Павел Алексеев
Чертово 2: Мертвое городище

Часть 1

Золотой зуб

Под хмурым сводом ноября могучий лес играл безлистыми ветвями, пел, будто плачем зазывал в свои осиротелые угодья. Трава хрустела предсонными пучками, мертвела в мерзлой дымке, курящейся над почвой. Земля то горбилась, то утопала в слякотной низине, преклоняясь древнему холму – горе Шутовой. На ее пике высилась шапка из бесовских монолитов, овеянная сырью и скрытая за осенней тенью. Пестрые ото мха камни смотрели вглубь зарослей, опечаленных прошлым. Городище таило загадку, омытую кровью и обласканную смрадом человеческих жертв. Оно колыхалось под натиском боли, страдало, но дышало – жило.

Глухую тишь пронзил далекий гул автомобиля, вскоре замолчавшего. Две дверцы хлопнули почти в унисон, затем раздался басистый говор, насытивший местность. Подошвы ботинок ступали на хилый чернозем, вминали в грязь пожухлую листву. Через миг среди оголенных ветрами деревьев городищу явились две фигуры.

– Где их убили? – поинтересовался один из гостей.

– Спросил у мертвого здоровья, – ответил другой и, опустив длинную ветку, прошел вперед. – Я, Вадь, как и ты, здесь впервые. – Мужчина скрылся в роще, что с каждым метром становилась менее проходимой.

– Гриш, а начальник что говорил? – спросил Вадим.

– Ты Жидова не знаешь? – отозвался Гриша. – Как обычно. Езжай туда, сам не знаю куда.

Они миновали густой пролесок и как по команде взглянули наверх, куда уходила незаметная тропа. За мостиком через неширокую речку, что с белой пеной собиралась под настилом из двух коричневых брусьев, начинался резкий подъем. Деревянная лестница, ведущая к вершине городища, выглядела искалеченной временем, выщербленной, а некоторые доски и вовсе были переломаны. Гриша с пресным лицом посмотрел на лестницу и произнес:

– В этот раз старшина ничего мне не доложил. Сказал только, чтобы без трупа не возвращались.

– Где же мы ему труп отыщем? – усмехнулся Вадим и кивнул на укладистую верхушку невысокой горы, подъем на которую сопровождали архаичные глыбы неестественно прямоугольных форм. – Полезем наверх?

Гриша посмотрел по сторонам и будто просканировал каждый метр поросшей земли. Затем, не сказав ни слова, последовал направо, не отводя глаз от едва зримых сломанных тростинок. Он ищейкой чуть ли не пронюхивал путь перед собой, пока не набрел на неширокую прогалину, в центре которой среди ковра из желтых листьев поблескивал странный предмет. Вадим обошел Гришу, взглянул под ноги товарища и, подавляя в себе смех, произнес:

– Ну, молодец! Звезду получишь за пустую банку из-под пива.

– Смешно?! – разгорячился Гриша. – А это, между прочим, вещественное доказательство.

– Не факт, что ее оставила одна из жертв, – похлопал его по плечу Вадим. – Знаешь, сколько таких вещдоков с похмелья оставляют грибники?

– Но нельзя отрицать, что начало поискам положено, – подхватил Гриша.

– А толку?

– Зуб даю, что мы здесь что-то найдем! – разразился Гриша.

– А такой зуб отдал бы? – спросил Вадим и разинул рот.

– Пф, золотыми зубами сегодня никого не удивишь, – отчеканил Гриша. – Сейчас все ставят керамику. Вот где деньги.

– А мне нравится, – улыбнулся Вадим, сверкнув коронкой. – В этом есть изюминка.

– И носи на здоровье, – Гриша добродушно улыбнулся и добавил: – Никого не слушай… и даже меня!

– Жидов как раз приказал тебя слушать. Что там с трупами? Какой у нас план?

– Вернемся в городище и осмотримся с вершины, – ответил Гриша и без раздумья пошагал обратно.

– Поддерживаю, – подхватил Вадим и направился к ближайшим кустам. – Я только отойду по нужде.

Гриша покинул заросли рябины, вернулся к холму и поднялся по хилым дощатым ступеням на его верхушку. Изучая плоскую возвышенность среди бескрайнего леса, он все глубже окунался в странное чувство. Громоздкие валуны, казавшиеся чем-то инородным в этих спокойных древесных местах, ввергали сознание в легкое недоумение. Поросшие мхом камни своей формой напоминали части оккультного места. Они были разбросаны, словно оставлены второпях, в каждом из них имелись необыкновенные углубления, высеченные в запредельной древности. Некоторые камни были испещрены отверстиями, как углублениями от пальцев в глиняных скульптурах. За колышущимися на ветру хвостами папоротника, свисающего с твердых пород, виднелись тоненькие полосы воды, что вычерчивали на камнях темные дорожки до самой земли.

Внимание Гриши привлек небольшой плоский камень, от которого к небу вились едва зримые струйки дыма. Мужчина в растерянности оглянулся. На лице мелькнула тень тревоги. Он приблизился к валуну, обошел его и увидел две невысокие свечки, помещенные в отверстия, будто специально высверленные под них. Рядом в камне была пазуха, наполненная чем-то, бело-желтым окрасом напоминавшим скисшее молоко. На поверхности жидкости плавали капельки застывшего воска. Внезапный ветер всколыхнул лепестки огоньков, но не сорвал их со свечек. Лоб Гриши вмиг покрылся испариной. Мужчина ладонью смахнул пот с лица и осмотрелся. За спиной никого. В острой тишине из глубины леса донеслись удары, похожие на рубку деревьев.

– Что за чертовщина? – скользнуло с губ.

Гриша отошел от мнимого алтаря, приблизился к грани холма и всмотрелся туда, откуда доносился грохот. В ту секунду между деревьев мелькнул силуэт человека. Заметив его, Гриша закричал:

– Вадь!

– Что? – раздался голос Вадима за спиной.

Гриша обернулся, его лицо исказилось от мысли, что внизу бродит человек, вероятно, причастный к странному ритуалу со свечками. Возможно, он знает об этом месте больше, в частности, и о произошедших здесь год назад преступлениях.

– Ты чего? – поинтересовался Вадим.

– Или мне показалось, или внизу кто-то есть! – встревожился Гриша.

– Ты уверен?

Гриша трусливо оглянулся. Ветер обдал прохладой его вспотевший лоб и щеки. Мужчина засунул руку в карман брюк, а затем вытащил ее и выставил перед собой. Между большим и указательным пальцами была зажата старинная монета. Гриша тихим, слегка блеющим голосом произнес: – Как обычно, если орел, то я пойду вниз, если решка – ты!

– И сюда дедовскую монету притащил, – улыбнулся Вадим.

– Это фамильная ценность, и она, между прочим, не раз меня выручала. Так что, бросаю?

– Бросай, – Вадим сверкнул золотым зубом. – Ты же без этого работать не сможешь!

Гриша подкинул монету, а спустя секунду поймал и прихлопнул ее на ладони. Затем осторожно убрал руку и посмотрел на Вадима. Тот без толики сомнения проверил наличие в кобуре пистолета, а затем направился к спуску. Дойдя до края, Вадим обернулся к Грише и спросил:

– А ты чем займешься?

– Не переживай, – ответил Гриша. – Попусту сидеть не буду. Ты проверь лес в той стороне и возвращайся! Возможно, мне действительно показалось.

Вадим кивнул и спустился по тропинке в лесную гущу. Отводя в сторону когтистые ветви, он углублялся в серость, опекаемую вечностью деревьев и кустов, молодых на первый взгляд, но миновавших пору, сравнимую с эпохой. Мужчина то и дело оборачивался, чтобы не упустить яркую звезду просвета. За ней оставались городище и Гриша, сидевший на вершине остова отжившей древности. Вадим не сомневался, что прошел каких-то пару сотен метров. Положив руку на кобуру, он стучал подушечками пальцев по ее лощеной коже и выглядел до наивности спокойным, однако его сердце едва не обжигало лавой трепета, когда в умиротворяющей тиши трещало дерево или сойка разрывалась буйным воплем.

Мужчина обошел громоздкий дуб, что горбатым исполином изрезал почву своими фундаментальными корнями, как жилами. В паутине пасмурного леса Вадим петлял, теряясь в собственных следах, бродил до иссушения в горле. Обернувшись, звезды былого света он не обнаружил. Это встревожило Вадима. Он сжато выдохнул и тревожно огляделся, но разражаться криком не спешил. Застыл на месте, чтобы набраться воли и в здравомыслии найти тропу, ведущую обратно. Повернувшись, Вадим отыскал взглядом просвет между деревьями и пошел точно на него, плюя на почву, что вскоре оставалась грязью на ботинках; двигался на свет, струившийся, манивший. За явственной кулисой древесной глухоты он надеялся поймать глоток спасения от удручающей дремучести.

Пройдя небольшое расстояние и ухватившись за тонкий луч надежды выбраться из лесного лабиринта, он вдруг почувствовал жжение в желудке. Голова закружилась, а перед глазами образовалась пелена. Вадим, рассыпав силы, упал на колени и взвыл от боли, скрутившей организм, прежде ни разу не страдавший от подобного недуга. Однако то было лишь начало. В теле разыгрался жар, через который пробивалась неимоверная пульсация во рту. Острый, словно лед из глубины вселенной, холод сковал десну в том месте, где сидел золотой зуб. Вадим не мог извлечь из себя и малейшего звука. Он схватился за щеку, но боялся пошевелить ртом. Чудовищная боль с каждой секундой усиливалась, подавляя желание жить. Трясущейся в дикой судороге рукой Вадим открыл, чуть ли не сорвав с ремня, кобуру, и вынул из нее тяжелое оружие. Затем, не раздумывая, ударил рукоятью пистолета себя по лицу. Пронзительный ор вырвался из его рта. Зуб продолжал ныть. Тогда Вадим снова размахнулся и ударил себя, после чего отложил пистолет. Рот залился привкусом железа, а по подбородку потекли струи теплой крови. Золотая коронка выпала на траву. Мужчина взревел в неудержимой тряске, глядя на зуб, что медленно, словно в зыбучих песках, проваливался в землю, от которой змейками тянулся жгучий пар.

Уши резало земляное шипение в кромешной тишине. Вадим, окрученный спазмом, пытался вернуть себе утраченный зуб. Забыв о прежней боли, он выскабливал дрожащими пальцами грязь, пыхтел и выл, но старательно стремился за коронкой, скрывшейся в земельной черноте, не отпуская веру, вгрызался в землю руками. Мужчину больше не одолевали болезненные муки, но его тело все еще дрожало, как в ознобе. Вадим уставился несчастным взглядом в земляную лунку и не понимал, как поступать и что произошло. Он истекал кровью, был обескуражен, подавлен и запуган жуткими фантазиями.

В лихорадке Вадим снова сунул руку в лунку и решил прорваться к зубу, но в ту же секунду за сухой землей ощутил копошение. «Червь», – подумал он и сунул пальцы глубже. В тот миг их что-то яростно стянуло. Вадим склонился и завыл от безысходности, которую терпел за провальными попытками вырвать пальцы из чудовищной ловушки. Он снова дернул руку и увидел в земляной крупе дубового окраса багрянец пульсирующих жил. Земля вокруг вдруг взрыхлилась, а зеленая трава забилась саблями. Вадим вскричал, моля о помощи, но его слова мгновенно поглотило бурление, что доносилось от земли, разломившейся подобно скорлупе. Трупный запах вырвался на волю, гной сочился из эфемерной преисподней. Вадим бился, чтобы вырваться из крепкого захвата корней необыкновенного растения.

Лицо мужчины взмокло, он был на грани срыва от неимоверного испуга. В стремлении расслабить руку, чтобы высвободить пальцы, Вадим ощущал неприятную вибрацию растения неземного рода, как показалось бы любому человеку. Издав громкий крик, мужчина посмотрел на пистолет, но тот лежал слишком далеко. Бешеный вопль Вадима разбил бурлящую атмосферу, а за криком прозвучал резкий, щекочущий ужасом хруст. Бедняга испытывал режущую боль, словно по его пальцам водили тупым отработанным напильником. Эта резь разносилась по всему телу, и от нее он никак не мог отделаться. Руку что-то удерживало, стягивало мокрыми слизнями.

Существо, что пряталось в земле, явило свету белесые клыки. Они медленно, словно с предупреждением, вырастали и выглядели бесконечными как иглы дикобраза, но мощнее. Эти иглы, или зубы, или иные конечности вылезли из-под руки Вадима и врезались в его предплечье, в долю секунды с рваным треском оторвав руку. Мужчина издал неестественный рев и ничком упал в траву. Из предплечья, покрытого обрывками одежды, фонтанировала кровь, сытила почву, шипевшую и бурлившую адским варевом. Вадим, лишенный самообладания, змеем извивался, держась за плечо и завывая от боли.

Из земли тянулась обтекающая слизью нечисть. Она возвышалась над человеком, который, казалось, был поглощен болью, убит фантасмагорией неизвестного, но жив духовно. За пеленой безумия Вадим все еще не видел сущности, что выросла над ним. Лишь спустя мгновение он узрел тварь в естестве ее кошмарного обличия. Необъятный стебель с бесчисленными выростами, похожими на лапы, вьющиеся в механических движениях по сторонам. Особую мерзость образу добавляла голова, а вернее, ее подобие: из продолговатого овала, изрезанного прожилками, врозь торчали зубы, а за ними открывалась пасть – до идеала круглое отверстие, зияющее голодной пустотой.

Вадим, казалось, позабыл о муках. Он попятился с единственной мыслью: как можно дальше отползти от существа, вызвавшего у него непреодолимый ужас. В ту секунду боль вновь напомнила о себе, голова закружилась. Вадим понимал, что закат его жизни близок, а потому разревелся, выбрасывая в небо обрывки молитвенных фраз. В его видении смерть сержанта полиции представлялась иной: от пули захватчика, от террориста, от дебошира с бензопилой, но не от жуткого монстра, в которого никто не поверит.

Существо колыхалось и блестело подобно полихету в озерной глубине. Оно водило букетом разрозненных зубов, пропитанных, как слюной, тягучей пеной, пахучей тошнотворной кислотой. Вадим для нее был добычей, будящей жажду и горячий интерес. Несчастный смотрел на тварь воспаленными глазами и ждал ее броска, вдыхал предсмертный запах и дрожал, как песий хвост на колющем ветру. Он истекал кровью, слабея, из последних сил следил за отродьем, приближавшим к его лицу блистающие в свете иглы, торчавшие из пасти. Вадим потянул руку в сторону, к пистолету. Палец нащупал край дула. Мужчина был готов кинуться к оружию, но монстр опередил его и, врезавшись клыкастым бутоном в голову, вмиг оторвал ее и поглотил.

Обезглавленное тело упало в траву, залитую лучащейся на свету кровью. Почва будоражилась, плевалась пылью, издавала чавкающие звуки, поглощая жертву, загнанную в бездну мрака и торжества страданий. Адское порождение медленно склонилось над останками и обхватило их конечностями, словно обнимая, чтобы вместе погрузиться в не узнанную человеком брешь.

Земля дышала, насыщаясь плотью, шевелилась как напивающаяся кровью пиявка. Тело Вадима становилось одним целым с миром жутких тайн и инфернальных трансформаций. Оно вминалось в зелень и в тени лесистой густоты, приобретало плесневый оттенок. Невразумительную кашу из материи, саваном окутавшей костные осколки, уже никто не смог бы распознать. И даже экспертизы, коими полнятся лабораторные коробки, не в силах будут указать на имя жертвы, на его родство с людьми и миром, в котором он когда-то жил. Теперь Вадим будет жить кипучей кляксой в уголке опасной древности, на загадочных задворках городища, под новым небом и пылким шаром солнца.

Птичий короб

Глумливая тишина, пожирающая человеческий рассудок, не пропускала ни единой мысли и не позволяла утонуть во флегме. Она была всюду, мерзким червем пробиралась из уха в ухо, щекотала и давила. Немое пространство каменных стен могло иссушить жизнь до осадка, грубым песком скрипевшим на зубах.

Темнота тюремной камеры то сырью колола глаза, выуживая слезы, то прохладным сквозняком гладила щеки, будто изъясняясь жестами прощения и ласки. Трепет беспокойства опоясывал неосязаемыми клочьями безнадежности. Страх не отступал, ни на миг не унимался, а наоборот, как живой, то извергался гейзером, то бросал в леденящий нервы океан.

Яркий свет нежданной вспышкой ослепил и бросил сознание в пучину безволия. Раскатом отозвался металлический скрежет в замочной скважине, после чего раздался траурный скрип. Гулкие шаги заставили сердце биться чаще. Оно едва не разрывалось в клочья, заплеснутые терпким состоянием сокрушенной свободы. Грохот резко закрывшейся двери встряхнул организм, вынудил стиснуть веки до густой темноты.

Молчание расторг мужской голос, напыщенная хрипотца которого вкупе с ломаной подачей слов напоминали кавказский акцент.

– Мирон Геннадиевич Ушаков, родился 20 ноября 1992 года в Архангельске. Все верно?

– Да, – с едким нежеланием выдавил Мирон. Он лежал на железной койке, отвернувшись к стене. Старался не двигаться, хоть кожа и холодела от истертого бетона, что вызывало легкую дрожь.

– Встать! – гаркнул мужчина. От его тона даже самая крепкая психика дала бы трещину.

Мирон в испуге подскочил и, не поднимая глаз, построился перед высоким незнакомцем. Холодный пол обжигал босые пятки. Ушаков трясся, держа перед собой руки, закованные в наручники, от тяжести которых запястья болели не первые сутки.

Камера была скверна, будто короб с мертвой птицей внутри. Серые, исписанные бранными словами стены ввергали разумение в порочную темницу. Даже днем, когда лампочка, висевшая под высоким дуговым потолком, излучала пыльный свет, помещение выглядело отсыревшим уголком чистилища, через которое прошли тысячи неомытых душ.

Полицейский выхаживал перед Ушаковым капитанскими шагами и не спускал с него высокомерного взгляда. Он словно гордился собой, своей видной фигурой и прямой до тошноты осанкой. В руке крутил дубинку и, вероятно, был готов использовать ее, но не выкраивал в покорной стойкости Ушакова сигнала к действию.

– Сейчас пойдем на допрос, – утвердил мужчина, остановившись напротив задержанного. Полицейский был на голову выше Мирона; под фуражкой, задранной козырьком к потолку, блестел широкий лоб; смолянистые брови стрелами сходились к переносице, подчеркивая подлинную злобу моложавого лица. Полицейский наклонился к Мирону, едва не коснувшись его головы горбатым носом, и хамовато добавил: – Ты меня понял?

Мирон кивнул в забытье. Он смотрел на круг света, бродивший по полу между его босыми ногами и отполированными до блеска берцами полицейского. Лампочка, висевшая над их головами, качалась на сквозняке, сочившемся в несколько отверстий в дальнем углу потолка. Сквозь вытяжку проникало и тихое копошение крыс или мышей. В темноте они словно замирали, как и жизнь в этой камере, но только загорался свет, грызуны в опаске шуршали в полу и стенах.

Полицейский вынул из кармана кителя диктофон, показал его Ушакову и заговорил с южным акцентом:

– Знаешь, что это такое?

– Да, – ответил Мирон, сглотнув тяжелую слюну.

– Вещь! – с восхищением произнес мужчина. – От брата достался. Эх, если бы ты знал, сколько чистосердечных я записал на него. Мужики, вон, смеются надо мной, а я, между прочим, благодаря диктофону вторую звезду досрочно получил: расколол одного черта, – полицейский посмотрел исподлобья на Мирона и добавил: – На тебя был похож. И, кстати, тоже троих завалил.

– Я никого не убивал, – прошипел Ушаков.

– Ну, это мы выясним! Все вы сначала отпираетесь, а как прижимать начинаешь, сразу сознаетесь!

Мирон переминался с ноги на ногу, но ничего более смелого позволить себе не мог. Холод гладких плит щипал его пятки. Ушаков понимал и видел, что дубинка в руке полицейского, которому по виду было не больше двадцати пяти лет, рано или поздно обрушится на него, и боялся, что любой удар может оказаться последним. Организм был истощен, изорван и погублен сыростью, витавшей в воздухе.

Мирон остерегался окунуться в ад воспоминаний, которые могли спасти или окончательно погубить его. Ничего не оставалось, кроме как взять себя в руки, но в камере, пропитанной смрадом плесени, сделать это было сложно. Теснимый буйством разума, Ушаков загонял себя в агонию, в немыслимых созвездиях кошмара блохой скитался в поисках спасительного островка, где мог бы унять страдания. Укрывшись в тени мученика, он губил в себе остатки личности и образа искателя загадок. Мирон завел себя в дебри иллюзий, куда не просачивался ни свет, ни воздух, что свежестью питал бы замусоренные легкие.

– Рассказывай! – надменным тоном произнес мужчина.

Полицейский не отводил от Мирона ядовитого взгляда и ждал, когда подозреваемый заговорит. Для лейтенанта это было привычным делом, не отнимающим много времени. Лишь в редких случаях требовалось терпение, так как убийца сознавался не сразу. Мирон виделся полицейскому именно любителем водить за нос.

Лейтенант включил запись на диктофоне и поставил его на стол. Черная коробочка с тремя кнопками сбоку выглядела совсем непритязательно. Маленькая и заметно потертая, она, похоже, сменила не одного хозяина, и в итоге судьба привела ее на службу закону. На месте отклеенной бумажки с английским названием аппарата виднелось написанное белым несмывающимся маркером слово «Дамир». Вероятно, так звали полицейского с резкими чертами лица и нелепым пушком под носом.

– Когда ты познакомился с ними? – без толики сострадания спросил он.

Лицо Ушакова скисло от нежелания вспоминать пережитый кошмар. Он поднял утомленные глаза, под которыми набухла синяя от недосыпа кожа. Мирон вытер влажный нос, набрался воздуха и принялся говорить, быстро, проглатывая часть слогов. Некоторые слова он и вовсе опускал или терял в потоке сознания:

– Я приехал в Сосенский 13 сентября. Утро… Я прибыл туда утром. Время не помню, но незадолго до полудня, – Мирон нервно потер щеку, шмыгнул носом и посмотрел на лейтенанта. – Можно мне присесть? Я больше не могу стоять, очень холодно!

Мужчина снисходительно задрал подбородок, вытянул дубинку и вильнул ею, тем самым одобрив просьбу Ушакова. Мирон присел на койку, поднял пятки и, впившись бездушным взором в исцарапанную стену, продолжил изливать содержимое своей памяти:

– С трудом помню как, но я добрался до Чертова городища. Оно там, неподалеку от города, в глубине леса. Они были там, все они…

– Кто они? – спросил полицейский.

– Леся… – он поднял испуганные глаза и спросил: – Это она? Леся меня сдала? Я ведь никого пальцем не тронул. Почему она так со мной?

– Не отвлекайся, Ушаков, – перебил полицейский. – Кто там еще был?

– Юля, ее я запомнил хорошо. Как звали парня Юли, я не помню… точнее, кажется, Толик. Могу ошибаться. Мы с ним почти не общались. Еще там был Кир… Кирилл. Черт, черт, это какой-то бред! Я не должен здесь находиться!

Полицейский остановил на диктофоне запись. Подступив к Ушакову, он положил на его дрожащее плечо дубинку и, склонившись почти вплотную к лицу, сказал:

– Не тебе решать, находиться здесь или нет, – он выпрямился, отступил и включил запись, а после этого задал очередной вопрос: – Почему ты убил их?

– Я не убивал! – взревел Мирон. Его лицо поголубело, а пустые до этого глаза налились кровью. Он вскочил и схватил полицейского за грудки. – Это все они… твари на той стороне!

В лютой оторопи пальцы Ушакова смяли полицейский китель. Телом играло состояние крайней взволнованности или страха, что отражался в глазах Мирона испуганным лицом загнанного в угол Дамира. Мужчина пытался оторвать от себя сбрендившего Ушакова, но тот цепко держался за него. Дубинка выпала из руки полицейского и с треском отскочила к дальней стене камеры. Мирон выл как дикий зверь, изрыгал тягучую слюну и был словно одержим нечистью.

– Это все они… они, эти существа, собранные из частей самых страшных монстров. Они лишили Юлю ноги, они убили всех! – Мирон разрывался плачем и припадком, свойственным умалишенным телам, заключенным в муки. Его руки тряслись, но крепко держали полицейского, который в детском смятении вжимался в угол.

Мирона, должно быть, слышало все здание. Он кричал, выплевывал обрывки фраз и снова рассыпался ядовитыми слезами.

Вскоре металлическая дверь открылась, и в камеру вбежал еще один полицейский. Он кинулся на помощь коллеге, ударил Мирона дубинкой по спине и отбросил его на койку. Дамир отшатнулся. Он не мог надышаться и, схватившись за грудь, матерыми словечками проклинал Ушакова, пока тот в сумасшедшем неведении лежал на койке и стонал. Подоспевший на помощь повернулся к товарищу, осмотрел его с ног до головы, после чего прошептал:

– Дамир, совсем рехнулся?! Зачем к этому психу один пошел?!

Дамир вытянулся, поправил на голове фуражку, осторожным движением руки разгладил китель. Размеренными шагами подойдя к дубинке, он поднял ее и взглядом, полным ненависти, посмотрел на Ушакова.

– Он хочет соскочить, – прошипел Дамир, двигаясь к Мирону. – Решил под больного закосить!

Мирон свернулся чахлой личинкой, трясся и что-то нашептывал себе под нос. Нездоровое жужжание, слетавшее с его губ, созвучием вплеталось в симфонию писклявых излияний грызунов, наводивших шорох за пределами бетонной конуры. Веки Мирона не смыкались, а безумные глаза смотрели в одну точку, будто вымаливали пощады у стены.

Дамир приблизился к Ушакову, пребывавшему в анемичном стрессе, и замахнулся дубинкой, чтобы привести его в чувство, но движение остановил коллега. Он схватил Дамира за руку и оттащил в сторону:

– Пусть следствие с ним разбирается! – в приказном тоне изрек полицейский. – Ты только глянь на него. Ударишь, а он откинется. Тебе нужны проблемы?

Дамир отошел и выдохнул. Он пальцами сжал переносицу, сделал несколько коротких вздохов, после чего поднял тяжелый взгляд. Смотря в глаза коллеге, Дамир изобразил улыбку и произнес:

– Да, Коль, ты прав, проблемы мне ни к чему! Свадьба на носу!

– Вот и славно, – похлопал его по плечу Николай и добавил: – Нужно вести этого в допросную. Там его быстро расколют!

Повесив дубинку на пояс, Дамир подошел к Ушакову и схватил его под руку, силой поднял с койки и поставил перед собой, словно ростовую куклу. Убедившись, что Николай направился к выходу, лейтенант взглянул на босые ноги Мирона и тяжелыми берцами надавил на пальцы подозреваемого так, что тот готов был разразиться новым ором. Дамир закрыл ему рот, наклонился и прошептал на ухо:

– Ты расскажешь, куда спрятал тела, падла!

Покаяние

«Преступник ли я? Меня толкала жадность, до неприличия противный интерес к прошлому. Без капли сожаления за прогнившей душой я, как марионетка своих фантазий, врывался в ларцы тайн и жизней усопших поколений. Меня коробило, когда я прикасался к находке, омытой кровью и покрытой ржавчиной людских изъянов. Я, ослепленный влечением, даже не пытался разглядеть за ширмой личных интересов, как грязна моя натура падальщика. Еще больше забывался, когда цена находок гладила мне руки. Человек – тварь, лишенная свободы, не способная смотреть вперед и видеть свет своих поступков. Я это понял, когда столкнулся с неизвестностью, что кроется за гранью жизни, за невидимой чертой, которую переступает грешник. Должно быть, мы все таковыми являемся, ведь душа, омытая девственным ручьем, не окажется там, не почувствует холод и не услышит оглушительную тишину, за которой кроется смертное дыхание нелепых сущностей, созданных в чертогах загноенного ума.

13 сентября – день, когда все изменилось. Буду честен, я до последнего боролся с монстром внутри себя. Меня выворачивало от мысли, что нужно ехать в Чертово городище. До этого со мной никогда такого не происходило. Даже горожане, которых я видел впервые, отговаривали от иллюзорной цели разбогатеть. Это ли не знак? За любой ошибкой следует расплата.

На месте меня ждала Леся, Александра Назарова в окружении авантюристов или искателей. Но искателей чего? Мне до сих пор неясно… И теперь это совсем не важно. В тот миг мне стало зябко. Я узрел предательство, несокрушимую преграду, за которой не было ничего светлого. Мне нужно было уже тогда остановиться, вернуться туда, с чего начинал, но нет, корысть подталкивала, заставляла искать пути обхода. Тогда-то все и началось.

Я не понимаю, как это передать словами. А нужно ли? В мою правду никто не поверит, ведь людьми правят их личные помыслы. Я лишь навлеку на себя очередную лавину страданий, захлебнусь в черноте своих воспоминаний.

Чертово городище питается слабостями, загоняет человека в ловушку, из которой, казалось бы, не выбраться. Но я смог, мне удалось выкарабкаться, разбитым, испорченным правдой о своей гнилостной натуре, но выползти из геенны, воспламеняющей разум, в мир, в другую жизнь, которую я считал своей.

Я могу рассказать, как мучился перед смертью Кирилл, но в то мгновение мне пришлось прятаться за деревом и дышать совсем редко, чтобы спасти собственную шкуру. Я находился на краю кошмарной гибели, но теперь сижу здесь, в сером кабинете с зарешеченным окном и письменным столом, испещренным долголетними полосами.

Мне не забыть, как на меня в последний раз смотрел Толик. Его взгляд останется в памяти на всю оставшуюся жизнь. Не могу вспоминать это, как и запах, с которым его кожа растекалась по круглому деревянному алтарю с непонятными символами, означающими утро, день, вечер и ночь. Я пытаюсь забыть предсмертные рывки его голоса, но не получается. Я помню и вероломные щелчки его пальцев, и самодовольную улыбку, с которой Толик оговаривал Юлю.

Мне безмерно жаль Юлю. Она хотела жить, но стала жертвой обстоятельств или предательского цинизма со стороны Толика. То, что она перенесла перед смертью… То, с каким лицом она преодолевала те муки… Боже, как мне трудно представлять ее, лишенную ноги, но не потерявшую надежду на спасение. Она молодец, жаль, что так случилось. Будь у меня возможность, я бы помог ей, спас, как вытащил свою грязную натуру. Но было поздно. Юля смотрела на меня с верой в глазах, а я сбежал как паршивый пес. Отпустил ее руку…

В моей груди застрял комок печали. Хочется пустить слезы, но я не могу. Лучше пустить собственную кровь, когда понимаешь, что тебя предал самый близкий человек. Предал дважды. Леся лишила меня самого дорогого – будущего. Я в последний момент узнал, что стану отцом, но она так не считала. Она возомнила себя вершительницей судеб, и ей не составило труда убить жизнь не только в себе, но и во мне. Я был зол, готов рвать, метать и убивать. Но я выше этого! Я не могу тронуть человека. Все, что в моих силах, – это сказать о нем правду. Правда – вот самое смертоносное оружие. Им нужно уметь управлять, иначе есть шанс пораниться. Наверное, я и поранил себя, когда высказал Лесе все, что думал.

За это я и поплатился, оказался здесь, в холодной допросной. Мои запястья скованы наручниками, а сердце раздавлено камнем лжи. Я и подумать не мог, что Леся способна оговорить человека после того, через что нам пришлось пройти… вдвоем. Мы выбрались из липкого ужаса. Оттуда, откуда, казалось, до этого не выбиралась ни одна живая душа. И после этого Леся взяла на себя роль судьи, человека, приложившего руку к напрасным смертям. Я не буду держать на нее зла. Это низко! Пусть она сама даст своим действиям оценку, а я, если появится такая возможность, посмотрю, как она страдает. Мне будет ее жаль, но я не отвернусь. Я человек, а людям свойственно видеть страдания ближнего, какими бы подлецами они ни были.

Убийца ли я? Готов взять на себя вину только за то, что не уехал из Чертова городища до того, как все начало происходить. Я погубил свою жизнь бесполезными исканиями и продажей собственного времени. Мне больно понимать, через что пришлось проползти, чтобы оказаться здесь, в кабинете, где на меня смотрят три пары суровых глаз. Я готов признаться в чем угодно, но не в физическом убийстве никчемного мяса, которым я считаю глупых людей. И я таковым являюсь, ведь я человек. Я готов понести наказание за то, что бестактно врывался в хранилища прошлого и забирал то, что мне не принадлежит. Я осознал свою ошибку. В жизни каждого случается такой поворот, когда пора сделать для себя определенные выводы. Жаль, что я оказался у смертной черты, чтобы увидеть всю грязь моей сущности, сущности безвольного слизня. Убийца ли я? Ответ будет в конце пути».

Спасение!

Густая ночь обволакивала городок, лежащий в низине. Обитель сна или губитель грез, он встречал гостей огнями уличных фонарей, точно мерцающими в азарте глазами. Его пасть, казалось, не закрывалась никогда, а язык асфальтовой ленты, такой щекотливый и шершавый, бугрился под ногами путников, что двигались в утробу городского лабиринта. Два поверженных тела плелись, оставляя позади шипастый горизонт, что в лунном свете зловеще скалился под небом.

Впереди, за узлом разбитых временем дорог, находилась автобусная остановка, а к ней прижималась будка с вывеской «Касса» под крышей. Черные буквы на белом фоне можно было разглядеть издалека. Автовокзал, сердце любого города, с ненасытным аппетитом пожирал заблудшие души и с неохотой отпускал живчиков, стремившихся обрести покой в чужой колыбели. Днем у станции сбрасывали свой балласт автобусы, следующие из Козельска и Калуги. Люди растекались по уличным жилам, терялись в дремоте улиц. Ночью здесь все выглядело чахлым, и даже тишина, будто навеянная кладбищенским ветром, в эти минуты не тревожилась.

Мирон и Леся остановились по центру дороги, возникнув из ниоткуда. Они замерли потерянными силуэтами и боялись шевельнуться, смотря остекленелыми глазами в неизвестность городских пустот. Замутненный взгляд обоих пал на длинноволосую фигуру, неспешно пересекавшую темную улицу. Человек выглядел высоким и объемным из-за длинного плаща, развевавшегося как мантия. Он подошел к остановке, покопошился в грузной сумке, висевшей на правом плече, а после, пришлепнув к стене что-то прямоугольное, похожее на объявление, последовал дальше. Мирон в содрогании оглянулся в глубокую тьму, из которой они с Лесей с титаническим трудом выбрались.

– Постойте! – вдруг закричала Леся.

– Ты что делаешь, дура?!

– Ищу помощь, – ответила она и скорым шагом пошла за человеком.

– Это небезопасно, – произнес Мирон вдогонку.

– Мне уже все равно! – отозвалась она и снова крикнула: – Постойте, прошу вас!

Высокий человек остановился у продуктового, как гласила проржавелая вывеска на здании из красного кирпича. С двух сторон от массивной железной двери пустовали зарешеченные окна, покрытые слоем пыли. Магазин, судя по внешнему облику, давно не работал. Его стены были измалеваны причудливыми символами и низменными словечками, что изрекает детвора в стороне от глаз родителей. Въедливая краска из баллончиков сохранилась жирной росписью моветона, что в любом городе оставляют заклейменные бескультурьем прослойки общества. Слева от бывшего входа на стене не было чистого места. Она пестрила обрывками объявлений, листовками распродаж и услуг любой категории. Издали здание походило на инсталляцию эпохи разрушения, однако вблизи скрашивало собой блеклый отпечаток некогда цветущего прошлого.

Мужчина достал из широкой сумки листовку, другой рукой в спешке отчертил на ее обратной стороне крест клеем из тюбика, приготовленного заранее, прилепил бумажку к десяткам похожих клочков рядом с дверью и поспешно устремился вглубь улицы. Он шел без оглядки на девушку, тенью следовавшую за ним, будто мечтал затеряться во дворах, умерших на закате прошлого дня. Подол его кожаного плаща волнился над землей, а длинные черные как ночь волосы пружинили от спины с каждым его тяжелым шагом.

– Помоги! – крикнула ему в спину Леся.

– Не к-курю! – заикнулся мужчина и ускорил ход, придерживая сумку. – И денег у м-меня нет! – добавил он, едва не задыхаясь от волнения.

Леся нагнала его. Обойдя верзилу, она встала перед ним, сложила на груди руки и властно, точно собственной вещи, скомандовала:

– Ты нам поможешь!

– Т-там, за перекрестком, дежурный участок, – голос незнакомца колебался, а глаза увлажнились, как только он увидел еще одного человека, идущего к нему. – К-крикну, и прибежит-то помощь! Ага, – он помахал пальцем, нервно бегая глазами, – точно вам говорю, лучше н-не лезьте ко мне!

Ушаков подошел и встал рядом с Лесей, измученное лицо которой верно намекало на то, что им нужна помощь. Мирон выглядел несколько хуже. В опустелых глазах не читалась жизнь. Она словно умерла в них после особого случая. Так бывает с наркоманами или отчаявшимися личностями, упавшими на слякотное дно могилы. Одежда Мирона лохмотьями висела на его тщедушном теле, обрывками цветастых тканей колыхалась на морозном ветру. Если в тоне Леси еще слышались нотки сахарной свободы, то голос Мирона звучал набатом.

– Пойдем, – сказал Ушаков, дернув ее за руку.

Он сам не понимал, где пребывал, или не верил в настоящее, живя в испепеляющем аду. Мирон чурался взгляда незнакомца, терялся в памяти, окрученной кошмаром, и дрожал птенцом, впервые вкусившим воздух.

– Извини, – Леся в робости отступила. Она посмотрела на здоровяка, чьи губы надулись в детской злобе, а редкие брови нахмурились так, что вот-вот взорвутся.

Мужчина вынул из кармана плаща хлопковую резинку и собрал в нее пышный хвост волос. Запихнув его под воротник, он исподлобья посмотрел на Мирона, едва живого на морозе ноября, и спросил:

– Т-так лучше?

– Что? – прохрипел Ушаков.

– Вам же м-мешают мои волосы. Я спрятал их.

– Да плевали мы на твои патлы! – разошлась Леся. – За кого ты нас принимаешь!

– А вы за кого меня д-держите?! – поднял тон мужчина. – Думаете, я не смогу за себя п-постоять?

Леся приблизилась к нему. Незнакомец принял оборонительную позу, выставил кулаки вперед. Он насупился и зафырчал как еж, но отстранялся, понимая, что не готов обрушиться на слабый пол. Мирон снова отдернул Лесю и сказал затухающим голосом:

– Брось!

– Чего вы х-хотите? – внезапный вопрос упал с губ незнакомца.

Леся, одержимая страхом, огляделась и прошептала голосом, наполненным ледяным ужасом:

– Мы заблудились.

Человек вдруг отпрянул, едва не споткнувшись. Он уперся спиной в столб фонаря, чашей голубого света освещавшего троицу. Его губы содрогнулись, а руки потянулись к лицу. Почесав щетинистый подбородок, мужчина спросил:

– Заблудились?

– Да, – ответила Леся.

– Не в Чертовом ли?

– Именно. А ты как угадал?

Лицо мужчины озарилось некоей радостью. Он тут же достал из кармана плаща пачку сигарет. Заметив, с каким голодом на нее смотрят заблудшие чудаки, предложил закурить. Леся вытянула сигарету, а Мирон, глядя осоловелыми глазами на пачку, все же отказался. Мужчина закурил, подал огоньку Лесе и заговорил:

– Эн, эн… Как же фамилия?! Помню, распространенная.

– Чья фамилия? – спросила Леся.

– В-ваша, – улыбнулся мужчина. – Не моя же.

– Назарова, – затягиваясь, прохрипела она.

– Вот! Назарова, т-точно! – он указал на Мирона и добавил: – И этого вспомнил.

– Ты ничего не путаешь? – проскрежетал Ушаков.

– Точно нет, – сказал мужчина, прикуривая новую сигарету от окурка старой. – Ушаков же? Это я з-запомнил! У меня знакомая живет в Москве на б-бульваре Ушакова.

– И с чего бы вдруг мы такие известные? – спросила Леся.

– Как с чего? Вас весь г-город искал! Калужские волонтеры приезжали. Где вы бродили-то столько времени?

– Долго объяснять, – поникшим голосом ответил Мирон.

– Я живу н-недалеко. Пойдем… все продрогли, н-на хрен!

Длинноволосый человек шел немного впереди. Его размашистые шаги вывели Мирона с Лесей от изб старого поселка, прожженных печным угаром, в микрорайон с многоэтажками, что бледными костями домино стояли друг за другом. Дворы, стесненные высокими домами, рыдали кошачьими сюитами и голосами пьянствующих кутил, не усыхающих до самого рассвета. У дальней девятиэтажки, за которой вязкими верхушками на ветру рыхлился лес, мужчина вдруг остановился. Он примкнул к торцу здания, облепленному рекламными листовками, оглянулся на новых знакомых и сказал:

– П-почти пришли.

Вынув из прямоугольной сумки лист бумаги, он измазал обратную сторону клеем и неопрятно прилепил его поверх такого же, но выцветшего объявления, на котором был изображен компьютер и мелким, едва различимым шрифтом написан в три абзаца текст. После этого мужчина зашел за угол дома и остановился у ближайшего подъезда. Открыв дверь магнитным ключом, он пропустил вперед гостей и вошел за ними следом.

Подниматься им пришлось до самого конца. Мирону этажи давались через силу. Он шоркал по ступеням, хрипя и кривясь от неодолимой ноши собственного тела. Как только был одержан верх над всеми девятью этажами, Ушаков поставил руки на колени и с триумфом выдохнул, едва не завалившись на пол. Леся выглядела ненамного лучше. Она оперлась о стену подъезда и простонала бессвязный набор букв, из которых, должно быть, хотела собрать матерное выражение.

Незнакомец подступил к двери, единственной в том крыле, не освещенном даже мигающей лампочкой. Несколько секунд он пытался наощупь вставить ключ в замочную скважину и после пары неудачных дублей все же дважды провернул его со звучным треском и распахнул дверь. Затем вошел в квартиру и включил бра, прикрученное к стене. Свет залил неширокое пространство прихожей, заставленной горбатыми мониторами и системными блоками от компьютеров. Мужчина махнул рукой гостям, а сам ушел в темень кухни, вскоре тоже озарившейся.

В квартиру скромными шагами вошла Назарова, а за ней Ушаков. Они ютились на метровом пятачке, не понимая, что делать. Прихожая походила на подсобное помещение с давно истертыми полами. Стены, давящие на сознание бледными узорами, были облеплены высохшими кляксами от убитых комаров. В квартире не было тумбочки под обувь, и тапки хозяин не удосужился предложить. На единственном гвозде, криво вбитом в стену за дверью, висело что-то, похожее на меховую телогрейку. От нее несло плесенью или сыростью, однако и эту вонь вскоре поглотил другой запах. Жженая канифоль вперемешку с въедливым клеем смердели, казалось, на всю небольшую квартиру.

– Будьте к-как дома, – прозвучал голос мужчины из кухни. – Не разувайтесь!

Леся вошла в кухню первой. Ее взор сразу же пал на примыкавший к подоконнику белый стол, добрую часть которого отдали под микросхемы и системные платы. Все они были сложены на тряпочках и походили на миниатюрные города футуристического мира. Другая часть стола выглядела до ужаса кристальной, отполированной так, что на ее фоне кухонная плита, запятнанная старым жиром, казалась адской печью для жарки человеческих останков. Раковина в углу полнилась жестяной посудой, в которую с неизменным тактом капала вода из крана.

– З-забыл представиться, – вдруг произнес мужчина. – Меня зовут С-степан.

– Саша, – сказала Леся, с брезгливостью осматривая кухню.

– Мирон, – вполголоса изрек Ушаков, бездушной массой влившись в помещение.

Степан открыл скрипящую дверцу посудного шкафчика, достал оттуда почти полную бутылку водки и поставил ее на подоконник рядом с паяльной станцией и прочим инструментом. Подойдя к раковине, он взял оттуда железную кружку и, сполоснув ее под краном, вернулся к подоконнику. Налил полкружки спиртного и протянул ее Лесе, но та, скривив лицо не столько от вонючей водки, сколько от гадливости, отказалась пить. Мирон же, напротив, чуть ли не вырвал кружку из руки Степана и в секунду осушил ее, попросив еще. Тот любезно согласился повторить.

– Я с-сам не пью, – сказал мужчина, протягивая спиртное Мирону. – Микросхемы с-смазываю.

Леся бросила терпкий взгляд на Ушакова, цедившего водку, но заметила за его плечом настенный календарь. Дыхание вдруг перехватило, она поперхнулась и едва не рухнула на пол. Степан успел подхватить девушку и усадить ее на табуретку. Мирон в недоумении подскочил к Лесе.

– Тебе плохо? – забеспокоился он.

– Посмотри на календарь, – прошипела она, с трудом сглатывая слюну.

Мирон оглянулся, изучил содержимое цветастого плаката с нарисованными котятами, но не сразу понял, что имела в виду Леся. Он вернул к ней вопросительный взгляд.

– Двадцать третий год! – произнесла она. – Теперь дошло?

Мирон захлопал стеклянными глазами, лишившись дара речи. Допив содержимое кружки, он с треском поставил ее на гладкий стол. Сознание менялось, мутная пелена застилала обзор, а веки тяжелели, но Ушаков боролся с усталостью и внезапным опьянением. Подойдя к раковине, он умылся, а после этого повернулся к Степану, стоявшему рядом с Лесей, и спросил:

– Сейчас действительно двадцать третий год?

– К-конечно, – ухмыльнулся мужчина. – Поэтому я и удивился, к-когда увидел вас!

– Мы действительно долго блуждали, – сказала Леся и, взяв кружку со стола, протянула ее Степану. Он плеснул в нее водку, бултыхнул остатки спиртного и спрятал бутылку в шкафчик. Леся выпила, скорчив лицо в отторжении, а после этого добавила осипшим голосом: – Жить захочешь – все для этого сделаешь.

– Первые дни мы искали дорогу, – подхватил Мирон, глядя на спутницу, будто находя в ней поддержку, – но забредали все глубже и глубже. Мы не верили, что такое возможно, – он кинул испуганный взор на Степана, – случайно вышли на заброшенную, совершенно безлюдную деревню. Должно быть, ее оставили не так давно, лет пять или семь назад.

– Нам сильно повезло, – отчаянным голосом продолжила Назарова. – Нашли канистру горючего и зажигалку. Это и помогло нам пережить зиму. Питались ягодами и грибами, ловили птиц и кроликов. Однажды неделю ничего не ели.

– К-как же вам удалось в-вернуться? – с ярким удивлением на лице поинтересовался Степан.

– Чудо, – сказал Мирон, пряча лживый взгляд. – Два дня назад услышали машинный грохот и побежали на шум. Как оказалось, нам обоим это почудилось. Но долгий путь привел нас в Чертово городище, откуда выбраться не составило труда.

– П-похоже на сказку, – отмахнулся Степан.

Леся и Мирон смущенно переглянулись.

– Но я в-верю вам, – продолжил хозяин квартиры. – За мои сорок лет здесь много н-народу пропало. И мой отец т-тоже исчез в тех краях. За грибами пошел, а домой н-не вернулся, – Степан жалостливо вздохнул и продолжил: – Больше всего, конечно, в д-девяностые кануло в болотистой глуши. Время было такое. В нулевых г-говорили, в округе п-появились волки. Знаю, что в Козельске они каждую весну появляются, а в Сосенском н-ни разу не встречал.

– Кто объявил о нашей пропаже? – спросила Леся.

– Какой-то м-мужик, не знаю, – Степан взял с подоконника пачку сигарет и протянул ее гостям. Леся помотала головой, а Мирон, поразмыслив, все же вытянул одну. Он зажал сигарету в зубах, но от огня отказался. Степан закурил и продолжил: – Представлялся Борисом и распространял информацию о вашей пропаже в интернете. Поднял на уши всю Калужскую область.

– Кажется, мы знаем, кто это мог быть, – Мирон впервые за все время изобразил улыбку.

– Мне без разницы, – отозвался Степан. – Я свою работу сделал год н-назад. Так же ходил по н-ночам, объявления развешивал, чуть по морде не получил от г-гопников.

Мирон внезапно подошел к Лесе и положил на ее плечо свою руку. Девушка порывисто схватилась за нее. Оба дрожали, и эта дрожь перетекала от одной к другому. В их глянцевых глазах отражался страх. Степан видел состояние своих гостей, а потому натужно вздохнул и снова открыл скрипучую дверцу посудного шкафчика. Достав из него бутылку, он вылил остатки спиртного в кружку и поставил пустую тару под стол. Леся сделала кроткий глоток и закашлялась. Она схватилась за голову, словно пребывала в безысходном состоянии и едва не разрывалась на слезы. Мирон взял кружку, посмотрел на бултыхавшиеся на дне остатки водки и сказал:

– Никогда не ходи в Чертово городище!

– Бывал там и не раз, – произнес Степан. – П-по молодухе Вальпургиеву ночь однажды справляли. Ничего, в-все живы, – он открыл форточку и выбросил окурок из окна. – Я н-не верю в эти сказки про колдунов и ч-чертей. А вот в болота и торфяники верю!

Мирон искоса посмотрел на Степана, допил водку и отдал кружку. Внутри Ушакова текла смолянистая злоба, но он держался, чтобы не выплеснуть ее на того, кто их приютил. Взглянув на системные платы, Ушаков спросил:

– Занимаешься компьютерами?

– Ремонтирую л-любую технику, и да, компьютерам отдаю предпочтение. – Степан внезапно ушел из кухни, но вскоре вернулся с пачкой листовок. Тряхнул ей и положил на стол: – Так сказать, свой бизнес.

Мирон огляделся, посмотрел на кухонную плиту, на стены и на желтый потолок. Он был готов расхохотаться над словом «бизнес», но держал себя в руках. Посмотрев на собственные ноги в рваных кедах на затертом ламинате, истошно выдохнул всю боль, которой полнилась его душа.

– Вас, должно б-быть, дома ждут родные, – Степан с некоей заботой в глазах посмотрел на утомленную в бессонье Лесю, а затем взглянул на захмелевшего Мирона. – Я завтра отвезу вас в К-калугу.

– С чего бы? – воспрянула Назарова. – Ты и так несладко дышишь!

– Есть «Волга». Старая, отцовская, но н-на ходу! Мне микросхемы покупать. Не п-поеду через три дня, поеду завтра.

– А билеты на поезд? – лицо Мирона залилось краснотой стыда.

– До Архангельска дороговато будет, – Леся подняла слезящиеся глаза на Степана.

– Вы из А-архангельска? – удивился тот и снова закурил.

– Нам будет достаточно доехать до Москвы, – отозвался Ушаков. – Прости, что так наглеем.

– Беднее не стану… и богаче тоже! В Москву свою попадете. – Прикрыл форточку от сквозняка. – А дальше… уж простите.

– Нас устроит, – поднялась Леся и подступила к Степану, чтобы отблагодарить его своими объятьями.

Степан томным взглядом посмотрел на нее, но не позволил подойти ближе чем на метр. Его лицо выглядело недовольным, обремененным собственным проблемами, а тут еще и пара найденышей образовалась. Он махнул головой на комнату и сказал:

– Можете п-переночевать там. Я все равно н-не сплю ночью, – Степан указал на микросхемы, лежавшие на столе, и добавил: – Б-буду работать. А вы идите, отдохните. Я разбужу в-вас!

Леся и Мирон, сплетенные общей бедой, переглянулись. Они понимали, что добились желаемого. Пусть и таким скверным путем, но иного выбора не находилось. Им пришлось пойти на обман ради того, чтобы как можно дальше уехать из Сосенского и отстраниться от Чертова городища. Пожелав спокойной ночи Степану, они ушли в соседнюю комнату и закрыли дверь.

На краю

Леся колоссом стояла на асфальтовой площадке напротив жилого дома, фасад которого ничем не выделялся. Здание высотой в четыре этажа затеняло детскую площадку, что в полуденный час пребывала под контролем бдящих бабушек. Те с видом неудовольствия перешептывались, поглядывая на Лесю, до остроты подозрительную. Она не походила на гостью этого дома и от образа делового человека была весьма далека. На девушке мешком висело серое мужское пальто, плечи которого на тоненькой фигуре расползлись. Приличный человек сторонился бы ее, а старушки, сидевшие на лавочке позади, и вовсе обругали наркоманкой. Однако Лесю это не тревожило, она упертой галкой смотрела то на окно второго этажа, то на дверь подъезда, ключа от которой у нее, конечно же, не было.

Вскоре прозвучал заветный писк и дверь открылась. Из дома вышел ребенок. Он испуганными глазами посмотрел на Лесю и, ускорив шаг, обошел ее. Назарова бросилась к двери, пока та не захлопнулась, и занырнула в холодный подъезд, пропахший свежей краской. Судорожно осмотревшись, девушка на миг застыла, словно вырывая из памяти обрывки прошлого. Напившись горьким запахом, Леся поднялась на второй этаж и примкнула к металлической двери одной из квартир. Она долго не решалась нажать на кнопку звонка, сновала по лестничной площадке, прокручивая в голове, а иногда и проговаривая речь, как перед выступлением на публику.

Набравшись смелости, Леся все же надавила на черную кнопку, под которой к стене была приклеена бумажка с номером 24. Противный треск расторг тишину. Вскоре замок щелкнул, дверь приоткрылась. В нешироком проеме появилось сморщенное лицо старушки. Та поправила на носу большие очки в синей оправке и голосом прожитых лет спросила:

– Вам кого?

– Здравствуйте, Марья Ефимовна, вы меня не узнали? – голос Леси дрожал в смущении. Она перебирала пальцами рук, теряясь в мыслях. – Это же я, Александра, Леся.

Бабушка пригляделась и, насупившись, грозным тоном изрекла:

– Не знаю никаких Лесь и знать не хочу!

– Марья Ефимовна, я же у вас комнату снимала, – взмолилась девушка, едва не падая на колени.

– Снимала и снимала, – ворчала бабушка. – Теперь ступай туда, где пропадала!

– Я не по своей вине исчезла. Впустите меня, прошу вас!

– Твоя комната полгода как занята! – гневалась Марья Ефимовна. – И больше не приходи сюда! – старушка пригрозила пальцем и продолжила: – Ишь, сбежать она решила! Я тебе устрою райскую жизнь! Долг за квартплату вдвойне отдашь!

– Поверьте, так сложилось. Деньги я непременно верну. Могу сейчас пять тысяч заплатить, – она дрожащей рукой достала из кармана пальто купюру и протянула старушке.

Марья Ефимовна вырвала деньги и намеревалась закрыть дверь, но Леся успела подставить ногу.

– А ну, убери ногу, хулиганка!

– Верните мне мои вещи, – блеяла Назарова.

– Я все на помойку оттащила! – старушка оттолкнула девушку и с грохотом закрыла дверь.

Точно окаченная ледяной водой, Леся была вне себя. Она тряслась, будто от холода, прогибалась под тяжестью несправедливости, упавшей на ее озябшие плечи. Шипя от злобы, сокрушенная несчастьем, Леся сжала кулаки и подступила к двери. Усыпав ее громкими ударами, железом разлетевшимися на весь подъезд, она вскричала:

– Верните мои вещи!

– Полицию вызову, – гулко раздалось по ту сторону двери. – Наркоманка!

Леся услышала шаги и обернулась. По лестнице спускался молодой человек. Он с презрением посмотрел на неопрятную незнакомку и последовал дальше. Леся, сгорая от стыда и ощущая внезапно вспыхнувшую злобу, спрятала лицо за высоким воротом пальто. Еще никогда она не чувствовала себя столь мерзким телом, от которого все вокруг шарахаются. Брезгливость к самой себе обволакивала ее скомканное сердце, беспокойно скачущее под замызганной шкурой. Назарова еще раз грохнула кулаком по двери старой знакомой и ссутулившись пошла вниз.

Подойдя к выходу, она толкнула дверь и едва ли не влетела в мужчину, что в ту же секунду дернул ручку на себя. Леся всколыхнулась, подавившись воздухом, и замерла. Перед ней стоял человек в полицейской форме. Он, как и его товарищ за спиной, выглядел обезоруженным внезапной встречей, хлопал глазами и молчал, точно подбирая нужные слова в голове, прикрытой фуражкой. Леся медленно попятилась, перешагнула через порог и снова оказалась под властью лакокрасочного смрада, пропитавшего стены подъезда.

– Александра Сергеевна Назарова? – поставленным голосом разразился полицейский. Он твердо посмотрел на нее, изображая суровый интерес.

Девушка, недолго думая, оттолкнула его и помчалась наверх. Полицейский ухватил ее за шиворот, но Леся успела скинуть с себя пальто, как ящерица в беде оставляет хвост. Трусливой кошкой девушка перепрыгивала ступени, миновала этажи, пока в спину летели призывы остановиться. Полицейские в погоне уступали хрупкой по телосложению девушке. Леся едва не разрывалась на рев отчаяния, кряхтела, а внутри все билось в бурном страхе. Добравшись до четвертого этажа, она бросилась к шаткой лестнице, ведущей на крышу, а спустя миг уже стояла на ветру, коварно толкавшем ее на кромку здания. Назарова в безволии, под натиском обстоятельств, подошла к парапету и схватилась за него. Ей хватило мимолетного взгляда вниз, чтобы в смятении отскочить от края.

– Не глупи! – прогремел полицейский, выбравшись на крышу. Он поднял руки ладонями вперед и не торопился приближаться.

За ним появился второй мужчина. Он был чуть ниже первого, мордастее, а глаза так и светились едкой злобой. Его заметно не устраивало положение дел, вынуждало материться под нос и плеваться через слово. Он с презрением взглянул на Лесю, а затем перевел недобрый взгляд на товарища и проскрипел:

– Будешь нянчиться с ней?

– Нам она нужна живой! – ответил первый. – Не хочу потом тонны объяснительных писать.

Леся в неведении наблюдала за людьми в погонах, шмыгала носом и содрогалась, ее волосы путались в нападках ветра, а глаза слезились от страха, что нещадно бил в грудь. Она видела себя жертвой глупой шутки, пыталась верить в это, однако понимала, что жизнь вовсе не заигрывает с ней, а убивает, как расправляется с каждым, ступившим на скользкий путь.

– Вы приставы? – опомнившись, спросила она. – Передайте банку, что у меня нет денег… и выселять меня неоткуда!

– Александра Сергеевна, – заговорил первый полицейский и сделал уверенный шаг в ее сторону: – Вы подозреваетесь в убийстве!

Назарова, поверженная ответом, отступила. В голову заползали скверные мысли. Она оглянулась вниз, на дорогу, по которой в ту секунду проезжал автомобиль. Нервное напряжение разрывало душу Леси изнутри, но она держалась, из последних сил скрывая в себе панику.

– Я никого не убивала! – прокричала Назарова.

– Это только подозрения, – мирным тоном проговорил мужчина. – Вы поедете с нами и расскажете, как все было.

– Я с вами никуда не поеду! – она прижалась спиной к холодному железу парапета. – Мне плевать, в чем меня подозревают. Это все чушь и нарушение свободы человека. У вас нет протокола!

– Здесь твоя свобода и закончилась, – с иронией сказал второй полицейский и достал из внутреннего кармана куртки бумажку, свернутую вдвое. Подмигнув Лесе, он продолжил насмехаться: – Ты вправе говорить любые слова, можешь прыгнуть с крыши или просто сдаться. Поверь, документ в моей руке ошибается раз в год и в этом году он уже ошибался.

– Я ни в чем не виновата! – возопила она. – Я не знаю, что там произошло, не понимаю, где я находилась и когда!

– Хэх, – посмеялся полицейский, подпихнув плечом товарища. – Ты, Назарова, не прикидывайся! Лучше расскажи, как расчленяла подругу.

– Такого не было! – завизжала Леся, в истерике перелезая через парапет.

– Стой, дура! – закричал первый полицейский. – Сорвешься!

Окрученная бойкими ветрами, девушка качалась хлипкой веткой, но не теряла из виду тех, кто был готов напасть на нее и спрятать в тесной камере от жизни и света. Она посмотрела вниз. Ладони резались о короны ржавчины, кололись о коррозийную шершавость, пальцы едва ли не раскрывались нежными лепестками.

– Откуда вам известно все это? – озадачилась Леся.

Полицейские с осторожностью переглянулись. Первый поправил фуражку, а второй снова плюнул себе под ноги, после чего натянул козырек головного убора на глаза. Он походил на взрослого ребенка, не желающего видеть окружение. Не хватало лишь в суровости сложенных на груди рук.

– Александра Сергеевна, – убедительным тоном заговорил первый полицейский: – Ушаков утверждает, что вы к этому причастны.

Леся перевела дыхание и вцепилась в парапет, боясь ослабить руки. Ее охмуренный нежеланными словами мозг был готов отключиться, но как надежный друг или истинный предатель не позволял ей рухнуть в исключительном беспамятстве. Леся посмотрела взмокшими глазами на полицейского, а спустя несколько секунд зарыдала.

– К-как он мог? – она давила через слезы. – Почему он так поступил?!

Леся обессилела, ее пальцы нарочито разомкнулись, отпустив холодную сталь. Назарова намеревалась оттолкнуться и погрузиться в сокрушительный полет, но полицейский, стоявший в метре от нее, успел поймать девушку за руку. Он мгновенно подтянул Лесю к себе, а коллега молнией нацепил на запястья наручники. Полицейские помогли ей спуститься вниз. Под неустанный бубнеж старушек, смаковавших сей спектакль глазами, полными злорадства, мужчины усадили ее в машину, припаркованную неподалеку, и увезли.

Дорогой Борис Борисыч

Вагон электрички, пропахший пригородной жизнью, полнился людьми разных вер и суждений. Их головы качались фитилями, но тела оставались неподвижными, восковыми, как разрисованные красками свечи. Динамики на стенах взрывались какофонией звуков: с частотой в пять минут машинист объявлял грядущую станцию. С остановкой часть людей уходила – другая неотличимая масса прибывала и рассаживалась по свободным сиденьям, оставляя в узком проходе необъятные чемоданы и выеденные пылью рюкзаки.

Мирон сидел у окна и смотрел на проплывавшие мимо высоковольтные вышки, за которыми стлались бледные поля; на кольчатом горизонте виднелись высотки. Вагон качался, лампы мигали, и человеческий шум вгрызался в утомленную голову. Разговоры кипели с широтой базарного дня. Сквозь разноголосицу до ушей долетали странные звуки, будто в толпе дикарей роженица выла в преджизненных муках. Звуки издавала дорожная певичка с гитарой, узревшая в себе талант пробуждать ярость в тех, кто хоть отдаленно дружил со слухом. Это была женщина средних лет, судя по черной рясе, до безумия верующая. На ее бледном лице, окаймленном черной тканью апостольника, читались простота и благодушие мученицы, посвятившей себя Богу. Увы, ее блаженный голос не способен был достучаться до умов закостенелых работяг. Полноватая контролерша, на чьем лице вырисовывалось явное недовольство таким творчеством, бранила и подпихивала певичку, призывая покинуть поезд на ближайшей станции. Женщина оборвала песню на середине, сложила гитару в мягкий чехол и, повесив инструмент на плечо, пошла по вагону походкой побитой собаки. Она случайно задела ногу Леси, которая спала, растянувшись до прохода.

– Простите! – проблеяла певичка.

Леся открыла глаза и с протестом посмотрела на нее, однако в ответ не изрекла ни звука, лишь в злобе пропыхтела, поднялась и примкнула к окну.

– Когда нам выходить? – осипшим голосом спросила она у Мирона.

– Через три станции. Внуково проехали.

– Но Киевская позже, – возразила Леся. – Зачем нам раньше выходить?

– К Борьке, – Мирон склонился к ней и, снизив тон, добавил: – Займем у него денег.

– А почему шепотом? – Леся в ответ пригнулась к Мирону.

– Не хочу, чтобы кто-то знал о наших планах, – со страхом в глазах твердил он.

Леся всплеснула руками и откинулась на спинку сиденья. Косо поглядывая на Ушакова, она произнесла со свойственной ей громкостью, но севшим голосом:

– Не думала, что в твоей голове осталось место для плана. И что ты намерен делать?

– Уедем в Архангельск, – недолго думая, ответил Ушаков. – На самолет нас никто не посадит, в поезд тоже, а вот на такси можно попросить взаймы. Думаю, Борис Борисыч не откажет. Мы ведь не раз его выручали!

– Ну, в Архангельск ты уж без меня, – Леся скривила рот и посмотрела в окно. – Мне там делать нечего. Я лучше в Москве поскитаюсь, чем в эту дыру вернусь. И вообще… – задумалась, – начну жизнь с чистого листа.

Мирон уронил голову на стекло и с задумчивым видом всмотрелся в глубину минуемых лесов. В его глазах отражалась боль, с которой он пережил те необъяснимые мгновения. Каждый раз, когда свет в вагоне мерк и наступала гнетущая тишина, по телу Ушакова прокатывалась дрожь. Ему казалось, что люди вокруг умирали, и он не мог отделаться от кошмарных мыслей, что едет в глубину клоаки, населенной монструозными созданиями. Леся пересела поближе, прижалась и положила на его плечо голову. Скука или внезапные чувства хлынули в ее сердце и зажгли кожу, как в дни первой влюбленности. Мирон нервно вздернул плечами, но не лишил Лесю удовольствия прикасаться, лишь в очередной раз дал понять, что в его теле поселился липкий ненужный страх, от которого не отмыться. Опустив нос и впившись взглядом в забрызганные грязью ботинки, он спросил:

– Что теперь будет?

По щеке Леси скользнула холодная слеза. Девушка разгладила на груди вязаный, местами рваный свитер, взялась за кончики волос, собранных в аккуратный хвост, и тихо, словно боясь собственных слов, произнесла:

– Нужно постараться забыть все и никогда не возвращаться в прошлое.

– Как? – взорвался Мирон. Он в одночасье опомнился, когда увидел, что стал объектом интереса многочисленных глаз, а затем продолжил более спокойным говором: – Лесь, мы были в таком месте, откуда ни одна живая душа не выбирается! Это как оказаться в эпицентре войны. Мы не будем прежними и никогда не забудем, через какой ад проползли. Нам даже некому излить всю эту погань, что осталась в нас. Никто же не поверит!

– Но у тебя есть я, а у меня – ты! – сказала Леся и с осторожностью положила на его колено ладонь. – Мы все еще можем помочь друг другу. Жизнь дала нам второй шанс, чтобы все исправить!

– Та чертова пещера показала, какие мы никчемные и алчные, – сказал Мирон, убирая руку Леси со своей ноги. – Ты до сих пор считаешь, что спасение – это награда? Бремя, которое будет на плечах до самой смерти! Все, чего я хочу сейчас, – это напиться до потери сознания. Возможно, такова судьба – спиться к чертям собачьим и подохнуть под забором. Или еще вариант, – Мирон посмотрел безумными глазами на собеседницу, – рассказать все в полиции! Знаешь, это единственное верное решение. Они сочтут нас за сумасшедших и отправят на принудительное лечение в психушку, где человека делают овощем. А что, мне такое подходит. Буду пускать слюни, бездумно смотря на желтую стену.

– Нет уж! Не хочу провести остаток дней в стенах лечебницы. Пусть сейчас у нас шок, но все пройдет, наладится. Нельзя загонять себя в могилу раньше времени. Мы выбрались не просто так.

– Нам повезло, – упадочным голосом подчеркнул Мирон.

Динамики вагона снова зашипели. В шуме едва улавливались отдельные буквы, но не полноценные слова, однако Леся подняла внимающий взгляд и вслушалась в набор шелестящих звуков. Народ закопошился, подтягивая на плечи рюкзаки. Между говорящими головами не раз промелькнуло название станции. Назарова дернула Мирона за рукав и направилась к дверям электрички.

Громкий скрежет колес о рельсы сопроводил плавное фырканье, которое выдыхал поезд, приближаясь к станции. Громадным змеем он медленно полз по железной дороге, являя городу десятки запыленных окон. За ними, как за бесцветной ширмой, находились изнуренные лица пассажиров. В их глазах отражались противные наросты гаражей, разрисованных граффити, и возвышающиеся поодаль промышленные цехи советского завода, от которого осталось лишь постыдное убранство, возведенное жадностью и ложью.

Фаршированная машина замедлилась, будто из последних сил, совершила два резких рывка, а вскоре остановилась и открыла двери, выпустив на волю кипучую массу людей. Одни в спешке устремились вперед, таща за собой грузные чемоданы, другие неторопливо покидали насиженные вагоны и осматривались в нерешимости или заблудшем восприятии станции. Воздух полнился гарью и маслянистой тягостью, продиравшими глотку до кашля.

Камнями средь людской реки стояли Леся и Мирон. Их лица были невозмутимы, словно в немой злобе или далекой обиде. На кислых физиономиях читалась усталость, прожженная дорогой, однако глаза сытились жизнью, которой обоим так не хватало. За скверными вздохами они сделали несколько шагов.

– Ты помнишь, где музей? – спросила Леся.

Мирон осмотрелся, выискивая нужный знак или ориентир. Заприметив высотку с торцом, окрашенным в оранжевую и зеленую плитку, он указал на нее пальцем.

– Нам туда!

– Ты уверен?

– Напомню тебе про толпу гопников… и про пятьдесят кусков за клинок двенадцатого века.

– Честно, когда эти выпивохи подошли к нам, я побоялась вертеть головой, потому и путь совсем не помню. Два или три года прошло.

– Четыре, – отстрочил Мирон. – Для нас три.

– Да уж, – выдохнула Леся.

– Пойдем, – буркнул Мирон и стремительными шагами двинулся вперед.

Они шли разбитой дорогой, вдоль обочин, у которых теснились палатки с овощами, фруктами и трикотажем, отдающим химозным душком глубокого подвала. Продавцы с фальшивым блеском в глазах смотрели на гостей города, минутами ранее сошедших с перрона, одних зазывали, распевая о ценах, другим предлагали попробовать на вкус яблоко. Ни один человек не останавливался у палаток, устроенных едва ли не в луже, вокруг которой носились косматые кошки с плешивыми хвостами.

Мирон свернул в закоулок и, не сбавляя хода, устремился в глубину длинной улицы с частными одноэтажными домами. Леся семенила за ним, но, обходя широкие ухабы, залитые дождевой водой, не поспевала. Дрожа от холода, она скрестила на груди руки и, не поднимая головы, шла вперед.

За чередой заурядных улиц оказался перекресток. Людей было мало, а тех, кто пересекал проезжую часть, пока машины терпеливо ждали, можно было пересчитать по пальцам. Мирон и Леся почти не выделялись на фоне истасканных фигур, праздно плывших по течению жизни. Они, как и обитатели этих полупустых кварталов, хмурыми тенями шагали по тротуару, а вскоре перебежали дорогу и оказались у разноцветной многоэтажки, на которую указывал Мирон. Неподалеку стояло строгое здание музея, что привлекало внимание своей отточенной изящностью. Знакомые колонны поддерживали массивный козырек, а широкие ступени так и манили подняться по ним и прикоснуться к бронзовым ручкам высоких дверей с резными филенками.

Мирон с силой потянул на себя дверь и пропустил вперед Лесю. Холл пребывал в непривычной глазу копателей пустоте. Шаги разлетались по кафельному полу и с треском отскакивали от стен, уложенных мраморной плиткой. Слева находилась касса, но за ее окошком никого не было. Из глубины здания послышался тонкий женский голосок. Ушаков прошел вперед по коридору и свернул в просторный зал, что в час полудня выглядел безропотной святыней, вызывающей зевоту. Там, возле остекленных стеллажей с предметами, изгрызенными ржавчиной давнишних пор, стояли двое пожилых мужчин, женщина среднего возраста и девушка лет тридцати. Последняя с искренней вовлеченностью на милом лице рассказывала об истории этих мест, а трое зрителей с твердым взглядом искушенных эстетов осматривались, игнорируя все, что изрекала особа в элегантном костюме и с короткими белыми волосами.

За Мироном в зал вошла Леся и, едва не поскользнувшись, взвизгнула, чем привлекла всеобщее внимание. Блондинка, встрепенувшись от испуга, отступила вбок, ближе к пожилым мужчинам.

– У вас есть билеты? – спросила она, не отводя глаз от неопрятно одетых посетителей.

Мирон и Леся дружно покачали головами.

– В-вам сюда нельзя, – заикнувшись, произнесла девушка.

– И часто к вам бездомные заходят? – голос одного из посетителей звучал с надменным вызовом.

– Мы не бездомные, – тоном возмущения разразилась Леся.

– Пожалуйста, покиньте помещение, – попросила сотрудница музея, – или купите билеты!

Мирон, закатив глаза, устало выдохнул. В образовавшемся затишье его кровь вновь охолодела. Колени подкосились, и он чуть было не упал, но устоял, облокотившись на застекленную полку. Назарова прильнула к нему и посмотрела в глаза, налитые болью прошлого, но не решилась что-либо спрашивать. Ушаков, набравшись воли, отвел рукой Лесю и поднял отчаянный взгляд на посетителей. Затем посмотрел на заведующую залом и спросил:

– Он здесь?

– Кто? – в непонимании поинтересовалась блондинка.

– Нам нужен Борька Едельников, – просипела Леся. – Мы его друзья.

Девушка вздохнула так, словно с ее груди упал якорь ужаса. Раскрасневшись, она робко улыбнулась, а затем произнесла дрожащим голоском:

– А-а-а, Борис Борисович? Он у себя в кабинете, на втором этаже!

Мирон развернулся и целенаправленно пошел к лестнице. Девушка догнала его с намерением остановить и преградила дорогу, но вкусив сырую вонь, исходившую от Ушакова, едва не потеряла равновесие. Заткнув нос двумя пальцами, короткостриженая особа пробубнила:

– Простите, но он просил не беспокоить.

– Мне плевать! – прорычал Мирон и собирался отодвинуть девушку, но та с брезгливостью сама отступила.

За Мироном бодрыми шагами последовала Леся. Она искоса взглянула на миловидную заведующую. Та, смутившись, опустила подбородок и покорно вернулась к посетителям, что терпеливо дожидались ее в центре сонного зала, залитого ярким светом.

Поднявшись на второй этаж, Мирон прошел по коридору до самого конца крыла. Там, у арочного окна, глядящего на увядший в осени внутренний двор музея, он остановился напротив деревянной двери с красовавшейся на ней медной табличкой: «Директор городского музея Б. Б. Едельников». Ушаков не поскупился на стук по лакированному полотну, не дожидаясь ответа дернул на себя ручку и вошел в кабинет.

В скромном помещении, за столом, напоминающим школьную парту, сидел Борис. Он ничуть не изменился: лощеное лицо, будто сошедшее с обложки журнала для одиноких женщин; ровный пробор посередине, от которого в обе стороны лежали налакированные светлые волосы. На Борисе был его излюбленный костюм, что белизной своей колол глаза. Идеальный образ деловитого хранителя истории, как всегда, размывал аляповатый галстук-бабочка, сидевший поверх рубашки под свежевыбритым подбородком. Борис настолько утопал в работе, что не сразу оторвал взгляд от бумаги, по которой бегал шариковой ручкой, наговаривая себе под нос необходимые слова. Однако через короткий миг, учуяв болотные зловония, он все же поднял глаза, скорчил недовольную гримасу и сразу же осел на стуле в смятении. На лице Бориса взыграли нервы, словно он узрел отродье Сатаны. Спустя неловкое мгновение душа мужчины обогрелась, а глаза увлажнились, блеща под ярким светом лампы. Губы медленно растеклись и явили белозубую улыбку, ту самую, знакомую и чуть ли не родную. Ушаков не удержался и засмеялся, расхохотался в голос. Лицо налилось краснотой, а тело – жаром счастья.

– Мирон Генадич! – звонко произнес Борис.

– Борис Борисыч! – в детском восторге закричал Мирон и расправил руки для дружеских объятий.

Едельников приблизился к нему, но, вдохнув неприятный запах, исходивший от Ушакова, отступил на полшага назад. Он протянул руку и сказал:

– Обойдемся рукопожатием. Прости, но от тебя несет болотом!

– Так оно и есть, – ответил Мирон. Его взгляд перекинулся на вешалку в углу кабинета. На ней висела белая широкополая шляпа с черной ленточкой вокруг тульи. Мирон вздрогнул и едва не отскочил к стене, когда увидел этот знакомый до скрипа в сердце головной убор.

– Шляпа приглянулась? – вдруг спросил Борис. Он снял ее и вскинул себе на голову. – Сейчас в таких пол-Москвы ходит. Писк моды.

В кабинет вошла Леся, а вместе с ней ворвалась и новая волна сырых зловоний. Борис, увидев старую знакомую, сверкнул улыбкой и снял шляпу. Он помахал ей перед своим носом, а затем ушел к окну, приоткрыл его и вернул внимание друзьям, которых, надо полагать, не ожидал увидеть.

– Что стряслось? – изумленным голосом заговорил Борис. – В новостях писали, что в лесу под Козельском пропала компания людей. Год назад. Мне удалось узнать, что вы тогда направились в ту степь. Я все редакции обзвонил, все сайты облепил объявлениями о вашей пропаже! Куда вы, на хрен, подевались? – он улыбнулся, бросил шляпу на пол и схватился за голову, не веря своим глазам. – Ай, какая разница… вы живы! Родные мои, – он плюнул на брезгливость и, сняв белый пиджак, обнял Мирона, крепко прижавшись к нему грудью. Затем по-дружески поцеловал Назарову в щечку. – Присаживайтесь, что встали! – он пододвинул к ним стулья, а после этого метнулся к бару и, открыв его, достал бутылку коньяка.

– Это то, о чем я мечтал, – возрадовался Мирон, потирая руки.

– Я бы не отказалась перекусить, – подхватила Леся.

– Из еды только шоколад. Будешь?

Девушка разорилась на детскую улыбку и кивнула. Борис открыл ящик стола, достал из нее темный шоколад и положил перед Лесей. Та жадно забрала плитку и принялась раскрывать ее, едва ли не кусая за обертку. Едельников налил коньяк в две расписные рюмки и подал гостям, после чего придвинул к себе стакан и трясущейся рукой плеснул в него спиртное. Затем присел за стол и закурил. Сигареткой угостил и Ушакова. В мгновение кабинет заклубился голубоватым дымом. Борис откинулся на спинку кожаного кресла и, не теряя озорного выражения, вдруг спросил:

– Рассказывайте, на какие приключения в этот раз нарвались?

– Ты не представляешь, – заговорил Мирон, почесывая затылок. Он посмотрел на Лесю, на лице которой виднелся отпечаток злоключений планетарного масштаба, и продолжил: – Мы были в рабстве! Мы потеряли все: деньги, документы, счет времени, не замечали дней и месяцев. Мы находились на волоске от смерти! Как только появилась возможность, крохотный шанс на побег, нам удалось уцепиться за него и выбраться.

– Вас кто-то удерживал силой? – голос Бориса зачерствел, а брови напыжились. Он был ошарашен и будто тянул несчастную энергию страдальцев на себя, тучась в ней. Борис поднялся, отошел к окну и, вдохнув свежий воздух, спросил: – Это произошло в Сосенском? Вы стали жертвами маньяка?

– Можно сказать и так, – отозвалась Назарова. – Прости, но мы не хотим вспоминать об этом.

– Вы обращались в полицию?

– Еще не успели, – сказал Мирон.

– И не собираемся! – подхватила Леся, одарив Мирона гневным взглядом.

– Подняв наши досье, мы сделаем хуже только себе, – сказал Ушаков. – Сколько на наших плечах мелких нарушений? Борис Борисыч, в конце-то концов, заявление в полицию может привести их и сюда. Тебе ли не знать!

– И то верно, – в задумчивости пробубнил Борис. Он взял бутылку, налил гостям коньяк в рюмки, а после этого сам отпил из горла и спросил: – Что намерены делать?

– Я на время завяжу с работой, – выпалил Мирон, в забытьи цедя спиртное. – Прости, но сил нет заниматься поисками после пережитого кошмара.

– Я думаю, – влезла Леся, – смогу приняться за работу после небольшого отпуска. Только на восстановление сил понадобятся деньги, – с надеждой посмотрела на Бориса.

– Конечно, конечно. Сколько нужно?

– Думаю, десятки хватит, – налившись теплотой слов, ответила она. – Я все отдам.

Борис примкнул к сейфу, стоящему в дальнем углу у окна. Повернувшись спиной к гостям, он набрал код, после чего прозвучал щелчок и монотонный писк охладил раскаленное ожидание. Борис открыл дверцу сейфа и, отсчитав нужную сумму, положил ее себе в карман, а после этого спросил:

– Мирон Генадич, тебе тоже нужны деньги?

– Оплати мне такси до Архангельска. Извини, но иного пути нет. На поезд и на самолет меня никто не посадит. Я все непременно верну!

– С такси будет проблематично, – повернувшись к Мирону, произнес Борис. – Не каждый согласится ехать в такую даль. Да и к тому же, эм… – он кислым взором обмерил Ушакова и продолжил: – Но есть у меня другая идея. Один мой товарищ едет в ту сторону. Я попрошу его, чтобы он закинул тебя в Архангельск.

– Еще нам нужна одежда, – произнесла Леся. – На улице ноябрь. Мы совсем продрогли, пока добрались до тебя. В свитерах как-то зябко.

Борис безвкусно улыбнулся, подошел к выходу и, глядя на друзей, открыл дверь. Мирон и Леся покинули кабинет, за ними вышел Едельников. Пройдя по длинному коридору, он свернул в мрачное крыло, где, поднявшись по трем ступеням, скрылся в узеньком проеме в стене, что был сокрыт за плотной тканевой завесой, как таинственный туннель в потусторонний мир чудес и сказок.

– Куда мы идем? – поинтересовалась Назарова.

– Не поверите, но в нашем музее есть и реквизитная, – добродушным голосом ответил Борис. – На днях у нас проходила тематическая выставка, посвященная Октябрьской революции. Для этого пришлось заказать некоторые вещи в местной швейной мастерской.

В полутьме примкнув к двери, отдающей холодом железа, он потянул на себя кольцевую ручку и открыл ее. В носы троицы ударил запах, напоминавший смрад театральной каморки. Борис нащупал выключатель справа на стене, нажал на кнопку, и помещение озарилось тусклым светом высоких ламп. Впереди стояли вешалки с висевшими на них платьями, кофтами, пальто, шубами и гимнастерками военных.

– Выбирайте, – произнес Борис, приглашая гостей к реквизиту.

– Выглядит дороговато, – ахнул Мирон, восхитившись видом одежды.

– Брось, дешевое тряпье! – посмеялся Борис. – Не думаю, что гимнастерки и пальто понадобятся нам снова, но это не значит, что я дарю их вам. Одалживаю, чтобы добраться домой. Как будет возможность, так почтой вышлете на этот адрес.

Ушаков схватил с вешалки ближайшую гимнастерку и накинул на себя. Посмотревшись в зеркало, он стеснительно растянул губы, застегнулся и, разгладив на себе одежду, выдохнул скопившуюся в легких тревогу.

– Напишешь? – спросила Леся.

– Адрес-то? – Борис залез рукой в карман брюк и достал две визитки. – На них все указано, включая номер телефона. Берите, на всякий пожарный, так сказать!

Леся накинула на себя первое попавшееся пальто, положила визитку в карман и застегнулась. Она вмиг оказалась под властью нежного тепла, прокатившегося по телу. Подняв воротник, прижалась к нему щекой и расслабленно вздохнула.

– Вызываю такси? – обратился к ней Борис.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.