Дмитрий Распопов
Связь без брака

Данная книга является художественным произведением. Имена, персонажи, компании, места, события и инциденты являются либо продуктами воображения автора, либо используются фиктивным образом. Любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, или фактическими событиями является случайным.

Также автор не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя, сигарет, нетрадиционным отношениям, педофилии, смене пола и другим действиям, запрещенным законами РФ. В описанном мире другая система времени, возрастов и система исчисления. Все герои при пересчете на нашу систему совершеннолетние.

Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет, нетрадиционные отношения, педофилию, смену пола и другие действия, запрещенные законами РФ.

___________

Глава 1

– Иван Николаевич, – я пьяно ударил пустым стаканом по замызганной клеёнке стола, – да как вы такое можете говорить?! В СССР всё было лучше! Уж точно лучше, чем сейчас!

Мой сосед и собутыльник, составляющий мне компанию все три года после ухода моей жены, покачал головой. У нас была с ним разница в двадцать лет, и если я застал лишь изменчивые восьмидесятые, когда вся страна понимала, что что-то вскоре должно произойти, то сосед был пятидесятого года рождения и помнил гораздо больше СССР, чем я, и был куда категоричнее в том, что раньше было лучше.

– Никита, – он покачал головой, доливая мне в стакан ещё на два пальца, не забывая и про себя, – я тебе уже столько раз рассказал про свою жизнь, но ты постоянно, как этот плешивый, что появляется на экране телека, затягиваешь старую пластинку. Не было всё хорошо! Точнее, не у всех было это хорошо! Я ведь тебе рассказывал про детство, про армию и про тюрьму, в конце концов! Начинать сначала?!

– Мне кажется, вы сгущаете краски, Иван Николаевич, – пьяно икнул я, прикладывая руку к губам, чтобы палёная водка не полезла обратно, и постарался запить всё побыстрее томатным соком, за упаковку которого нам пришлось подраться у мусорного ящика с бомжами рядом с «Пятёрочкой», куда каждый вечер выкидывали просрочку.

– Как директор мог спокойно насиловать воспитанников, и об этом никто не знал? А воспитатели? А проверяющие? В конце концов, дети же выпускались из интерната, они могли рассказать об этом в милиции уже потом, когда им ничего не грозило!

Старик посмурнел и отрицательно покачал головой.

– Двадцатый раз тебе говорю. Никто никому ничего не рассказывал! За стукачество старшаки били и били сильно, так что, прожив там даже месяц, ты навсегда закрываешь рот или оказываешься на кладбище, а после выпуска… оно тебе нужно, сообщать всем о себе такие подробности? Проще было забыть, как страшный сон, и никогда туда не возвращаться.

– Ну хорошо, ладно, интернат, – махнул я рукой и чуть не сбил на пол трёхлитровую банку с мутным рассолом, в котором плавали огурцы, наша основная закуска, – но в школе, которую вы посещали при этом вашем интернате, учителя видели синяки? Сломанные руки?

– Все мы были для воспитателей словно невидимки, – он стал заводиться от злости, – опять ты начинаешь одно и то же? Ничего не смог бы ты сделать! Ни-че-го! Даже если всё начать сначала, то любой остался бы ещё одним маленьким винтиком большого механизма, которым было тогда государство – Союз Советских Социалистических Республик.

– Не согласен, – я тоже покачал головой, – я бы точно изменил хоть что-то.

– Никита! – он угрожающе прорычал и показал кулак, сплошь, как и рука, покрытый синими, расплывшимися от старости татуировками, – сейчас опять огребёшь от меня!

– Вы бы так лучше в интернате себя грозно вели, глядишь, и в тюрьме бы не оказались, – рассмеялся я, и тут обычно уравновешенный собутыльник молча схватил со стола лежащий там складной охотничий нож и практически без замаха ударил мне в грудь.

Боль окатила меня с ног до головы, и когда он вытащил его из раны, я сначала удивлённо потрогал то место, куда пришёлся удар, недоумённо рассматривая руку, полностью оказавшуюся в крови. Боль волнами накатывала и накатывала, стали холодеть ноги, затем руки, и последнее, что я услышал, перед тем как потерять сознание, – это его обеспокоенный голос.

– Никита? Никита, очнись, харе притворяться!

***

– Иван, вставай, собирайся, – услышал я женский голос и, открыв глаза, увидел, как в комнате, где я лежу на кровати, напротив двери у зеркала стояла незнакомая мне женщина лет тридцати в смешном старом ситцевом платье, коричневых туфлях на низком каблуке, но почему-то в небольшой шляпке, которую она поправила и повернулась ко мне.

– Вставай, машина уже ждёт во дворе, нехорошо людей заставлять ждать! Я и так дала тебе возможность выспаться.

– А куда мы идём? – не понимая, где я, кто эта женщина и что ей от меня надо, я медлил, ведь последним, что помнил, был мой собутыльник в занюханной квартире и его удар ножом мне в грудь.

– В новое место, я вчера тебе о нём говорила, – уклончиво ответила она, смотря за тем, как я встаю с кровати, – меньше вопросов, Иван, быстрее собирайся!

Тут я удивился ещё сильнее, но тем не менее поднялся, изумляясь от того, что мои руки тонкие, словно веточки, а белая майка-алкоголичка и чёрные семейные трусы, присутствующие на мне, словно вернулись из детства. В точно таких же я ходил в своё время в школу.

Собрав, видимо, приготовленные заранее немногочисленные вещи, лежащие аккуратной стопкой на стуле возле кровати, и сложив их в ранец, я надел школьную форму и повязал галстук, поправив воротник рубашки.

– Я готов, – оповестил я женщину.

– Наконец-то! – её губы скривились, и она качнула головой в сторону входной двери. Выйдя в коридор, я понял, что мы живём в общежитии, поскольку этот длинный коридор со множеством одинаковых дверей друг напротив друга мне был уж слишком хорошо знаком. В подобном я и сам прожил, учась в институте. Стояло раннее утро, так что никого, кроме нас, не было, и мы спустились вниз, выйдя из двери, провожаемые удивлённым взглядом вахтёра, сидевшего на своём месте.

– «Волга»? – я ещё сильнее удивился, увидев чёрную машину, к которой подвела меня женщина и, поприветствовав шофёра в военной форме, села сама на переднее сиденье, а мне сказала занять заднее. Сняв ранец и поправив кожаные лямки, я забрался во вкусно пахнущий, чистый салон и, боясь его запачкать, аккуратно присел, поставив ранец с вещами себе на колени.

Рыкнув мотором, машина тронулась с места. Водитель с женщиной не разговаривал, и так, молча, мы довольно длительное время ехали по улицам явно небольшого посёлка, давая тем самым перевести мне дух и осмотреться.

«Где я? – вертел я головой по сторонам, не узнавая улицы и дома, – ни одного знакомого места».

Правда, вскоре этот вопрос ушёл на последний план, поскольку люди и вывески, которые редко встречались на улицах просыпающегося посёлка с весьма разбитыми дорогами и встречающимися частными деревянными домами, вызвали у меня приступ лёгкой паники.

– Какое сегодня число? – с дрожью в груди спросил я у женщины.

– Двадцать пятое, ты что, забыл, что ли? – недовольно ответили мне, даже не повернув голову в мою сторону.

– А год какой?

Водитель громко хмыкнул, а женщина, извинившись, удостоила меня взглядом.

– Иван, никакие ухищрения тебе не помогут, решение принято, и ты пока поживёшь в новом месте.

«Что она заладила “новое место” да “новое место”, – не понял я, – что за место такое? Вот бы ещё помнить вчерашний разговор с ней».

Через двадцать минут поездки мы свернули влево с дороги и поехали по небольшой грунтовке к огороженной территории, за высоким забором которой виднелось трёхэтажное прямоугольное довольно-таки длинное здание.

Скрипнув тормозами, «Волга» остановилась, и женщина сказала водителю, что она скоро, на что он лишь кивнул, не ответив ничего вслух.

– Идём за мной! – сказала она, выходя из машины и дожидаясь, когда я выберусь с заднего сиденья и надену на себя ранец.

Идя за ней по дорожке, выложенной квадратными бетонными плитами, я почувствовал на себе множественные взгляды. Подняв глаза, я увидел, как из многих окон здания на меня смотрят дети, много детей. Сердце впервые сделало тревожный перестук, а спина похолодела.

Мы зашли внутрь, и женщина поздоровалась с вахтёром, рядом с которым стояло два взрослых подростка лет по шестнадцать, которые стали осматривать меня жадными взглядами, заставившие чувствовать себя ещё более неуютно, особое их внимание привлёк мой рюкзак.

– Жди здесь! – женщина показала мне на стул, когда мы прошли по гулкому длинному коридору и свернули к двери, обитой коричневым дерматином, на которой висела синяя табличка с золотыми буквами. Она вошла внутрь, а я поднялся на ноги со стула и прочитал надпись:

«Директор школы-интерната № 3 п. Квиток

Свиридова И. В.»

Словно холодный душ обрушился на меня от этой невзрачной таблички, поскольку именно с неё всегда начинал свой рассказ о детстве мой незадачливый убийца. Она так сильно врезалась ему в память, поскольку именно здесь его жизнь разделилась на две половины: до этой таблички – беззаботное, пусть и голодное детство с друзьями, а после – проживание в интернате вдали от мамы и родственников, откуда, собственно, и начался его путь грабителя и убийцы.

Я ещё раз протёр маленькими кулаками глаза, но табличка никуда не делась, а это значило, что я попал после своей смерти туда, в тело четырнадцатилетнего Ивана Николаевича Добряшова, в тот день, когда двадцать пятого августа 1964 года собственная мать привезла и отдала его в школу-интернат, поскольку её новый ухажёр, полковник из ближайшей к посёлку воинской части, не захотел иметь чужих детей в своей семье и поставил её перед выбором. Свадьба или сын. Женщина, чей первый муж скончался, заснув пьяным на колхозном поле и попав под комбайн, не имея перспективы найти себе в небольшом посёлке ещё одного такого же мужчину, колебалась недолго. Роман Аркадьевич был уроженцем Москвы, холост, красив, и только чудо, что он остановил свой взгляд на ней, а не на сотне женщин, которые вились рядом, только чтобы он их заметил и увёз отсюда после окончания своего срока назначения в местной воинской части.

Мои воспоминания, которые весьма красочно и неоднократно описывал мне Иван Николаевич, прервались стуком двери, и его мама вышла из кабинета, подойдя ко мне.

– Зайди в кабинет, директор хочет с тобой поговорить.

– Ты меня бросаешь? – я поднял взгляд, чтобы хорошо запомнить её лицо. Сам Иван рассказывал, что он тогда был в какой-то прострации и мало что понимал, осознание произошедшего наступило только вечером того же дня.

Женщина отвела взгляд и поджала губы.

– Иван, я сказала, зайди в кабинет! – повторила она.

Я, понимая, что, если сейчас упаду и буду биться в истерике, только ухудшу своё нынешнее положение, поднял ранец и, не оглядываясь, вошёл в кабинет.

– Доброе утро, – поздоровался я с женщиной необъятных размеров, имевшей сиреневые волосы, стянутые на голове в тугой пучок. Большие очки из дешёвого оранжевого пластика только чудом висели у неё на носу.

– Сразу начну с главного, – она смотрела на меня словно на вошь и цедила слова по капле, как воду из графина, – если будешь слушаться воспитателей, твоя жизнь будет хорошей, если нет, она весьма усложнится. Ясно?

– Да.

– Да, Инесса Владимировна.

– Да, Инесса Владимировна, – послушно повторил я за ней.

– Отлично, – её взгляд если и стал теплее, то не больше чем на один градус, – сейчас я выделю тебе сопровождающего, он покажет твою комнату и кровать. Выучи все правила нашей школы наизусть, в понедельник тебя о них спросят. Понятно?

– Да, Инесса Владимировна.

Она хмыкнула, затем вышла за дверь и через пять минут вернулась в сопровождении крупного парня с короткой причёской и такими огромными кулаками, что мне стало по-настоящему страшно. Об этой опознавательной черте мне рассказывал Иван, заметив, что этот Илья Подгубный, так звали подростка, был первым, кто его серьёзно избил в жизни. До этого школьные драки или выяснения отношений между дворами были просто лёгким массажем по сравнению с тем, что произошло этим вечером, когда его привезли в интернат, и продолжалось целую неделю после. У местных это называлось пропиской новичков, чтобы они сразу понимали, куда попали и кто здесь главный, и никого не волновало, ребёнок из какой семьи попал в интернат. Если оказался здесь, ты должен был подчиняться местным правилам и негласным законам.

– Илья, будь добр, проводи Ивана, думаю, поселим его в четвёртой комнате, там было свободное место.

– Слушаюсь, Инесса Владимировна, – подобострастно ответил тот, а женщина лишь отмахнулась, показывая, что мы можем проваливать.

Поднимались по лестницам на третий этаж мы молча и так же зашли в комнату, на которой висела медная, начищенная до сверкающего блеска цифра «4». Отовсюду на меня смотрели дети и подростки различных возрастов. Насколько видел я, здесь были как семилетки, так и ребята моего возраста, причём в одном крыле жили только мальчики, а во втором, отгороженном от первого и лестницы железной решёткой, виднелись девичьи лица.

Открыв дверь и пройдя внутрь, сопровождающий обратился к лежащему на кровати подростку.

– Пузо, принимай, новое мясо.

– Губа, ну чё, б…ть, к нам-то, – возмутился тот, – только свободно дышать стали, посели его к Сиплому.

– Корова сказала сюда, значит, сюда, – тот не повёл и ухом, – введи его в курс дела.

– Хорошо, – тот покорно кивнул.

Подросток жадно посмотрел на мой ранец, но всё же вышел.

Лежавший на кровати, едва закрылась дверь, тут же сорвался с места и походя врезал мне под дых, забрав ранец, когда я сложился, хватая воздух ртом.

Подросток судорожно выбрасывал мои вещи, которые были там аккуратно сложены, и, не найдя ничего интересного для себя, разочарованно вздохнул.

– Б…ть, ещё один нищеброд.

Кинув ранец на пол, он вернулся на сильно скрипнувшую панцирную кровать и щёлкнул пальцами. С соседней койки тут же бросился к нему подросток лет десяти и, подбежав, опустился перед ним на колени.

– Резче, Заяц, резче надо выполнять команды, – пожурил позвавший и дал ему лёгкий щелбан.

– Пузо, – поканючил тот, – ну я же отдал тебе свой обед, прости меня.

– Давай займись нищебродом, тогда прощу, – смиловался тот, – да и за ужином хлеб мне с маслом отдашь ещё.

– Конечно, – тот согласно кивнул и, получив ещё один барский щелбан, встал на ноги и подошёл ко мне.

– Чё разлёгся, собери вещи и займи вон ту койку у двери, – в его голосе, когда он обращался ко мне, моментально появились властные нотки, – быстрее давай!

Пытаясь восстановить дыхание, я стал судорожно собирать выброшенные из ранца вещи и, с трудом закрыв кожаную крышку, прошёл к указанному месту. Там стояла просто кровать, даже без матраса или постельных принадлежностей.

– Выходные поспишь так, в понедельник выйдет на работу комендант, выдаст всё, – словно говоря о мелочах, оповестил меня стоявший рядом и продолжил: – Читать умеешь?

Я лишь молча кивнул.

– О, отлично, дело упрощается, – тут же обрадовался он и, метнувшись к своей кровати, вернулся с тонкой книжицей явно кустарного производства.

– Возьми пока мою, в понедельник тоже выдадут, – вручил он мне её и вернулся к своей кровати, подхватив книгу о «Трёх Мушкетёрах» и вернувшись к чтению.

Третий подросток, сидевший на окне, не обратил на моё существование никакого внимания, посмотрев лишь раз, когда я зашёл в комнату с Губой.

Поставив ранец на тумбочку рядом со своей кроватью, я открыл книжицу и понял, что читать её мне не обязательно, поскольку знал я её и так наизусть благодаря рассказам своего собутыльника, который даже пятьдесят лет спустя зачитывал мне её по памяти.

«Да, точно, он неоднократно хвастался, что у него всегда была отличная память и реакция», – вспомнил я, пробежавшись взглядом по параграфам, выделенным красным шрифтом, и убеждаясь в этом сам, весь текст словно под копирку тут же впечатался в память. Всё было просто и понятно: ты здесь никто, и звать тебя никак, не будешь слушаться или плохо учиться, будешь наказан.

Отложив книгу на сетку кровати, я схватился за голову.

«И что же делать? – в голове билась всего одна мысль, когда сидел и бахвалился на кухне, подначивая пьяного собутыльника, говоря, что всё бы сделал по-другому, я как-то не представлял себе, что могу оказаться в его шкуре, а это коренным образом меняло дело, стоило только посмотреть на свои тонкие руки и ноги, а также вспомнить кулаки парня, приведшего меня сюда. – Сегодня ночью меня изобьют, – вспомнил я. – Нужно попробовать сопротивляться и дать им отпор». Вот только как, я пока себе слабо представлял.

***

День пролетел быстро, мы сходили один раз на обед, поев какой-то бесформенной бурды что на первое, что на второе, и на ужин, где был лишь чай с хлебом и твёрдым, словно каменным, кубиком масла, который у меня тут же молча забрал Пузо. Судя по тому, как возле него образовалось ещё три таких, масло он очень любил. Я не стал спорить, чтобы усыпить их бдительность, так что в бурчащий от голода живот залил лишь сладкий чай без ничего. Самое странное было то, что ко мне никто не подходил, не знакомился, хотя было видно, что детям и подросткам я интересен, но все как один игнорировали моё существование. Если бы попал сюда, не зная местных правил, я бы, конечно, сильно напрягся и переживал, а из рассказов Ивана знал, что так было всегда для новичков. Сначала неделя побоев, только затем с тобой будут общаться – таковы негласные правила этого социума.

К ночи я немного подготовился, сделав себе импровизированный кистень из куска дегтярного мыла, что мне дала с собой его мамаша, и полотенца. Связав всё, я затянул петлю вокруг ладони и лежал на кровати, когда раздался звонок отбоя и везде, кроме тусклых коридоров, погас свет.

Мучителей ждать долго не пришлось, поскольку уже через полчаса скрипнула дверь и четыре тени появились в проёме.

– Эх, пошла потеха, – тихо произнесли в темноте, а следом за этим я скатился с кровати и, встав на ноги, с большим замахом ударил своим самодельным оружием снизу вверх, ориентируясь по тени.

Раздался булькающий звук, и затем на пол что-то упало. На минуту воцарилась тишина, а затем раздался удивлённый возглас.

– Эта с…а Колю вырубил.

– Мочи гниду! – этот голос был мне знаком и принадлежал тому, кто меня провожал до комнаты.

Я успел взмахнуть кистенём ещё два раза, прежде чем меня сбили с ног и на тело и голову посыпался град ударов. Сознание очень быстро меня покинуло.

Глава 2

Очнулся я от громких голосов, которые отдавались в гудящей голове, словно монастырские колокола, во рту был поганый привкус железа, а всё тело неимоверно болело.

– Инесса Владимировна, – мужской голос говорил строго, но с ленцой, – мне плевать, что у вас там за методы воспитания, но тяжкие телесные я покрывать не намерен. Сами с участковым разбирайтесь по этому поводу.

– Виктор Христофорович, ну какие тяжкие телесные, – тут же заверещал женский голос, – упал он, шёл по лестнице и упал с третьего этажа.

– Я всё сказал, – отрезал тот, – их я обязан заявлять, я заявил, дальше не моё дело.

Дальше я плохо слышал, так как голова стала снова кружиться, перед закрытыми глазами поплыли золотистые мушки, и я опять впал в беспамятство.

***

– Эй! – грубый толчок в плечо не только привёл меня в себя, но ещё и вызвал боль во всём теле. Вскрикнув, я открыл глаза, отстраняясь на койке от источника неприятности.

– О, очнулся, – обрадованно сказал сидящий передо мной человек в старой советской милицейской форме, той, что ещё вызывала доверие и уважение граждан. Похоже, мне на личном опыте сегодня выпало проверить, так это было или нет.

– Рассказывай, где ты так, – он достал из кожаной планшетки жёлтый лист бумаги, карандаш и, помусолив его кончик во рту, приготовился слушать.

За его спиной высилась огромная туша директрисы, внимательно слушающей нашу беседу.

– Шёл, упал, споткнулся, дальше ничего не помню, – под её взглядом с трудом ответил я. У меня был соблазн рассказать правду, но что-то во взгляде и позе милиционера заставило меня передумать. К тому же Иван чётко всегда говорил, что обычно ждало стукачей по возвращении в интернат. Он сам пять раз побывал на больничной койке с переломами рук, ног, рёбер, и каждый раз побои списывались на несчастные случаи, так что я знал, что мои признательные показания точно сделают ситуацию ещё хуже.

– Видишь, дорогой, я тебе так и говорила, – замурлыкала директриса, подходя ближе и опираясь на его плечи. – Вечером тебе что приготовить? Борщ или картошку с котлетами?

– Давай и то и другое, – хохотнул он, щипая её за попу, затем складывая свои письменные принадлежности обратно.

– Попрошу Зину взять лучшее мясо, – улыбнулась она.

В памяти тут же всплыло, что Зина – это главная повариха интерната, так что откуда она могла взять лучшее мясо, становилось понятно.

– Ладно, до вечера, Ин, – чмокнул он директрису в подставленную щёку и отбыл.

Женщина, не удостоив меня и взглядом, вышла за ним следом из палаты. Посмотрев по сторонам, я увидел, как с десяток детей, лежавших на соседних кроватях, быстро отвернулись от меня, все сделали вид, что меня нет. Похоже, процедуру посвящения я всё ещё не прошёл.

***

Из больницы, где я в полном одиночестве провёл две недели, поскольку меня никто не навестил, а дети, которые по большей части были из моего же интерната и лежали здесь как с травмами, переломами, так и просто с дизентерией, отказывались общаться, игнорируя моё существование. Так что у меня была масса времени, чтобы обдумать, что же делать дальше и как себя вести. Моя упёртость и жажда доказать Ивану Николаевичу, что систему можно поменять и я способен стать не таким, как все, говорила о том, что нужно сопротивляться и давать отпор. Так что я придумал план и украл на кухне, на которой мы периодически помогали персоналу, тупой нож с зубчиками, который не мог разрезать ничего, и всё оставшееся время посвятил тому, что ночами точил его о ножку кровати, добиваясь остроты.

День выздоровления я запомнил надолго, поскольку за нами пришёл мужчина, как оказалось, учитель-воспитатель, и отвёл пешком через весь посёлок из больницы снова в интернат. Рядом с вахтёром на входе дежурили незнакомые мне взрослые подростки, один из которых явно обрадовался нашему появлению. Меня же это только заставило сжаться внутри, поскольку ничего хорошего это не предвещало. В комнате меня ждал матрас, комплект постельных принадлежностей и серой советской школьной формы с обязательным красным галстуком. Вскоре явился комендант, и я поставил в его потрёпанной книге крестик напротив своей фамилии.

Поскольку наступил вторник, в комнате, кроме меня, никого больше не оказалось, все были в это время в другом корпусе, где находились школьные классы, так что детям по факту требовалось лишь выйти на улицу и попасть в другое здание.

Расстелив кровать, я спрятал нож, положив его на железный уголок кровати и затем укрыв сверху матрасом. Оглядевшись, я увидел, как аккуратно, едва ли не по-военному, заправлены соседние койки, и попытался сделать так же. Получилось похоже, пусть и не идеально, как у соседей.

Жрать хотелось так сильно, что живот только что не завывал, требуя наполнить его хоть чем-то, но как раз этого «чего-то» здесь просто не было. Никаких холодильников, разумеется, в комнатах не имелось, как и телевизоров, один такой, я знал, стоял в специальной комнате, где по расписанию его смотрели старшие ребята. Малышня туда практически не попадала.

Несмотря на лежащую на тумбочке у соседа книгу и дикое желание занять мозг хоть чем-то, я помнил правила насчёт взятия чужих вещей, так что просто завалился на кровать, ожидая, когда наступит обеденное время.

– А тут я ему с ноги – на! – раздался весёлый голос, сбросивший с меня дрёму, и, когда открыл глаза, я с удивлением понял, что солнце за окном уже не так сильно светит, как это было в момент моего прихода, и, похоже, проспал я достаточно долго, чтобы вернулись соседи.

– О, а что тут покойник делает? – удивился Заяц, тыкая в меня пальцем и поворачиваясь к Пузу.

– Губа с Быком разберутся с ним сами, не кипишуй, Заяц, – хмыкнул тот и, швырнув ранец на кровать, следом плюхнулся туда сам. Кровать в ответ лишь жалобно заскрипела.

Больше со мной сегодня никто так и не заговорил, но зато на ужине никто и не взял ничего из моей пайки, дети и подростки от меня шарахались, словно от зачумлённого.

И ночью, когда я долго ждал прихода своих мучителей, стало ясно почему. Убивать меня, конечно же, не собирались, но сделать два перелома планировали. Всё, что я успел, достав нож, – это полоснуть одному из них по животу, прежде чем раздавшийся вой раненого перебили яростные крики его друзей. На этот раз меня уже били всерьёз. Момент, когда обе руки положили между стулом и кроватью, а затем один из подростков прыгнул на них, я помнил уже очень смутно.

***

История моего первого попадания в больницу повторилась практически полностью, единственное, участковый предупредил, что в этот раз он не будет составлять протокол о том, что я нанёс ножевое ранение другому подростку, поскольку я пока ещё не прохожу по возрасту под эту статью, но он, гнусно ухмыляясь, заверил, что годы идут быстро и он просто подождёт. И это несмотря на мои сломанные руки и полную неспособность ухаживать за собой, даже писюн мне из штанов теперь доставала дородная санитарка, держа его в утке, чтобы я смог пописать. Хорошо ещё, по-большому мне удавалось ходить частично самому, правда, попу вытирать, опять же, приходилось с её помощью, потому что мне прописали такую диету в столовой больнице, что стул всегда был очень жидким. Долгие два месяца, пока переломы срастались, затем снимали спицы и швы, я пребывал в тяжёлых раздумьях. Ситуация оказалась не той, из которой можно было спокойно выйти, поэтому я решился на побег, чтобы попасть домой и рассказать маме Ивана, что со мной тут творят. И хотя он говорил, что та плевать хотела на сына, появляясь в интернате сначала раз в год, а потом, когда её нового мужа перевели-таки обратно ближе к Москве, вовсе растворившись на просторах большой страны. Больше Иван её в детстве никогда не видел. Только позже, уже в зрелом возрасте, отсидев семь лет за грабёж, подался в столицу и там случайно увидел её, выходящую из ЦУМа с покупками, вместе с двумя детьми, в сопровождении статного генерала. Иван рассказывал, что его тогда обуяла такая злость на неё, что он в тот же вечер напился и зарезал по пьянке кого-то из собутыльников, уехав в тюрьму сразу на десять лет за убийство.

Детское крыло было изолировано от всей остальной больницы, где находились взрослые, а наших палат, где лежали только интернатовские, имелось две, одна для мальчиков, вторая для девочек. И, несмотря на строгий контроль, особенно после отбоя, часть отважных выбиралась по ночам мазать девок зубным порошком, весь день до этого пролежавшим на батарее в полужидком состоянии. Если вылазка была успешной, утром мы об этом сразу узнавали от взбешённой старшей медицинской сестры, которая материла нас, несмотря на то что мы были детьми и подростками. Она угрожала и выспрашивала, кто это сделал, но молчали все. Только когда она уходила, по всей палате раздавался заливистый детский смех, и парни рассказывали о своих ночных подвигах.

Под этим предлогом я одной из ночей выбрался из больницы, когда до моей выписки оставалась лишь пара дней. Руки были крайне слабы, их требовалось разрабатывать, но побег, совершённый с потрясающей наглостью, а главное, тщательным планированием, прошёл успешно, и уже через два часа я скрёбся в дверь нашей с мамой комнаты в общежитии.

– Б…ть, кто там среди ночи е…я, я сейчас выйду и вы…у, – наконец из-за двери подали признаки жизни, и она распахнулась, явив мне сорокалетнего заспанного мужчину.

– Тебе чего, пи…к? – недовольно он посмотрел на меня.

– А где мама? – запинаясь, спросил я у него.

– Какая, б…ть, мама, ты х…и тут среди ночи меня будишь?

– Вера Ивановна Добряшова, – наконец я разлепил губы, – мы живём здесь.

– Жили, – уже чуть спокойнее буркнул тот, – она переехала в военный городок, к хахалю своему. Комнату мне отдали.

– Спасибо, – по спине прокатился холодок, поскольку расположение воинской части я знал лишь приблизительно, – извините, что разбудил.

Мужик замялся, посмотрел на мою полосатую больничную пижаму и тапочки, затем на пару минут ушёл в глубь комнаты и, вернувшись, вручил мне полбулки чёрного хлеба и небольшой кусок сала.

– Держи, чем богаты, как говорится.

– Спасибо! – я хотел поблагодарить его ещё раз, но он пробурчал что-то малопонятное и захлопнул передо мной дверь.

Выйдя на улицу так же, как и зашёл, через окно второго этажа, где для меня друг бросил одеяло, я направился на север, за посёлок, поскольку вроде там был сплошной бетонный забор и воинская часть. Идя и вздрагивая от холода, я ел подаренную мне еду и думал, что это самый вкусный хлеб, что я пробовал в своей жизни.

Глава 3

До части я не дошёл. Поутру на дороге раздалось тарахтение мотоциклетного мотора, и вскоре показался жёлто-синий «Урал» с коляской. За рулём находился крайне недовольный знакомый мне милиционер, который первым делом, остановившись рядом со мной и заглушив мотор, стал избивать меня, проклиная за то, что я родился на свет и заставил его встать среди ночи из тёплой кровати и бегать искать по посёлку. Сил у меня сопротивляться уже не было, поэтому я, скрючившись в позе эмбриона, лишь вздрагивал и закрывал голову и живот руками, чтобы взрослый не повредил мне что-то важного. Когда наконец устал, он вернулся на мотоцикл и приказал мне садиться в люльку. Правда, он вернул меня не в больницу, а сразу в интернат, поскольку сказал, что я слишком здоров для того, чтобы там лежать. Передав меня из рук в руки воспитателю, который хмуро на меня посмотрел и отвёл в кабинет директора, оставив с ней наедине.

Она сначала долго молчала, качала головой и наконец сказала:

– При нашей первой встрече я думала, ты умнее, но ты оказался такой же тупой, как и все остальные.

Я, опустив голову, лишь слушал, поскольку, похоже, заболел, прохладная ночь на свежем воздухе в одной пижаме и тапочках не лучшим образом сказалась на моём здоровье. Видимо, директриса ошибочно приняла мою болезнь за нежелание разговаривать, так что вызвала какого-то Николая и сказала, что хотела бы, чтобы меня научили правилам. Хмурый уже даже не подросток, а взрослый девятнадцатилетний мужчина, лишь кивнул, обещав обо всём позаботиться лично. Сначала он отвёл меня в душевую, где стал избивать резиновым шлангом от душа Шарко и объяснять, что, если я не перестану выёживаться, он меня прямо здесь и опустит, а потом будет это делать каждый день, пока я буду сопротивляться. Имя этого педофила вскоре тоже всплыло у меня в памяти, о нём Иван Николаевич рассказывал с ненавистью, говоря, что, если бы встретил его сейчас, после отсидки, точно бы зарезал.

Этого переростка оставили в школе на должности дворника, хотя он, по сути, ничего не делал, являясь просто главным над всеми парнями. Он насиловал понравившихся ему девушек, опускал парней, на которых ему показывала директриса, и никто ему не мог дать отпор из-за его силы и разряда по боксу. Николай по кличке Бугор был самым грозным человеком в интернате, по мнению Ивана, но, к сожалению, не самым страшным, и я, находясь в полуобморочном состоянии, стал это наконец понимать. Моя бравада и запал всё изменить стали медленно улетучиваться.

Видя, что я уже едва шевелюсь, он пнул меня напоследок и вышел из душевой, а вскоре туда зашли уже знакомые мне Губа и Бык. Подхватив меня под руки, они не сильно смотрели, как я бьюсь о пол или лестницу, дотащили до кровати и, бросив на неё, так меня и оставили. Сознание стало медленно, словно испорченная лампочка, мигать, затем и пропало вовсе.

– Эй, – тихий шёпот на ухо привёл меня в чувство. Ощутив, что рот мой зажат рукой, я сразу же дёрнулся, испугавшись, но неизвестный завалился на меня всем телом.

– Тихо! Я только побазарить хочу! – прошипел он. – Не дёргайся, а то всех разбудишь!

Поняв, что он и правда не хочет меня бить, я замер.

– В общем, дело такое, либо ты даёшь себя избивать ещё пять ночей, либо Бугор с подручными тебя вые…т в жопу, – сказал мне тихо неизвестный, – я видел это несколько раз, и поверь мне, опущенным ты точно не захочешь дальше тут учиться. Тебе будут давать на клык все старшаки, а у Бугра будешь вообще полгода новой шлюшкой, прежняя ему уже надоела. Видел же Редьку? В углу один всегда сидит в столовой.

Я кивнул, поскольку и Иван об этом рассказывал, как и ещё о десяти подростках, прошедших перед ним в качестве опущенных, которые либо не понравились педофилу, либо, наоборот, слишком сильно ему понравились.

– Хочешь стать как он?

Я отрицательно покачал головой.

– Просто дай себя избить, парни не будут слишком усердствовать, но сделать они это должны, поскольку такой порядок! Обещаешь, что не будет с твоей стороны выкрутасов?

Мне оставалось лишь кивнуть, становиться опущенным в закрытом социуме, где царят животные порядки и право сильного, было опасно для собственной жизни.

– Вот и отлично, – обрадовался неизвестный и убрал ладонь от моего рта, – смотри! Ты слово дал!

Я промолчал и лишь проводил взглядом, как его тень выскальзывает из комнаты в коридор.

Избили меня под утро, накинув на голову одеяло, и били и правда не так, как это было в первые две ночи, так что на занятия я смог пойти на своих ногах, хотя сопли текли рекой, а температура была, наверно, под сорок. Заодно узнав ещё одно правило интерната: что бы ни случилось, в школе ты должен быть всегда! Причём с полностью выученными и сделанными уроками, поскольку за каждую полученную двойку следовало избиение от старшаков.

Мы сидели в одном классе, и все учителя по разным предметам приходили к нам, словно роботы отчитывали материал и, расписав домашнее задание, тут же исчезали до следующего урока. Никто с нами не разговаривал, наша успеваемость никого особо не волновала. Главное, чтобы домашка была сделана и тетрадь не изобиловала кляксами от чернил.

Обратно мы возвращались через столовую, и я снова ощутил разницу между кормёжкой в больнице и здесь. Жидкая баланда, без вкуса, зато с резким кислым запахом давно не стиранных носков, в которой плавали листья капусты и сладкий промороженный картофель, была частым гостем на столах у интернатовцев, поэтому её ели все, у кого не имелось либо блата у директрисы и воспитателей, либо поставок извне. Часть детей здесь была из вполне себе благополучных семей, просто родители уезжали на полугодовые вахты и временно сдавали своих детей в школу-интернат, забирая их по возвращении. Таких здесь не любили, называли «гостями», но почти все с ними старались дружить, поскольку нормальная еда у них была почти всегда, ведь родственники приезжали почти каждые выходные.

Кашляя, чихая, я лениво ковырялся ложкой в тарелке, искоса посматривая на стол, где находился Редька – парень, одетый в женское платье, имеющий два белых банта на голове и белые гольфы до колен. Для СССР шестидесятых словно чужеродный гость из моего будущего, но тем не менее даже воспитатели делали вид, что его не существует, сидя за отдельным столом и поглощая еду, которую повариха Зина готовила им в других баках.

«Поговорить бы с ним, – отчётливо сформировалась в голове мысль, – выяснить, как и почему это произошло».

***

Словно волшебник махнул палочкой, когда меня избили в последнюю ночь недельной экзекуции, наутро мою кровать уже окружали десятки подростков. Которые говорили, какой я крутой, и предлагали дружить. На меня сыпались десятки вопросов: кто я, откуда, почему сюда попал? В общем, всё то, что, по идее, должно было случиться сразу при попадании сюда, если бы не местные правила. Отчётливо понимая, что от всех них нет никакого толка, я больше молчал, чем говорил, чем заслужил кличку Немой, но от меня отстали, после чего жизнь немного изменилась в лучшую сторону. Нет, нас так же всех били, если кто-то из комнаты получал двойку, старшаки всё так же забирали лучшую еду или понравившийся предмет одежды, которую нам выдавали, хотя что там могло нравиться, если всем выдавали одно и то же? Видимо, просто напоминали, кто в интернате кем является.

Я влился в общую струю, ничем особо не выделяясь, и так пролетела осень, а затем и зима, запомнившаяся мне лишь побоями, голодом и недосыпанием, поскольку нас постоянно выгоняли убирать снег, который в Иркутской области шёл, казалось, не прекращая.

Зарядка, завтрак, подготовка к урокам, школа, обязательные кружки, куда записывали всех, несмотря на желание, потом два часа личного времени, ужин, отбой – вот по такому графику я и жил, словно робот, уже не сильно к чему-то стремясь и просто глядя, как летит время. От былой страсти «всё изменить» ничего не осталось. Сражаться одному против гигантского социального муравейника, где роль каждого была понятна и прописана окружающими, просто невозможно. Любой, кто выбивался из своей роли, тут же наказывался воспитателями, но чаще, конечно, старшими парнями из выпускных классов, которые, словно смотрящие в камерах тюрьмы, распределили между собой обязанности присмотра за порядком на этажах. Новички, появляющиеся и исчезающие в интернате пачками, все проходили через жернова социализации, и тот, кто смирялся, вливался в общество, а тот, кто, как и я, восставал, но шёл до конца в своём упорстве, рано или поздно либо оказывался за столом с Редькой, в таком же девичьем платье, либо пропадал навсегда. Приезжавшей милиции рассказывали, что ребёнок сбежал. Те заполняли бумаги, опрашивали свидетелей, но все твердили только одно: он сбежал сам, ничего не было, – и я старательно гнал от себя мысли о том, что же с ними случилось на самом деле.

Всё изменилось в один весенний день, когда в столовую зашла девочка пятнадцати лет, опрятная, в заграничном платье и такая невероятно красивая, что для начала у меня, как и у почти всех за столом, упали челюсти и задымились члены. А потом пришло воспоминание из памяти Ивана, заставившее вздрогнуть сердце, поскольку он рассказывал, что именно вскоре после появления Ангела, как он её называл, не упомянув настоящего имени, в школе-интернате начались поистине страшные времена.

В подтверждение моих мыслей после завтрака нас построили на общешкольной линейке, где объявили, что наша дорогая Инесса Владимировна уезжает вместе с мужем на повышение в Иркутск, а новым директором станет Андрей Григорьевич Пень. Моментально раздавшийся ржач детей и подростков ничуть не смутил вышедшего на сцену нового руководителя интерната, который оказался крепким мужчиной со злым взглядом колючих глаз, которым он окинул всех присутствующих, особенно остановившись на девочках. Дальше он начал рассказывать о себе, а я – вздрагивать каждый раз, когда его взгляд смотрел в мою сторону.

***

Первым после появления нового директора исчез Бугор, которого уволили и дали пинка под зад из школы-интерната, затем директор проредил старшаков, избавившись от тех, кому исполнилось восемнадцать или вот-вот исполнилось бы. Автобус военкомата стал у нас на ближайшие пару недель частым гостем, и все подростки стали радоваться от глотка свежего воздуха, который Пень привнёс в интернат, задыхающийся от злобы, унижения и бесправия, вот только один я становился с каждым днём всё более замкнутым и отрешённым от всех. Судьба Ивана Николаевича встала на свои рельсы, и я ехал по ним, отчётливо понимая, что, возможно, закончу так же, если не хуже.

Когда в интернате по два человека стали появляться незнакомые подростки шестнадцати лет, все как один крепкие, широкоплечие и радостно скалящиеся при виде сверстников, играющих во дворе, дрожь страха пробивала меня с головы до пят, поскольку я знал, что случится вскоре на восьмое марта. Иван помнил этот день так отчётливо, что и мне рассказывал, сжимая губы и выдавливая из себя слова. В этот праздничный Международный женский день ночью изнасиловали самую красивую девочку девятого класса, пустив её по кругу сразу шестью новыми старшаками интерната, и первым был директор, который два часа терзал тщедушное тельце, уже не оказывающее сопротивления, и после этого отдал её своим подручным, которых он перевёл с того места, где руководил раньше, будучи там заместителем директора по воспитательной части и перейдя к нам на повышение.

Утром я увидел только оболочку, которая осталась от вчера ещё красивой, энергичной девушки, строившей планы на жизнь после выпуска, сейчас она с пустым взглядом сидела за отдельным столом и ни с кем не разговаривала. Когда вернулись из школы, мы узнали, что она повесилась в душевой. Всё ровно так, как и вспоминал Иван. Взгляды многих девочек от этой новости потухли, они стали вздрагивать всякий раз, когда видели рядом с собой кого-то из пришлых старшаков.

***

Историю быстро замяли, ведь у девочки-подростка никого не было, так что милиция долго не разбиралась, списав на самоубийство. А потом ещё раз и ещё. Несчастные случаи и самоубийства стали отныне постоянными спутниками школы-интерната № 3 п. Квиток, и это никого не волновало. Все проверки, которые наведывались к нам, как по линии ВЛКСМ, так и по линии ГОРОНО самого Иркутска, уезжали, довольные приёмом, оказанным по высшему разряду, который устраивал им директор, все дети были на вид нарядными и счастливыми, а расспросы о происшествиях упирались в то, что эти девочки асоциальные малолетние преступницы с отвратительными характеристиками от учителей и воспитателей. Так что смерти были лишь закономерным итогом их бесполезных жизней, на которые всем было плевать.

Меня же преследовали нервные срывы, происходящие от того, что я видел, как моя новая жизнь идёт под откос, и понимал, что это для школы-интерната не закончится ещё долгие три года, пока в ней будет учиться Иван. Директор, окруживший себя верными подростками, держал в страхе всех остальных, а некоторые ученики и ученицы не пережили встреч с ним, и постепенно всё становилось только хуже.

Ко дню, когда второй раз сломалась жизнь Ивана Николаевича, я подходил истощённым, бледным, словно сама смерть, и озлобленным на весь мир подростком, ненавидящим всё и вся. Это случилось летом, когда нас впервые в жизни повезли в пионерский лагерь, где жили обычные дети, приехавшие туда на смену. Причём их каждые выходные навещали родители, привозившие не только ягоды с огородов, но и другие вкусняшки. Так что появление интернатовских на этом празднике жизни обломило лето многим.

Живя в социуме, построенном на праве сильнейшего, старшаки быстро подмяли под себя весь лагерь, избив сначала пионервожатых-студентов пединститута, приехавших отдохнуть на лето и заодно пройти практику, а затем и некоторых взрослых, которые не понимали вначале, что происходит вокруг. Вскоре опухоль под названием страх и ненависть перешла и на здоровые клетки, которыми были обычные дети. Родители всё чаще стали приезжать забирать их, пока не остались только те, кто не мог никуда уехать, оставшись на всю смену.

Я пытался, честно пытался не пойти в тот день на озеро, про которое Иван рассказывал мне, но это оказалось невозможно, словно невидимая рука судьбы подстраивала расписание дня и события так, что я оказался ровно в том же месте и в то же время, что и мой собутыльник, убивший меня в будущем.

***

– Ира, прекрати себя вести словно шлюха.

Я лежал на дереве, поскольку просто не было выбора, где ещё спрятаться, когда услышал неподалёку от себя два голоса, один из которых заставил меня задрожать от страха, поскольку принадлежал директору.

– Папочка, – Ангел, держа мужчину за руку, насмешливо на него посмотрела, – не ты ли сам удочерил меня ради того, чтобы я стала для тебя личной шлюшкой?

Несмотря на то что я об этом уже знал, тело покрылось испариной.

– Для меня, не для остальных! – отрезал он, отбрасывая её руку в сторону. – Ещё раз состроишь глазки Рыжему, я тебя накажу, и ты знаешь как.

Голубоглазый Ангел покорно наклонил голову, и, когда мужчина ушёл, девушка опустилась на землю, сев на неё прямо в своём красивом платье, целому шкафу которых завидовали все наши девочки. Ведь никто и никогда из них не видел заграничной одежды, привезённой из самой Америки! Об этом они перешёптывались друг с другом, делясь слухами.

– Ненавижу! Ненавижу! – внезапно услышал я, и Ангел стала бить кулаком по земле.

Иван тогда спустился и познакомился с Ирой, и эта встреча стала для него роковой, когда об их отношениях узнал её псевдоотец. Я же был настолько вымотан тем, что переживаю всё по второму разу одно и то же, мало на что влияя, что решил разомкнуть этот порочный круг. Своя жизнь была мне важна, но по сравнению с тем, через что проходили девочки интерната, это ерунда. Особенно учитывая то, что вскоре начнутся вещи и похуже, это я также прекрасно помнил по рассказам Ивана.

– Расскажи мне, – я спустился с дерева, и когда девчонка от производимого мной шума испуганно вскрикнула, уже стоял перед ней, натянутый словно тетива лука.

– Чего тебе надо?! Вали отсюда, дрыщ! – она быстро попыталась вытереть глаза, полные слёз.

Я аккуратно взял её руки в свои и, глядя прямо в глаза, повторил:

– Расскажи мне всё! Я хочу тебе помочь!

Голубоглазый Ангел вздрогнула всем телом, но видя, что я не предпринимаю ничего более, сначала вырвала свои руки из моих, хотя я сильно и не держал.

– Зачем тебе? Смерти захотел?

– Просто расскажи!

Внезапно она пожала плечами и стала кратко излагать свою историю: как лишилась родителей в авиакатастрофе, а родственники из-за боязни, что она будет претендовать на имущество богатых по советским меркам родителей, быстро от неё избавились, отдав в детский дом. Там её и приметил наш «глубокоуважаемый» Андрей Григорьевич Пень, который создал для неё такие невыносимые условия жизни, что Ира быстро согласилась на удочерение, которое включало небольшие неизвестные широкой публике нюансы.

Закончив, она замолчала.

– Постараюсь помочь, – я поднялся с земли, поскольку слушал её на коленях, чтобы быть вровень с её глазами.

– Ну-ну, – недоверчиво хмыкнула она и предупредила: – Только для собственной же безопасности не делись этой историей ни с кем.

– Почему?

– В прошлом детском доме он устроил большую комнату отдыха, – насмешливо ответила она, – почти сразу к нам стали приезжать взрослые люди, и после их посещений многие мои подруги возвращались в свои комнаты с подарками, но молчали о том, за что их получили. Смекаешь или рассказать подробнее?

– Я не тупой, – тяжело вздохнул я, поскольку школу-интернат № 3 ждала ровно такая же участь.

– По виду и не скажешь, – хмыкнула она.

– Ладно, не ешь сегодня ничего, не пей и не подходи ко мне, – я посмотрел на неё внимательным взглядом, – я правда постараюсь тебе помочь.

– Ну, мне даже стало интересно, как ты это сделаешь, – невесело улыбнулась она, – только надеюсь, что не будет никаких писем товарищу Брежневу от неизвестного, но отважного пионера?

– Уже пробовали? – спросил я, поскольку должен был спросить, но ответ знал и сам.

– Ни одно не помогло, а тех, кто писал, находили по почерку, – она вздрогнула, – дальше ничего хорошего.

– Милиция, КГБ?

– Инопланетяне с Альфа Центавра, американцы, – передразнила она меня, – никому мы не нужны, пока вокруг крутятся огромные деньги. Видел бы ты дачу Пня в Подмосковье, дворец, а не дача! А какие люди туда приезжают! Только на страницах газет и видела их раньше. Мы туда часто наведываемся, когда ему сильно приспичит, а рядом никого, кроме меня, нет.

– Он же и так тебя может… – я не смог подобрать нужное слово, – в общем, в любое время.

– А, секс – это так, – она завела руки за спину и вжикнула замком платья, – смотри.

Я заглянул и увидел, как всю её спину украшают тонкие белые шрамы.

– Ира! – услышали мы голос того, кого обсуждали, и оба вздрогнули.

– Не подходи ко мне и ничего не предпринимай! – повторил я и быстро скрылся в траве. Вскоре появился директор, который, отвесив Ангелу лёгкую пощёчину, взял её за руку и повёл к пионерскому лагерю.

Глава 4

После разговора с девочкой на меня словно снизошло какое-то умиротворение. Все личные душевные переживания отошли на второй план, и в голове стали формироваться зачатки плана, как можно хоть что-то изменить. Главное – стать известным, чтобы к моему голосу могли прислушаться, а это в советское время можно сделать, пожалуй, только через кино, спорт или партийную карьеру. Экран мне точно не светил, но вот в последних двух я имел определённый опыт, являясь в подростковом возрасте кандидатом в мастера спорта по бегу с барьерами на дистанции сто десять метров и помощником депутата, а затем и депутатом одной из правящих партий – уже во взрослом возрасте. Всё это было для меня словно другая жизнь, далёкая от той, в которой всё пошло под откос из-за взятки, тюремного срока, ухода жены и попадания на дно общества.

«Но для начала нужно разобраться с тем, что происходит в лагере», – приняв решение, я вытащил изо рта травинку и щелчком отбросил её в сторону.

Гуляя возле озера, я видел знакомые стреловидные растения с красивыми фиолетовыми цветками, и теперь мне нужна была только ёмкость для сбора сока, который я собирался получить, перетирая на камне цветы, стебель и корень. Борец считался крайне ядовитым растением, и мне об этом было прекрасно известно, зря я, что ли, штудировал библиотеку интерната, восстанавливая школьные знания и впитывая в себя то, чего не знал раньше, а в лагере записавшись в почти все кружки, в том числе и любителей гербариев.

Вернувшись, я нашёл на кухне пустую бутылку из-под кефира с широким горлышком и пошёл обратно, пока было время, на озеро, ища борец и заполняя тару на треть ядовитым соком. Уже с ней, спрятав под выпущенную рубашку, я вернулся в лагерь и, улучив момент, когда повара выйдут покурить, вылил собранное в тот бак, который готовили для лагерной верхушки. Затем, помыв тщательно саму бутылку и руки, отправился в душ, чтобы постирать одежду, в которой был, а также тщательно помыться самому. Руки, в которых я держал камни, давя ими растения, стали покрываться волдырями, несмотря на все предосторожности, и это могло меня выдать.

Сидя за ужином вместе со всеми, я сильно переживал, увидев за столом с отравленной едой двух посторонних, хотел было встать и подойти, но тем самым сразу раскрыл бы себя. Не зная, что делать, я умоляюще смотрел в сторону девочки, ложкой ковырявшейся в еде, но не пробующей её, как я и предупреждал, а рядом с ней сидели старшаки и сам директор, который оживлённо разговаривал о чём-то с начальником лагеря. Ира внезапно встала и, провожаемая колючим взглядом директора, позвала двоих пионервожатых, оказавшихся за их столом случайно. Она строила им глазки и о чём-то весело щебетала. Лицо Пня при этом нужно было видеть, пришло понимание, что Ира поплатится за то, что спасла двух человек, а я наделся, что они съели слишком мало, чтобы умереть. Смерть случайных людей не входила в мои планы.

Борец вскоре подействовал, раздались крики, и по земле, крича от боли и держась за животы, начали кататься люди. Тут же поднялась суета, никто ничего не понимал, поэтому нас срочно стали разводить по баракам, не дав доесть, и, уходя, я с сожалением увидел, что Пень суёт себе два пальца в рот и рыгает, чтобы избавиться от содержимого желудка. Видимо, за разговором он съел слишком мало отравленной еды, чтобы аконитин подействовал как следует.

Нас завели в барак, закрыли дверь, и все стали громко обсуждать, что же произошло и к чему это приведёт. Ко мне по привычке никто не подходил, я давно уже создал себе образ замкнутого подростка себе на уме. А учитывая, что я мог в ответ и ножом пырнуть, желающих пообщаться со мной ближе больше не находилось.

Многие подростки, прильнувшие к окнам, рассказывали, что происходит на улице, говоря, что через час приехала машина скорой помощи, а через два – корыто милиции. Весь вечер и следующее утро нас продержали в безызвестности, не выведя даже на зарядку и завтрак, а уже в обед, когда голодные дети стали табуретками бить в двери, наконец появился первый взрослый. Незнакомый пионервожатый пришёл в сопровождении милиционера и сказал, чтобы мы прекратили буянить, поскольку через пару часов подойдут автобусы и нас увезут обратно в интернат, а пионерлагерь закрывается.

Дети попытались узнать, в чём причина и когда их накормят, на что он ответил, что из-за случившегося массового отравления умерло пять подростков из нашего интерната, начальник лагеря и ещё шесть человек увезли в больницу. Это потрясло многих, и от взрослых отстали. А через пару часов нас и правда погрузили в автобусы и выдали по бутерброду и бутылке кефира, которые голодные подростки умяли со скоростью звука. После чего, уже более довольные, мы поехали в обратный путь, галдя и обсуждая случившееся. Я же сидел и размышлял, жалко ли мне того, кто пострадал, помимо старшаков.

Начальника лагеря точно нет, он видел, что происходит на его территории, и не сделал ничего, чтобы этому помешать, жаль только, что главная цель моего плана осталась цела и невредима. В этом я убедился сам, когда увидел Пня, распоряжающегося погрузкой детей.

По приезде домой все бросились делиться новостью со своими друзьями и знакомыми, которые не попали в лагерь в нашу смену, а я, воспользовавшись тем, что интернат превратился в галдящий и шумящий филиал ада, отправился осуществить то, что давно хотел, но боялся. Теперь же, после произошедшего на озере и в лагере, чувствовал себя чуть увереннее, и страх за свою жизнь ненадолго отступил.

Выйдя из комнаты, я спустился на второй этаж и, якобы идя в туалет, воровато оглянувшись, чтобы никого рядом не было, нырнул в комнату, которая была сразу напротив общего сортира. Сидевший за столом мальчик испуганно вздрогнул и отодвинул от себя тетради.

– У меня ничего нет, – со страхом смотрел на меня Редька, после появления новой власти снова вернувший себе мальчишеский облик, но не уважение подростков. Он и ещё трое опущенных жили в этой комнате полными изгоями.

– Мне плевать, у меня мало времени, – я подпёр дверь своей пусть и хилой тушкой, – быстро расскажи, за что тебя опустил Бугор.

– Зачем тебе? – удивился он.

– Я хочу его наказать, поэтому у тебя только один шанс, – отрезал я, – ну же! Или я ухожу!

– Стой, погоди! – в глазах подростка показались слёзы, – я всё расскажу. Он сделал это по приказу прошлой директрисы, так как я случайно услышал её разговор с мужем о том, сколько она максимум может брать с содержания интерната себе.

– И что ты сделал?

– Написал, конечно же, в милицию и «Пионерскую правду», – он усмехнулся, – эти письма уже через пару часов лежали у неё на столе, и она вызвала меня и Бугра, ну а дальше ты догадываешься, что было.

– Подробности её разговора ты помнишь? – поторопил его я. – Где лежали документы, кто помогал ей подделывать справки и прочее?

Редька на секунду задумался.

– Евгений Анатольевич точно должен быть в курсе, она упоминала его имя.

– Хорошо, если вспомнишь что ещё, оставишь записку на крышке крайнего бачка в туалете напротив, и о нашем разговоре никому ни слова!

Он лишь кивнул и умоляюще спросил:

– Ты правда мне поможешь?

– Постараюсь, – не стал я его обнадёживать напрямую, ведь был простым подростком, который устал проживать чужую жизнь заново.

Выскользнув из его комнаты, я сходил в туалет, а когда возвращался из него, столкнулся с ещё тремя опущенными, которые направлялись к себе в комнату. Увидев меня, они молча отодвинулись, давая пройти, не смотря на них, я пошёл на третий этаж, мне нужно было подумать.

***

Замять массовые отравления в пионерском лагере не удалось, информация появилась даже в газетах, из которых я и узнал о подробности дела. Повара посадили на пятнадцать лет за несоблюдение правил приготовления пищи, а главную вину повесили на мёртвого начальника лагеря, которому было уже всё равно. Также этот лагерь закрыли навсегда и решили построить новый, ближе к городу, так что вторая и третьи смены, которые туда должны были заехать, отменялись, что, конечно же, не добавило бодрости воспитателям, которые летом хотели отдохнуть, а вместо этого вынуждены были находиться на территории школы-интерната. Они решили выкрутиться из ситуации, начав дежурить по очереди, и на одного взрослого оказалось по триста детей и подростков, что, очевидно, мгновенно снизило контроль, поэтому оставшиеся старшаки стали приходить и отправлять всех в посёлок попрошайничать, стреляя деньги и сигареты. Не выполнивших дневную норму сбора – пятнадцать копеек – избивали. Вскоре дошли и до нашего возраста, уведомив, что мы старше, так что с каждого по пятьдесят копеек, где хотим, там и зарабатываем.

Пришлось идти в посёлок, просить денег на хлеб, а Пузо так и вообще сделал просто, с тремя другими просто ловил детей и тряс с них деньги, избивая тех, кто сопротивлялся. Правда, эта стратегия работала недолго, поскольку злые подростки быстро собирали своих друзей, и уже через пару часов мы бывали вынуждены вернуться в интернат, чтобы не отхватить люлей уже самим.

– Немой, ты не участвовал, долю не получишь, – прокомментировал он, деля кучу мелочи на троих, откладывая то, что нужно будет отдать старшакам.

Я хоть и не претендовал на это, всё равно было немного обидно, что из-за них сам не смог ничего раздобыть.

Губа и Бык, являясь промежуточным звеном между нами и самыми старшими выпускниками, появились под вечер, похвалив троих других парней. Меня же, приказав встать к стене, стали избивать, причём каждый раз, когда я пытался уклониться, Бык, порезанный мной во вторую ночь, мстительно добавлял ещё пять тычков. Поэтому я решил наказать его за это. Не уклоняясь от ударов других, а лишь охая и стискивая зубы, когда кулаки выбивали из меня воздух, я краем глаза отметил, когда он широко размахнётся, и отодвинул голову ровно на десять сантиметров в сторону. Его кулак с громким хрустом врезался в стену, а он, тут же схватившись за руку, заорал от боли. Шагнув к нему, пока другие изумлённо на это смотрели, я добавил ещё и с ноги по яйцам, заставив упасть на пол. За что, конечно же, тут же был наказан. Все старшаки повалили меня на пол, начали избивать всерьёз, и очнулся я снова в больнице, со сломанными рёбрами и ключицей, а рядом со мной лежал Бык с гипсом на руке и, увидев, что я пришёл в себя, стал расписывать, что он со мной сделает, когда мы снова окажемся в интернате.

Я лишь повернулся на другой бок, вызвав у него поток матов, которые, правда, прервала появившаяся медицинская сестра, поставившая ему болючий укол. Завопив, он заткнулся, чем повеселил остальных лежащих с нами.

Перед самой выпиской в палату зашёл доктор, который приходил к нам только утром на обход, и, позвав меня, пошёл в свой кабинет. Затем, открыв дверь, сказал:

– Андрей Григорьевич прислал свою дочь, она хочет тебе что-то сказать наедине. У вас пять минут.

– Спасибо вам, – поблагодарил я его. На что тот лишь отмахнулся, уходя к посту дежурной по этажу.

Войдя внутрь, я плотно закрыл за собой дверь и лишь потом повернулся, чтобы увидеть её. Ангел привычно была в дорогом американском платье, таких же заграничных туфлях и выглядела словно инопланетянка в сером кабинете с покрашенными зелёной краской ровно до половины стенами.

– Ты с ума сошла? – поинтересовался я у неё. – Если об этом узнает твой отец?

– Не узнает, он в отъезде, договаривается о ремонте интерната, – легко отмахнулась она.

– Будут организовывать то же, что и в прошлом доме? – правильно понял я её слова.

– Какой умный, – с ехидством улыбнулась она.

– Да и ты на свои пятнадцать как-то не тянешь.

– Из любимой дочки родителей мне как-то внезапно пришлось повзрослеть, знаешь ли, – она перестала улыбаться и пожала плечами.

– Что ты хотела? У нас немного времени.

– Для начала поцелуй моему рыцарю, – улыбнулась она и, подойдя ко мне, поднялась на цыпочках и едва коснулась своими губами моих. Волосы на теле мгновенно встали дыбом от ощущения девичьего тела рядом и запаха её мыла, а бугор на больничных штанах стал расти помимо моей воли, что, конечно же, не осталось незамеченным.

– Но-но! – она погрозила мне пальчиком и отошла.

– Ира, зачем ты пришла? – я постарался переключить мгновенно взбунтовавшийся от гормонов юношеский организм на деловой разговор, хотя получилось это не очень.

– Сказать, чтобы ты был осторожнее, Пень стал подозрительным, заставляет всю еду пробовать сначала меня, – она стала серьёзной, – поэтому, пожалуйста, не отрави случайно меня, как чуть не получилось с теми пионервожатыми из лагеря. Их чудом откачали.

– Я не понимаю, о чём ты сейчас говоришь, – ответил я спокойно.

– Ну-ну, – поморщился человек, которому по-хорошему нужно было проживать счастливое советское детство и беззаботную юность, а не находиться в сексуальном рабстве у другого человека, – в общем, я предупредила тебя, что ем его еду.

– Понял, – я кивнул и вышел из кабинета, подойдя к доктору, поблагодарил его за помощь. Тот лишь отмахнулся, но было видно, что он запомнил мою вежливость.

Глава 5

– Ну, с…а, жди, я приду, – кинул мне Бык, когда нас завели в интернат и велели идти к себе.

Моя персона особо любопытных взглядов давно не вызывала, я условно был для всех «своим», так что лишь некоторые встречаемые подростки здоровались, на что я просто проходил мимо, игнорируя их. Во время лежания в больнице я окончательно понял, что выбраться из задницы, в которой сейчас живу, можно только через спорт, так что пока остался последний месяц лета, нужно было начинать набирать форму. Глянув на свой школьный костюм и заношенные ботинки, я также понял, что мне не помешает обзавестись и спортивной одеждой, пока же спустился вниз и на поле, где парни гоняли мяч, разделся, оставшись в одной майке и трусах, затем встал на тропинку и принялся наматывать круги. Для начала мне нужно было просто понять, в каком состоянии моё нынешнее тело. Оказалось, в крайне печальном, хотя чего я ожидал: постоянное недоедание, переломы, травмы, нервное истощение и прочие радости проживания в школе-интернате.

Выдохшись на пробежке, я отдохнул десять минут и стал делать общефизические упражнения: подтягивание на турнике, отжимания, приседания, выпады, всё лучше понимая, что мне придётся тренироваться три раза в день с небольшими перерывами на еду и отдых. Первый день становления бегуна с барьерами был положен.

***

– Новые ботинки не выдам, ещё не закончился срок старых, – категорически отмёл мою просьбу выдать новую обувь комендант, – если все будут снашивать их раньше времени, интернат разорится. Иди отсюда, нет у меня обуви.

– Евгений Анатольевич, – я показал ему на полностью убитые от бега ботинки, – в чём мне ходить? Ну есть что-то старое хотя бы?

– Нету ничего, не отвлекай меня, – он захлопнул передо мной окошко каморки, и я, изумлённый, побрёл к себе, раздумывая над новой неожиданной проблемой. Обувь, не предназначенная для бега, к тому же советского качества, приказала долго жить уже через неделю тренировок. Обе подошвы просто отлетели от кожаной основы.

С трудом найдя обрывки каната рядом с каморкой физрука, я, как смог, примотал подошвы и надел башмаки. Но в них можно было ходить только по школе, даже лёгкой пробежки они точно не выдержали бы.

«Ладно, по фигу, побегу босиком», – фаталистически решил я и вернулся на стадион.

Бегать босыми, не приспособленными даже к хождению без обуви ногами по земле, на которой встречались камни, оказалось тем ещё удовольствием, но выбора у меня всё равно не было, правда, приходилось ещё и тщательно смотреть себе под ноги.

Несмотря на то что в юношестве я бегал с барьерами, моим кумиром уже во взрослом возрасте всегда был Усэйн Болт, я зачитывался его биографией, смотрел все документальные фильмы с его тренировками и становлением великого спортсмена, не говоря уже о том, что, когда всё было хорошо с финансами и работой, смог попасть на Олимпиаду в Лондоне, на которой он выиграл свои вторые золотые медали в коронных ста-двухстах метрах и эстафете четыре по сто. Так что к собственным знаниям по беговой дисциплине я добавлял и часть его тренировок, жаль, конечно, что у меня не было ни санок с утяжелителями, ни парашюта, ни штанги или гантель, чтобы начать укреплять тело, поскольку для спринтеров важна была общая выносливость и развитость всех групп мышц, а не только ног. Но я пока заменял это всё занятиями с собственным весом, поскольку до хорошей формы было ещё очень далеко.

***

Первое сентября, а затем и вернувшиеся занятия в школе заставили меня понять ещё одну немаловажную вещь. Чтобы от меня все отвалили и дали спокойно заниматься бегом, нужно хорошо учиться, причём без троек, совсем на пятёрки выходить тоже не стоило, поскольку отличников били, чтобы не отрывались от коллектива. Чтобы подтянуть школьный материал до нужного уровня, не пожертвовав в то же время тренировками, мне нужно было отказаться посещать обязательные кружки пения и музыкальной самодеятельности. Это можно было сделать только с разрешения директора, поэтому, заранее постирав школьную форму, я сам выгладил её, вызвав этим изумление у детей, которым приносили всё чистое, но мятое после прачечной, начистил новые выданные ботинки, в которых не бегал, чтобы мне было в чём ходить, и, помочив расчёску, уложил волосы, скосив чуб направо. После чего, взяв в руки школьный дневник, подошёл к зеркалу. Образу идеального ученика не хватало только очков.

– Немой, ты куда вырядился? – хрюкнул со своей кровати Пузо. – К Быку на свиданку?

Его шутку поддержал и Заяц, рассмеявшийся.

Не обращая на них внимания, я отправился вниз, учебный день, директор должен быть на месте.

Миновав вахтёра, проводившего меня удивлённым взглядом, я добрался до знакомой двери, правда, уже с другой табличкой, и аккуратно постучался.

– Войдите! – раздался голос.

Аккуратно войдя внутрь, я закрыл за собой дверь и поздоровался с разглядывающим меня мужчиной.

– Здравствуйте, Андрей Григорьевич, у вас найдётся минутка?

– Проходи, присаживайся, – он показал на стул, стоявший перед его большим столом из ДСП, на котором были видны все слои краски, которыми его каждый год пытались обновить, но это не сильно получалось.

Стараясь не поднимать взгляд, я скромно сел на краешек стула, сведя вместе ноги и положив на них дневник и руки.

– Слушаю.

– Андрей Григорьевич, я занимаюсь бегом, поскольку от нашей школы в прошлом году никого не выставляли на школьные соревнования, – застенчиво, запинаясь, стал рассказывать я, – а для пионера это вызов, защитить честь родной школы.

Директор удивился.

– А, это ты каждый день на стадионе занимаешься? – он показал рукой в сторону окна.

Я лишь кивнул.

– Видел, да, – мгновенно успокоился он, – похвальное решение.

– Пока было лето, я успевал учиться и заниматься, – продолжил я, пока ещё был ему интересен, – но со школой трудно стало совмещать посещение музыкального кружка и пения с тренировкой. Можно получить ваше разрешение сосредоточиться только на беге и школе?

– Как ты учишься? – поинтересовался он.

– Четыре четвёрки, остальные пятёрки, – я протянул ему дневник, и он его бегло полистал, убедившись, что я не вру.

– Напомни, как тебя зовут?

– Иван Добряшов, 1950 года рождения.

Он поднялся со стула, подошёл к огромному шкафу во всю стену и вскоре нашёл моё личное дело. Пролистав его, он удивлённо хмыкнул и, вернув папку, сказал:

– Через месяц будут общешкольные соревнования в беге на шестьдесят метров, если выиграешь их, разрешу заниматься без посещения этих кружков.

– Спасибо большое, Андрей Григорьевич, – поняв, что это возможный максимум, я поднялся со стула, – я могу идти?

– Да, иди, – он отмахнулся.

– До свидания.

Едва я вышел из кабинета директора и двинулся по коридору, меня обступили старшаки, обычно в это время дежурившие на входе в школу.

– Что ты забыл у Пня, Немой? – Губа посмотрел на меня с прищуром.

– Попросил, чтобы меня освободили от танцев и музыки, – я посмотрел ему в глаза, – хочу заниматься бегом и учёбой, на остальное нет времени.

– Ничего больше не говорил?

– Можете у него спросить сами, – не успел я ответить, как тут же прилетел удар в голову, за мою дерзость, а когда я, оглушённый, упал на пол, меня ещё и пнули для острастки.

– Не умничай.

Я промолчал, смотря, как старшие уходят к своему посту.

Закусив губу, я отправился к себе и под заинтересованными взглядами соседей по комнате разделся, проигнорировав их вопросы. Пузо, нарвавшись однажды на мой кистень из полотенца и мыла, больше ко мне не приставал, а остальные его два прихлебателя так и вовсе меня боялись.

Я лёг на кровать и подумал, что, наверно, Губа сегодня перегнул палку и нужно немного его проучить. Из посещения пионерского лагеря я вынес крайне полезные навыки, которые давали там в ботаническом кружке, посещаемом девочками и всего двумя парнями. Так что у меня имелся запас менее ядовитых, чем борец, трав, которые можно было высушить и взять с собой. Так что, подождав ещё час, после того как прозвучал отбой, я отделил из своего гербария, состоящего в основном из безобидных цветов, прожилки корня вороньего глаза и, кряхтя, даже раз пустил газы, побежал к двери, сопровождаемый матами тех, кто остался нюхать пердёж.

Привычный к бегу босиком, огрубившему мои стопы, я, словно пущенная стрела, помчался вниз, к блоку столовой, только там замедлив скорость, поскольку обычно там выпивали воспитатели, оставшиеся на ночное дежурство. Вскоре я убедился, что и сейчас они квасили, открыв нараспашку дверь пищевого блока. Опуститься на карачки и прокрасться мимо них к баку, из которого набирали на завтрак чай только для учителей и старшаков, было минутным делом. Размочалив ложкой прожилки корня, я затем хорошенько растёр его в чай. Вытерев ложку о скатерть, вернул её на место и так же, как и вошёл, на карачках выполз обратно, на обратном пути заглянув в туалет напротив комнаты Редьки. Записок не было, но зато я услышал, как из комнаты раздаются всхлипы. Подойдя и надеясь, что дверь не скрипнет, я толкнул её пальцем. Первым, что я увидел, была свечка, стоящая на столе, и зад подростка, который делал толчки, а перед ним на коленях сидел ещё кто-то, он же и всхлипывал, двигая головой.

– Давай быстрей!

Губы у меня сжались, я осмотрел комнату и, толкнув дверь, ворвался внутрь, подхватывая по пути примеченный табурет и плашмя с силой опуская его на спину стоявшего. Затем, пока он не опомнился, я стал бить ещё и ещё, пока парень не прекратил стонать. Поднеся руку к шее, я убедился, что он живой, затем, пройдя мимо остолбеневшего Редьки, так и сидевшего на полу, затушил свечку и вышел из комнаты. Помыв табурет от крови и сполоснув руки, я вернул его обратно в комнату, а сам бросился на свой этаж, но, прежде чем попал к себе, застирал при свете луны майку и трусы, которые были в кровавых каплях. С майкой это получилось так себе, так что пришлось отложить на утро, когда можно будет взять в душ мыло. Напялив на себя мокрые трусы, я вернулся в комнату и лёг в кровать, стянув их себя сразу, чтобы не спать в мокрой постели.

Утром я смог незаметно постираться и отмыть остатки крови, но пришлось идти без нижнего белья на завтрак. Суеты особой не было, как не было и Редьки, только старшаки о чём-то угрюмо разговаривали, сидя за своим столом. Вскоре к ним присоединился директор, который налил себе чая из стоявшего на столе эмалированного зелёного чайника с красными инвентарными буквами на боку, и, на моё удивление, тоже отпил оттуда горячего напитка. Поговорив, он вернулся за стол к преподавателям, и я больше не смотрел в его сторону, чтобы не привлекать к себе внимание.

– Ах, ну какая же краля его дочь, – рядом со мной Пузо, опустив руку под стол, во все глаза смотрел на Иру, сидящую рядом с директором, – как же я мечтаю ей засадить!

– Она не про твой стручок, Пузо, – хихикнул Заяц, – говорят, даже старшаков отбривает, ни с кем не хочет гулять.

– Мне и не нужно, чтобы она гуляла со мной, – искренне удивился подросток, – лишь бы засадить дала.

При этом он стал чаще дышать и продолжал смотреть на Иру.

– Фу! Пузо! – наконец и соседи догадались, что он делает рукой под столом. – Мы же едим!

– Кайф! – он встал и вразвалочку направился в туалет, держа правую руку в кармане.

Невольно и я сам, посмотрев в сторону Ангела, увидел, как она тоже смотрит на меня. Девчонка, легко улыбнувшись, снова уткнулась в тарелку.

– Бл…ь, бл…ь, – внезапно старшаки сорвались со своих мест и тоже бросились в сторону туалета. Бык, бежавший последним, громко пёрнул, и его штаны сзади стали мокнуть, а на пол полилась коричневая жижа, резко запахло говном. Следом за ним Губа также обдристался, а вскоре все старшаки с криками, оставляя за собой коричневые следы поноса, бросились в туалет и душевую. Сидевший до этого спокойно директор побледнел и кинулся в пищевой блок, который был ближе, громко хлопнув дверью, но вот звуки, скоро оттуда раздавшиеся, оповестили всех о том, что он тоже обгадился. Всё это происходило в полнейшей тишине, поскольку все охреневали от происходящего. Я, почувствовав на себе чужой взгляд, снова отвёл глаза от содержимого тарелки и столкнулся с широкими глазами Ангела, которая смотрела на меня как на какое-то внезапно ожившее божество.

К сожалению, этим дело не ограничилось. Маленькие дети при виде и запахе поноса тут же стали выблёвывать свои завтраки на стол, а следом за ними, видя такое, и те, у кого был слабый желудок и хорошее воображение, так что вскоре большинство столов были заблёваны тоже.

Я почему-то в этот момент почувствовал себя как сидящий демон на картине Михаила Врубеля, который с олимпийским спокойствием созерцает творящийся вокруг хаос. Занятия в школе были сорваны. Нас всех отправили по комнатам, приводить одежду и себя в порядок, а в столовую не приехали ни скорая, ни милиция. Директор никуда не доложил о произошедшем, но устроил расследование. Искали того, кто был рядом с кухней утром, но, понятное дело, не нашли. Старшаки пару дней не появлялись в интернате, поскольку их положили в больницу с пищевым отравлением, и они вернулись только к выходным и били всех, кто при виде них начинал улыбаться. Порядок и авторитет они этим восстановили быстро, но всё равно шепотки за их спинами никуда не делись.

Редька, кстати, в интернат так и не вернулся, как, впрочем, и тот, кто его насиловал, как я слышал, их раскидали по другим интернатам, чтобы они больше не пересеклись. Узнав об этом, я почувствовал, как внутри всё просто запело от радости, поскольку, по рассказам Ивана, в его истории Редька вскрыл себе вены вскоре после открытия «комнаты отдыха» в интернате. Теперь же получалось, что я хоть и на самую капельку, но смог что-то изменить, и это меня впервые за долгое время по-настоящему радовало. Вернувшись из школы, я отправился на стадион, где, привычно раздевшись и размявшись, пробежал пару кругов для разогрева. Барьеров у меня, понятное дело, не было, так что я обычно бегал, словно перепрыгивая их, как если бы они стояли передо мной.

Приняв низкий старт, я отсчитал от трёх до одного и побежал. Внезапно я почувствовал, что всё не так, как обычно, ноги больше не начинали заплетаться при увеличении темпа, а скорость прохождения дистанции увеличилась разве что не вдвое. Финишировав и отдышавшись, я удивлённо стал себя рассматривать. Вроде бы ничего не изменилось визуально, но вот ноги словно вытянулись на пять сантиметров, а тело стало более жилистым.

«Не помню, чтобы вчера был таким, – я стал судорожно вспоминать, какими были ноги вчера, – может, показалось?»

Вернувшись обратно, я снова низко пригнулся и стартовал, опять ощущая в ногах силу, которой ещё вчера точно не было. Пробежав ещё три круга, я ошеломлённо приступил к отжиманиям и бёрпи, всё ещё не совсем понимая, что сегодня такого случилось с моими ногами, которые стали нести меня вперёд значительно быстрее, чем вчера.

«Чертовщина какая-то», – отбросил я вскоре эти мысли и погрузился в занятия, сожалея, что в школе нет даже завалявшейся гири для упражнений на укрепление тела. На физре мы играли в футбол, причём неважно, летом или зимой, а девочки – в пионербол без сетки, просто перекидывая мяч друг другу.

Глава 6

– Добряшов, к директору, – в комнату ворвался Зёма и, выкрикнув сообщение, снова стремительно умчался в коридор.

Под удивлёнными взглядами соседей я оделся, привёл себя в порядок, почистил ботинки и только после этого отправился на первый этаж.

– Добрый день, Андрей Григорьевич, вызывали? – постучавшись и получив разрешение, я вошёл внутрь, замерев по стойке смирно.

– Да, Добряшов, завтра школьные старты нашего посёлка по лёгкой атлетике, о которых мы с тобой договаривались, – сразу сообщил мне он, – ты готов?

– Да, Андрей Григорьевич.

– Отлично, тогда тебя заберёт после завтрака Николай Алексеевич, он будет тебя сопровождать от нашей школы, вы там будете почти весь день.

– Хорошо, что-то ещё, Андрей Григорьевич?

– Помни о нашем уговоре, только первое место даст тебе освобождение.

Я лишь кивнул, не став отвечать вслух, на что он махнул рукой, отпуская меня.

Вернувшись в комнату, я задумался, в чём побегу завтра. Кроме школьной формы и башмаков, у меня ничего не было, не бежать же там, как и здесь, в майке, трусах и босиком?

«Ладно, завтра решу по ходу пьесы», – решил я.

– Немой, чего директор вызывал? – осведомился Пузо.

– Завтра на соревнования по бегу иду, – спокойно ответил я, чтобы не давать почву для ненужных слухов.

– О, кайф, – удивился он, – своруй там что пожрать нам.

– Если будет время, – не стал я спорить.

Он обрадовался, как будто я сказал твёрдое «да», и отстал от меня.

Новость о том, что я завтра иду в посёлок, пусть и в сопровождении физрука, словно молния пролетела по интернату, и ко мне успел заглянуть даже Губа, напомнив принести пятьдесят копеек, которые я ему должен ещё с лета.

***

После завтрака, отчаянно зевая, меня забрал с собой физрук и, бурча под нос, что ему больше нечем заняться, кроме как весь день таскаться со мной не пойми где, повёл меня за ворота, и мы пешком направились в центр посёлка к общеобразовательной школе № 1.

– Николай Алексеевич, – обратился я к нему, – а вам не обязательно быть со мной весь день. Вы можете довести меня до места и уйти по своим делам, оставив мне рубль на обед, я никуда не денусь с соревнований, поскольку у нас уговор с директором.

Физрук изумлённо на меня посмотрел, словно поразился тому, что я могу вообще говорить. Он открыл рот, закрыл его и почесал большой ладонью всклокоченные волосы.

– Слушай, а ты дело говоришь. Точно никуда не убежишь?

– Если выиграю первое место в беге на шестьдесят метров, мне обещали дать больше времени на тренировки, – объяснил я ему подробно, – быть там в моих интересах.

– Толково придумал, – мужчина обрадовался и, достав из кармана смятые рубли, от щедрот дал мне целых два, – во, помни мою доброту!

– Спасибо, Николай Алексеевич, – я положил деньги в карман и поблагодарил.

Физрук мгновенно повеселел и даже стал насвистывать себе под нос что-то бодрое, я же осматривался по сторонам. Я впервые после того летнего побега от местных мальчишек выбрался в другое место. Мало что изменилось за эти пару месяцев, но выглядело для меня лично как параллельная реальность.

Люди спокойно шли на работу, детей вели в садики, школьники торопились на занятия, и всё это без матов, окриков и тумаков. Я правда отвык от такого, поэтому будничная картина жизни посёлка вызывала у меня оторопь.

Вскоре мы пришли на стадион, где уже начали собираться спортсмены со своими педагогами, но трибуны были почти пустыми.

– Погоди здесь, – физрук оставил меня на одной из лавочек трибун, – сейчас узнаю, где регистрируются и что нужно для этого.

Вернулся он уже буквально через десять минут, довольно вручив мне номер с цифрой «101».

– Держи, где-то через час начнутся старты. Я записал тебя на шестьдесят метров.

– Спасибо, Николай Алексеевич.

– Ну всё, вернусь за тобой вечером, никуда не уходи.

– Конечно, – согласился я.

Он повернулся и зашагал на выход, оставляя меня одного. Одиноко сидящий подросток вскоре привлёк к себе внимание взрослых, ко мне подходили, спрашивали, почему я один и не нужно ли помочь, но я благодарил, показывал номер и говорил, что мой тренер просто отлучился на время, а так я спортсмен. Мои спокойные объяснения всех устраивали, и больше ко мне не приставали.

– Мальчик, почему ты один? Давай дружить! – раздался рядом громкий голос, и, когда повернулся, я увидел перед собой девочку примерно моего возраста, одетую в тёмно-коричневое школьное платье и чёрный фартук, с обязательно повязанным на шее алым галстуком.

– Пошла отсюда, – бросил я и отвернулся.

– Ты ведёшь себя не как пионер! – тут же возмутилась она. – Ты не должен мне грубить! Я девочка!

В памяти тут же всплыла та девочка, которая повесилась после группового изнасилования в школе-интернате, и я, сплюнув, ответил:

– Я из интерната, пошла на х…й отсюда.

Она, расширив глаза, из которых мгновенно брызнули слёзы, бросилась куда-то в сторону соседних трибун. Ну и, конечно же, по закону подлости там тут же нашлись защитники обиженных и оскорблённых, через пять минут явившиеся ко мне мстить. Я не стал вступать в долгую полемику с ними, а, встав с места, сразу же начал бить. Левой, правой, шаг в сторону, уклон, снова двойка и два шага назад, снова двойка, и вот три подростка валяются на земле, утирая разбитые носы, а их товарищи в испуге от меня отступают.

– Последний раз говорю, пошли на х…й, – произнёс угрожающе я, и те сразу послушались, подхватив своих товарищей под руки, они поплелись к трибуне, где их ждала девочка, кинувшаяся вытирать платками им кровь и верещать на весь стадион. К чести пацанов, нужно отметить, что, когда к ним подошёл один из тренеров, они сказали, что упали, и хотя девчонка верещала, что это я всех избил, тыкая в мою сторону пальцем, взрослый лишь уточнил у парней, точно ли они упали. Получив подтверждение ещё раз, он, не смотря на девочку, вернулся за свой стол.

Школьников было много, так что сначала шли отборочные забеги, а затем квалификационные. Я отправился на первые, когда услышал свою фамилию.

– Сто первый, ты не знаешь, что нужно переодеться? – ко мне обратился взрослый, стоящий на старте с миниатюрным пистолетом, когда я встал вместе с ещё тремя подростками, поскольку ширины бровки для большего количества просто не хватало, и оказался единственным, кто был не в спортивной майке, шортах и кедах.

– У меня нет другой одежды, – ответил я, – я из школы-интерната.

Мой ответ его полностью удовлетворил, он пожал плечами и велел нам занять позиции. Все соседи стояли прямо, я один встал в низкий старт, вызвав у них усмешки и удивление взрослого. Мне было всё равно, требовалась победа любой ценой, и я не собирался никому давать поблажек.

– На старт, внимание, марш, – заговорил он и выстрелил на последнем слове. Раздавшийся, пусть и тихий, хлопок стартового пистолета сработал для меня как хлыст, и я, напрягая ноги, распрямился и пулей сорвался с места, почти сразу финишировав, поскольку разгонялся как на стометровку.

Ничуть не запыхавшись, я остановился, наблюдая, как спустя ещё несколько секунд финишируют остальные. Тот тренер, что стоял на контрольной отметке с секундомером в руках, то тряс его, то прикладывал к уху.

– Петрович? Что с тобой? – к нему, встав из-за стола, подошёл тот же взрослый, что подходил к пацанам, которых я побил.

– Да секундомер, похоже, барахлит, – раздосадованно признался тот, – надо делать перезабег.

Подростки, бежавшие со мной, тут же стали недовольно гудеть.

– Давай я сам встану, – тот подвинул его в сторону и достал серебристый секундомер, обратившись к нам, – хватить ныть, вы спортсмены или нет?

Мы вернулись на старт, и я снова занял позицию, хоть и без колодок, но на нижнем старте, хотя, конечно, школьные брюки и башмаки сильно мешали бегу.

Хлопнувший выстрел опять пришпорил меня, и я, словно метеор, тут же рванул в сторону финиша, снова прибежав первым. На дорожке настала тишина, поскольку к тренеру с секундомером подошли другие взрослые, и они о чём-то шушукались, тихо обсуждая. Закончив, один подошёл ко мне, протянув руку.

– Познакомимся? Меня зовут Артём Викторович.

– Иван Добряшов, школа-интернат № 3.

– Я раньше никогда не видел тебя, Иван, на соревнованиях по бегу, – он отвёл меня к трибунам и предложил присесть.

– А я раньше и не бегал, – улыбнулся я, – начал этим летом.

– Этим летом? – искренне изумился он. – Не может быть!

Я лишь пожал плечами, предоставив право верить или нет ему самому.

– Почему ты не в спортивной форме?

– У меня её нет.

Он снова удивился.

– Как же ты тренируешься тогда?

– В майке и трусах, босиком.

– Босиком? – его глаза едва не выпали из глазниц.

– Пробовал в ботинках, быстро изнашиваются, – словно младенцу объяснил ему я, – новых нам просто так не выдают.

– Ясно, – он задумался. – Слушай, давай баш на баш? – неожиданно предложил он.

Теперь настала моя очередь удивляться.

– Что вы предлагаете?

– Я дам тебе нормальную форму и кроссовки, а ты пробежишь ещё сто и двести метров. Согласен?

Я забеспокоился.

– Мне нужно выиграть только шестьдесят, я об этом с директором договорился.

– В форме тебе будет проще бежать. Не думаешь?

Я был вынужден признать его правоту.

– Хорошо, согласен, – я протянул ему руку, которую он тут же пожал и, встав, повёл меня к другой трибуне, где сидели побитые мной мальчики и та приставучая школьница, из-за которой это всё произошло.

– Дим, дай, пожалуйста, свою тренировочную форму, – попросил он у одного из тех, кого я ударил.

Тот без споров покопался в небольшой брезентовой сумке и протянул взрослому весьма замызганный комплект из майки и шорт.

– Олег, и твои шиповки, пожалуйста, – попросил он у второго.

– Зачем? – тот уже удивился. – Вы же знаете, мне их мама из Москвы привезла, они югославские.

– Я прошу только на сегодня, – сказал он, и подросток нехотя достал бережно перемотанные тканью отличные беговые шиповки, протянув их тренеру.

Тот на глазах изумлённых подростков, мгновенно начавших возмущаться, не желая, чтобы я надевал их вещи, заставил меня переодеться.

– Доча, подержи, пожалуйста, его вещи, – он протянул возмущённой школьнице мою форму, галстук и башмаки, и она нехотя взяла их.

– Идём, сейчас старты на стометровку начнутся, – повёл он меня за собой, сначала подведя к столу, сделал какие-то записи и затем дал мне в них расписаться. Не понимая, зачем это ему надо, я молча всё сделал, ведь свою часть уговора он выполнил, и особенно мне нравились кроссовки. Они явно были дорогие и использовались парнем только на финальных забегах, ведь сейчас он был одет в обычные кеды, как и большинство тут присутствующих.

– Петрович, Олег, встаньте напротив со своими секундомерами, – попросил он коллег, с которыми шушукался раньше, а меня подтолкнул в спину, где на старте собирались ребята чуть старше меня, – беги так быстро, как можешь.

Я подошёл к парням и под их удивлёнными взглядами приготовился стартовать. Они же стартовали стоя, просто чуть согнувшись.

Выстрел! Тело, только недавно заряженное и размявшееся, словно паровой двигатель, отдало всю энергию в мышцы, и, как два поршня, ноги вдавились в грунт, а шиповки обеспечили мне отличную сцепляемость с землёй, невиданную прежде. Так что я сорвался с места, распрямляясь и наращивая скорость всё сильнее. Ближе к восьмидесяти метрам я с удивлением скосил взгляд, но ни справа, ни слева никого не было, поэтому я финишировал один, пробежав ещё метров десять, гася ускорение.

Тренеры снова собрались и тихо переговаривались, а Артём Викторович вскоре подошёл ко мне, показывая первую стрелку на секундомере. Я непонимающе на него посмотрел.

– Одиннадцать секунд, – пояснил он, но, видя моё непонимание, добавил: – Ты выполнил первый юношеский разряд.

– Это хорошо или плохо? – спросил я, поскольку и правда не помнил уже юношеские нормативы.

– Ну, как тебе сказать, – ненадолго задумался он, – сегодня мы рассчитывали увидеть хотя бы третий, и точно не от подростка четырнадцати лет.

– То есть это хорошо?

– Идём, посидишь с моими подопечными, пока идут квалификационные забеги, мы тебя поставили сразу в финал с таким временем.

– А шестьдесят метров?! – тут же запереживал я.

– И туда тоже, – успокоил он меня, – пробежишь в квалификацию ещё только двести, чтобы мы узнали твоё время.

– Вы держите своё слово, – я показал рукой на форму и шиповки, – я держу своё.

Мы вернулись к его подопечным, которые тоже участвовали в забегах, и среди них царило уныние, слух о том, что кто-то на контрольных забегах пробежал на первый юношеский, подкосил их боевой дух.

Чтобы не портить шиповки, я снял их, аккуратно протёр и надел свои башмаки, и всё это под удовлетворённым взглядом хозяина.

– Слушай, ты же бежал в том забеге, с перворазрядником? – обратился ко мне он. – Помогли тебе шиповки?

– Да, – я не стал выёживаться, поскольку был ему благодарен за обувь, – отличное сцепление, просто зависть берёт.

– А то, – довольно сказал он, подойдя ближе и погладив свою обувь, – мама из Москвы привезла. Олег, – он протянул руку, и я пожал её.

– Иван.

– Ты правда детдомовский? – поинтересовался с любопытством он.

– Да.

– А где твои папа с мамой?

На наш разговор стали подтягиваться и остальные, особенно горели азартом глаза у пионерки, которая старательно делала вид, что это всё её не интересует, но подвигалась к нам всё ближе и ближе.

– Папа умер, мама… – тут я споткнулся, но продолжил, – тоже умерла.

Такие новости заставили подростков задуматься.

– Зря ты Лильку обидел, – он кивнул в сторону девушки, – она хорошая, только приставучая.

– Извини, – напряжение, которое всегда поддерживало меня в тонусе в интернате, поскольку там вечно ожидаешь либо нападения, либо подлянки, меня впервые за эти месяцы отпустило. Я наконец понял, что передо мной простые ребята, которые не собираются меня бить или унижать.

– И ты, пионерка, извини, под горячую руку попалась, – обратился я к ней, но девочка фыркнула и гордо отвернулась.

– Отойдёт, она добрая, – заверил меня Олег и, поняв, что мир между нами налажен, стал болтать о всякой всячине, а я старался отвечать, так и не избавившись от ощущения, что попал на другую планету, где тебе не нужно каждую минуту сражаться за свою жизнь.

– Иван, идём, – издали позвал меня Артём Викторович, и я, извинившись перед ребятами, надел шиповки и побежал лёгкой трусцой к взрослому.

Глава 7

Время, которое я показал на двухстах метрах, тренерами воспринялось уже спокойнее, а мне его не показали, лишь объявили, что я так же прошёл сразу в финал, забеги на который состоятся после обеда. Те, кто прошёл на них, стали собираться и уходить в столовую школы, принимающей соревнование, я же просто сидел, поскольку собирался потратить деньги только по пути назад. Нести их в интернат было бессмысленно, всё равно отнимут.

– Иван, ты почему не идёшь обедать? – ко мне подошёл Артём Викторович.

– Это платно?

– Да, но там двадцать копеек всего за полноценный обед для участников, – удивился он.

Я задумался, двадцать копеек из двух рублей было не так уж и много.

– Собирайся, тут нечего думать, я угощаю, – тут же сообщил он.

– Уверены?

– Не обеднею, – хмыкнул тренер и повернулся к своим подопечным, – идём все вместе, те, кто закончил соревнования, можете после обеда идти домой или поболеть за оставшихся.

– Мы останемся! – заверил его один из парней, остальные согласно покивали.

– Шиповки пока верни, – тихо сказал мне Олег, – у тебя всё равно и сумки-то нет.

Я согласился и, ещё раз протерев их рукавом, передал парню, расставаться с таким сокровищем жутко не хотелось, в них бегалось намного лучше. Словно Голум, он, едва не бормоча: «Моя прелесть», – сам протёр их влажным полотенцем и, замотав в ткань, положил в сумку.

В толпе подростков мы направились в столовую, и я снова ощутил, что нахожусь в параллельной Вселенной. Баки с едой были одни на всех, без разделения на старшаков, преподавателей и всех остальных, все получали еду на подносах, из одних кастрюль, чай тоже наливали из одного чана. Зрелище было сюрреалистичным, так что даже пришлось помотать головой, чтобы иллюзия развеялась, но нет, очередь никуда не делась, как и баки с едой.

Когда пришла моя очередь, я взял два обеда, раз за меня платят, и, едва мы сели за стол, с жадностью набросился сначала на мясные котлеты с картофельным пюре и подливкой, а затем на куриный суп.

– Иван! Не ешь много! Как ты бегать будешь! – изумился Артём Викторович, когда, подойдя со своим подносом, увидел, как я жадно поедаю свои порции.

Всё было так вкусно по сравнению с теми помоями, которыми кормили в интернате, что я с полным набитым ртом едой и хлебом побулькал:

– Лучше поем нормально, а шестьдесят метров я и так пробегу лучше всех.

Он лишь в ответ покачал головой, но спорить не стал.

Съев быстрее и больше всех, я откинулся на табурете, довольно поглаживая живот.

«Живут же люди», – с завистью я посмотрел на окружающих меня школьников, которым эта еда не так сильно нравилась, как мне, поскольку они ещё и лениво ковырялись ложками в тарелках.

– Иван, а вас разве не кормят в интернате? – дочери тренера, видимо, наконец надоело дуться, и она решила со мной поговорить.

– Кормят, просто невкусно, – ответил я.

– Нужно пожаловаться! – немедленно заявила она. – В комсомольскую ячейку, которая шефствует над вами.

– Никуда никто жаловаться не будет, – покачал я головой, и Артём Викторович, наклонившись, что-то прошептал ей на ухо. Девочка вспыхнула, покраснела, но с разговорами от меня отстала.

Закончив обед, мы вернулись на стадион. Ребята улеглись на скамейки, сытно закрыв глаза, а я стал легонько разминаться, чтобы не уснуть, так сильно меня разморила вкусная и обильная пища. Стадион до начала финальных забегов временно превратился в лежбище тюленей, и только появление тренеров взбодрило всех. Школьники стали подниматься с мест и переодеваться в спортивную форму. Я последовал их примеру, а Олег безропотно вытащил шиповки из сумки и передал их мне. Он уже понял, что я так же бережно, как и он, за ними ухаживаю.

Артём Викторович вскоре пришёл за мной и ещё одним парнем из его подопечных, кто, оказывается, тоже вышел в финал на шестидесяти метрах.

Мы заняли позиции, и я после выстрела с лёгкостью занял первое место. Почти сразу прошли забеги на сто и двести метров, которые я так же с лёгкостью выиграл у более старших ребят. Когда забеги завершились, из подсобки выкатили пьедестал, и началась торжественная часть с награждениями. Тут были барьеристы и прыгуны в длину, так что пришлось долго ждать, ведь я три раза поднимался на первое место в своих дисциплинах. Под конец у меня оказались в руках три медали и три грамоты, подтверждающие занятие первых мест.

Ребята, с завистью косясь на мои медали, стали переодеваться, а я снял с себя две из трёх и протянул их Лиле.

– Ты можешь хранить их у себя, вместе с грамотами?

– Почему? – изумилась она. – Ты ведь их честно выиграл! Как можно этого стыдиться?!

Объяснять ей взаимоотношения с директором школы я точно бы не стал, поэтому просто ответил:

– Можешь или нет?

Она вздохнула и приняла у меня всё.

– Как пионеры мы должны помогать друг другу, но я отдам всё тебе по первому же требованию!

– Спасибо, и прости ещё раз, что накричал на тебя.

Она смутилась, но, поднявшись, помахала мне рукой, видя, как Артём Викторович зовёт их за собой, поскольку все стали расходиться. Соревнования были закончены, и подростки, кто радостный, показывая медали и грамоты, кто, наоборот, огорчённый, стали расходиться по домам, сопровождаемые своими тренерами.

Я же остался ждать, поскольку физрука всё не было, пришли за мной только спустя два часа, когда начало темнеть, и не он, а один из воспитателей.

– Идём, – показал он мне рукой.

– А где Николай Алексеевич?

– Пьяный лежит дома, – неприязненно сообщил он, – меня попросила забрать тебя его жена.

– Я могу и сам добраться, – предложил я ему, показывая медаль и грамоту, – я знаю дорогу.

Он забрал у меня документ, прочитал его и удивлённо посмотрел.

– Ты точно доберёшься? А то мне с тобой идти, потом возвращаться, два часа уйдёт.

– Конечно, я ведь не собираюсь никуда сбегать, – кивнул я головой, – зачем мне это?

Он согласно закивал.

– Хорошо, тогда в школе скажешь, что я довёл тебя до двери.

– Конечно, Никанор Филиппович.

Он обрадовался, полез в карман и выудил оттуда белые и жёлтые монеты.

– Держи, купи себе булочку.

Руки я мгновенно подставил, и жиденький ручеёк монет различного достоинства перекочевал ко мне. Я мгновенно посчитал, обрадовавшись, что там было пятьдесят пять копеек.

– Спасибо, Никанор Филиппович.

– Ну, бывай, – он махнул рукой в сторону школы, а сам пошёл в другую.

Избавившись от провожатого, я только обрадовался. Деньги жгли карман, а это значило, что можно было зайти в магазин, пока он не закрылся. Сорвавшись с места, я побежал туда, где знал, что продавались спортивные товары. До закрытия оставалось ещё десять минут, но продавщица уже закрывала магазин.

– Тётенька, – жалобно заныл я, показывая ей медаль и грамоту, – продайте майку и шорты, соревнования завтра, а у меня всё украли.

Она открыла было рот отбрить меня, поскольку лень было возиться, но медаль спасла положение.

– Ладно, только быстро, – смиловалась надо мной богиня торговли и открыла дверь, пропуская внутрь.

– Спасибо! – я сразу бросился к одежде и с ужасом понял, что денег хватает только на что-то одно.

«Тогда шорты, – решил я, хватая и примеряя их прямо на школьные брюки, – побегаю в майке, ничего страшного».

Заодно глянув, сколько стоят кеды, я покачал головой и бегом бросился к кассе.

– Ты же майку ещё хотел, – удивилась она, пробивая мне товар.

– Не хватает, – я расстроенно развёл руками.

– Как же ты бегать будешь?

– Главное, шорты есть, а там что-нибудь придумаю, всё равно спасибо вам, что помогли!

– Не за что, – отмахнулась она от благодарности.

После дорогостоящей покупки у меня осталось почти семьдесят копеек, из которых пятьдесят я отложил Губе, а на двадцать успел урвать сосачек «Дюшес». Конфета расплылась во рту давно забытым сладким вкусом, так что я даже блаженно зажмурился, в интернате конфет не было, лишь изредка давали булочки или же песочные пирожные с джемом между слоями. Но они редко кому доставались, старшаки целыми подносами уносили их себе в крыло, чтобы было с чем пить чай целую неделю, а потом так же подносами и выкидывали, когда привозили новые.

В весьма приподнятом настроении я отправился в интернат, вот только чем ближе я к нему подходил, тем быстрее уходила нега и расслабленность, а тело снова собиралось в сжатую пружину. Свобода закончилась. Время было уже довольно позднее, но вахтёр был предупреждён о моём появлении, так что просто пропустил, и я направился к себе, своим появлением вызвав фурор среди соседей. Во-первых, я разделил между ними поровну конфеты, введя их в священный экстаз, и они сразу по три штуки жадно запихали в рот, во-вторых, медаль и грамота им тоже понравились, ну и, в-третьих, мои шорты долго рассматривали и цокали языками.

– Что за шум, а драки нет, – дверь открылась, и на пороге появилась неизменная парочка. Настроение окончательно испортилось.

– Ты смотри, Губа, они тут конфеты жрут! – изумился Бык, забирая у всех «Дюшес», кроме тех, что были во рту.

– Ты принёс? – семнадцатилетка повернулся ко мне.

– Да, – признал я очевидное.

– Деньги добыл?

Я опустил руку в карман и высыпал пятьдесят копеек на тумбочку, а не в протянутую руку.

– О, можешь же, когда хочешь, – удивился он, сгребая всё себе, – в следующий раз принесёшь рубль, если ещё и на конфеты хватило.

– Что это у тебя, – открыл рот молчавший до этого Губа, показывая на мою кровать.

«Б…ть», – выругался я про себя из-за того, что не додумался спрятать шорты под матрас, как раньше это сделал с медалью и грамотой.

– Спортивные шорты, они нужны мне для бега.

– Лучше отдай мне, – он протянул руку.

– Нет, – я встал спиной к кровати, поскольку отдавать первую вещь, которую купил себе сам, мне не хотелось.

В комнате повисла тишина, затем мои соседи сами встали и вышли из комнаты. Бык закрыл за ними дверь, подойдя к товарищу.

– Я думаю, ты стал себе слишком много позволять в последнее время, – оповестил он меня, – давно в больничку не попадал? Так это мы сейчас обеспечим.

– Немой, лучше отдай тряпку, и всё, – Губа покачал головой, – ты знаешь правила.

Я бросился к кровати и рывком вытащил дужку, которую заранее ослабил и держал для подобного случая, когда нужно будет защищать свою жизнь.

– Ты сам подписал себе приговор, – они оба отодвинулись от меня, а Губа сказал: – Позови, Бык, ещё троих, нам понадобится помощь.

Тот кивнул и бросился бежать, а я, пошарив рукой за спиной, взял шорты, затем наступил на них ногой и разорвал почти на две половинки, бросив их ему.

– Надеюсь, тебе они будут в самый раз.

Губа оскалил зубы и готов был броситься на меня, но кусок металла в моей руке заставил его быть осторожным, и он дождался товарищей. Они пришли, кто с ножом, кто с такой же дужкой, и, окружая меня в не сильно широкой комнате, радостно заулыбались.

Чтобы ко мне не зашли со спины, пришлось отступить к окну, и когда я упёрся спиной в подоконник, а они поняли, что у меня другого выхода нет, парни бросились на меня вчетвером. Всё, что я успел, – это два раза отмахнуться, прежде чем дужка, такая же, как и моя, не опустилась мне сначала на руку. После чего табурет прилетел мне в голову. Сознание мгновенно поплыло, и я уже не чувствовал, как меня повалили на пол и стали жестоко избивать, зато отлично запомнил свёрнутый набок нос Губы, из которого хлестала кровь.

Глава 8

– Иван! Иван! – голос доносился до меня словно издалека, но он был настойчив, никак от него было не отвязаться. Я с трудом попытался открыть глаза. Картинка расплылась, но затем с трудом собралась в обеспокоенное лицо директора, сидевшего рядом на табурете.

Я попробовал пошевелиться, но мне это не удалось, всё тело было словно один большой синяк, к тому же на груди виднелись бинты. Всё, что я смог, – это оглядеться в поле своего зрения, чтобы понять, что нахожусь не просто в больнице, а, скорее всего, в реанимации.

– Иван! Ты слышишь меня?! – продолжал бубнить директор, так что пришлось кивнуть.

– Сейчас тебя будет опрашивать милиция, не вздумай им что-то сказать, – угрожающе сжал он мне загипсованную руку, и боль прострелила по всему телу, – если будешь молчать, я тебя награжу! Слышишь?!

Я лишь кивнул, не в силах ничего сказать, а он, удовлетворённый, вышел из палаты.

Через час вошедшая медсестра поставила капельницу, с жалостью глядя на меня, а через два, когда я наконец полностью пришёл в себя и мог хотя бы шевелить языком, в палату заглянул человек в синей форме, с накинутым на плечи белым халатом. Его я не знал.

– Иван, привет, я следователь из районной прокуратуры, – представился он, – хотел бы расспросить тебя о случившемся.

– Можете не стараться, – с трудом ворочая языком, хрипло ответил я, – ничего не было, я упал.

– У тебя три резаных раны, две колотых, был почти содран скальп и сломаны рёбра, – нахмурился он, – врачи говорят, просто чудо, что ты выжил.

– Ну, значит, упал в кучу острого металлолома, – пожал я плечами.

– Иван, ты должен помочь мне! Я человек новый, но мне уже надоели вызовы в больницу по детским переломам и травмам, которые постоянно происходят у вас в школе-интернате. Кого ни спросишь, все говорят, что упали. Помоги мне, расскажи, кто тебя избил!

– Вы идиот? – мне было так больно и хреново, что я хотел только одного, чтобы он наконец от меня отстал.

– В смысле? – удивился он. – Ты что себе позволяешь? Ты разговариваешь с представителем советской власти!

– Мы живём в интернате двадцать четыре часа в сутки до восемнадцати лет, – ответил я, – кто хоть слово скажет, тому там больше не жить. Так что прекращайте тут свою агитацию и идите лучше работать самостоятельно.

Он открыл рот, изумлённо покачал головой и сложил карандаш в планшетку.

– Ну, Добряшов, а ведь я хотел с тобой по-хорошему, – сказал он.

– Мне уже и сейчас так хорошо, просто сил нет, – ответил я и закрыл глаза, сил разговаривать и правда больше не оставалось.

***

Крепкий молодой организм быстро приводил себя в норму, мой лечащий доктор только всплёскивал руками на обходах, говоря, что я по темпам выздоровления дам фору любой бездомной собаке. На что я обычно отвечал, что хоть и бездомный, но не собака. Он улыбался, щупал меня, заставлял дышать, слушал лёгкие и в конце концов через две недели перевёл в общую палату, где меня встретили знакомые лица. Которые тут же, едва персонал вышел из палаты, вывалили на меня ушат новостей. В интернат приезжала милиция, и не простой участковый, а кто-то другой, поскольку директор бегал перед ними на цыпочках и вежливо улыбался. После их приезда целую неделю их вкусно кормили и даже выдали новую одежду, но, когда всё улеглось, одежду приказали сдать, а столовая вернулась на прежнюю выдачу помоев. Но все были рады и такому. Ещё из интересного, Губу выписали из больницы, но нос у него остался кривоватым, так что его иногда называли то Носом, то Губой, что его чрезвычайно злило.

Кстати, в интернате начался ремонт, говорят, делают новый актовый зал, так что все с нетерпением ждут, когда стройка закончится. От таких новостей у меня холодный пот пробежал по спине, поскольку никакого актового зала не будет, а строят там звуконепроницаемые комнаты, в которых будут встречать высоких гостей.

Вывалив на меня всё это, знакомые вернулись в свои кровати, а я задумался, правильно ли поступил. Ведь теперь время, проведённое в больнице, помножится ещё и на срок реабилитации, а бегать мне хотелось уже сейчас.

«В любом случае, надеюсь, сломанный нос отвадит от меня желающих присвоить вещи», – решил я наконец.

***

Ещё через две недели я смог наконец ходить, и выздоровление пошло ещё быстрее. Что было приятно – это гость, посетившей меня перед самой выпиской. Я тогда вернулся из туалета, поэтому сначала поразился тишине, царившей в палате, а затем заметил красную от смущения девушку, на которую пялились все до единого парни. Она же стояла возле моей кровати, сжимая в руке авоську, в которой лежали какие-то мелкие кульки, свёрнутые из газеты.

– Лилия? – удивился я. – Ты что здесь делаешь?

– Тебя проведать пришла, мы ведь друзья, – огрызнулась она.

– Да? Ну тогда давай лучше выйдем в коридор… друг.

Она пошла за мной и, когда мы оказались за дверьми и подошли к окну, тут же вручила мне кульки, а авоську забрала себе.

– Яблоки, к чаю там, – сказала она, сильно смущаясь.

– Спасибо, Лиля, – я покачал головой, – я не хочу, чтобы ты обижалась на меня, но, пожалуйста, не приходи больше.

– Почему? – вздрогнула она. – Я сделала что-то плохое?

– Нет, просто не хочу, чтобы ты пострадала. Такие, как я и они, плохая компания, – я показал поворотом головы в сторону палаты.

– Чем же они могут мне навредить? – удивилась она.

Тут я уже не выдержал её наивности и простоты.

– Затащат в туалет и вы…т тебя, так доступнее?

Она нахмурила лоб.

– Что такое вые…т? Это такая игра? Не знаю такой.

Я сделал рука-лицо и понял, что разговаривать с пионеркой бесполезно.

– Вечером, когда с родителями будешь ужинать, спроси у них значение этого слова, – посоветовал я, – они тебе популярно объяснят.

– Да? – удивилась она. – Хорошо, спасибо. Я попробую.

– Ну вот, так что спасибо, но больше не приходи.

Лиля пожала плечами и, повернувшись, зашагала к выходу, я же, вернувшись в палату, к визгу детей и радости подростков, разделил между всеми принесённые сладости. Получилось помалу, но зато честно.

А на следующий день медсестра, улыбаясь до ушей, принесла мне записку, на которой было написано всего два слова, но зато печатными буквами и с кучей восклицательных знаков:

«Ненавижу тебя!»

«Видимо, всё-таки спросила», – удовлетворённо понял я и съел записку, поскольку её некуда было выбросить, а кругом имелась куча любопытных глаз.

В остальном дни до выписки протекали скучно и единообразно, так что я стал делать гимнастику и ОФП, чтобы наконец начинать вспоминать нормальное состояние своего тела, и в интернат вернулся уже немного окрепшим, с горячим желанием добраться наконец до стадиона.

***

– Немой, к директору, – заглянувшая в дверь маленькая девочка крикнула сообщение и сразу убежала.

– Зачастил ты что-то к нему, – Пузо почесал пузо.

– Можешь сам сходить вместо меня, – предложил я.

Он тут же заверил, что просто пошутил. После той памятной драки, в которой я, оказывается, успел не только сломать нос Губе, но и переломал пальцы ещё одному старшаку, все парни моего возраста обходили меня стороной, старшие же разговаривали много спокойней, чем раньше.

Поход к директору всегда был событием, так что я сначала переоделся в школьную форму, повязал галстук, расчесался, взял с собой медаль, дневник, в который вложил грамоту, и, наряженный, отправился вниз.

– Вызывали, Андрей Григорьевич? – протиснулся я через щель и прикрыл дверь за собой.

– Да, Добряшов, присаживайся, – Пень явно находился в хорошем расположении духа.

Я тут же это сделал, скромно примостив попу на уголок стула и сложив руки на коленях.

– Мне сегодня письмо пришло с ГОРОНО, – он показал на конверт, лежащий перед ним на столе, – ты заявлен на районные соревнования, как победитель общешкольных. Что скажешь?

– Я ещё не восстановился после больницы, Андрей Григорьевич, – я показал ему бледную руку, – боюсь, не смогу выступить.

Мои слова заставили его нахмуриться.

– Подумай хорошо.

– Андрей Григорьевич, если вы скажете, я, конечно, пойду, но нужно ли нашей школе последнее место? – я не поднимал на него глаз.

– Хм, – задумался он, – доля истины в твоих словах есть, но нам бы не помешало сейчас скрасить то происшествие, виновником которого, кстати, ты был сам.

«Конечно, конечно», – изумился я от подобного уровня наглости, поэтому просто промолчал.

Видя, что я никак не реагирую на его слова, он подскочил с места и, подойдя ко мне, наотмашь дал оплеуху, удар был настолько сильным, что голова качнулась в сторону.

– Смотри на меня, когда разговариваешь с директором, щенок! – прошипел он и ударил ещё раз, а потом ещё, пока я нехотя не поднял на него взгляд. – Так-то лучше, – он достал платок, вытер ладонь от крови, которая текла у меня из разбитого носа и испачкала его руку, и вернулся на место. – Что нужно, чтобы ты достойно – я подчёркиваю – достойно выступил?!

Я задумался, если он и правда хочет победы, надо заламывать по максимуму, пока есть такой шанс.

– Мне нужно время, спортивная форма и приспособления для тренировок, – наконец ответил я.

– От занятий я тебя освобожу, это не проблема, формой обеспечу, а что тебе нужно для тренировок? Это же бег. Бегай, и всё.

– Две гантели по пять килограмм, шестнадцатикилограммовая гиря и крепкие железные санки.

– Санки? – удивился он. – Зачем? Вроде не зима ещё.

– Потом можно будет их не найти, лучше запастись сейчас, – соврал я, не моргнув и глазом.

– Вроде ничего такого, – он покивал головой, – а где хранить всё будешь?

– В подсобке у вахтёров, буду забирать перед тренировками и возвращать после, – быстро выкрутился я, добавив: – А то сопрут же.

– Это да, это у нас могут, – согласился он. – Медаль и грамоту оставь у меня, наверно, пора делать стенд с трофеями, и свободен, я постараюсь всё достать как можно быстрее.

– Могу я уже с завтра не ходить на занятия, а набирать форму?

– Конечно, – он покачал рукой, выпроваживая меня.

Поднявшись к себе, я зашёл в комнату, наткнувшись на любопытные взгляды соседей. Сняв куртку и затем рубашку, я увидел, что она вся в крови. Её и галстук придётся сегодня долго застирывать, чтобы отмыть кровь.

– Всё ещё хочешь сходить вместо меня к директору, Пузо? – показывая её, поинтересовался я.

– Нет, ты чё, Немой, я же пошутил, – испугался он, отводя от меня глаза, остальные так и вовсе притихли.

– Ну-ну, – вздохнул я и отправился в туалет.

Застирывал я, конечно же, лицом к двери, чтобы видеть, кто входит и выходит, так что ужасом стало, когда в дверь заглянул Бугор. Повзрослевший, похудевший и с ещё более злым взглядом, чем прежде.

– Немой? – глухо спросил он.

Я поднялся на ноги, сжав в кулаке мыло.

– Да.

– Будут проблемы со старшаками, зови меня, – оповестил он, – ясно?

– Да.

Он кивнул и вышел из туалета, оставив меня с отчаянно бьющимся сердцем и испариной на лбу. Я тут же бросился в комнату, где уже сидели хмурые соседи.

– Что в школе опять делает Бугор? – срывающимся голосом спросил я.

– Говорят, его и ещё двоих бывших выпускников приняли на работу сторожами и вахтёрами, – глухо ответил Пузо, – ты их не застал, но мрази те ещё, п…да спокойной жизни.

«Похоже, взамен тех, что отравил я», – мгновенно догадался я, так как директору явно были нужны послушные громилы, чтобы запугивать детей и прислуживать при доме увеселений, который строился на первом этаже стремительными темпами, словно и не в СССР мы жили.

О том, что Пузо оказался прав, мы узнали уже утром. Видимо, вне жизни за стенами интерната новоявленные сторожа не пользовались популярностью у женщин, поэтому, попав обратно туда, где могли спокойно беспредельничать, они втроём в первую же ночь изнасиловали девочку шестнадцати лет, которую затащили в комнату к Бугру и выпустили только под утро. Она не появилась на завтраке, как и в последующие несколько дней, а когда всё же вышла, на неё было невозможно взглянуть без жалости – жёлто-фиолетовая гематома на всю правую сторону лица и разбитые губы.

Я, вернувшийся со стадиона, где теперь пропадал целыми днями, забив на всё, старательно гнал от себя мысли о том, что это меня как-то касается. С шумом в столовую ввалились те, о ком я думал, а за ними, избитый и переодетый в девичье платье, шёл незнакомый мне мальчик. Старые порядки возвращались в интернат.

«Никита, это не твоё дело, – продолжал увещевать я себя, – ты Ире обещал помочь, а что сделал с тех пор? Ни-че-го! Тут того же хочешь?»

Мучаясь сомнениями, я поднял голову, когда почувствовал на себе взгляд, направленный от преподавательского стола. На меня строго смотрела Ангел, словно в чём-то укоряя. Не выдержав взгляда, я опустил голову и, закончив завтрак, отправился на стадион, забрав санки, две гантели, оказавшиеся просто приваренными к металлической короткой палке шарами, и самодельную же гирю, весившую точно больше шестнадцати килограмм, но в отсутствие весов я даже примерно не представлял себе, на сколько она потянет. Отложив гантели в сторону, я стал прикручивать гирю к санкам, а те привязывать к школьному ремню, который от тяжести стал весьма сильно растягиваться. Но у меня не было выбора, я мог бегать с утяжелёнными санками только так, других способов просто не имелось.

– Иван, – внезапно раздался тихий голос, и я, повернувшись, увидел Иру, которая махала мне рукой, зовя за деревянную трибуну. Плюнув от злости, я пошёл туда как есть, взяв гантели в руки, поскольку оставлять их без присмотра было чистым безумием.

– Ты с ума сошла? – я стал делать вид, что занимаюсь и не смотрю в сторону спрятавшейся за деревянной конструкцией девушкой.

– Как ты? – вместо ответа спросила она. – Прости, но я не могла навестить тебя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.