристина много размышляла в этот день. Она лукавила перед Димой, описывая эту ночь как случайную. В глубине души она давно поняла, что хочет этого. Дима привлекал и интриговал, и уже не раз она задумывалась о возможности отношений с ним, но… они были столь разными по возрасту и жизненным целям, что окончательного решения она так и не приняла. В ту ночь она захотела просто дать ему и себе шанс.

Несмотря на легкий стыд, Крис поняла, что эта ночь, как рубильник, отключила ее от боли и воспоминаний прежних, неудачных отношений. Ощутила, что свободна от прошлого и может жить дальше. А еще, краснея, она отметила, что этот странный парень впервые за долгие годы довел ее до высшей степени блаженства. «Мы занимались не сексом, а искусством», – вспомнились его слова.

Засыпая, она улыбалась.

Интерлюдия 4. Давид

Я пришел в себя и огляделся. Нога отвратительно ныла, а голова болела настолько, что я был бы согласен отрубить ее. Рядом лежал охотник; выглядел он не лучше меня, только совсем не шевелился и не отвечал на призывы. Еще дальше лежал леопард: мощная пятнистая грудь едва поднималась в такт неровному дыханию.

Открывшаяся картина была противоестественной, несуразной, абсурдной: чистое, до блеска красивое животное не могло ассоциироваться со смертью, но между тем было к ней все ближе и ближе. С ужасом, постепенно переходящим в тошнотворное принятие, я наблюдал, как кровь леопарда попадает в Безымянный ручей. Глупая мысль промелькнула в голове: где-то там, внизу, друзья будут утолять жажду, даже не подозревая, что пьют кровь хищника и моего друга.

Я опять провалился в бессознательное… Грезилось, как местные духи отчитывают меня за убийство, как идет небесный суд, рядом с которым уже стоит мой враг – охотник.

– Он? – вопрошал Бог у мужчины.

– Да, это он убил меня, – отвечал тот.

– А жаль, – с сожалением молвил Христос, – у меня на него были такие планы…

Бог вытер слезу, что невольно появилась на Его лике, и подошел ко мне.

– Очень жаль. Твоему отцу будет тебя не хватать. И Мне…

Бог поцеловал меня и молча отошел. Предо мной открылась пещера – вход в глубокий ад под той самой горой, на которой все и произошло.

* * *

Я очнулся и закричал. Превозмогая боль, орал, что не хочу умирать. Дополз наконец до мужчины. Тот был холодный, как окружающие камни. Я долго сидел и смотрел на человека, который скоро превратится в пыль благодаря мне…

Вспомнилось, как я лишил жизни Гату. Уже вторая душа на моей совести.

Кое-как поднявшись, я попытался дойти до тропы, где меня могли бы заметить. Леопарда рядом не было. Он исчез.

* * *

Все, что помню далее, – это чьи-то руки, которые подобрали меня и куда-то унесли. Каждый шаг приносил новую боль. А еще жутко хотелось жить.

* * *

Окончательно пришел в себя я только в больничной палате. Рядом сидела мать. Казалось, она постарела лет на десять. Рыдая, мама обняла меня. Оба не могли сказать ни слова. Вошел отец, жестом попросил маму выйти.

– Ну что, сын, рассказывай.

Превозмогая боль, я рассказал все, что знал.

Отец слушал молча.

– Значит, все-таки ты сам во всем виноват. Почему я не знал, куда ты пошел?

– Папа, я говорил друзьям… А ты вечно занят…

– Ты лишил свою мать многих лет жизни тем, что оставил ее в неведении! Зачем ты напал на взрослого мужчину?!

– Я всего лишь хотел спасти леопарда, ты же сам говорил, насколько они редкие.

– Ты избил человека, понимаешь? Замолчи и слушай! Ты избил и спровоцировал его гибель. Я не знаю, как отмыть этот позор! И впервые в жизни я не понимаю, – тут его голос задрожал, теряя былую металлическую силу, – как спасти тебя.

– Отец, прости…

– Лежи, Давид, отдыхай. На все вопросы отвечай, что ничего не помнишь и пока еще очень болит голова. Я скоро вернусь и скажу, что мы будем делать.

Он вышел. Я лежал и скулил.

* * *

Папа вернулся на следующее утро.

– Давид, слушай меня, слушай внимательно. На теле погибшего и у тебя – следы травм от драки. Они отличаются от тех, какие можно получить при падении о камни. Родные погибшего начинают роптать. Собираются старейшины сел. Тебя подозревают в убийстве. Запомни: дело было так, как я тебе скажу. Ты слышишь?

– Да, папа, – я похолодел.

– Ты поскользнулся и упал с тропы. Падая, собрал головой все камни, сломал ногу. Твои крики услышал охотник, промышлявший рядом. Он спустился, чтобы помочь тебе. Те места влажные, легко соскользнуть и потерять опору. Мужчина загремел в расщелину следом за тобой и расшибся насмерть. Ты подполз к нему, кровь из твоего носа слегка капнула на него, пока ты пытался нащупать пульс. Не обнаружив биения сердца, ты стал ковылять к тропе в надежде найти людей. Там мы и нашли тебя, разузнав у местной шпаны о твоих планах.

– Папа, я убийца?

– Ты мой сын! И ты не убийца! Того мужчину убили горы. Они всегда забирают свое. Каждый охотник, выслеживая добычу, должен быть готов к тому, что он сам может стать жертвой. Уверен, тот мужчина был готов, ведь он шел за хищником. Не ты приложил его камнем по голове. Ты не центр земли. Не ты отнял жизнь, а горы. Они не прощают ошибок. Запомни!

– Мне же горы простили…

– Тогда это огромная причина, чтобы жить! Того мужчину похоронят как героя, который не побоялся рискнуть своей шкурой ради ближнего. Твоя мать молится за него.

* * *

Поправившись, я вышел из больницы. Больше ничего не радовало меня: увидев смерть и став ее причиной, я утратил способность улыбаться. Я стал замечать несовершенство этого мира, склоки односельчан раздражали, болезни и проблемы выводили из себя.

Через пару дней отец срочно, не церемонясь и не объясняя, увез меня домой в Ереван. Дома ждала рыдающая мать; казалось, она постарела еще лет на пять.

– Давид, – начал отец, – у нас плохие новости. Семья погибшего, несмотря на выводы следствия и немалую благодарность от меня, не верит в нашу версию. Говорят, тот мужчина был слишком опытен, чтобы сорваться в расщелину, словно пьяный осел. Говорят, что ты слишком сильно нервничаешь. Говорят, что следствие чрезмерно торопится. Они все знают, родной. И здесь становится опасно. Ты должен улететь, по крайней мере, на какое-то время. Улететь туда, где твой след затеряется, а мы с матерью пока проследим, чтобы все утихло. Твой дядя Арни уже предупрежден и ждет тебя. У него большой бизнес, он уважаемый человек. Давид, ты летишь в Москву.

Глава 6

Я вернулся от Крис в середине дня, в субботу, помятый, не выспавшийся, но довольный. Как обычно, меня встречала Раиса Ивановна:

– Я, смотрю, вы продвинулись вперед, молодой человек! – она окинула меня оценивающим взглядом.

– Раиса Ивановна, я просто…

– Чего просто? – я уже привык к этим интонациям генерала армии. – От тебя женщиной разит с улицы! Уж я-то много повидала в жизни. Говори как на духу: залез ты на нее или нет?

Я опешил:

– Раиса Ивановна, вы же приличная… – договорить мне не дали.

– Я приличная? Да я в молодости так жила, так чувствовала и любила, как тебе и не снилось! – она бросила в меня полотенце. – Хоть удачно прошло?

– Да так себе, с утра меня выгнали и признали ночь ошибкой. Что-то я устал, как будто двадцать километров пробежал.

– А эти свои двадцать километров ты пробежал, наверное, всего за 2 минуты, чемпион? – ее колкому чувству юмора не было предела.

– Нет, я… относился к ней, как художник.

– Голую рисовал что ли, как в «Титанике»?

– Нет, Титаник наш, похоже, ушел ко дну.

– Дима, – она подошла и – я вздрогнул от неожиданности – обняла меня. – Выбрось ты это из головы. Ты молод – люби, чувствуй, цени каждую из прожитых эмоций. Но главное – не будь мудаком. Ты же не был? – она грозно нависла надо мной.

– О нет, не был.

– Тогда иди в душ и пошли искать на кухне завтрак, а лучше обед.

* * *

За обедом я спросил хозяйку:

– Раиса Ивановна, почему вы такая?

– Какая такая? Красивая? – кокетливо подмигнули ее глаза.

– Нет. То есть, я не про это… Кормите меня бесплатно, беседы душевные ведете… И о сексе даже…Мне, признаться, немного страшно, – я улыбнулся.

– Это только первый раз страшно, потом втянешься! – ответила она, а затем продолжила уже серьезно: – Я всю жизнь была такой. Училась радоваться каждому мгновенью. В детстве для этого было достаточно куска черного хлеба с подсолнечным маслом и солью. Сейчас время иное, вы все сумасшедшие и свои кирпичи-телефоны не отпускаете ни на секунду, но суть та же. Всем хочется просто радоваться жизни. И я радовалась. Не была шлюхой, но если любила, то до умопомрачения. Если злилась, то в доме, как от призраков, начинали летать тарелки. Я ярко пожила и не жалею об этом. И всегда была открыта другим. А ты… тебя видно насквозь: и твою доброту, и наивность, но и твоего чертёнка в глазах. Если сумеешь сохранить и то и другое, будешь счастлив. Главное – не отклониться слишком далеко.

* * *

После обеда я лежал и бесцельно копался в сети. Сообщение от Крис пришло неожиданно:

– Привет. Не против встретиться? Только не как вчера. Прогуляемся?

Вскочив, я набрал вспотевшими пальцами ответ:

– Да, конечно, все что угодно.

– Тогда познакомь меня со своим лохматым Блинчиком. Давай на той станции, где ты его встретил.

Через полчаса я уже выбегал из квартиры.

– Ты чего это такой резкий? – поинтересовалась хозяйка.

– Бегу на встречу с подругой. Познакомлю ее со своим лохматым другом! – выпалил я и захлопнул снаружи дверь.

Раиса Ивановна осталась стоять с открытым ртом:

– С лохматым другом он ее знакомит… дожили…

Выходя из вагона, я молился, чтобы пес оказался там, где надо. С облегчением я нашел его на нужной станции. Крис подошла через минуту.

– Ути какой красивый! – не боясь, она тут же начала теребить его голову. – Смотри, что тут у меня.

Она выложила перед Блинчиком нарезанную колбасу. Мельком я отметил, что такая дорогая марка не всегда есть даже в моем холодильнике.

– Дима, не расстраивайся, я обоим вам принесла, – она улыбнулась и протянула мне пакет с бутербродами. – Кушайте, мальчики.

– Мне немного неловко, но спасибо, – я принял подарок.

Мы посидели еще немного в метро, забавляясь с собакой, а затем вышли на улицу.

– Как прошла суббота? – немного напряжено спросила Крис.

– Да так, без новых событий. Меня накормила хозяйка, а потом мы вместе убирались.

Я рассказал ей о Раисе Ивановне, чем немало развеселил.

– Да ты там под присмотром, я поняла! Послушай, Дим, я хотела бы обсудить, что произошло вчера.

– Да, Крис, конечно!

– Нет, давая я первая. Я слегка выпила тогда и давно не была в отношениях. Сама так хотела. А вчера меня немного прорвало. На поверхность, как нефтяное пятно, всплыло мое хроническое опустошение и уединенность. Знаешь, эта Москва, она… заставляет выбирать, и я давно уже выбрала карьеру, успех, независимость, а тут появился ты с этими твоими байками про красоту. Ты поджег нефтяное пятно, и мне захотелось сгореть в ту ночь в чьих-то руках, быть нужной, желанной, любимой… Твой шепот, ласки, руки. Я очень давно не получала такого… – она пересилила себя, – удовольствия.

– Молчи! – приказала Крис. – Я хотела объяснить тебе, почему так поступила. Я не шлюха, я знаю. Но я забыла, что я человек, который тоже нуждается в тепле и заботе. Не могу сказать, что нам делать дальше. Я старше тебя, мне под тридцать, тебе совсем недавно стукнуло двадцать, да и работаем мы вместе. Пожалуйста, давай пока сделаем вид, что ничего не было, а там посмотрим. Ты сможешь это пообещать?

– Крис, это была райская ночь, я готов на все, чтобы продолжать отношения…

– Нет, ты вот уже не туда повел разговор. Если я дорога тебе и ты ценишь мой комфорт, сделай, как я прошу.

– Хорошо, – с комом в горле я согласился. – Но знай, если что, я всегда…

– Я знаю. Если будет надо, я дам тебе знать. Сейчас не надо… скоро новый рабочий день, отдохни, как следует.

Мы попрощались как друзья. Удрученный, я побрел назад к метро.

* * *

Тем вечером меня ждала новая неожиданность – звонок от Влада, племянника дяди Юры. Судьба – странная вещь, и, чуть не погубив однажды в родном спортивном зале, она свела нас здесь, в самом крупном мегаполисе Европы.

Мы встретились тем же вечером. Влад перебрался в Москву после пожара, как только с дяди Юры сняли все обвинения.

– Как он там? – спросил я про тренера.

– Уже лучше. Но… пришлось уволиться из колледжа, да и тренировать пока можно лишь в качестве младшего тренера. Он провел все лето на огороде с женой и внуками, лечил душу.

– Влад, он мне жизнь тогда спас.

– Не знаю, как тебе, но мне точно. И теперь я стараюсь наслаждаться каждым днем, не тратя время впустую.

Влад пошел по стопам дяди. Такой же здоровый и широкоплечий, он еще в юности стал мастером спорта по боксу. Здесь же, в столице, товарищ устроился тренером.

– Ну а что, – говорил Влад, – мне двадцать восемь, опыт есть, психологию уже понимаю. Вот, начал с младшей группы, щенки еще совсем. Но потихоньку буду тренировать взрослых, обрастать связями, заводить знакомства.

Мы тепло пообщались с Владом, вспоминая малую родину и решив непременно встретиться вновь. При прощании он, нерешительно помявшись, сказал.

– Дима, хотел сказать тебе. Я с девушкой живу. Ты её знаешь. С Машей…

Сказать, что я потерял челюсть от удивления, – значит ничего не сказать. Кое-как собравшись с мыслями, я вяло заверил, что очень за них рад.

Домой я вернулся задумчивый и злой. Уловив моё настроение, Раиса Ивановна заставила рассказать обо всех встречах и событиях последних дней.

– Дима, всё будет отлично, вот увидишь, романтик ты из-под лавки. Я научу тебя. Ложась спать, говори со своей судьбой. Верь, что она всегда будет направлять тебя в сторону счастья, и не средним, а указательным пальцем.

Я искренне посмеялся и перед сном выполнил совет хозяйки. Понемногу я стал привыкать к этому странному, грубовато-пошлому, но проникнутому добротой и радостью к жизни юмору.

Интерлюдия 5. Давид

В восемнадцать лет, спасаясь бегством от мести (к сожалению, вполне заслуженной), я покинул свою страну. В аэропорту меня провожал только друг отца: с родителями, в целях секретности, мы попрощались еще дома. Путь лежал из Еревана в Тбилиси и уже потом в Москву (опять же с целью запутывания следов).

Взлетая, я сжимал подлокотник до белых костяшек: ужас вины, страх перед неизвестностью, опасения первого полета и тоска по родителям скручивали живот и сковывали мысли. Впервые в жизни я был выше родных гор и смотрел на них сверху вниз – это казалось неправильным, оскорбительным и даже кощунственным по отношению к ним. Удаляясь, я просил у вершин прощения.

Набрав высоту, самолет выровнялся. Пилот объявил о средней скорости в 750 км/ч, и я почему-то подумал: способен ли ангел-хранитель лететь за мной настолько быстро, или он тоже остался там, далеко позади?

* * *

В Москву самолет прилетел ночью. Бортпроводники объявили о необходимости приглушить свет. Много позже, летая ежемесячно, я узнал причину этого правила: если посадка будет аварийной и потребуется эвакуация, глаза пассажиров должны заранее привыкнуть к темноте.

Именно из окна иллюминатора я впервые увидел Москву: ночью она походила на огромный святящийся блин, который бросили на раскаленную сковородку. Кое-где блин пригорел – там были темно-угольные участки. А где-то сквозь него просвечивала нагретая добела сковорода – так выглядели прожилки магистралей и крупные районы.

Весь город внизу бурлил – так, как скворчит масло при готовке. Шипящая горячая сковорода – вечная и беспощадная Москва.

Интерлюдия 6. Давид

Мне повезло, что бегство из Армении совпало с окончанием школы. Я был весьма неглуп, да и связи дяди сыграли свою роль – в итоге я поступил в один из престижных вузов Москвы.

С первого курса я начал работать в фирме у дяди и со временем немало преуспел, продвинувшись по карьере.

Но все это потом. Первые же недели были охвачены болью, стыдом и страхом.

– Здравствуйте, меня зовут Давид, я прилетел к вам прямиком из Армении, и я убийца, – именно так мне хотелось прерывать любое новое знакомство. – Я убил человека из-за собственной неуклюжести. А затем струсил… А еще я люблю леопардов.

* * *

Я часто вспоминаю тот день, когда чувство вины прорвалось наружу. Закрывая глаза, я вновь вижу, как первый раз после убийства решился зайти в храм.

Московские храмы похожи, но все же отличаются от армянских. Я говорю не об убранстве и оформлении, а скорее об атмосфере. Наши храмы словно пропитаны мудростью гор. Вечное молчание заснеженных вершин вливается в каждый храм, преисполняя его чем-то возвышенным и непреклонным. Там ты остро ощущаешь, что попал в дом Бога, более того, на какое-то время чувствуешь, что это и твой дом тоже. В Москве я никогда не ощущал ничего подобного. В ее храмах чувствуется временность и непродолжительность. Ты понимаешь, что лишь ненадолго забежал сюда, лишь на час-другой отгородится от бессмысленной суеты за толстой стеной, но, не успев зайти и освоиться, уже извиняешься, торопишься выйти, нырнуть в поток дел и мыслей…

Итак, я в храме. Я не знаю, у какого святого надо просить содействия. Я просто стою и рассказываю Богу, как все началось. Он молчит. Как всегда…

* * *

Однажды, обросший панцирем из циничности и равнодушия, но все же измученный совестью, я решаюсь на исповедь. В какой-то мере мне даже интересно: хватит ли мужества признаться, как отреагирует священник, как изменится моя жизнь?

В храме мало людей. В начале утренней службы начинается исповедь. Я подхожу к священнику; меня накрывают особой тканью, русское название которой я так и не смог запомнить (слово, звучащее как «епитрахиль»).

– В чем каетесь? – я услышал молодой равнодушный голос священника.

Я молчу.

– В чем же каетесь?

Медленно, пробуя на вкус горечь каждого слова, я отвечаю:

– В убийстве.

Наступает тишина. Я чувствую, как священник громко сглатывает слюну.

– Кого вы убили?

– Я убил человека, – решительно, почти торжественно, как боевой марш, отвечаю я. – Я убил не по умыслу. Это был несчастный случай. Он был агрессивен и поплатился за это.

– Вы не должны так говорить и решать, кто и за что должен платить. Как это вышло?

– Он делал неправильные вещи. Я лишь пытался остановить его, но череда обстоятельств привела к тому, что он упал и погиб от травмы.

– Вы пришли признать свою вину?

Я оказался не готов к ответу.

– Я признаю, что убил. Но я не виноват. Я не буду носить этот грех. Мои мотивы были чисты!

– Брат мой, вами правит гордыня! Вы видите себя исключительным, с которого вина стечет, как пена. Так не будет. На вас лежит тяжкий грех, и лишь месяцы, а то и годы молитв и покаяний смоют эту тьму. Ваша гордость – первый враг на этом пути. Вы планируете явиться с повинной?

– Моя гордость – это все, что у меня осталось. Бог знает, что у меня внутри. Бог видит моими глазами!

– Брат мой, я не чувствую в вас раскаяния и не могу принять вашего покаяния.

– Значит, нет?

– Давайте останемся после службы, нам надо многое обсудить, разобраться в вашей душе.

– Спасибо, на первый раз с меня хватит. Я не преступник!

Через минуту, закипая, я выбегаю из храма. Вслед мне смотрит озадаченный священник. Я в гневе. Он – в страхе. Неудачная вышла исповедь…

* * *

Выбежав из храма, я задыхаюсь от гнева и стыда. Никогда я не чувствовал себя столь низко. Я не убил, я всего лишь неловко толкнул…! Я не преступник!

Отдышавшись, я начинаю соображать. Отец велел молчать о случившемся, а я выпалил все первому попавшемуся под руку священнику. Как их учат действовать в таких случаях? Обязан ли он сообщить об убийстве в полицию? Воображение рисует мой портрет, развешанный везде и всюду. Так, стоп! Я не сказал, как, кого и когда убил. Против меня ничего нет.

Успокоившись, я сижу и глубоко дышу на лавке около храма. Вскоре оттуда выходит мой священник. Я непроизвольно сжимаю кулаки и думаю, что будет, если он нарушит тайну исповеди. Незаметно подкрадываюсь сзади. Я знаю, куда надавить, чтобы человеку стало больно, очень больно. Священник резко оборачивается и замечает меня. Мы смотрим друг другу в глаза. Я вижу, как на его лице проступают слезы.

Он боится.

– Молитесь за меня, отче, – глухо произношу я и убегаю прочь.

* * *

Я бежал, пока не кончились силы. Меня стошнило в какую-то ухоженную клумбу. Впервые я перестал ощущать себя человеком. Скорее – загнанным в угол зверем. Мне страшно.

Вечером я много пил; ночью мне снился леопард, который смотрел мне в глаза.

* * *

Несмотря на все, я не сдамся и не дам себя сломать. Я выживу. Я один, а значит, со мной все, кто мне нужен.

Глава 7

Началась новая неделя. Крис упорно игнорировала меня: только рабочее взаимодействие, исключительно деловая дистанция. Несколько раз я пробовал остаться наедине и завести разговор.

– Дима, – она растягивала мое имя, словно поучая маленького ребенка, – ты забыл свои обещания. Мы коллеги, более того, ты работаешь на меня – и на этом всё.

Я был раздражен и взбешен, чувствуя уязвимость и досаду. Чтобы задеть Крис, я начал прилюдно осыпать комплиментами девушек из команды, вступал в интернет-сообщества, посвященные отношениям и соблазнению, стал выписывать красивые фразы, способные привлечь женское внимание. Я сорил словами из пикап-пособий, тренировал непринужденную улыбку и позу – делал всё, чтобы разозлить Кристину. В подобных попытках я разогнался до того, что прилюдно позвал на свидание одну из девушек офиса. Ничем не выделявшаяся из толпы, Ольга была скорее без резких изъянов во внешности, чем обладала какими-либо достоинствами. Впрочем, меня вполне это устраивало. На свидание я шел не слишком заинтересованный, а значит, более уверенный в себе. Впервые я разработал четкий, но до крайности странный и циничный план покорения женского сердца: хороший кофе, прогулка по вечерней Москве, перечень заготовленных шуток, героическое спасение девушки. Последний пункт был гвоздем программы, а еще (чего я тогда еще не понимал) нелепой и опасной затеей.

Дело в том, что под конец свидания я хотел разыграть фиктивное нападение собак. Увы, мечта о мести Кристине крепко толкала меня вперед, на самые безумные поступки. На одном из недавних мероприятий, в организации которого мы принимали участие, я подружился с кинологом, в результате общения с которым план возник сам собой. Расслабленная и согретая одолженной ей курткой, Ольга слушала мою непринужденную болтовню – смесь историй из собственной жизни и из дешевых мужских журналов. Именно в этот момент, согласно замыслу, настало время главных актеров вечера – двух искрящихся силой и яростью ротвейлера (в скобках замечу, что сейчас на подобную глупость я бы не решился ни за какие деньги, но тогда, в период проб и ошибок, это казалось выдающейся идеей). Строго по намеченному плану, собаки должны были быть выпущены на длинных поводках, удерживаемых хозяином – моим приятелем. Поводки создавали иллюзию свободы для собак, но не позволяли приблизиться к нам ближе чем на три метра (место, где всё произойдет, было заранее точно определено). План был рассчитан на то, что я смело и отважно загорожу Олю от свирепых врагов, продемонстрировав мужество и уверенность в себе. По насмешке судьбы, в тот вечер всё пошло не по плану. Ближе к финалу я стал слишком волноваться, пошел немного быстрее и перешел черту недосягаемости, за которую не должен был заходить. Со скоростью света собаки, выпущенные хозяином на максимум длины поводка, преодолели расстояние до нас.

Мне ни к чему обманывать. Я испугался до чертиков. До дрожи в коленях. Страх сковал меня настолько, что только в последний момент я инстинктивно отгородил Олю. И я не знаю, удалось ли мне обезопасить девушку, если бы не подоспел хозяин. Наверное, нет, ведь мой собственный страх был слишком велик.

Дальнейшее пролетело, как в тумане. Крик Оли, переходящий в ультразвук. Мои жалкие попытки отбиться ногой от собак. Волевой приказ хозяина, после которого ротвейлеры замерли как вкопанные. Помня свою роль, приятель долго извинялся и расхваливал перед Олей мою надувную смелость. На деле же я оказался жалким трусом. Привязав собак и отведя меня в сторону, кинолог сказал:

– Идиот, ты чего в штаны надул? Собаки же умные, они бежали к вам без агрессии, запах твой им уже знаком. Ты показал страх и панику, а так с собакой нельзя! Ладно, иди, тебя девушка ждет, но больше на подобную дичь меня не уговаривай.

Поблагодарив приятеля, я вернулся к Оле. Она дрожала. Я тоже.

– Пошли, я провожу тебя домой.

Всю дорогу мы молчали. Она сжимала мою руку всё крепче и крепче и, наконец, у самого подъезда пригласила домой. Дома она разрыдалась у меня на груди. Мне было стыдно, но рассказать правду я не мог. Я поцеловал её. Очень нежно, шепнув что-то о том, что не дам её в обиду. Это оказалось последней каплей, и она отдалась мне.

Я любил её, стараясь изо всех сил. Тот секс стал актом непроизнесенного извинения. Я пытался уничтожить свой страх, шептал нежные слова, долго целовал в губы и шею. Оля кричала и стонала, и этот неконтролируемый крик наслаждения в моей голове отдавался как крик страха, который вырывался из её груди несколько часов назад. Уложив её спать, я еще долго не мог уснуть, думая об ответственности и о том, чем же мог кончиться мой дешёвый фокус.

* * *

Вести о произошедшем распространились со скоростью молнии. Легенда о спасении обрастала новыми подробностями, а еще Оля не выдержала и рассказала кому-то из коллег о нашем сексе, а значит, скоро слава героя-любовника окутала меня с ног до головы. О силе этой славы я понял по взгляду Крис, полному ненависти, презрения и интереса. Я же попал в ловушку: окруженный общественным одобрением, в глазах людей я стал парнем Оли, чего мне совершенно не хотелось.

Как бы то ни было, от этих отношений я получал как минимум секс, какую-никакую компанию и ежедневную сводку слухов и сплетен. Регулярный секс позволил сделать важное открытие: положительный эффект отнюдь не ограничивается скоротечным удовольствием, напротив, на следующие сутки твоя производительность на работе и в жизни вырастает. Это пробудило во мне интерес и желание разобраться в самой природе секса. Я (признаюсь, это выглядело цинично) стал наблюдать за Олей в моменты высшего наслаждения, сравнивая её поведение с тем, что читал в книгах: в момент оргазма у женщины отключается предлобная кора, поэтому она теряет контроль над собой. Активными остаются лишь участки мозга, связанные с чувственным восприятием и координацией. Собственно, отсюда и знакомые всем крики и стоны. Кстати, после секса Оля всегда хотела, буквально требовала разговоров, а вот я желал есть или спать, но никак не болтать. Как я выяснил, здесь мы тоже были заложниками природы: после оргазма содержание гормона дофамина у мужчины резко падает, а вот серотонина, отвечающего за сон, – увеличивается. У женщины действие серотонина во многом подавляется эстрогенами, которые проявляются в её ощущениях желанием поговорить.

Изучая вопрос секса и близости, я всё чаще задумывался о том, что все мы своего рода биологические роботы, а наше настроение, эмоции, прилив сил или апатия очень часто определяются обыкновенными химическими реакциями. Вывод неутешительный, но иногда этим можно пользоваться. Например, большой интерес для меня представлял окситоцин – гормон привязанности, выделяемый при прикосновениях и поцелуях и проявляющийся в чувстве удовлетворения, доверия и тепла. Поэтому, хоть и косвенно, даже занятия сексом «без обязательств» могут стать причиной появления неожиданной привязанности: секс вызывет всплеск окситоцина, а уже тот поработает над потеплением вашего отношения к партнеру.

* * *

Начитавшись научных (чаще всего – не очень достоверных) статей о природе привязанности, я стал одержим идеей повлиять на Кристину. Ольга к тому моменту интересовала всё меньше и меньше, а её зависимость от меня, как это часто и бывает, росла.

Итак, если окситоцин – гормон любви и доверия, пусть он будет связан для Крис именно со мной. Я знал только два способа добиться такой связи: секс и совместная приятная деятельность. На первое был наложен запрет, а вот второе вызывало интерес. Я начал с того, что стал внимательно и подолгу смотреть в глаза Кристине. На работе я подстраивал «случайные» прикосновения: подавал руку, держа её на мгновение дольше, чем требовал этикет, и обнимал при каждом удачно организованном рабочем проекте. Однажды, узнав, что у девушки болит голова, я мгновенно раздобыл лекарство и, не терпя возражений, вызвался сделать для нее массаж лобных долей. Нежно проводя пальцами от висков ко лбу и бровям, я наслаждался природной мягкостью и упругостью её кожи. Конечно, в тот раз боль была побеждена обычной таблеткой, тем не менее, впечатление осталось именно о массаже.

А еще я вновь позвал на помощь своего старого друга. Кристина привязалась к Блинчику, и однажды я предложил вместе свозить его к ветеринару. Разумеется, у нас ничего не вышло. Большую часть жизни проведший в подземке, он царапался и убежал, чуть не укусив Кристину. Я заботливо осмотрел её кисть на предмет укусов и, ничего не обнаружив, поцеловал руку, прося прощение за случившееся.

– Дима, ты встречаешься с Олей, – холодно заметила она.

– Нет, мы расстались.

– И почему же? Ты всех девушек рассматриваешь как однодневных? – она начала заводиться.

– Кристина, это ты перешагнула через меня в ту ночь. Я понимаю, почему. Понимаю, что не заслуживал доверия. Но наша близость стала точкой отсчета всего. Ты центр не только моей работы, но и моих мыслей.

– Красиво говоришь, – сказала она, собравшись уезжать на приближающемся поезде.

– Ты очень дорога мне, и я это докажу, – только и успел сказать я вслед.

* * *

Вечером, раздеваясь, Крис обнаружила маленькую записку, которую я украдкой подбросил, пока она нянчилась с Блинчиком. Нарисованное на клочке бумаги сердце и всего пара слов: «Оно – твоё». Девушка злилась, хотела смыть нелепое послание в унитаз, но оставила на полке.

Вскоре я вспомнил обещание и расстался с Олей. Сперва старался увеличивать дистанцию и сокращать время вместе. Она требовала ответов, и я пригласил её в парк, где ссориться под взглядами случайных зевак было бы сложнее. Честно сказал, что охладел, но не к ней, а к самой возможности отношений с кем-то в данный момент (тут уже я лукавил). В общем, я пытался взять вину на себя.

– Это всё из-за Кристины! – она резко прервала меня.

– Да причем тут она? – я едва не перешел на крик.

Как девушки чувствуют подобное??

– То есть, ты не будешь пытаться строить с ней отношения?

– Нет, конечно, – я врал, глядя Оле в глаза, как Гермес, величайший мастер обмана среди греческих богов.

Она молча встала, влепила неуклюжую пощёчину и пошла прочь. Видимо, в искусстве лжи Гермес преуспел всё же больше, чем я…

Вечером, увидев красный след от пощечины, Раиса Ивановна философски сказала:

– С почи́ном, дорогой!

Засыпал я с чувством вины, ощущая себя грязнейшим из людей. Никогда и ни при каких обстоятельствах я не желал быть последней сволочью и добиваться своих целей за счет других, но на этот раз вышло именно так.

Интерлюдия 7. Давид

Постепенно, через месяцы, я привык.

Я вновь стал ощущать себя мужчиной. Сильным. Имеющим право. Парни боялись и не выдерживали моего взгляда. Девушки – мечтали о нем. Я брал их рьяно и страстно. Кто-то приходил от этого в экстаз, но кому-то такой подход казался грубым и болезненным. Мне было все равно. Я никого не любил и никому не был должен. Все дорогое и родное осталось в горах. Там мать и отец. Там магия. Там Безымянный ручей, разделивший мою жизнь на «до» и «после».

* * *

Прошли годы. Я научился справляться с любыми трудностями, что вставали на пути. Часто я слышал, что у меня красивый, но острый и пронзительный взгляд, выдержать который мало кто способен. «Как у леопарда» – добавлял я про себя.

Я окончил университет с отличием – не потому, что любил учиться, а потому, что хотел быть первым и лучшим во всём. Вскоре я стал заместителем финансового директора в фирме дяди. Гордость отца и матери.

Только их я любил по-настоящему. Первые годы отец запрещал появляться в Армении, и родители прилетали ко мне в Москву. Каждая такая встреча являлась самым прекрасным моментом жизни.

Тоскуя по Родине и горам, через три года после бегства я уговорил отца на тайное посещение Еревана. Та первая после расставания встреча была ослепительно прекрасна. Как подросток, с воплями восторга я взбегал вверх по ступеням Большого Каскада, с придыханием прикасался к нагретой от солнца стене церкви Зоравор, от заката до рассвета бродил по закоулкам района Конд. Рассвет я встретил посреди руин храма Звартноц, что в нескольких километрах от Еревана. Еще малыми детьми мы любили бегать среди этих древних развалин, и вот я вернулся к ним. Счастье…

Во дни сомнений и тяжелых мук совести только память о горах и Ереване согревала сердце и придавала силы. Я подолгу перелистывал фотографии далекой Армении, сделанные совсем в иной жизни. Мне снился шум водопадов, приносивших в долины новости от самых вершин, грезились острые пики, бликующие на солнце снежными зеркалами; я мечтал вновь дышать воздухом, а не автомобильным смрадом, что лежит в переулках Москвы. В миг долгожданного возвращения я наконец-то обрел всё это и впервые за долгое время чувствовал, что живу.

* * *

Так или иначе, та знаковая поездка закончилась, и мне пришлось вернуться обратно. По возвращении я окончательно принял то, что уже давно кружилось в моей голове. Я осознал, что практически утратил веру в Бога. Чем больше я погружался в мир мегаполиса и бизнеса, тем более убеждался, что Бог ушел отсюда. Меня разрывала на части мысль о том, что Его нет с нами, но подтверждение этого я находил повсюду. Главный – и самый страшный – аргумент я видел в простом и непреклонном факте существования зла. Именно существование зла, бед и несправедливости для меня стали абсолютно не совместимы со всеблагим и всесильным Богом. Зло возрастает повсюду, и Бог, кем бы он ни был, либо хочет искоренить зло, но не может; либо может, но вовсе не хочет. В первом случае Бог оказывается бессильным, а значит, это не тот абсолют, о котором нас учат; в во втором – Бог вовсе не так добр, как нам хотелось бы. Оба этих варианта устрашали меня.

В будущем насмешка судьбы сведет меня с женщиной, любящей Бога всем своим естеством. Кто из нас прав – я не узнаю до конца дней. Я вижу в этом иронию и особое проклятие…

Как-то в университете я озвучил свои мысли на лекции по философии. С легкой улыбкой преподаватель ответил, что крайне рекомендует мне всё же верить в Бога, независимо от того, существует Он или нет.

– В философии эта идея называется «Пари Паскаля», – пояснил он. – Суть её в том, что вера похожа на азартную игру, и с точки зрения логики и вероятности гораздо выгоднее ставить на то, что Бог существует. Ведь если Бог есть, то вера в Него обернется пропуском в рай, а неверие – жестокой карой в аду. А если Бога нет, то вера в Него хотя бы сделает из вас более нравственного человека, неверие же не изменит ничего. Выходит, последствия атеизма много хуже, чем веры, а значит, даже если вероятность существования Бога мала, гораздо разумнее верить в Него.

– Разумнее – может быть, – возразил я, – но как оставаться честным по отношению к самому себе? Да и вряд ли гипотетическому Богу нужна такая религия, основанная на азартном прагматизме и вероятности.

– Вы правы. Но этот вопрос выходит за рамки философии, друг мой.

* * *

Так я и жил, раздираемый противоречиями. Там, на Родине, посреди гор, так легко было принять великие возвышенные идеи христианства, но здесь, посреди механического мегаполиса, шестерни которого прокручивались без помощи небес, в окружении миллионов человеческих трагедий, где твое спасение и даже здоровье чаще всего определяется случаем и деньгами, мысли о невозможности Бога появлялись сами собой.

Но если Бог умер, то что останется вместо Него? В обществе, откуда я родом, именно Божественный закон давал ответы на вопросы о смысле жизни, предназначении, причинах бед и болезней. Я же осознал действительность как мир без Бога, а значит – и как мир без смысла.

Именно этот смысл я и хотел отыскать, оказавшись один на один с самим собой. Так я пришел к мысли о собственной свободе и ответственности. Я и я только несу ответственность за всё, что происходит в моей жизни, а потому сам должен создать самого себя и свои собственные смыслы существования, в какой-то мере взяв функцию Бога. Бог видит моими глазами. Со временем я понял, что это значит.

Глава 8

Как и следовало ожидать, полярность общественного мнения обо мне сменилась на противоположную. Казалось, что даже во взгляде Кристины я встречал осуждение. Понимая, что в ближайшие дни что-то предпринимать бессмысленно (да и серое настроение не позволило бы), я сосредоточился на себе, работе и даже решил посетить занятия Влада.

Мы быстро нашли с ним общий язык. Фонтанирующий силой, мощью и энергией, он мгновенно располагал к себе людей. Влад старался уделять внимание каждому, кто приходил в его спортзал.

Потея по вечерам в зале, я выгонял из себя негативные эмоции и чувство вины перед Ольгой. Отчасти это принесло свои плоды, и вскоре я перестал смотреть на свой поступок как на аморальный и вернулся к своему обычному, уверенному поведению.

Однажды я почувствовал на себе взгляд Крис. Моя независимость и отсутствие действий после расставания с Олей, видимо, били ее как жгутом. Так я понял, что момент настал.

Глупый, пытливый и беспечный, я задумал новый эксперимент. Вы поддавались когда-нибудь на рекламу духов с феромонами? Так вот, я поддался. Произвольно купленный пузырек не дал никакого результата, но наделил меня странноватым запахом кислых яблок и трав, будто с огорода дяди Юры. Выкинув гадость, я начал копать глубже и читать по этой теме все, что попадалось под руку. Удивительно, но феромоны выделяются очень многими видами животных, от насекомых до человека. В отличие от гормонов, которые регулируют деятельность хозяина, феромоны выделяются во внешнюю среду и «трудятся» над тем, чтобы повлиять на животных своего вида. Например, у муравьев или пчел есть масса подобных химических сигнализаторов, позволяющих организовать общественную жизнь. Об этом, наверное, хорошо знают медведи, позарившиеся на улей: укушенный одной пчелой медведь носит в себе жало защитницы, которое источает феромоны и привлекает других пчел для атаки.

Из всех видов меня, конечно же, интересовали половые феромоны: в животном мире они дают сигнал о том, что самка готова к спариванию. Поиск информации о человеческих феромонах завел в тупик: ученые уже много десятилетий пытаются ответить, играют ли эти вещества сколько-нибудь значимую роль в поведении людей и каким органом воспринимаются. Видимо, эволюция наделила нас слишком развитым мозгом, но взамен сильно ослабила чувствительность обоняния, и поэтому влияние феромонов на половое влечение человека крайне мало. Отставив в сторону ложные надежды, я сделал вывод, что не стоит поддаваться на спекулятивные рекламы, а единственное, что мужнина может сделать в данной области – это купить дорогой и качественный парфюм.

Маленькими шагами мы все же возобновили общение с Кристиной. Самым сложным для меня оказалось осознание необходимости изменения собственного поведения. Говорить то, что думаю, а если кто-то не согласен со мной, то принимать это или, как минимум, не раздражаться по этому поводу. Признавать собственные ошибки, а также заслуги окружающих. И самое главное – уважать чужие границы и не выходить за свои. Это чудовищно сложно – принять, что твое влияние не распространяется так далеко, как бы тебе того хотелось, и ты не в силах (а главное – не вправе), переступать красную черту, агрессивно пытаясь влиять, подстраивать окружающих – и тем более партнера – под свои желания и мнение. Я понял, что не накину силки на весь мир: внимание и концентрация должны быть направлены на внешний мир, но менять надо себя, и именно внутрь, а не наружу необходимо отправлять все запросы и претензии.

Очень долго я ломал себя, пытаясь достичь этого на практике, и однажды действительно заметил, что отношение ко мне в коллективе стало меняться. Я увидел уважение в глазах мужчин и интерес – во взгляде женщин. Среди них была и Крис. Впервые за долгое время она подпустила меня настолько, что согласилась на прогулку.

Весна, наконец, переломила хребет зиме, и все чаще стали приходить теплые апрельские дни. Снега уже не было; о его былом присутствии напоминали лишь редкие лужи, хватающиеся за жизнь в тени деревьев и в ямах. Небо капризничало: то покрывалось серым налетом сплошных облаков, то обнажало свою бездонную синеву. Я решил игнорировать непостоянство погоды и оделся легко, оставив на диване все теплые вещи. Кристина, как всегда, была безупречна: светлое весеннее пальто, элегантные легкие ботинки и свободные волосы, завораживающие своим объемом и пышностью.

Зная девушку много месяцев, я, по сути, до сих пор не имел представления о ее жизни, и поэтому во главу угла первой весенней встречи поставил искренний интерес к ней. Я выбрал тактику, подсмотренную, как всегда, где-то в сети и книгах: вместо вопросов перешел к утверждениям. «Ты, должно быть, училась в очень престижном вузе» вместо «А где ты училась?» или «Я вижу, ты выросла в крупном городе», а не «Откуда ты родом?». Во-первых, это звучало уверенно и оригинально. А во-вторых, крепче затягивало девушку в разговор. Идея удалась. Крис живо вступила в беседу, удивляясь моей проницательности. В тот день я не позволил никаких вольностей; более того, завершил свидание раньше обычного, сославшись на необходимость помощи хозяйке квартиры.

Следующие несколько рабочих дней я вел себя сдержанно, но периодически задерживал на Крис задумчивый взгляд. Вечерами я упорно оттачивал технику оригами. Это древнее китайское искусство не на шутку увлекло меня. В средние века, кстати, оно приобрело популярность и на Западе, в Европе, где умение развлечь даму, создавая оригинальные бумажные фигурки, крайне ценилось среди дворян-мужчин. Примерно этого я и добивался, проводя вечера за изготовлением бумажных тюльпанов и роз. Свои первые по-настоящему удачные работы – бумажные лягушонок и тюльпаны – я подарил Раисе Ивановне, чем привел ее в безудержный детский восторг.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.