Кэтрин Стэдмен
Нечто в воде

Посвящается Россу

Победу, изложенную со всеми подробностями, трудно отличить от поражения [1].

Жан-Поль Сартр. Дьявол и Господь Бог

Вот я улыбнусь, моя улыбка упадет на дно ваших зрачков, и одному только Богу известно, что из этого выйдет [2].

Жан-Поль Сартр. Нет выхода[3]

Catherine Steadman

SOMETHING IN THE WATER

Copyright © Catherine Steadman, 2018 This edition is published by arrangement with Darley Anderson Literary, TV & Film Agency and The Van Lear Agency.

© Таулевич Л., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

1. Могила

Суббота, 1 октября

Вы когда-нибудь задумывались, сколько нужно времени, чтобы выкопать могилу? Не гадайте. Целая вечность. Любую цифру, пришедшую вам в голову, смело умножайте на два.

Все мы видели в кино такую сцену: герой, порой даже под дулом пистолета, потеет и кряхтит, все глубже уходя лопатой в неподатливую почву, пока не окажется в шести футах ниже уровня земли, в собственноручно вырытой могиле. Или двое незадачливых карикатурных злодеев, споря и препираясь, бестолково машут лопатами, с мультяшной легкостью расшвыривая вокруг себя комья земли.

На самом деле все не так. Копать очень трудно. Твердая, тяжелая земля поддается медленно, с большим трудом. Это чертовски утомительно. Дьявольски скучно. И долго. Но сделать надо.

Первые двадцать минут вы держитесь на стрессе, адреналине, отчаянном осознании необходимости. А потом ломаетесь.

Ноги и руки ноют, все тело гудит. Прах к праху. Болит сердце, отходя от последствий адреналинового шока, падает уровень сахара в крови, и вы будто на полном ходу врезаетесь в стену. И при этом с кристальной ясностью осознаете, что выкопать яму все равно придется, как бы ни было тяжело, хоть умри.

Тогда вы переключаете скорость – на середине марафона, когда энтузиазм испарился и перед глазами маячит одна безрадостная цель: дойти до финиша. Вы вложили в проклятый забег все, что имели. Поклялись друзьям, что сможете, заставили внести пожертвования в некую благотворительную организацию, о которой и сами знали только понаслышке. Они с виноватым видом пообещали внести больше денег, чем хотели изначально, чувствуя себя в долгу из-за какого-нибудь давнего велопробега в университете, подробностями коего утомляют вас всякий раз, когда выпьют лишнего. Вы следите за ходом моей мысли? Я все еще о марафоне. Потом вы каждый вечер выходили на пробежку, ноги ныли от усталости, в наушниках гремела музыка, вы преодолевали милю за милей, и ради чего? Чтобы сразиться с собой, со своим телом, именно сейчас, в этот самый момент, и посмотреть, кто победит. Никому, кроме вас, это не интересно. Всем плевать. Только вы, вы и никто другой, пытаетесь выжить. Вот так же и с могилой: представьте, что музыка смолкла, а надо танцевать. Если остановитесь – вам конец.

И вы продолжаете копать. Потому что альтернатива куда страшнее, чем рытье проклятой бездонной ямы в жесткой, неподатливой земле лопатой, найденной в заброшенном сарае.

Вы копаете дальше; перед глазами проплывают цветные пятна: фосфены [4], вызванные метаболической стимуляцией зрительных нейронов коры головного мозга из-за понижения уровня кислорода и сахара в крови. Кровь ревет в ушах: от обезвоживания и перенапряжения упало артериальное давление. Но мысли плывут по спокойному озеру сознания, лишь изредка выныривая на поверхность, и вы не успеваете их поймать. Разум девственно-чист. Центральная нервная система воспринимает перегрузку в виде ситуации «бей или беги» и реагирует, как любят писать в спортивных журналах, «высвобождением эндорфинов» [5], что тормозит мыслительные процессы и вместе с тем защищает мозг от боли и стресса, связанных с вашим занятием.

Изнеможение – отличный способ уравновесить эмоции. Хоть беги марафон, хоть копай могилу.

* * *

Примерно через сорок пять минут я решаю, что шесть футов – недостижимая для меня отметка. Это невозможно. Мой рост – пять футов шесть дюймов [6]. Как я оттуда выберусь? Я буквально вырою себе яму.

Согласно правительственному исследованию за две тысячи четырнадцатый год, пять футов шесть дюймов – идеальный рост для жительницы Великобритании. Оказывается, британцы хотят видеть рядом с собой спутницу именно такого роста. Повезло мне. И Марку. Господи, как мне его не хватает!

Ладно, если я не в силах вырыть яму в шесть футов, то какой глубины хватит?

Обычно тела находят из-за небрежного захоронения. Я ни в коем случае не хочу, чтобы подобное произошло. Мне это совершенно ни к чему. А небрежные захоронения, как в принципе и все небрежное, получаются в результате трех факторов: дефицит времени, нехватка предприимчивости, недостаточное усердие.

Что касается времени: у меня есть от трех до шести часов. Три – по моим приблизительным подсчетам, а шесть – до конца светового дня. Времени достаточно. С предприимчивостью тоже все в порядке: две головы лучше, чем одна. Надеюсь. Нужно просто идти шаг за шагом. Наконец третье: усердие. Этого у меня хоть отбавляй! Я никогда в жизни так не усердствовала.

Минимальная глубина, рекомендованная британским Институтом захоронений и кремации, – три фута. Я знаю, потому что изучила этот вопрос. Сначала загуглила и только потом взялась за лопату. Видите, как я предприимчива. К тому же старательна. Я сидела на корточках рядом с телом, втаптывая в землю прелые листья, и искала, как его похоронить, зайдя в браузер с одноразового телефона мертвеца. Если найдут тело… нет, не найдут… и сумеют восстановить данные… нет, не сумеют… то история моих поисковых запросов станет для кого-то чрезвычайно увлекательным чтивом.

* * *

Спустя два часа я останавливаюсь. Яма теперь чуть больше трех футов глубиной. Рулетки у меня нет, однако я помню, что три фута – примерно длина моей ноги до паха. А еще высота самого лучшего прыжка, который мне удалось совершить во время отдыха в конноспортивном лагере, перед отъездом в университет, двенадцать лет назад. Этот отдых мне подарили на восемнадцатилетие. Странно устроена человеческая память. Я стою по пояс в могиле и вспоминаю конные состязания. Кстати, я получила второе место. И очень радовалась тогда.

Ладно, так или иначе, я выкопала яму глубиной примерно в три фута, шириной в два и длиной в шесть. У меня ушло два часа.

Напоминаю: копать могилу очень тяжело.

Чтобы вам было проще представить: размеры ямы, моего двухчасового детища, три на два на шесть футов, то есть тридцать шесть кубических футов земли, то есть один кубический метр, то есть полторы тонны. Столько весит легковой автомобиль с кузовом хэтчбек, взрослый кит-белуха или среднестатистический гиппопотам. Такой груз – только в земляном эквиваленте – я переместила чуть выше и левее изначального положения, а глубина могилы составила всего три фута.

* * *

Глядя на кучу земли, я медленно подтягиваюсь на дрожащих руках и выбираюсь наверх. Тело лежит неподалеку под рваным палаточным брезентом, кобальтовая синева которого резко выделяется на фоне коричневого ковра из листьев. Я нашла остатки палатки, свисавшие с ветки, словно фата, близ стоянки, в компании с выброшенным холодильником. Дверца морозилки тихо поскрипывала на ветру.

Печально смотреть на выброшенные на свалку вещи, правда? Тоска. Хотя в них есть своя красота. Собственно, я тоже пришла кое-что выбросить.

Холодильник простоял тут довольно долго – я видела его из окна машины, когда мы с Марком проезжали здесь три месяца назад, и его до сих не забрали. Мы возвращались тогда в Лондон из Норфолка после празднования годовщины. Прошло несколько месяцев, а он так и стоит. Странно: у нас столько всего произошло, а здесь ничего не изменилось. Такое чувство, словно это место уплыло во времени и стало зоной ожидания. Похоже, тут никто не появлялся с тех пор, как выброшен холодильник, одному богу известно когда. Сам холодильник явно родом из семидесятых – тяжелая, громоздкая монолитная глыба в сыром английском лесу. Он простоял здесь как минимум три месяца, и его не забрали на свалку. Потому что здесь никого не бывает. Кроме нас. Ни служащих горсовета, ни недовольных местных жителей, способных написать жалобу, ни собачников, которые рано утром могли бы наткнуться на мои раскопки. Самое безопасное место, пришедшее мне в голову. Поэтому мы здесь. Чтобы земля осела, нужно время. У нас с холодильником оно есть.

* * *

Я оглядываю холмик под мятым брезентом. Кучка плоти, кожи, костей, зубов. Все это мертво уже три с половиной часа.

Интересно, он еще теплый? Мой муж, он теплый на ощупь? Я печатаю вопрос в поисковой строке. Не хочется неприятных сюрпризов.

Ага, понятно. Руки и ноги должны быть уже холодными, а туловище может до сих пор сохранять тепло. Ну ладно.

Набираю побольше воздуха и выдыхаю.

Поехали… Нет, стоп. Я зачем-то решаю удалить историю поиска. Это бессмысленно: знаю, что телефон невозможно отследить, он наверняка перестанет работать через несколько часов в сырой холодной земле. А вдруг не перестанет? Я кладу одноразовый мобильный обратно в карман его пальто и достаю из нагрудного кармана личный айфон Марка. Он в авиарежиме. Просматриваю галерею. Мы. Слезы наворачиваются на глаза, стекают двумя горячими ручейками по лицу.

Я убираю брезент. Стираю отпечатки пальцев, возвращаю телефон во все еще теплый нагрудный карман и собираюсь с силами.

* * *

Я не считаю себя плохим человеком. Хотя… Судите сами. Только сначала я должна все объяснить. А для этого надо вернуться на три месяца назад, в день нашей годовщины.

2. Утро годовщины

Пятница, 8 июля

Мы с Марком проснулись до рассвета. Сегодня наш праздник. Годовщина первого дня знакомства.

Мы остановились в бутик-отеле с пабом на побережье, в Норфолке. Марк нашел его в приложении к «Файненшнл таймс»: «Как потратить». Он выписывает газету, хотя читать успевает только приложения. Впрочем, не соврали, отель действительно оказался «уютным загородным оазисом». И я рада, что мы выбрали именно этот способ потратить деньги. Строго говоря, они пока не мои, однако, надеюсь, скоро станут.

Отель и вправду представляет собой идеальное гнездышко – свежие дары моря, холодное пиво, кашемировые пледы. «Челси на море», как называют его путеводители.

Последние три дня мы гуляли, пока ноги не начинали гудеть от усталости, а щеки – гореть от английского солнца и ветра. Наши волосы пропитались запахом леса и соленого моря. Прогулки, постель, купание, вкусная еда. Божественно.

Отель построили в тысяча шестьсот пятьдесят первом году как постоялый двор для работников таможни, останавливавшихся здесь на пути в Лондон, и среди его постоянных клиентов числится знаменитый уроженец Норфолка, победитель Трафальгарской битвы, вице-адмирал Горацио Нельсон. Флотоводец останавливался в пятом номере, рядом с нашим, и приходил сюда по субботам получать свои депеши все пять лет вынужденной безработицы. Интересно, что даже у лорда Нельсона были периоды безработицы. А я-то всегда думала, что, однажды попав в военно-морской флот, остаешься в нем навсегда. Оказывается, нет. Такое случается даже с лучшими из нас. Кроме того, за годы существования отеля в нем проводились многочисленные мероприятия: аукционы по продаже скота, выездные сессии судов и фестивали в честь Джейн Остин со всеми их радостями.

Буклет на журнальном столике в нашем номере восторженно сообщал, что в помещении малой столовой на первом этаже проходили предварительные слушания по делу печально известных бернемских убийц. Усомнившись в их известности, печальной или нет, поскольку никогда о них не слышала, я продолжила чтение.

История началась в тысяча восемьсот тридцать пятом году с того, что жену сапожника вдруг ужасно затошнило прямо во время семейного обеда, на глазах у супруга. Вскоре выяснилось, что миссис Тейлор, которую затошнило, отравили мышьяком. Кто-то подмешал отраву в муку, хранившуюся в кладовой, и при вскрытии в тканях желудка умершей обнаружили следы яда. Расследование установило, что мистер Тейлор крутил роман с соседкой, некой миссис Фанни Биллинг, которая незадолго до происшествия приобрела в местной аптеке мышьяка на три пенни. Он каким-то образом попал в мешок с мукой в доме Тейлоров, а оттуда – в клецки, оборвавшие жизнь миссис Тейлор. Видимо, мистер Тейлор в тот вечер от клецек отказался. Возможно, он придерживался безуглеводной диеты.

В ходе расследования выяснилось, что в тот день в доме четы Тейлор побывала некая миссис Кэтрин Фрэри, и люди слышали, как она наставляла Фанни перед допросом: «Стой на своем, и нам ничего не сделают».

Дальнейшее расследование установило, что муж и ребенок Кэтрин скоропостижно скончались за две недели до случившегося.

Тут уж заподозрили неладное. Желудки супруга и ребенка Кэтрин Фрэри отправили в Норвич, и анализ подтвердил наличие в них мышьяка. Свидетель из дома Тейлоров заявил, что Кэтрин навещала миссис Тейлор и добавила в кашу для больной белый порошок из бумажного пакетика, тем самым отравив ее во второй раз, теперь уже смертельно. Неделей ранее сообщницы тем же способом отравили невестку Кэтрин.

Кэтрин и Фанни были повешены в Норвиче за умышленное убийство своих мужей, миссис Тейлор, а также ребенка и невестки Кэтрин. Согласно «Еженедельному вестнику Найлса», 17 октября 1835 года преступницы «отправились в вечность на глазах у огромной толпы, состоящей из двадцати или тридцати тысяч зрителей, более половины из них – женщины». «Отправились в вечность». Милое выражение.

Странно, что историю «бернемских убийц» включили в информационный буклет отеля, учитывая его типичный контингент.

* * *

В половине пятого утра звонит будильник, и мы покидаем уютное гнездышко из гусиного пуха и египетского хлопка. Молча натягиваем приготовленную с вечера одежду: тонкие хлопчатобумажные футболки, джинсы, шерстяные свитера, которые пригодятся, пока не выйдет солнце, крепкие ботинки. Я делаю кофе в маленькой полуавтоматической кофеварке, а Марк тщательно причесывается в ванной. Нет, мой жених не показушник, однако, подобно большинству мужчин за тридцать, он уделяет слишком много времени прическе. Мне импонирует это маленькое несовершенство – крошечная трещинка в идеальном образе. Я собираюсь быстрее, чем он. Кофе мы пьем уже полностью одетые, сидя на застеленной кровати, с открытыми окнами. Марк молча обнимает меня за плечи. Мы еще успеем запрыгнуть в машину и попасть на пляж до рассвета. Восход сегодня в пять ноль пять – так написано в информационном листке, лежащем возле кровати.

В относительной тишине доезжаем до Холкем-Бич. Хотя мы вместе, каждый думает о своем, в одиночку сражаясь с еще не выветрившейся сонливостью. Наш ритуал. Знаете, как порой бывает? В вашу жизнь прокрадывается немного волшебства, и вы лелеете его, будто экзотический цветок. Все это мы уже проделывали, такова традиция. Утро нашей годовщины. Мы въезжаем на парковку, и я задумываюсь, будем ли мы так же отмечать этот день после свадьбы, до которой осталось два месяца. Или нашим новым праздником станет день бракосочетания?

Мы выходим из машины, и нас окружает густая тишина Холкем-Холла, то и дело пронизываемая птичьими трелями. Потревоженные хлопаньем дверцы олени на соседнем поле поднимают головы и замирают. Мы завороженно смотрим на них в ответ, и они вновь начинают щипать траву.

Сегодня мы потревожили глинистый гравий парковки одними из первых; чуть позже тут, как всегда, станет гораздо веселее – появятся собаки, дети, фургоны и всадники, целые семейства, спешащие насладиться последними теплыми деньками. Со дня на день похолодает. Впрочем, так говорят каждый год.

А пока что никого не видно, и мы шагаем по галечной дорожке к бесконечному песчаному пляжу Холкем – четыре мили золотисто-белого песка, окаймленного сосновым лесом. Ветер с Северного моря колышет островки диких трав, сдувая песок вдоль гребней высоких дюн. Долгие мили нетронутых песчаных холмов, море, и ни души вокруг. Неземной предрассветный пейзаж. Пустота. Хочется начать все с чистого листа, заново. Как на Новый год.

Марк берет меня за руку, и мы идем к берегу. У кромки воды стягиваем ботинки, потом, подвернув джинсы, ступаем в ледяную воду.

Его улыбка. Глаза. Горячая рука крепко сжимает мою. Ледяная вода обжигает ноги. Мы правильно рассчитали время. Небо начинает светлеть. Мы смеемся. Марк, глядя на часы, отсчитывает секунды. Мы терпеливо смотрим на горизонт.

Над светлеющим небом из серебристой воды выныривает солнце. Желтая полоса на горизонте плавно подсвечивает низкие облака персиковым и розовым, а все небо вспыхивает синевой. Лазурной синевой. Невозможная, умопомрачительная красота. До головокружения.

Когда холод становится невыносимым, я шлепаю обратно на берег, наклоняюсь на мелководье, чтобы смыть с ног песок, и обуваю ботинки. Мое помолвочное кольцо ловит лучи солнца, преломляющиеся в кристально чистой воде. Утренняя дымка рассеялась, прозрачный соленый воздух напоен влагой. Все нереально яркое, свежее. Самый лучший день в году. И всегда столько надежд, каждый год.

Марк попросил моей руки в октябре прошлого года, когда ему исполнилось тридцать пять. Я удивилась, хотя мы уже несколько лет встречались. Иногда кажется, что до меня все доходит как до жирафа. Возможно, я невнимательна или просто не очень догадлива. Поэтому события часто застают меня врасплох. Всегда удивляюсь, когда слышу от Марка, что кто-то из общих знакомых не любит того-то или того-то, что я кому-то нравлюсь или наоборот. Никогда не замечаю таких вещей. Наверное, это к лучшему. Меньше знаешь – лучше спишь.

А Марк все замечает. Он умеет ладить с людьми. Те просто сияют, когда он подходит. В редких случаях, когда я появляюсь где-то без Марка, меня почти всегда кто-то спрашивает изумленным и разочарованным тоном: «Марк что, не придет?» Я не обижаюсь, ведь прекрасно их понимаю. С Марком все становится лучше. И он по-настоящему умеет слушать. Смотрит в глаза – не агрессивно, а ободряюще, будто говорит: «Я здесь, и этого довольно». Люди ему интересны. Марк не отводит глаз, он всегда с тобой.

Мы сидим на дюне, оглядывая раскинувшееся перед нами пространство неба и моря. В ушах воет ветер, как всегда наверху. Я радуюсь, что мы надели теплые свитера. Грубая ирландская шерсть пахнет псиной и согревает. Заговариваем о будущем. В этот день мы всегда строим планы. Как новогодние обещания, только в середине года. Я с детства люблю расписывать свои цели наперед, просто обожаю. И подводить итоги. Марк до нашего знакомства никогда подобным не занимался, но подхватил от меня: ему по душе прогрессивно-футуристическая природа этого занятия.

В моих видах на будущее ничего особенного. Все как обычно: больше читать, меньше смотреть телевизор, лучше работать, проводить больше времени с близкими, правильно питаться, меньше пить, быть счастливой. А Марк вдруг выпаливает, что хочет сосредоточиться на работе.

Марк работает в банковской сфере. Да, знаю: фу, гадость. Могу сказать лишь одно: он не мерзавец. Уж поверьте на слово. Он не из тех итонских [7] снобов, что пьют только с членами своего клуба и не мыслят жизни без игры в поло. Он славный парень из Йоркшира. Ну да, его отец не шахтер. Мистер Робертс, теперь уже удалившийся от дел, трудился в качестве консультанта пенсионного фонда «Пруденшиал» в Ист-Райдинге.

Марк быстро продвинулся по карьерной лестнице, сдал экзамены, стал трейдером и специализировался на государственном долге; его переманили, повысили, а затем случилось то, что случилось. Крах.

В финансовой индустрии наступил кризис. Все, кто понял, в чем дело, пришли в ужас с самого первого дня. Они видели, как разжимается пружина, что ждет их впереди. В принципе, Марку ничто не грозило. На его работе спад не отразился, поскольку он специализировался именно на том, в чем всем требуется помощь во время кризиса, – на долгах. Правда, премии упали. Нет-нет, мы не перешли на хлеб и воду, пугало только то, что потеряли работу многие друзья Марка. Страшно было видеть взрослых людей в таком отчаянии: их дети учились в частных школах, и они больше не могли себе позволить выплачивать ипотеку. Их жены бросали работу, как только появлялись дети. Никто из них не побеспокоился о запасном аэродроме. Люди приходили к нам на обед и плакали. Уходя, они рассыпались в извинениях, бодро улыбались и обещали вновь увидеться с нами, как только вернутся в родные города и наладят свою жизнь. От многих из них мы больше никогда не получали вестей. Только слышали, что кто-то вернулся в Беркшир к родителям, кто-то уехал в Австралию, кто-то развелся.

Марк сменил банк; в старом уволили всех его коллег, в итоге ему пришлось работать за пятерых, и он решил попробовать себя в другом месте.

Новый банк мне не понравился – с ним что-то не так. Те, кто там работает, умудряются выглядеть одновременно толстыми и жилистыми. Новые коллеги Марка не поддерживают форму и курят. Против курения я ничего особенно не имею, только они делают это с каким-то нервным отчаянием. От них несет желчью и разбитыми мечтами. За кружкой пива они презрительно поливают грязью своих жен и детей, не стесняясь моего присутствия. Можно подумать, если бы не эти женщины, они бы сейчас загорали где-нибудь на пляже.

Марк не такой. Он следит за собой, бегает, плавает, играет в теннис, ведет здоровый образ жизни. А теперь ему приходится сидеть по одиннадцать часов в день в одном помещении с подобными людьми. Он, конечно, сильный, но его это выматывает. И вот в наш самый главный день, в годовщину, он заявляет, что хочет «сосредоточиться на работе».

Значит, я буду видеть его еще меньше. Он и так слишком много трудится. Каждый день встает в шесть утра, в половине седьмого выходит из дому, обедает на работе и возвращается в половине седьмого вечера, совершенно изможденный. Мы ужинаем и разговариваем, иногда смотрим фильм, а в десять он вырубается, чтобы утром начать все заново.

– Вот это я и хочу изменить, – говорит он. – Я проработал там целый год. Когда переходил туда, мне обещали, что место временное, до реорганизации отдела. А теперь не позволяют ничего менять. Никакой реорганизации. Я не делаю того, ради чего меня наняли.

Он вздыхает и проводит рукой по лицу.

– В общем-то, я не против. Но придется серьезно поговорить с Лоуренсом. Пусть или повысит мою годовую премию, или сменит команду, потому что некоторые из этих клоунов вообще не соображают, что делают. – Он замолкает и смотрит на меня. – Я серьезно, Эрин. Не собирался тебе говорить, но после сделки в понедельник Гектор звонил мне в слезах.

– Почему? – удивляюсь я.

Гектор уже много лет работает вместе с Марком. Когда все начало рушиться и Марк переходил в другой банк, он обещал коллеге взять его с собой и сдержал слово. Заявил, что перейдет в новый банк вместе с Гектором или не перейдет вообще.

– Ты знаешь, что недавно мы ждали расчеты, нужные для подписания сделки? – Он испытующе смотрит на меня.

– Да, ты говорил об этом на парковке, – киваю я.

Он вчера выскользнул из паба во время обеда и целый час расхаживал с телефоном по парковке, пока его еда не остыла. А я читала книгу. Я тоже увлечена своей работой, и мне хорошо знакомы эти телефонные брожения.

– Ага, он сказал, что получил цифры. Ребятам из отдела торговых операций очень не хотелось работать на праздники, и они ему устроили. Они потребовали созвать совещание после праздников, чтобы обсудить часы переработки и справедливое вознаграждение. Просто смешно. В общем, Гектор поговорил с Нью-Йорком, пытаясь объяснить, что никого нет на месте и поэтому расчеты опаздывают. Они просто взбесились. Эндрю… Помнишь Эндрю из Нью-Йорка? Я рассказывал тебе…

– Того, что орал на тебя в телефон на свадьбе Брианны? – перебиваю я.

– Ага, Эндрю, – фыркает Марк. – Он немного нервный. Ну, в общем, Эндрю наорал на Гектора по телефону, тот испугался, быстро вставил цифры и отправил документы. И лег спать. Когда же проснулся, его ждала пара сотен пропущенных звонков и писем. Как выяснилось, они добавили лишний нолик. Грег и остальные наверняка сделали это специально, чтобы отложить сделку. Они думали, что Гектор просмотрит цифры и даст им недельку на исправления, они как раз к тому времени вернутся в офис. Гектор не проверил. Просто подписал и отправил. Теперь договор вступил в законную силу.

– Господи, Марк! Разве нельзя сказать, что это ошибка?

– Нельзя, дорогая. Теперь Гектор звонит мне и объясняет, что не ожидал подвоха, что всегда все проверяет… а Эндрю велел срочно отправлять, и… Он плакал, Эрин. Я же… Такое чувство, что меня окружают полные… – Марк осекается и грустно качает головой. – Я решил попытать счастья в других местах. И буду рад, даже если на новом месте премия с зарплатой окажутся меньше: рынок все равно не вернет прежних позиций. Кого мы обманываем? Мне надоел этот напряг. Я хочу жить как нормальный человек. Я хочу, чтобы у нас были дети, чтобы мы проводили вместе вечера.

Мне нравятся его слова. Очень. Я обнимаю Марка. Утыкаюсь лбом в его плечо.

– Я тоже.

– Вот и ладно. – Он тихонько целует меня в волосы. – Закину удочки, найду хорошее место, подам заявление, когда уляжется шумиха с Гектором, и возьму оплачиваемый отпуск на время свадьбы и медового месяца. В ноябре приступлю к работе, а там и Рождество.

Он уже брал оплачиваемый отпуск. Все, кто работает в финансовом секторе, берут вынужденный отпуск при смене работы. Наверное, их отправляют в этот обязательный отпуск для того, чтобы помешать торговле инсайдерской информацией, по факту же они получают два оплачиваемых месяца свободы. Отличный план. Везет же Марку! Я тоже почти наверняка смогу взять несколько недель отпуска. Мы устроим себе чудесный медовый месяц. Я работаю над своим первым полнометражным документальным фильмом. Первую часть съемок закончу до свадьбы, а потом сделаю перерыв в три-четыре недели и возьмусь за вторую часть. Эти три или четыре недели придутся как никогда кстати.

В груди растекается тепло. Здорово. Так будет лучше для обоих.

– Куда поедем? – спрашивает он.

– В свадебное путешествие?

Мы заговорили на эту тему впервые. До свадьбы осталось всего два месяца. Мы обсудили все до мелочей, а поездку оставили на потом. Как неоткрытый подарок. А сейчас, кажется, пришло время обсудить медовый месяц. Я в восторге от перспективы заполучить Марка на несколько недель, он будет только моим.

– Давай устроим что-то безумное. Может быть, у нас в последний раз есть на это время или деньги, – выпаливаю я на одном дыхании.

– Да! – энергично соглашается он.

– Две недели… нет, три? – предлагаю я и, наморщив лоб, продумываю график предстоящих съемок и интервью. Три недели вполне смогу выкроить.

– Вот это дело. Карибы? Мальдивы? Бора-Бора? – спрашивает он.

– Бора-Бора… Фантастика! Я понятия не имею, где это, но как звучит! Все, к черту! Первым классом? Можем мы себе позволить первый класс?

– Мы все можем, – улыбается он. – Я забронирую билеты.

– Отлично!

Никогда в жизни не летала первым классом.

А потом произношу слова, о которых буду отчаянно жалеть всю жизнь:

– Я хочу поплавать там с аквалангом. Попробую нырнуть вместе с тобой.

Я горю желанием показать Марку, насколько сильно его люблю. Будто кошка с дохлой мышью в зубах. Нравится ему или нет, я роняю эту мышь к его ногам.

– Серьезно? – Он встревоженно ищет мой взгляд, щурясь от солнца; ветер треплет его темные волосы. Такого он не ожидал.

Марк – опытный дайвер. Он уговаривал меня понырять во время каждой поездки, а я всегда боялась. Однажды, еще до нашего знакомства, у меня было неудачное погружение. Я жутко испугалась. Все обошлось, но теперь у меня начинается паника от одной мысли о подводных прогулках. Мне не нравится ощущать себя в ловушке. Мысль о давлении и медленных подъемах наводит ужас. Однако ради него я хочу это сделать. Новая жизнь, новые испытания.

– Да, я решила, – улыбаюсь в ответ.

Я смогу. Что в этом сложного? Даже дети ныряют. Все будет в порядке.

Он смотрит на меня.

– Я тебя чертовски люблю, Эрин Лок.

– И я тебя, Марк Робертс.

Он наклоняется ко мне, целует в губы и спрашивает, глядя в глаза:

– Ты настоящая?

Мы уже играли в эту психологическую игру.

На самом деле он спрашивает: «То, что с нами происходит, настоящее?» Все настолько прекрасно, что обязательно должен быть какой-то подвох, ловушка. Наверное, я лгу. Или нет?

Выжидаю секунду и расслабляю мышцы лица. Он смотрит на меня изучающим взглядом. Мои зрачки сужаются, как коллапсирующая Вселенная, и я спокойно отвечаю:

– Нет.

Нет, я не настоящая. Мне становится страшно. Я делала так всего несколько раз. Отделялась от собственного лица. Заставляла себя исчезнуть. Будто возвращаешь телефон к заводским настройкам.

– Нет, я не настоящая, – с безразличным и честным лицом произношу я.

Мои слова должны прозвучать очень серьезно. Так эффектнее.

Его глаза вспыхивают, он пытливо изучает мое лицо в поисках подсказки, ниточки, за которую можно ухватиться. Ничего нет. Я исчезла.

Знаю: он боится. В глубине души его терзает мысль, что я могу исчезнуть. Уйти. Что наша любовь – не всерьез. Однажды утром он проснется и все будет как прежде, только без меня. Я вижу на лице Марка проблески этого знакомого страха, когда мы выбираемся куда-то с друзьями и оказываемся в разных углах комнаты, полной людей. Я ловлю его взгляд и понимаю, что он-то настоящий. Сейчас это написано у него на лице. И этого довольно.

Я едва заметно улыбаюсь, и его лицо вспыхивает радостью. Он смеется, покраснев от удовольствия. Я тоже смеюсь, и тогда он берет мое лицо в ладони и прижимается губами к моим. Словно я выиграла гонку. Или вернулась с войны. Я молодец. Господи, я люблю тебя, Марк. Он тащит меня в солончаковые камыши, и мы занимаемся любовью – отчаянно, хватая друг друга за свитера и скользя руками по вспотевшей коже. Когда он кончает, шепчу ему в ухо:

– Я настоящая.

3. Телефонный звонок

Понедельник, 11 июля

В прошлом году я наконец получила от благотворительного фонда помощи заключенным финансирование для своего первого самостоятельного проекта. Годы исследований и планирования наконец складываются в мою собственную полнометражную документальную картину. Я закончила подготовительные этапы, берясь попутно за небольшие фрилансерские проекты, и через девять дней мне предстоит начать съемки интервью. Я вложила в это дело душу и отчаянно надеюсь, что оно сложится как надо. Планировать можно лишь до определенного этапа, а потом остается только ждать и смотреть, что выйдет. Это знаменательный год. Для меня. Для нас. Фильм, свадьба – все вместе. И я искренне верю, что нахожусь в той волшебной точке своей жизни, когда планы, задуманные в двадцать лет, наконец свершатся, словно я специально это организовала, хоть и не помню никаких осознанных попыток. Наверное, так устроена жизнь – сначала ничего, а потом все сразу.

Идея фильма вообще-то очень проста, она пришла ко мне однажды вечером, когда я рассказывала Марку о своей жизни в школе-интернате. Вечерами, когда выключали свет, мы, девочки, часами разговаривали в темноте о том, что будем делать, когда вернемся домой. Одержимые йоркширскими пудингами с подливкой и коктейльными сосисками на шпажках, мы неустанно фантазировали о том, что будем есть, представляли, что будем носить, когда наконец сможем выбирать одежду сами, куда будем ходить и что делать, оказавшись на свободе. Марк вдруг сказал, что по описанию это очень похоже на тюрьму: мы мечтали о доме точно так же, как мечтают о нем заключенные.

Тогда-то мне и пришла в голову идея документального фильма. Формат очень простой. Показать троих заключенных во время и после отбывания тюремного заключения, с помощью интервью и незаметной съемки. Взять, к примеру, двух женщин и одного мужчину и попросить их поделиться своими надеждами и мечтами о свободе до и после освобождения. Сегодня мне предстоит последний ознакомительный телефонный разговор с заключенным; затем я буду проводить личные интервью с каждым из трех участников – в тюрьме, до освобождения. Я уже несколько раз разговаривала с каждой из кандидаток-женщин, а вот получить доступ к мужчине-заключенному оказалось куда сложнее. Сегодня наконец состоится этот с таким трудом санкционированный телефонный звонок. Я жду звонка от Эдди Бишопа. Того самого Эдди Бишопа, последнего из могикан – живого гангстера из лондонского Ист-Энда. На сто процентов настоящего гангстера, «всех перережу», ночные клубы-казино, рифмованный сленг кокни [8]. Изначально он был членом знаменитой банды Ричардсона, а позднее возглавил самую крупную банду Южного Лондона.

Я гипнотизирую домашний телефон. Он молчит. А должен бы уже позвонить. На часах двенадцать минут второго, и я жду звонка из тюрьмы Пентонвиль уже двенадцать – нет, тринадцать минут. Другие мои героини, Алекса и Холли, звонили минута в минуту. Я размышляю, в чем может быть проблема, и молюсь, чтобы Эдди не отказался, не передумал в последний момент. И чтобы не передумало тюремное начальство.

Получить одобрение тюремного совета на любой шаг крайне сложно – на этапе личных интервью мне придется снимать самостоятельно. Только я и жестко установленная неподвижная камера. На этой стадии кадры будут выглядеть грубовато, однако это соответствует сюжету, так что я довольна. А для съемок второй части, когда кандидаты выйдут из тюрьмы, ко мне присоединятся Фил и Дункан.

Фил – оператор, которого я хорошо знаю и которому полностью доверяю: у него острый глаз, и у нас с ним одинаковый взгляд на эстетику, что, как я понимаю, звучит претенциозно, но для меня крайне важно. С Дунканом я тоже несколько раз работала. Он веселый, а самое главное – его уровень как специалиста куда выше, чем я могу себе позволить. Дункана и Фила эта картина серьезно ударит по карману – финансирование у нас так себе. К счастью, им нравится моя концепция, и мы на одной волне.

Я просматриваю пластиковые папки с так тяжело мне доставшимися разрешениями от министерства юстиции и Королевской пенитенциарной службы. Больше всего хочу, чтобы мой документальный фильм помог преодолеть привычные представления о заключенных, показав этих трех человек с личной стороны, отдельно от их приговоров. Холли и Эдди получили от четырех до семи лет за преступления средней тяжести. Алекса приговорена к пожизненному заключению с правом на досрочное освобождение, то есть к четырнадцати годам. Но говорят ли приговоры хоть что-нибудь о том, какие они люди? Кто из них самый опасный? Кто обладает лучшими человеческими качествами? Кому можно доверять? Посмотрим.

Я тащу телефон, за которым тянется шнур, к дивану и сажусь там, в островке падающего из окна света. Пробившееся сквозь листву солнце Северного Лондона согревает мои плечи и затылок. Каким-то чудом наше суровое британское лето умудрилось задержаться. Обычно нам достается лишь несколько по-настоящему летних дней, в этом же году солнце все еще припекает. Уже три недели солнечно. Говорят, что тепло не продлится долго, а пока у нас лето. Марк на работе, в доме тихо. С далекой Стоук Ньюингтон Хай-стрит доносится приглушенный шум грузовиков и рев скутеров.

Я выглядываю в высокое георгианское окно, выходящее на сад за домом. По каменной ограде крадется кошка – черная с белыми лапами.

* * *

Для осуществления этого проекта мне пришлось просить помощи у всех, кого я знала. Рекомендательное письмо в министерство юстиции написал Фред Дейви, режиссер, который дал мне самую первую работу. Я уверена, что две его премии Британской академии кино и номинация на «Оскар» помогли делу куда больше, чем написанный мной синопсис будущего фильма. Канал «Ай-ти-ви» выразил заинтересованность в покупке фильма, а Четвертый канал хвалил мою работу – они уже показывали две мои короткометражки. Моя школа, конечно же, тоже меня поддержала. Дала рекомендации и галерея «Белый куб», хотя вряд ли они много значили для министерства юстиции. Меня хвалили и другие компании, с которыми я работала как фрилансер, в том числе «Креативная Англия», что очень помогло мне в поисках финансирования и поддержки.

И, конечно, я заполучила Эдди Бишопа. Огромная удача, настоящая мечта режиссера-документалиста. Именно благодаря интервью с ним я получила финансирование. Так что сегодняшний звонок для меня крайне важен. Как и сам Эдди.

Вы можете не знать, что Эдди вошел в историю британского криминала. В возрасте восемнадцати лет он вступил в банду Ричардсонов, в то время находившуюся на пике – как раз перед ее падением в тысяча девятьсот шестьдесят шестом году. Он ознаменовался победой Англии на чемпионате мира и войной Ричардсонов с бандой близнецов Крэй.

Эдди обладал талантом к преступной деятельности. Решительный, прямолинейный, он всегда доводил дело до конца, в чем бы оно ни заключалось. Без шума и пыли. Эдди Бишоп быстро стал для братьев Ричардсон незаменимым – настолько, что, когда летом тысяча девятьсот шестьдесят шестого года Ричардсонов наконец арестовали, он продолжил дело, пока братья и остальные члены банды сидели за решеткой.

Эдди перестроил весь преступный синдикат Южного Лондона и управлял им на протяжении сорока двух лет, пока его не арестовали за отмывание денег – семь лет назад. Четыре десятилетия Эдди правил Южным Лондоном, убивал, пытал и творил свое черное дело, а в итоге ему дали всего семь лет за отмывание.

Тишину прорезает телефонный звонок – пронзительный, настойчивый, и я вдруг начинаю нервничать.

Телефон продолжает звонить. Говорю себе, что все хорошо. Я ведь уже беседовала с другими героями будущего фильма. Все в порядке. Я судорожно вздыхаю и подношу трубку к уху.

– Алло.

– Алло, Эрин Лок?

Голос женский, резкий, ей явно за сорок. Не то, чего я ожидала. Явно не Эдди Бишоп.

– Да, это я.

– Я Диана Форд из тюрьмы Пентонвиль. С вами хочет поговорить мистер Эдди Бишоп. Могу я соединить вас, мисс Лок?

Голос у Дианы Форд скучающий. Ей плевать, кто я и кто он. Для нее это всего лишь телефонный звонок.

– Э-э, да, благодарю вас, Диана. Спасибо.

Она отключается. Тихий щелчок, гудок удержания.

Эдди ни разу не давал интервью. Никогда и никому не сказал ни слова. Я ни на секунду не допускаю мысли, что именно мне удастся взломать неприступную крепость по имени Эдди Бишоп. Я даже сомневаюсь, что этого хочу. Он был профессиональным преступником дольше, чем я живу на свете. Понятия не имею, почему он согласился стать героем моего документального фильма. У меня возникло чувство, что Эдди ничего не делает без причины, и я подозреваю, что довольно скоро ее выясню.

Я еще раз судорожно вздыхаю, и нас соединяют.

– Это Эдди.

Голос у него глубокий и теплый. Настоящий голос кокни с его гортанными смычками[9]. Странно наконец его слышать.

– Здравствуйте, мистер Бишоп. Рада, что мы можем пообщаться. Я Эрин Лок. Как поживаете?

Хорошее начало. Профессиональное. На другом конце линии раздается шорох, пока он устраивается.

– Привет, солнце. Рад тебя слышать. Лок, да? Значит, еще не Робертс? И когда же свадьба? – весело, непринужденно произносит он.

В его голосе слышна улыбка. При других обстоятельствах я бы и сама улыбнулась, но что-то меня останавливает. Эдди никак не мог узнать ни о моей приближающейся свадьбе, ни о смене фамилии, ни о Марке. Если только не наводил обо мне справки. А поскольку он сидит в тюрьме, то должен был поручить слежку кому-то другому. И дело не ограничилось быстрым поиском в интернете. Меня нет в социальных сетях. Любой кинодокументалист знает, что можно сотворить с информацией из соцсетей, так что мы держимся от них подальше. Одной простой фразой Эдди Бишоп дал мне понять, что со знанием дела следил за мной. Он здесь главный, и он знает обо мне все. О Марке. И о нашей жизни.

Я не спешу с ответом. Он меня проверяет. Не хочу сделать неверный ход в самом начале игры.

– Как я понимаю, мы оба провели расследование, мистер Бишоп. Вы нашли что-нибудь интересное?

В моем прошлом нет ничего компрометирующего, ни одного скелета в шкафу. Я это знаю и все равно чувствую себя слишком на виду, ощущаю угрозу. Это его демонстрация силы, словесная точка невозврата. Он дает мне понять, что, несмотря на семь лет за решеткой, все ниточки до сих пор у него в руках. Не будь он настолько прямолинеен с самого начала, я бы пришла в ужас.

– Весьма обнадеживающее, я бы сказал. Ты меня прям успокоила, родная. Осторожность никогда не помешает, – говорит он.

Эдди решил, что я неопасна, но хочет, чтобы я знала: он за мной следит.

Я продолжаю. Встаю, распутываю телефонный шнур и перехожу к делу.

– Спасибо, что согласились принять участие в фильме. Я очень ценю ваше согласие и хочу, чтобы вы знали: я собираюсь проводить интервью настолько прямо и непредвзято, насколько смогу. Никаких двусмысленностей, я не буду пользоваться вами в своих целях, просто хочу рассказать вашу историю. Точнее, дать вам возможность рассказать ее самому. Как считаете нужным.

Надеюсь, он понимает, что я говорю всерьез. В прошлом ему наверняка не раз пытались подсунуть фальшивку.

– Знаю, милочка. Как думаешь, почему я сказал тебе «да»? Такие, как ты, в наши дни редкость. Только не подведи меня, хорошо?

Он держит секундную паузу, позволяя мне проникнуться сказанным, а затем снимает напряжение, переходя на более легкий тон.

– Ладно, так когда начнем?

– Ну, интервью запланировано на двадцать четвертое сентября, до него еще примерно два с половиной месяца. Затем, в первых числах декабря, вы выходите на свободу. Мы сможем назначить дату съемки ближе к этому времени. Вы не против, если мы снимем вас прямо в день освобождения? – спрашиваю я.

Теперь, когда все мои планы начинают осуществляться, я в своей стихии. Если нам удастся заснять в формате минимального вмешательства само освобождение Эдди, это будет нечто.

Он отвечает мягко, но решительно:

– По правде говоря, девчуля, мне эта идея не по душе. День будет довольно насыщенным, как ты понимаешь. Может, через пару дней после, хорошо? Подойдет тебе такое?

Переговоры. Он готов предлагать свои варианты – определенно хороший знак.

– Конечно. Разберемся по ходу дела. У вас есть мой номер, так что свяжемся ближе к дате. Без проблем.

Кошка, выгнув спину и опустив голову, крадется по ограде назад.

Эдди откашливается.

– У вас есть еще какие-либо вопросы по поводу интервью или расписания на данном этапе, мистер Бишоп?

Он смеется.

– Нет, думаю, на сегодня хватит, солнце, разве что попрошу называть меня Эдди. Рад, что наконец удалось пообщаться, Эрин, после того, как столько узнал о тебе.

– Взаимно, Эдди. Рада знакомству.

– О, и передавай от меня привет Марку, милочка. Он, похоже, хороший парень.

Ничего не значащая фраза, от которой у меня перехватывает дыхание. Он и за Марком следил. За моим Марком. Я не знаю, что ответить. Пауза затягивается.

– Кстати, как вы познакомились? – нарушает неловкое молчание Эдди.

Вопрос повисает в воздухе. Черт! Вопросы тут должна задавать я.

– А вот это, Эдди, вас не касается, – заставив себя улыбнуться, произношу в ответ.

Слова звучат свободно, уверенно и, как ни странно, даже в какой-то степени сексуально. Это вроде бы неуместно и в то же время более чем уместно.

– Ха! Согласен, родная. Ваше знакомство – не мое дело.

Эдди разражается громким хохотом, который отдается эхом в тюремном коридоре на другом конце линии.

– Отлично, любовь моя, превосходно.

Вот такой получился разговор. Похоже, все прошло неплохо. Мы с Эдди Бишопом нашли общий язык.

Я улыбаюсь в телефон, на этот раз искренне. Улыбаюсь, сидя одна в пустой гостиной, залитой солнечным светом.

4. Как мы познакомились

Марка я встретила в частном клубе «У Аннабель» в Мэйфере. Откровенно говоря, ни один из нас не относился к завсегдатаям такого рода клубов. Я лично посетила его тогда в первый и последний раз. Нет, ничего такого, было весело, я даже встретила там любовь своей жизни – но мы оба оказались там совершенно случайно. Если вы никогда не слышали о клубе «У Аннабель», то я уточню: он немного странный. Расположен под неприметной лестницей на Беркли-сквер, и за пятьдесят лет существования кто только не топтал его ступени, от президента Никсона до Леди Гаги.

Клуб основал в шестидесятые годы эксцентричный бизнесмен Марк Бирли с подачи своего близкого друга лорда Аспиналла; изначально он представлял собой казино, скорее в стиле «Джеймса Бонда» с Шоном Коннери, а не дешевок с однорукими бандитами. Бирли имел связи с королевской семьей, политиками и преступным миром, так что публика, как понимаете, собиралась интересная. Он создал тихий маленький клуб для ужинов и знакомств, чисто для своих. В тот вечер я пришла туда не как член клуба, а по приглашению.

С Каро я познакомилась на своей первой работе после окончания Национальной школы кино и телевидения. Я снимала документальный фильм о галерее «Белый куб». Чуть с ума не сошла от радости, получив эту работу. Мой профессор замолвил за меня словечко перед продюсером и показал мою первую короткометражку, которая ей понравилась. Я стала ассистентом оператора у Фреда Дейви, одного из моих кумиров. Этот человек впоследствии помог мне сделать первый сольный проект в документалистике. К счастью, мы сработались – я умею сходиться со сложными личностями. Появлялась рано и все устраивала – приносила кофе, улыбалась. Пыталась быть невидимой и незаменимой, балансируя на тонкой грани кокетства и ответственности.

Каро выступала в этом фильме в качестве говорящей головы. Она была самой умной, вернее, самой образованной из моих знакомых. Каро недавно окончила с отличием исторический факультет Кембриджа, то есть пошла по стопам Саймона Шамы [10] и Алена де Боттона [11]. После выпуска, не испытывая недостатка в предложениях работы, она неожиданно для всех выбрала управление галереей, которую открыла ее лучшая подруга по начальной школе. Пять лет спустя эта галерея явила миру новое поколение великих британских художников. По окончании первого дня съемок Каро пригласила меня выпить, и мы быстро подружились.

С Каро было весело. Она имела привычку то и дело не к месту поминать собственное происхождение, и сквозь туман ее аллюзий я угадывала образы благородных негодяев с сигарой в углу рта. Она очаровала меня своим блеском, а через несколько недель после знакомства пригласила в клуб «У Аннабель».

* * *

Я впервые заприметила Марка, вернувшись из дамской комнаты, где пряталась от одного зануды из хедж-фонда – тот почему-то решил, что если я иногда ему киваю, пристально вглядываясь в толпу, то мне с ним интересно. Из достоверного источника – от одной испанки – я выяснила, что зануда караулит меня у входа в дамскую комнату с новым коктейлем, за которым я его послала. Я воспользовалась возможностью разобраться с текущими делами по телефону. На это ушло минут десять, после чего выскользнула из уборной. Мой поклонник наконец ушел. Наверняка отправился очаровывать другую счастливицу. А я устремилась обратно к барной стойке, заметив в толпе спину Каро в тускло-золотом платье. Она с кем-то оживленно болтала. Когда она повернулась боком, я увидела ее собеседника.

Я остановилась на полном скаку. Мое тело даже без вмешательства рассудка решило, что я буду третьей лишней. Каро – высокая, соблазнительная, уверенная в себе амазонка. Крой платья из золотистой парчи подчеркивал каждый изгиб фигуры. В тот вечер она явно решила обойтись без нижнего белья. Оба выглядели так, словно сошли со страниц глянцевого журнала, где рекламировали новый парфюм. Ее спутник показался мне идеалом мужской красоты: высокий, крепкий, мускулистый и в то же время не оставлял впечатления, что не вылезает из спортзала. Возможно, занимается греблей или играет в теннис. Или рубит деревья. О да, из него вышел бы чертовски классный лесоруб. Помню свое нестерпимое желание посмотреть, как он это делает. Короткие каштановые волосы небрежно растрепаны. Он весело улыбнулся словам, которых я не расслышала, и Каро рассмеялась. Я почему-то ускорила шаг. Словно мое тело, испытав потребность на клеточном уровне, приняло решение за меня. Так или иначе, я выпрямилась и устремилась к ним, не зная, что скажу, и не вполне владея собой. Когда нас разделяло не менее десяти шагов, он посмотрел на меня взглядом, который впоследствии станет привычным и по которому я буду тосковать до конца своих дней. Он рассматривал мое лицо, губы, глаза, ища за ними меня саму.

Я успела переодеться после съемок, выбрав винтажный брючный костюм пыльно-розового цвета и золотисто-розовые сетчатые босоножки. Образ Фэй Данауэй из «Телесети» [12], исключительно для неожиданных выходов в свет. Знала, что мне очень идет этот стиль, ведь таких, как тип из хедж-фонда, привлекает отнюдь не внутренний мир.

Проследив за его взглядом, Каро повернулась ко мне.

– Куда ты пропала?

Она сияла, откровенно наслаждаясь эффектом, который производили мы обе. Я почувствовала, что отчаянно краснею, но переборола себя.

– Марк, это чудесное создание – моя подруга Эрин. Она человек искусства. Снимает документальные фильмы. Гениальные, – проворковала Каро, ревниво подхватив меня под руку.

Приятно осознавать, что тобой дорожат.

– Эрин, это Марк. Он работает в Сити и увлекается современным искусством. Правда, он не поклонник инсталляций с автоматами Калашникова или человеческими ногтями. А вообще у него нет предубеждений. Правда, Марк?

Он улыбнулся и протянул мне руку.

– Рад познакомиться, Эрин.

Он не сводил с меня взгляда, словно хотел выпить до дна. Я сжала его ладонь, стараясь не переусердствовать. Теплая рука стиснула мои пальцы, холодные после мытья.

Я тоже улыбнулась, не только губами, но и глазами, и сказала:

– Взаимно.

Мне хотелось понять, чей он и можно ли его заполучить.

– Кто-нибудь хочет коктейль? – спросила я.

– Вообще-то, как раз собиралась в уборную, припудрить носик. Вернусь через минутку, – пропела Каро и скрылась, оставив за собой шлейф дорогого парфюма. Она отдала этого красавца мне. В ее мире, наверное, таких как собак нерезаных.

Марк поправил галстук. Темно-синий деловой костюм. Черт!

– Что тебе взять, Марк? – спросила я.

– Нет, давай я тебя угощу.

Он заказывает шампанское и жестом приглашает меня в уютный уголок. Мы садимся за низкий столик. Я выясняю, что он только что познакомился с Каро и пришел сюда один. Точнее, с другом по имени Ричард.

– Который разговаривает вон с той прекрасной дамой.

Марк указывает на девушку, явно из эскорт-службы: латексные сапоги до колен и усталый бегающий взгляд. Ричарда, похоже, не слишком беспокоит неразговорчивость партнерши, он болтает за двоих.

– Ого! Очень интересно.

Такого я не ожидала. Действительно «ого».

Марк улыбается и кивает. Я, не в силах сдержаться, фыркаю от смеха. Он тоже смеется.

– Мы с Ричардом не разлей вода, – с насмешливой торжественностью говорит он. – Мой друг прилетел на день из швейцарского банка. Я, так сказать, его наставник. Присматриваю за ним. Я обязан идти с ним туда, куда ему захочется. То есть… сюда. А какие фильмы ты снимаешь?

– Ну, если честно, только начинаю. Сняла короткометражку о норвежских рыбаках. Своего рода отсылка к Мелвиллу, нечто между «Местным героем»[13] и «Стариком и морем».

Я пытаюсь понять, не скучно ли собеседнику. Он улыбается и кивком просит продолжать. Мы болтаем два часа напролет, выпив в процессе две бутылки «Крюга»[14]. Надеюсь, он в состоянии оплатить счет, примерно равный сумме моей месячной платы за квартиру. Разговор и шампанское льются легко. Когда он улыбается, я непроизвольно сжимаю бедра.

Чары рушатся, когда друг Марка ловит его взгляд с другого конца зала и показывает, что они с подружкой уходят. Видимо, пришли к какому-то нелегкому соглашению.

– Боюсь, на этой волшебной ноте я вынужден попрощаться.

Марк неохотно встает.

– Тебе придется ждать его возвращения? – спрашиваю я, не желая просить его номер: пусть попросит мой.

– Нет… К счастью, нет. Просто посажу их в такси, и на этом моя работа закончится. А ты?

– Каро живет буквально за углом. Наверное, переночую у нее на диване.

Я уже поступала так раньше и вынуждена признать, что ее диван куда удобнее моей кровати.

– А вообще ты в северной части города живешь, да?

Теперь он тоже тянет время. Поверх его плеча я вижу Ричарда, который нетерпеливо топчется у лестницы. Его спутница, видимо, уже поднялась на улицу.

– Ага, в Финсбери-парк.

Я не совсем понимаю, к чему он клонит. Марк, тряхнув головой, принимает решение.

– Отлично. Короче: сестра подарила мне на Рождество кинопроектор, и я, честно говоря, очень увлекся. Устроил в квартире кинозал. Получилась просто фантастика. Хочешь посмотреть? У меня есть и документальные фильмы. Я собирался посмотреть четырехчасовой фильм о Николае Чаушеску.

Я смотрю на собеседника. Он шутит? Чаушеску? Решиться сложно. Это самое удивительное и странное приглашение в моей жизни. Кажется, я так и не ответила. А он продолжает:

– Бывший диктатор Румынии. Пел «Интернационал» на собственной казни. Слишком мрачно? Возможно. Но как тебе вариант? Крутой фильм. У него был даже собственный разъездной автобус – дворец на колесах.

Марк замолкает. Превосходно.

– Потрясающе. Просто потрясающе. С огромным удовольствием посмотрю этот фильм.

Я вынимаю из клатча свежеотпечатанную визитку и протягиваю Марку. Делаю это всего в третий раз с тех пор, как забрала визитки из типографии после выпускного в прошлом месяце. Одну визитку получил Дейви, вторую – Каро, а третья отправилась к Марку Робертсу.

– Я свободна на следующей неделе. Давай посмотрим четырехчасовое кино про Чаушеску.

С этими словами я растворяюсь в недрах клуба. Мне стоит немалых усилий не оглянуться через плечо, прежде чем я заворачиваю за угол.

5. Первое интервью

Среда, 20 июля

Марк звонит мне с работы в семь двадцать три утра. Я не понимаю, что с ним. В голосе слышна паника. Он ее сдерживает, но я все равно улавливаю.

Выпрямляюсь на стуле. Я никогда раньше не слышала даже намека на подобный тон в его голосе. Меня пробирает дрожь, хотя в комнате довольно тепло.

– Эрин, слушай, я в туалете. Они забрали мой служебный телефон, и мне приказано сию минуту покинуть здание. У выхода из туалета ждут два охранника, которые выведут меня на улицу.

Он тяжело дышит, хотя старается держать себя в руках.

– Что случилось? – спрашиваю я, а перед глазами уже мелькают картины террористических актов и дрожащих кадров, снятых телефоном. Однако тут что-то другое. Я чувствую, что дело не в этом, и начинаю улавливать жуткую суть – мне уже приходилось такое слышать, и не от одного человека. Марка выставляют.

– В семь часов меня вызвал Лоуренс. До него дошли слухи, что я подыскиваю другое место, и он заявил, что для всех заинтересованных сторон будет лучше, если я уйду прямо сегодня. Он с радостью предоставит рекомендации, мой стол уже освободили, а перед уходом я должен сдать служебный телефон.

На линии повисает тишина.

– Он не сказал, кто ему донес.

И вновь тишина.

– Не волнуйся, Эрин. Я в порядке. Ты же знаешь, после увольнения нас тут же отправляют к кадровикам. Выводят из одной комнаты и заводят в другую, где тебя ждет кадровик. Прикрывают свои чертовы задницы. Бога ради, полная же чушь! Кадровик спрашивает, нет ли у меня претензий, а я должен сказать: «Нет, все замечательно, так лучше для всех, Лоуренс оказал мне услугу. Открыл путь к следующей ступени, бла-бла-бла», – возмущается Марк. – Все нормально, Эрин. Все будет хорошо. Я обещаю. Слушай, я должен сейчас идти с этими ребятами, но через час или около того буду дома.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пер. Г. Брейтбурда.

Вернуться

2

Пер. С. Лихачевой.

Вернуться

3

В России цитируемая пьеса Сартра больше известна не под этим названием, которое повторяет название наиболее популярного перевода на английский, а как «За закрытыми дверями», что отсылает непосредственно к оригинальному французскому названию.

Вернуться

4

Фосфены – зрительные ощущения, не связанные с раздражением органов зрения светом.

Вернуться

5

Эндорфины – соединения, вырабатываемые мозгом в ответ на негативное воздействие на организм.

Вернуться

6

Около 168 см.

Вернуться

7

Итонский колледж – самая известная мужская частная школа Великобритании; обобщенный образ ее выпускника считается эталоном аристократического высокомерия.

Вернуться

8

Кокни – один из лондонских просторечных диалектов, для которого в том числе характерна указанная черта, а также наименование жителей Ист-Энда, центрального района Лондона, который до XXI века был районом бедноты (а часто и жителей более широкого ареала).

Вернуться

9

Гортанная смычка – согласный звук многих языков, создаваемый при помощи блокирования в гортани и последующего резкого выпуска легочного воздуха (по-русски его можно услышать, произнеся частицу «не-а», хотя в русском языке этот звук – явление крайне редкое); в кокни, как и в ряде других британских диалектов, гортанная смычка в основном используется в середине и конце слов, где в нормативном английском произносится «t».

Вернуться

10

Сэр Саймон Майкл Шама (р. 1945) – британо-американский историк, известный своими документальными фильмами.

Вернуться

11

Ален де Боттон – британский писатель швейцарского происхождения, автор мотивационных бестселлеров.

Вернуться

12

«Телесеть» – фильм (1976) С. Люмета о работе телекомпании, где Ф. Данауэй играет крайне циничную продюсершу.

Вернуться

13

«Местный герой» – фильм (1983) Б. Форсайта, действие которого разворачивается в антураже прибрежной шотландской деревушки.

Вернуться

14

«Крюг» – марка дорогого шампанского.

Вернуться