Ирина Оганова
Милая

© ООО Издательство "Питер", 2024

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Милая

Валька рос счастливым и улыбчивым. Одно его огорчало – прочерк в графе «отец». Это казалось ему величайшей несправедливостью. Но мать упорно твердила: отец – подводник, так бывает… Позднее всё понял: никакой он не подводник, а просто козёл.

Алевтина, женщина простая, маленькая и пышная, воспитывала сына в строгости. Знала: один он у неё, опора в старости. Валя был вполне послушным, спортом увлекался. Учился неплохо, но и способностей особых не наблюдалось, хоть и смышлёный.

Совсем не похож на мать: высокий, статный, пальцы длинные, как у пианиста, кудри русые. Видно, в породу отца пошёл. Поговаривали, был он командировочным. Диву давались: что нашёл красивый мужик в конопатой почтальонше? Покраше девки имелись!

Жили они в Свердловской области. Вале было тесно в маленьком провинциальном городке, даже Свердловск казался центром вселенной. Из «современных» построек – убогие, ободранные временем хрущёвки с протухшими от грибка лестницами и между ними покосившиеся деревянные домики с кривыми изгородями, в одном из которых Валя с мамой и обитали. Из развлечений – клуб, где показывали кино, которое привозили из центра, и по выходным устраивали танцульки. Стадион. Летом там играли в футбол, зимой заливали каток. Несколько спортивных секций, школа и детский садик. Один универсам, торговые лавки, одна галантерея и пивной ларёк в самом центре. Столовка, где вечно подавали слипшиеся макароны и в большой кастрюле в кипятке плавали жирные сосиски, на подносе сухие котлеты с соусом странного ржавого цвета. Маленькая площадь у административного здания с незатейливой клумбой и белоснежным бюстом В.И. Ленина. По весне Ленина год за годом с усердием покрывали белилами, отчего он изрядно терял узнаваемость. А вокруг на много вёрст убогие деревеньки и уральские леса дремучие, кишащие летом злющим комарьём. До Свердловска на машине два часа, на автобусе гораздо дольше, и ходят редко, не наездишься.

Мечтал Валентин о Питере, в Москву ехать боялся: большая, раздавит. Мать настояла: сначала армия, потом выбирать, куда ехать и чем заняться. Главное – мужиком стать. Валентин материнской воле не сопротивлялся, армия так армия. Правда, не хотелось ему мать одну оставлять. Бывало, задерживается она с работы – не ждёт, пока придёт, сам картошки начистит, салат настругает, стол накроет. Полы мыл с усердием, своё постирает и развесит во дворе. Участок небольшой, но ухода требует. Картошку сажать помогал, и дом подлатать надо, совсем ветхий.

Провожали новобранцев всем городком. Одноногий сосед с баяном на костылях приковылял, датый слегка. Ему придавило ногу на стройке, и с тех пор промышлял своей игрой на баяне, кто сколько даст. Его из жалости и на свадьбы приглашали и на поминки, хоть и не особый мастак был в своём деле. А вот выпить крепко любил, особенно когда жена ушла, топил своё горе в беленькой. Алевтина смотрит по сторонам, огорчается, у каждого парня невеста на шее висит, только её Валечка один, так и не нашёл себе девушку. Кто же ему кроме матери письмецо напишет, да и легче, когда зазноба дома ждёт, время летит быстрее. В автобус ребятки садились, расплакалась.

– Ты что мать! Вернусь я в цельности и сохранности!

А у самого глаза на мокром месте, как у девчонки. С трудом собрался, только носом шмыгал и сопел, как бычок молодой.

Служилось на редкость легко. Офицеры любили его за выполнение устава и весёлый нрав, старшие пацаны не задирали: крепкий парень, держался с достоинством. Там Валя мужиком и стал – в полном понимании этого слова. Девок любил страстно, но боялся. В кино сходит, погуляет, натискается, а как до главного – бежать сломя голову. Думал, вдруг осечка какая, позору не оберёшься.

Ольга, медсестра медсанчасти, была другая – пылкая, жаркая, взрослая.

Солдатики смеялись по-доброму:

– Кто-то остался, кто Ольгу не пробовал?!

Медсестра она была хорошая, опытная, но в остальном – слабая, не могла свой неуёмный темперамент сдерживать, видно, всё от некрасивости: не хотела ни одного шанса упускать. А на Вальке сердце дрогнуло, полюбила она его всей душой, хоть и в сыновья годился.

Судьба у Ольги непростая вышла. Любила она, как медицинского спирта вмажет, о былой своей жизни рассказывать первому встречному. Выскочила замуж рано, вроде по любви неземной. Муж пил. Думала, перевоспитает. Не получилось, бить начал. Дикий, неуправляемый, как напьётся. Сын у них родился недоношенный, больной совсем. Врачи сами предложили оставить, такие не живут долго, порченный, одним словом. Тяжело ей было от сына отказаться, а видеть его ещё тяжелей. Да и муж сказал, что ему такое чудо не надо, позор один. Мать уговаривала, нельзя ребёночка бросать, грех большой. Ни в чём дитя не виноватое. Сколько Бог даст, столько и проживёт. Не послушалась Ольга, долго слёзы лила, на детей смотреть не решалась. Душа переворачивалась. Потом мужа Бог прибрал. Напился в очередной раз лютой зимой и свалился, не добравшись до дому. Ночь стояла, никто мимо не проходил. Рано в таких местах люд спать ложится. Так и околел на морозе, точно собака бездомная. По нему Ольга слёзы не лила. Приняла как освобождение от всех своих бед. Только попивать начала. Сначала с подружками, а потом и в одиночку могла. Человеческий вид не теряла, иногда по месяцу ни капли. Выпьет крепко, на следующий день мужа своего вспоминает, и тяга к алкоголю вмиг пропадает. Второй муж не лучше оказался. Изменник. Направо-налево ходил, мимо ни одной юбки пройти не мог. Сам ушёл к другой. Ревность Ольгу не душила, знала, и эту бросит. Порода такая, скотская. Одна осталась – устроилась в воинскую часть. Внимания со стороны солдатиков хоть отбавляй, кто ж устоит. И понеслось.

Валя поначалу боялся её люто, вскоре привык и к ласкам, и к словам нежным, порой симпатичной казалась – видно, от любви своей расцветала. Он знал: рано или поздно встретит свою настоящую любовь, правда, много требований у него было: красивая, неглупая, и чтобы из благородной семьи, и отец был, и гордиться ею мог.

Считал, что все, кто без отца воспитываются, вроде как недоделанные, ущербные. Обидно становилось, когда обзывали его нагулянным или того хлеще. Дети в их городке с малолетства матом изъяснялись. Никто на это внимания не обращал, даже женщины этим грешили и ничуть не стеснялись крепкого словца. Но тогда совсем мальцом был и за себя постоять не умел. Постарше стал, никто из мальчишек не решался эту тему трогать. Сразу в морду давал. А бил он крепко. Мать не ругала. Покачает головой, прикусит губу и промолчит. По таким вещам в школу не ходила, узнавать, кто прав, кто виноват. Однажды не выдержала и сказала – нет твоей вины Валя, на мне она лежит. Только ничуть не жалею. Верни время назад, так же бы поступила.

В армии Валентин друга нашёл близкого и надёжного. Семён, щуплый очкарик из ленинградской интеллигентной семьи, покорил сердце Валентина. В нём было то, чего так не хватало ему и к чему он неосознанно стремился. Они стали необходимы друг другу.

Валя как коршун защищал друга-ботаника от нападок дерзких дембелей, хотя тот и сам мог договориться с самим чёртом.

Семён попал в армию по твёрдому убеждению отца, уважаемого профессора, доктора исторических наук. Сёмка любил жизнь красивую. А на достойную жизнь нужны были бабки, и он знал, как их заработать, – фарцевал, да и валютой не брезговал.

Отец не понимал, за что такое наказание? Но сильно не ругал, в шутку называл «позором семьи» и регулярно отмазывал в милиции – связи имелись. Верил, что однажды блажь пройдёт и станет Семён человеком. Нет-нет да и вспомнит, что сам не подарком был. Лет в двенадцать подговорил одноклассников хлопушки в школу на урок математики принести и одновременно хлопнуть. Математичку никто не любил, несправедливая, но зачинщиком являлся именно он. Учительша чуть в обморок не упала, долго в себя прийти не могла. А его после разбирательства хотели из школы отчислить за хулиганское поведение. Директриса была уверена, что без его участия никто бы не решился на такой гнусный поступок. Благо тогда отец помог, как и он, вечно горой за своего Сёмку.

Валентин слушал байки друга, затаив дыхание: и про девочек, на которых Сёма денег не жалел, заваливал подарками, и про застолья с икрой и шампанским. Сам Валя такого и в глаза не видел.

Да и в армии Сёма не терялся, всегда находил возможность свалить до утра, приплатив дежурному офицеру, или купить увольнительную у командира роты за деньги или продукты с сигаретами. А деньги у него всегда водились, друзья грели. Вот что умел Семён, так это заводить друзей. Порой к самому неприступному дорогу правильную найдёт, словом или делом. Никогда не крысятничал и делился тем, что отец присылал по особому дозволению начальства. Один упёртый нашёлся, борзый. Невзлюбил Семёна за исключительное положение. Так Сёма полгода потратил, окучивая его. Парень сдался, признал его равным и перестал задирать.

Семён дембельнулся первым. Слегка приобнял Валю на прощание и похлопал по плечу:

– Давай, брат, отслужишь – жду! Такие дела закрутим! Видишь, как в стране всё меняется, только успевай.

Валентин понимал, что Сёма – его лотерейный билет, вход в новую жизнь. Все провожали Семёна с грустью, от новобранцев до старожилов. Скрашивал он нелёгкую жизнь солдатиков. Даже Ольга-медсестра повисла у него на шее и ревела белугой. Наверное, потому, что скоро и её Валечка вот так же соберёт свои пожитки и растворится в свободной жизни, подальше от её опеки. А ведь как она только не старалась его к себе приручить. И кормила сытно, и спирта отливала вдоволь, и утехам придавалась со всей страстью, на которую была способна её израненная душа.

Домой Валя вернулся другим.

Алевтина поняла: перечить сыну не с руки, всё равно уедет. Угрюмый стал, что-то всё решает, в голове крутит. Иногда задумается, кличет она его, кличет, а он не реагирует. То ли здесь, то ли нет. Если бы в Свердловск отправился, она бы и слова не сказала. А Ленинград далеко, на автобусе не доедешь. Горе, одним словом. Не знает, как с этим смириться. Какие слова найти, чтобы отговорить.

– А как же я, сынок?!

– Как-как, молча… На ноги встану, к себе перетащу, не сомневайся. И заживём мы с тобой… Всё для тебя сделаю!

Она знала: как сказал, так и сделает, и поутру с дальним родственником укатила в Свердловск на поиски гражданского, ничего не сказав Вале – против будет. Страну уже наводняли модные заграничные шмотки, а может, и не модные вовсе, и шились за углом, но народ брал, устал в отечественном ходить. Алевтина давно откладывала, думала, Вальке на свадьбу, а тут такое дело – сын в Питер едет, снарядить надо, да и проводы устроить достойные, народу-то много, всех звать придётся.

Валя с дружками гулял, портвейн дешёвый пили за встречу, домой пришёл – мать счастливая, а перед ней чудо-стопка вещей невиданных: и джинсы, и костюм спортивный, и футболки заморские…

– Мам, ты что??? – А у самого ком в горле, то ли от счастья, то ли от обиды за мать: всю жизнь вкалывала, себе во всём отказывала, давно на женщину перестала походить от бабской безысходности.

– Ничего, дай срок, у меня как королева ходить будешь! – лепетал Валя от смущения, расчувствовался больно.

«Дело делать надо, а не сопли распускать». Проглотил горький ком в горле, и такая в нём уверенность зародилась, что ни о чём думать больше не может, как только о скорейшем отъезде, точно промедление смерти подобно.

Попрощаться с Валентином многие пришли. Мать даже приревновала чуток. Это же такое личное, сына в дальнюю дорогу проводить. Хотелось с ним наедине остаться. Слова напутственные сказать, расцеловать, к груди прижать. К чему такие проводы – кто на гитаре бренчит, кто бутылку водки по кругу пускает. На мать времени не осталось. А нюни при всех распускать неудобно как-то. Вот и стояла она с глупой улыбкой, скрестив руки на груди, чтобы волнение скрыть. Когда обнял на прощание, не выдержала, уткнулась в него и завыла от боли сердечной. Один-единственный, счастье её ненаглядное.

Долго вслед автобусу махала. Уж не различить его вовсе, а она всё машет и машет и слёзы с лица утирает. Выхватила бутылку водки из рук дружка его близкого, сделала два больших глотка, выдохнула, утёрла рот тыльной стороной ладони и улыбнулась. Что это она за рёв устроила, коли её сын за счастьем едет. Радоваться надо. Всех, кто смог, к себе домой пригласила. Картошки с салом нажарила, банку огурцов солёных открыла, капусты квашеной в миску положила, маслом подсолнечным залила, колбасы докторской нарезала. Провожать – так весело, пусть и нет больше её Валечки за общим столом.

Семён встречал друга лично, приехал на какой-то развалюхе. Правда, Валька аж присвистнул от удовольствия: встретил, да ещё и на колёсах!

Узнать Семёна было сложно. Стиляга да и только. И манеры другие. В армии старался на всех походить, чтобы не отличаться особо. А тут чисто аристократ, и разговор другой, витиеватый, красивый. Обнял по-прежнему тепло и сердечно. По всему было видно – рад безмерно.

– Сём, а жить-то мне где? Ума не приложу… Может, угол какой снять? Мать денег подбросила, а там, может, и работу найду…

– Какой угол, Валёк! Ко мне жить поедешь, я уже и своим сказал. Только ты на них не обращай внимания, пережитки прошлого они у меня, но не вредные – тоже хлебнули по самое не могу по своей еврейской линии.

Валя знал, что Семён – еврей, но что это значит, до конца не понимал.

Все его знания сводились к тому, что если еврей, то обязательно хитрый, и все беды от них; правда, про Семёна такого не сказал бы, хитрый, конечно, зараза, так это, видно, от ума, а не от злого умысла.

Приняли его хорошо, похоже, Сёма какую-то жалостливую историю наплёл, уж больно внимательны были – и сына единственного любили, и всё, что с ним связано. «Вот тебе и евреи! – думал Валентин. – Завидуют им люди. А то, что Христа распяли, так он вроде тоже евреем был».

Всё устройство их дома и жизни удивляло Валю, начиная с накрытого на завтрак стола и до вечерних ужинов с бесконечными спорами о политике, искусстве и других житейских делах. Валька многого не понимал, но интерес имел огромный, особенно когда Генрих Давыдович рассказывал всякие исторические байки, в которых шарил не по-детски, профессор всё-таки! «Это ведь как генерал в армии, а может, и выше!»

Мама Семёна играла на скрипке в каком-то оркестре, Валька толком не знал, в каком, но видно, что не в простом, раз часто уезжала на гастроли за границу. Туда кого ни попадя не отправляют честь страны защищать. Вот он вряд ли когда там окажется.

Любовь Исааковна – маленькая, хрупкая дама с трогательными завитушками на голове, с небольшой горбинкой на носу, на котором восседали не по размеру очки в роговой оправе, и с постоянной полуулыбкой на лице – олицетворяла саму доброту. Она резко контрастировала с суровым на вид Генрихом Давыдовичем. Только это было напускное, и в доброте он ничуть не уступал супруге.

В доме всегда суетилась немолодая женщина Светлана Ивановна. Они называли её помощницей, а не прислугой, что вызывало у Валентина чувство уважения к этой почтенной паре. Светлана Ивановна своя, из простых, чем-то мать Алевтину напоминает. Но с манерами, видно, в профессорском доме научилась: и всегда гладко причёсана, и передничек белый накрахмаленный. Пахнет зефиром, иногда блинчиками, а то и клубничным вареньем.

Генрих Давыдович – человек обстоятельный, спорить бесполезно:

– Погуляйте немного и в институт со следующего года.

– Семёну что? Башка умная, а я-то куда? Смогу ли?! – сомневался Валька.

– Сможешь, – убедил Генрих Давыдович и улыбнулся. – Поможем, на подготовительные пойдёшь, я устрою. Ещё и Сёмкиной башке, как ты говоришь, фору дашь.

Нравился ему Валентин, и за сына спокойно было: прикроет, если что, времена сложные.

Валю решили в Финансово-экономический засунуть, а Семёна в Университет на юридический, сам пожелал.

– Я должен знать законы и знать, как их обходить, – смеялся дальновидный Сёма.

Сёма быстро освоился после армии, стал думу думать, деньги нужны. Страна трещала по швам, бурлила, как встревоженный вулкан, доживая по старым правилам. Дружки надёжные тему подкинули – «матрёшечный бизнес».

В СССР продукция народных промыслов: палехские шкатулки, гжельский фарфор, жостовские подносы, хохлома, павловопосадские платки – всё строго шло в валютные магазины «Берёзка», на прилавки попадала лишь маленькая часть. Вот эта маленькая часть и доставалась «матрёшечникам» через своих людей из торга, за долю малую – иностранцы всё скупали, спрос был огромный.

Учёба Валентину давалась нелегко, особенно в первый год. Чужим он себя чувствовал, трудно приживался, но упорно и с надеждой, а деньги «матрёшечные» радовали, и матери исправно посылал – скучал по ней невыносимо. Мать часто к нему во сне приходила. Сидит за столом, подперевши рукой щёку, и смотрит на него ласково. Лицо всё в мелких морщинках-бороздках, а глаза лучистые, молодые-молодые. На столе в миске пельмени, её руками слепленные, сверху большой кусок масла тает, из стороны в сторону перекатывается. То на речке жарким летом сидят на бережку. Он малец совсем, чуб белый выгоревший. Она, как обычно, в платочке цветастом назад повязанном, соломинку во рту держит и пожёвывает. Привычка у мамы такая, сколько себя помнил. Разные сны снились. Такие реальные, что просыпался среди ночи, не понимая, где он, в Ленинграде или у себя на Урале. На расстоянии родные места уже не казались такими скучными и безликими, одна природа чего стоит. Да и люди в целом хорошие, не подлые, работящие и весёлые. Вроде скромно живут, но спроси: «Как жизнь?» – ответят: «Всё хорошо, слава богу».

Алевтина гордилась и местным рассказывала, как сын её в люди выбился, учится в институте и работает, только не свидеться пока, может, к лету приедет.

А летом закрутило друзей: ленинградское лето особенное, ночи белые, девчонки в коротких юбках. На каждой скамеечке в парках влюблённые целуются. Компании собираются, пиво пьют и под гитару поют. Толпы молодёжи снуют по центру. Мосты под радостные возгласы разводятся. Дурман сирени с ума сводит.

– Валь, надо квартиру тебе снять. Будешь жить как свободный человек. И я, если что, остаться смогу, и тёлки… Сам понимаешь…

Валя мягче был, не мог девчонок так называть, хоть и непостоянный, до всех охочий после опыта с Ольгой-медсестрой, но к женскому полу с уважением, даже если на раз. Девушки думали: ну всё, влюбился, на крючке, а его и след простыл.

Сёма баб презирал, дешёвками продажными называл, а они к нему липли, чувствовали, что при деньгах, щедрый и толк из него будет. Семён понимал время, чуял наживу, фартовый был, всем занимался: спиртное, компьютеры – деньги рекой потекли.

В страну хлынул поток дерьма, который продавали втридорога. Невиданные яркие упаковки манили обывателей. Детвора выпрашивала у родителей банку чипсов, чупа-чупс, киндер-сюрприз или жвачку, из которой надували шары и соревновались, у кого шар больше или щелчок громче, когда лопнет. На улицах замелькали иномарки всех мастей. Тюнингованные, с затемнёнными стёклами сновали отечественные лады. Наиболее дерзкие снимали глушитель, рёвом и рыком автомобилей пугая прохожих. Особым понтом было включить импортный магнитофон на полную мощность, открыть окна и проехаться по центральным улицам города. Новые времена – новые порядки. Открылись границы.

– В Германию поедем, тачки приличные купим, подержанные, сами пригоним…

– Ты что, Сём, двинулся? Посмотри, на каких ребята рассекают! И ехать никуда не надо, сюда пригоняют.

– Валь, знаю я этих ребят. Морды бандитские! Дармоеды с барсетками. Пусть на ворованных ездят, крутых ослов изображают за три копейки. Я за эти деньги скромнее возьму, зато честную. Вот посмотришь, скоро будут свои тачки тёмные с перебитыми номерами от ментов прятать.

Как в воду глядел. Недолго фраера кайфовали. Начались облавы на ворованные машины. Их в основном из Германии гнали. Менты себе новую наживу придумали, за деньги, и немалые, приходилось тачки выкупать.

А братков не любил Сёма, с трудом терпел. Быдлом называл. Серые, необразованные, понаехавшие со всех городов. Злило его, с каким упорством они стремились к красивой жизни, жрали чёрную икру ложками в ресторанах и носили аляповатые пиджаки с тяжёлыми золотыми цепями на шее, а то и с крестами, безбожники. Рангом пониже в спортивных костюмах с кожанками рассекали, моду свою повсеместно ввели. Не разберёшь, где кто.

Удивлялся, как они с головами боксёрскими, отбитыми такую иерархию в своих рядах учредили, как в армии. Всё под свой контроль норовили взять, всех крышеваться принуждали, а недовольных избивали, а то и жизни лишали. Жестокость невероятная царила. Больше всех бизнесменам доставалось и девчонкам симпатичным. Любую на улице дёргали и в машину к себе тащили, мало среди бандюг благородных было, но случались. Почему-то часто на проститутках женились, идеальный союз – бандит и продажная девка. Что-то родственное, видно, в друг друге находили. А девочки из хороших семей их избегали, за что тоже порой отгребали по полной.

Первый раз поднаехали на Семёна в модном ресторане. За девчонку малолетнюю вступился.

– С кем работаешь? Что такой борзый, попутал что?!

– С Валькой, – не растерялся Сёма. – С Валькой Уральским.

Произнёс он это с такой вызывающей уверенностью, что пацаны только переглянулись, вытянув морды, не решаясь спросить, кто это. Валентин быстро нашёл общий язык с пацанами, да и свердловские промышляли в Питере, приняли его – правильный парень, глаза не бегают.

– Валька Уральский! Ничего я тебе кличку придумал! – давился от смеха Семён.

Валентина к себе звали многие группировки, обещали жизнь лёгкую. Ни к кому не захотел, но на бокс пошёл – пригодится.

Алевтина уже несколько раз наведывалась в Ленинград, таща всякую снедь любимому сыну. Валька мать баловал, по бутикам питерским таскал.

– Куда мне всё это? Да и не шьют такое на коров!

Валя силком запихивал её в кашемировый светлый кардиган.

– Ну маркий же!

В ресторанах Алевтина шёпотом спрашивала:

– А сколько это стоит?

Если узнавала, то до утра на чём свет поносила хозяев, называла их гадами и кровососами. Валя мать огорчать не хотел, врал порой, отходил рассчитаться и молчал тупо, глаза отводил, если она со стола подбирала, что не доела, в салфетки трепетно заворачивая, – понимал мать.

– Женишься-то когда? Внуков хочу. Что так долго выбираешь?

Одной зимой решили с Сёмой в Доминикану смотаться – экзотика!

– Валь, отель возьмём на уровне и бизнес-классом полетим. Надо к хорошей жизни привыкать. Только я не один полечу… С тёлкой одной, с Маргаритой.

Маргарита – высоченная и тонкая – полностью соответствовала вкусам времени. На Валентина впечатления не произвела, любил маленьких, ладненьких, да и раздражала его, мешала отдыхать – прилипчивая. Ни на шаг от Семёна. Они по делам сядут поболтать – с дурацкими вопросами лезет. В картишки перекидываются, на шее у Сёмки повиснуть норовит. Ласки кошачьи, взгляд вечно подобострастный. Как есть безмозглая!

А Семён ходил гордый. Маргарита была его находкой. Выкопал в каком-то спальном районе, в тьмутаракани, голосовала на дороге. Приодел, отмыл от краски дешёвой, и вот – модель да и только.

– Сём, а ничего, что она двух слов связать не может?

– Брат, так это её главное достоинство. Зачем мне баба умная. Мне что с ней, кроссворды отгадывать?!

Он всерьёз увлёкся преображением Маргариты. Наряжал точно новогоднюю ёлку и получал невероятное удовольствие, когда выводил своё детище в свет, наблюдая, как мужики сворачивают головы. Нужно отдать должное – Маргарита дешёвкой не была, по сторонам не пялилась. Верная. И всему училась быстро. Вкус природный имелся и, главное, упорство. Генрих Давыдович выбор сына не одобрял, был вежлив, но угрюм, когда сын в очередной раз тащил её в гости на семейный ужин. Не понимал он такой красоты на одну извилину.

Проезжал как-то мимо дома сына, заехал без звонка, а там она хозяйничает словно у себя дома. Семён тогда лишь улыбнулся и попросил её чай накрыть. Посидели поболтали. Вернулся домой, всё жене рассказал.

– Ничего страшного, Генрих. А то одна за другой сменяются, дня не пройдёт. Правда, и эта Маргарита ненадолго задержится. Можно подумать, ты Семёна не знаешь. И в кого он такой уродился?!

За Генрихом Давыдовичем самим грешки водились, особенно когда помоложе был, поэтому быстро разговор на другую тему перевёл. Дела давно минувших лет, что об этом вспоминать. Правда, на его отношениях с Любочкой это никогда не сказывалось, умел следы замести, ловкий, но женщин любил, как и любой мужчина его национальности. На серьёзные отношения никогда не шёл, чуть что, бежал без оглядки.

Семён мозг, Валька – при нём. Всё пополам, всё на двоих. Транспортную компанию открыли, к недвижке стали приглядываться.

– Сейчас торговые площади надо брать, потом всё поделят, самое время суетиться, Валёк, – говорил Сёма. – Отдыхать на пенсии будем, на своём острове с мулатками!

Любил он баб красивых и чтобы непременно с длинными ногами, как в журналах.

Купили квартиры элитные на одной лестничной клетке на Васильевском острове. Евроремонт забахали достойный. Маргарита к Сёме окончательно переехала со всеми платьями да сумками, что подарил. Семёна всё устраивало: молчит, вопросы не задаёт – где ты? с кем ты? – хоть на сутки пропади, хоть на неделю. Главное, замуж не тянет, понятливая. Знала: если и бросит, то без содержания не оставит, пока другого кормильца не найдёт. Только не нужен ей другой, полюбила она Семёна сильно, всей душой, как на бога смотрела.

Обожал Валентин ездить к Сёмке на дачу, душевно, по-домашнему. На рынок сам шёл, выбор мяса на пельмени не доверял никому, и фарш сам делал, и пельмешки крутил – ровненькие, один к одному, благо мать научила. Генрих Давыдович с супругой были чрезвычайно благодарны, где ещё таких настоящих отведаешь? А то всё шашлыки да шашлыки.

Марго не брали – без объяснений. В городе с ней куда ни шло, а на даче – святая святых. Что старикам кровь пить? Не принимали они её, особенно Генрих Давыдович.

Одним летом чуть ли не каждые выходные мотались в Репино. Лето стояло знойное, совсем не питерское, курортное. Просто загляденье, по трассе на машине с ветерком. И музыку на полную катушку. Поток машин мчится, водилы на их тачку заглядываются. Если красивая девчонка за рулём с подружкой едет, обязательно в соседнем ряду пристроятся. На дороге так и знакомились. Машины позади сигналят как сумасшедшие, а они с девчонками телефонами обмениваются. И кругом красота невероятная, особенно когда видишь, как сосны до небес свои стволы тянут, друг с другом соревнуются, с берёзами на белых стволах перешёптываются и ели машут им вслед раскидистыми лапами.

Этот день особенно жарким был. Приехали на дачу, разморило от духоты. Кузнечики стрекочут, шмели вокруг цветочных клумб жужжат, цветок послаще выбирают. Аромат непередаваемый. Лето – одним словом.

– Поехали на Щучку, поплаваем, залив цветёт, не залезть, – предложил Сёма. – На великах сгоняем, пока мать окрошку делает.

На озере народу – не пропихнуться. Всё пестрит разноцветными полотенцами. Дети с визгом резвятся в воде, только и слышны окрики встревоженных мамаш: «Не заплывай далеко! Хватит, вылезай из воды!» Совсем маленькие у самой кромки копаются в песке совочками. Многие взрослые устроили настоящий пикник и достали из сумок всё, что принесли с собой. Забавно, но суетно. Решили искать место поукромней, хоть и пол-озера объехать пришлось. Нашли песчаный островок и вход в воду приличный, людей совсем немного.

– Валька! – из-за кустов выскочила смешная девушка в бикини. – Сто лет тебя не видела!

Казалось, она лопнет от счастья и удачи. Валя старался из последних сил, но не смог вспомнить ни имени, ни кто она ему будет.

– Да-а-а, привет-привет!.. Познакомься, Семён, друг мой.

– Лиза. А я с подружкой, она к выпускным готовится, приехали поплавать, поваляться…

Валя посмотрел на то место, откуда только что выскочила Елизавета. На большом белом полотенце лежало стройное, кукольное создание оливкового цвета. Она была похожа на хрупкую изящную статуэтку. Длинные тёмно-каштановые прямые волосы были убраны в хвост, что подчёркивало её нежный овал лица. Неосознанно подошёл к ней поближе, но девушка не отрывалась от чтения, при этом морщила нос, давая всем видом понять, что ни на какой контакт не пойдёт.

– Моя подруга Саша, – сказала тихо Лиза. – Она с таким гонором, не трогай её!

Валька уже ничего не слышал, не в силах отвести от девушки взгляда.

– Александра, разрешите познакомиться. Валентин.

Он безнадёжно тонул в её янтарных глазах. Саша повернулась, хмыкнула и опять уткнулась в книгу.

– И что вы такая сердитая? Пошли купаться, хватит зубрить.

Семён сразу понял – заторчал Валька как-то по-особому, со смущением. Не видал он таким друга. «Ну да, смазливая, – отметил про себя, – только мелкая какая-то, точно подросток…»

– Девушки, а давайте к нам на окрошку. Приглашаем!

Лиза опустилась на корточки и стала шептать, уговаривать:

– Саш, ну что тебе стоит? Не съедят тебя, а мне знаешь как надо! Думала, уже и не встречу его никогда! Они ребята непростые, при делах больших. Если что, я и на второго согласна. Не пойдёшь – обижусь!

– Лиз, бери сразу двоих, уступаю! У меня экзамен завтра, вечно приключения ищешь!

– Саш, это ты у нас из обеспеченной семьи, а мне кормиться как-то надо и тряпок новых хочу.

– Ладно, уговорила… Учти, Лиза, на пару часов! – пробубнила Александра, аккуратно укладывая книжки в большую холщовую сумку.

Генрих Давыдович ничуть не удивился, что ребята вернулись с озера с двумя симпатичными девочками, дело молодое. Вспомнил себя и улыбнулся. Сашенька особенно понравилась: хорошенькая, чувствуется, из семьи не простой, с манерами. «Вот бы моему мерзавцу такую, слова бы поперёк не услышал!» – подумал Генрих Давыдович и вздохнул.

Сидели долго, болтали, и Александра оказалась вовсе не гордячка. Разговор поддерживала, смеялась над шутками Генриха Давыдовича, и о себе охотно рассказывала.

Саша была полукровка: мать русская, отец обрусевший грузин. В маленьком возрасте с родителями переехал в Ленинград, окончил Высшее мореходное училище имени Макарова, плавал в загранку, позже занялся бизнесом и прилично преуспел.

С интересом разглядывал Семён смуглое чудо. В ней чувствовалась какая-то уверенность, достоинство, и внешность необычная, видно, что не русская, а кто – непонятно.

– Она моя! – прошептал Валька. – Слышишь, моя! Не пялься!

– Да она и не в моём вкусе! Зверёк экзотический.

Семён для убедительности скривил морду.

А Валька влюбился, сильно, по-настоящему, не мог дождаться утра, спал плохо, грезил Сашенькой. Успокоился, только когда позвонил ей и получил согласие на встречу.

Всю неделю по вечерам бегал к ней на свиданки, непременно с букетом. С любовью выбирал подарки, хотелось бесконечно радовать. Всё было впервые: и то, что испытывал к ней, и как тосковал, не успев расстаться. В койку не тянул, полюбил слишком. Никого не замечал вокруг.

Каждый вечер подвозил любимую домой, адрес знал и ровно через неделю, в субботний вечер, поднялся на четвёртый этаж и позвонил в дверь. Открыла интересная женщина с Сашкиной улыбкой.

– Простите! Я бы хотел поговорить с отцом Александры. Я Валентин.

Женщина с удивлением смотрела на него.

– Да, Саша говорила о вас.

В коридоре показался Серго и сама Александра. Валька еле стоял, ему казалось, земля уходит из-под ног. Протянул маленькую коробочку Саше. Там лежало красивое кольцо с бриллиантом.

– Простите, я прошу руки вашей дочери! – обратился Валентин к отцу Александры.

Он был абсолютно уверен, что именно так торжественно надо сделать предложение и тянуть более нельзя. Жить в постоянном страхе потерять её стало невыносимо. И откуда только появился этот страх, Валя не понимал.

– Молодой человек, пройдите в мой кабинет, поговорим…

Александра молча ушла в свою комнату и закрыла за собой дверь. Не осознавала, что происходит, всё казалось нереальным и киношным. Долго лежала на кровати, раскинув руки, и смотрела в потолок. Только прошла боль расставания. Только начала привыкать к жизни без Адама.

Адам был её первым осознанным мужчиной. С ним она превращалась в гуттаперчевую куклу: делай что хочешь, не больно! Ушла сама, устав от измен и равнодушия, дав себе слово: «Пусть любят меня, безумно любят – любить мужчину неблагодарное занятие!»

Она не слышала, как ушёл Валентин. Поплакала и заснула.

Утром отец сказал:

– Сашка, мне понравился этот парень. Он действительно тебя любит, и я уверен, у него есть будущее. Да и пора замуж. Я дал согласие, и тебе отказывать не стоит. Послушай отца – он способен оценить тебя по достоинству, а это самое важное!

Молча выслушала отца Саша, не перечила, лишь кивнула головой. «Может, Валентин и есть моя судьба? Так что тянуть!» А в том, что он её сильно любит, она не сомневалась, только удивлялась, как быстро всё произошло. Ещё вчера и не помышляла об этом. Да, приятный парень, хорошо, что оказался рядом в правильный момент, когда сердце наполнено разочарованием и теряешь веру в то, что когда-нибудь сможешь стать счастливой. Саше хотелось, чтобы у неё было так, как у мамы с отцом, и Валентин безусловно подходил.

Со свадьбой решено было не откладывать – две недели на всё про всё.

– Женюсь, – сказал Валя между прочим Семёну.

– На ком?

– Как на ком?.. На Саше…

Валя скрывал, что встречается с Александрой почти каждый день.

– Ты не торопишься? К чему такая спешка? – В голосе друга слышалась горечь.

От Валентина не ускользнуло, что Семён неожиданно примолк, смешно втянул голову в плечи и стал похож на обиженного попугая. Иногда беспомощно моргал глазами и непроизвольно крутил головой в знак несогласия. Зрелище было забавным, и Валя не сдержал смеха. Реакции от Семёна не последовало.

«Завидует! – решил Валентин. – Или ревнует. Никогда за ним такого не замечал. Неужели он думает, что моя женитьба сможет как-то отразиться на нашей дружбе!»

А вот Лизу чуть не хватил удар.

– Подлая ты, Сашка, увела парня! И что они в тебе находят? Не любишь ведь его! – гневно выкрикивала Елизавета, багровела, дула и кривила губы в зловещей улыбке. В неё точно дьявол вселился, и остановить поток обвинений, обрушившийся на Сашу, не представлялось возможным. Она потеряла способность слушать другого и соображать одновременно.

– А мне и не нужна любовь, – спокойно отвечала Александра. – Мне семья надёжная нужна. Хватит, любила уже, пусть теперь меня любят!

Свадебное платье Саша не выбирала, не было ни времени, ни желания. Купила первое мало-мальски подходящее. Когда примерила платье, долго разглядывала себя в зеркало, подняв волосы кверху. Оно шло ей, белизной оттеняя смуглую кожу.

– Ради этого стоит выходить замуж! – восторженно воскликнула Саша оторопевшей от такой красоты Лизе.

– Завидую я тебе! – Не выдержала Лиза, раскраснелась и зашмыгала носом. – Почему тебе всегда достаётся самое лучшее?

– Не придумывай! Это ты сейчас на эмоциях говоришь. Один Адам чего стоил!

– Так сама виновата! Кто тебя заставлял терпеть столько времени. Хороших парней отшивала, а на козла время тратила.

– Наверное, не я одна такая. У всех случаются ошибки, – не уступала Саша и крутилась перед зеркалом, прикладывая к волосам белоснежную фату.

Она отдавала себя на заклание едва знакомому человеку, сулившему счастливую жизнь, спокойствие и защиту. Порой её посещали сомнения, и она угрюмо слонялась по квартире, не находя себе места.

Скоро придётся покинуть родной дом и уехать навсегда. Она разглядывала каждую вазочку, книги на полках, гладила рукой скатерть на столе. Болело в груди и мучала тоска. Как свыкнуться с этим? Нестерпимо захотелось остаться рядом с мамой, каждое утро видеть её улыбку и целовать в щёку, слышать шаркающую походку отца по коридору. Как страшно в один миг оставить то, к чему так привыкла! Неужели все невесты испытывают такие же чувства? Или с радостью бегут от родительской опеки?

– Ну что ты, Саш? Ещё не поздно, давай всё отменим! – твердила мама и утирала непрошеные слёзы.

– Как ты себе это представляешь?! Поздно!

Перед самым выходом в ЗАГС позвонил Адам.

– Я не могу без тебя… Давай всё забудем и начнём сначала.

Воспоминания разом нахлынули и чуть не сбили её с ног. Всплывало только всё хорошее, что связывало с Адамом. Из демона он мгновенно превратился в ангела, но Саша знала, что это всего лишь иллюзия. Так было, и не в первый раз. Она собралась с духом и уверенным голосом произнесла, что выходит замуж и что всё кончено.

Алевтина приехала день в день к свадьбе, раньше не смогла, билетов не было. Увидев Сашу, стесняться не стала – слишком прямолинейная – и сокрушённо сказала вслух:

– Не пара она тебе, не твоего поля ягода. Больно интеллигентная! Намаешься, сынок…

Свадьба была весёлой. Народу пригласили немерено, широко гуляли. Невеста сидела с красными от слёз глазами, все думали – волнуется. Сёма демонстративно припёрся с Марго. Вырядил её на все сто, многие потом обсуждали подругу свидетеля: «Хороша, чертовка!»

Лизка всю дорогу не слезала с Сашки:

– Смотри, не будь сукой! Сама пристроилась и меня не забудь!

Валентина всегда удивляло: что у них общего? Да кто поймёт – можно подумать, они с Семёном братья-близнецы! «Только у девчонок по-другому всё же, – рассуждал Валя. – Должна быть общность и в достатке семьи, и в воспитании. А эти точно с разных планет». Честно говоря, ему не слишком нравилась их дружба: как пить дать, станет Лизка его Сашеньку с пути правильного сбивать и советы дурные давать. У них и так не всё крепко, считай, едва знакомы. Любила бы она его, как он, до беспамятства, тогда другое дело – и чёрт не страшен.

С трудом Саша вставала со стула, точно каждая нога по пуду, когда гости, кто кого перекричит, орали «Горько! Горько!», и прикрывала глаза, чтобы спрятаться от самой себя. Не получалось у неё радоваться, и заколки, которые прикрепляли фату к волосам, сильно сдавливали голову. Хотелось сорвать её и убежать куда глаза глядят. Только мать Александры понимала, что творится с её единственной дочерью, и зорко следила за всем, что происходит. Знала характер Саши, всего от неё можно ожидать. Ей казалось, сейчас встанет дочь и всем объявит, что не любит Валентина и женой стать ему не сможет, хоть и расписаны уже. К счастью, всё прошло отлично, Саша успокоилась, улыбалась и беззаботно болтала со всеми. А уж какой красивый танец молодожёнов получился! «Ничего, приживутся». Вспомнила себя, какой счастливой была, когда Серго сделал ей предложение, от радости сознание теряла, по большой любви замуж выходила.

После свадьбы молодые прямиком к Вале, Алевтину радушно приютили на ночь родители невесты. Отец Саши был человеком воспитанным и мудрым. Мама поначалу делала лицо, но потом вспомнила, что взял её Серго из нищеты кромешной – за красоту и лёгкий нрав, и смирилась: устроится всё как-нибудь… А свекровь свою она до сих пор забыть не может. Не принимала она её, всё делала, чтобы разрушить их семью. Даже после рождения Александры не сразу успокоилась. Терпением пришлось брать неприступную крепость в лице матери Серго, много сил потратила и слёз пролила. Скажет поперёк слово свекрови – муж несколько дней не разговаривает, мать для грузин – святое. Прикусит язык и терпит.

Александра тихо прошла в спальню и, как была в фате, села на кровать. Всё чужое, и голова кружится от выпитого. Валя присел рядом, нежно притянул к себе.

– Ты только ничего не бойся. Я сделаю тебя счастливой… Тебе понравится, я уверен.

Слёзы катились по Сашкиным оливковым щекам, она то и дело смахивала их и глупо улыбалась.

– Правда?.. Ведь всё будет хорошо?

Так она спрашивала маму, когда шли к зубному или другому врачу, которых она с детства не жаловала и очень боялась. Мама всегда отвечала: «Конечно! Я же с тобой. Если будет чуть-чуть больно, ты потерпи. А я тебя потом пожалею».

– Я обещаю. Ты – самое главное, что случилось в моей жизни. Давай я раздену тебя, уложу, дам чаю, буду жалеть, пока ты не заснёшь.

И Сашка сдалась. Она тонула в нежности. Во всех его движениях присутствовал необъяснимый трепет, точно она некое божество, пред которым он обязан преклоняться по велению свыше. Довлел страх напугать или разочаровать Сашу. Ему хотелось думать, что он у неё первый, хоть это было не так. Сейчас она принадлежит лишь ему и будет всегда принадлежать ему, пока он жив. Никогда никто не посмеет больше дотронуться до неё и пальцем. Любая мысль, что кто-то касался её смуглой кожи, целовал её влажные губы, приводила Валентина в бешенство. Он никогда не мог предположить, что способен испытывать подобную ревность. Новое, неизведанное чувство ещё больше распаляло Валентина, вызывая неуправляемую страсть. Взрыв сотряс его тело, каждый нерв напрягся, застучало в висках отбойными молотками, и он долго не мог прийти в себя. Лишь порывисто дышал и твердил: «Чёрт! Чёрт!» – точно хотел сбросить с себя это наваждение, которое порабощало его.

Алевтина прогостила неделю и уехала слегка недовольная. Попросила невестку звать её матерью, принято так, а та заартачилась: мол, мать у неё одна. Хоть и вежливо, но всё равно неправильно как-то, думала Алевтина. «Будто навек к ним приехала, не могла потерпеть! И Валька хорош, сторону Сашки взял. Не дело это!»

Домой вернулась, говорила только хорошее – что жена у Валентина красавица и умная очень. В общем, расчудесная со всех сторон. Фотографиями молодых весь дом уставила – пусть все видят, завидуют. Самой замуж сходить не удалось. И кому нужна мать-одиночка, ещё и несимпатичная. Правда, внешности своей она не стеснялась, какая уродилась, а вот что сына родила – гордилась и ни чуточки не переживала, что люди скажут. Только люди злые. Мало кто не осуждал Алевтину, сплетни разводили, гулящей за спиной называли. Знала, попривыкнут – и стихнут пересуды.

Был тракторист один из близлежащей деревни, захаживал к ней. Так не сложилось у него с Валькой, сын отца-подводника ждал. Тот и машинки ему приносил, и на коленки посадить норовил. Валя ни в какую не принимает: «Уходи из нашего дома, чужой ты нам!» Помаялся тракторист, помаялся и переметнулся к буфетчице из местной столовой. Вскоре и свадьбу сыграл, да такую широкую, чтобы и до Алевтины дошло, какого мужика она профукала. Обидно стало Алевтине, что шанс устроить свою жизнь упустила, но любовь к сыну перевесила. «Значит, судьба у меня такая. Не всем бабье счастье выпадает. Зато какой сын растёт. Ничего, пройдёт время, и ей ещё все завидовать станут».

Только не укрылось от неё странное поведение невестки на свадьбе. Точно на аркане тащат. Валечка её ничего вокруг себя не замечал, она таким счастливым его ещё не видела. Или заметил и стерпел? Теперь будет она всё время нервничать и гадать, что там у них происходит. Не поторопился ли сын, ту ли выбрал? А может, и напрасно наговаривает. Все люди разные, легко ли молоденькой девушке родное гнездо покидать! Надо о хорошем думать и сыну счастья желать. Главное, чтобы с детьми не затягивали.

Александра, как могла, привыкала к новой жизни. Времени свободного много, на работу только в сентябре, хоть Валя и против. Что, зря пять лет училась? С утра убегала по магазинам, квартиру на свой лад устраивала. У Валентина со вкусом проблемы, всё на кричащее тянет, хотел, чтоб за версту деньгами пахло, золота побольше и шторы дворцовые. Лезла отовсюду его провинциальность и простецкость.

– Саш, ну ты делай, как тебе хочется, – говорил ей Валька, – можешь всё сломать и старое выбросить. И домработницу срочно в агентстве подыщи, ты же у меня принцесса.

Пока один жил, всё сам делал, благо Алевтина приучила. И посуду помоет, и пол протрёт.

Саша ходила каждый день в агентство, как назло, никто не нравился, а тут ещё Валька сообщил, что пригласил своих нежданных друзей из Екатеринбурга на обед. Валя ещё долго Екатеринбург Свердловском называл, не мог привыкнуть.

– Сашенька, их двое, Сёма с Марго и мы. Ты список напиши водителю, он купит всё. Ну сварганишь что-нибудь, а я пацанам Питер покажу, и к трём завалимся.

– Люблю тебя нечеловечески! – кричал уже с лестницы.

«Сварганишь! Сроду у плиты не стояла и тяги к этому не испытывала. Хоть бы спросил: “Саш, а ты умеешь готовить?”» Достала поваренную книгу – семейную, пятьдесят пятого года, – спасибо, мать к приданому подсунула. Полистав, решила, что уж щи какие-нибудь сварит и мясо поджарит. Александра стояла над грудой продуктов, пытаясь вникнуть в процесс готовки.

Всё вроде как в книжке, попробует – вкуса нет в супе, хоть и два часа варится. Чуть не плачет: «Наверное, мясо не то?» Вспомнила, Марго напротив живёт: «К ней сходить, что ли?..»

С Маргаритой у Сашки дружбы не получалось. Так, молчаливо терпели друг друга, а после свадьбы та и здороваться перестала. «Это она от зависти. Не женится никогда не ней Сёма. Вот и бесится».

Подошла Александра к соседней двери, позвонила. «Неужели нет никого?!» Дверь вскоре открылась, на пороге появился заспанный Семён.

– А, Саш, это ты… – удивился он. – А я уже орать собрался, думал, Марго опять ключи забыла. Что стряслось? Война началась или твой дома не ночевал? Так выходной, положено, – ухмылялся Семён.

Саша чуть не плакала и точно так же хмурила нос, как в тот день, когда он увидел её впервые. «Зараза, глаза бы её не видели!!! В ней живут две Сашки: одна вполне взрослая, а вторая – ребёнок. Скажи ей, что к нему сегодня ночью приходил дух Ленина, и она, не подумав, удивлённо выпучит глаза и скажет: “Да-а-а-а-а???”»

– Сёма, беда! Я щи варила, а они на щи совсем не похожи! Вода какая-та!

– Успокойся, пошли, покажешь свой шедевр.

– Да-а-а, Саш… Это, конечно, не щи! Будем из них харчо делать.

– Какое харчо! Это же щи… – У Сашки кривились по-детски губы.

– Хочешь, будем плакать вместе? – Он поймал себя на мысли, что она – другая, не такая, как все, слишком нежная и ранимая. – Подожди…

Он принёс из дома томатную пасту и кучу специй.

– Пробуй теперь. Моя вариация на тему харчо.

Семён хмыкал и суетился над плитой, как заправский повар.

– Я не знаю, как это называется, но есть можно. Давай ещё петрушки сверху, – лезла с советами Александра.

– Саш, это всё? У нас на обед только харчо-щи? Тогда хлеба режь, не жалей, – смеялся Сёма.

– Ещё мясо… Но с ним тоже беда!

– Здесь неподалёку шикарная кулинария. Никто не догадается. Маргарита не скажет, сама целый год оттуда меня кормила, пока я её не выкупил.

Семён оказался прав, гости ели с удовольствием и нахваливали хозяйку. Лишь Маргарита ухмылялась и многозначительно поглядывала на Семёна, всем своим видом показывая, что она-то знает, откуда сии кулинарные шедевры. Скрыть неприязнь к Александре ей не удавалось, даже не останавливали недовольные взгляды Семёна, и она на все ахи и охи собравшихся продолжала ехидно ухмыляться. Больше всего её озадачивал вопрос, каким образом и при каких обстоятельствах Саша узнала о её кулинарии. Сама бы точно не нашла. А вдруг он с ней ходил и помогал с выбором? Все салаты именно те, которые Маргарита покупала к столу, и Семён нередко заезжал туда, когда вскрылся её обман, купить цветную капусту в кляре и тушёную квашеную капусту. Ел он её с жареными сосисками и утверждал, что вкуснее ничего нету. Именно эта капуста красовалась в большой миске, а сверху для красоты лежала веточка кинзы – так любила украшать Маргарита. Подсмотрела в ресторане и с тех пор украшала всё подряд.

Менялись правители, рушилось великое государство, устанавливались новые порядки, принципы, устои, мораль, города возвращали свои прежние имена, люди оставались такими же, как были. Вальке и Семёну однозначно везло – за что ни брались, всё срасталось! Переехали с Васильевского острова в самый центр, на Мойку, купили дома в Репино, охраной обложились на джипах.

– Сёмка, вот что ты такой понтовый? Машины меняешь – одна круче другой, с девками светишься моделями! Не понимаешь, братве это как серпом – машины да бабы! Доиграешься!

– Валь, я с ментами дружбу вожу, хоть и не при делах они сейчас. Но, поверь, настанет их время, всю нечисть бандитскую пересажают.

Начались проблемы.

– Валь, ты-то пацан правильный, – подкатывала братва, – а эту морду еврейскую пора на место ставить… Сливай его, Валёк, надоел он всем, борзый больно!

Валентин пошёл к авторитету – знал одного, уважали друг друга. Мужик с понятиями, если с ним не договориться – хана дело!

– Киньте что-нибудь в общак, не обеднеете! Порядок есть порядок.

– Нет! – упёрся Валентин. – Ты же знаешь, один раз заплатишь – всю жизнь платить будешь. Лучше сдохнуть!

– Ладно, Валёк, иди… Настырный ты. Живите, прикрою, пока сам живой. Вот ты уральский, бесстрашный! Повезло твоему еврею!

– Брат он мне! Слышишь? Брат! Мы одно целое!

– Не кипятись, послушай бывалого. Таких, как ты, раз и обчёлся. Совет тебе дам. Никому не доверяй, кроме как себе и матери родной. Многое я повидал. Люди порой такими падлами становятся, когда что-нибудь не поделят. Друг близкого друга заказывает. Слыхал о таком? А я не понаслышке знаю. Поаккуратней, Валёк, целей будешь.

Генрих Давыдович – откуда что берётся? – связи имел серьёзные, вывел на правильных людей при власти. Ребята лучшие места для застройки получали, компанию организовали строительную, крупную. Семён работал много, азартен был, но и удержу в веселье не знал, тёрся ночами по дискотекам да казино, бухать начал и другим не брезговал.

– Жизнь у тебя поганая, Сём, – твердил Валентин. – Вроде и Маргарита у тебя, а семьи нет… Любви тебе надо, настоящей! Что ты её как собачку в доме держишь?

Сёма и сам думал, что любви надо. Только знал бы Валя, что нужна ему Сашка. Не понимал, как такое могло случиться, что только она в башке сидит. Ненавидел себя. Напьётся, зла Вальке желает, на Марго срывается. Стыдно потом становилось, невыносимо! Он её когда первый раз увидел, что-то в груди ёкнуло. Не стал другу мешать, да и Александра к нему никакого внимания, словно нет его в помине. Но был уверен, что смог бы добиться желаемого. Решил, блажь это, а у Валентина к ней серьёзно. Не простил бы он ему такой подлянки. Отпустил все мысли, а на свадьбе глаз не мог отвести от Александры, необычная, не такая, как все, особенная. Когда вместе на кухне обед варганили, голову потерял, так и хотелось вцепиться в неё двумя руками, прижать к себе и никуда не отпускать. Еле сдержался. Хотел он её до скрипа зубов, до одури. Никогда ничего подобного не испытывал, не осознавал, чем она его так зацепила. Наваждение, точно приворожённый ходил. Сниться по ночам стала. Сны яркие, реальные, точно всё наяву, и любит его Сашка неземной любовью, и слова любви на ухо шепчет. Вкус губ её чувствовал, запах. Просыпался возбуждённый и спросонья лез к Маргарите, представляя, что это Саша.

А Валентин хотел детей, даже не детей – он мечтал о маленькой Сашеньке. К ним на дачу по выходным часто приезжала Лизка, и не одна, а с крошечным трогательным человечком. Валька с упоением таскал его на руках по всему участку, заботливо придерживая головку – Лизавета научила. Из неё на удивление получилась хорошая мать, хоть и рожала сына с дальним прицелом, подцепив перезрелого чиновника, естественно, женатого. Тот спорить не стал, за место и жену держался, и на все Лизкины условия пошёл: квартиру купил, содержание определил, да и в душе гордился, что ещё на что-то способен, сына породил. Лиза была в шоколаде, подобрела от жизни спокойной и сытой. Но испытывала недовольство. Не бросал свою старую каргу и всё тут! И сколько ждать, пока решится, не представляла. Видите ли, привязан он к ней, со школьной скамьи вместе, из армии достойно ждала, детей троих вырастила, о внуках заботится!

В то время как многие состоятельные мужчины с лёгкостью меняли своих бывших жён на молоденьких и ничуть угрызением совести не мучились. Только вперёд, и ни в чём себе не отказывать. В этом и есть сам смысл жизни для успешных и состоятельных. В содержании бывших не скупились, и дети все запиханы по заграничным школам да университетам. А у них маленькие пупсики ползают, на ручки просятся, одно загляденье. В былые-то годы совсем не до детей было, карьеру строили. Другое дело в зрелости почувствовать себя отцом, ещё и при новой эффектной супружнице, по возрасту годящейся скорее в дочки, чем в жёны. Не коротать же время с обабившейся женщиной – уже и не вспомнить, как она выглядела прежде, поэтому кроме оскомины и жалости ничего не вызывает. Постоянно плешь ему проедала, она и так у него была внушительной. При этом чиновник был человеком невысоким, оттого и сильно светил своей лысиной, которая невероятно раздражала.

Твердила ему Лиза: одна подружка замуж за солидола выскочила, другая… От любви никуда не уйдёшь! Чинушка слушал, молчал, молчал, потом как брякнет, что козлы они тупые, в будущее заглянуть не решаются, когда рогами будут провода задевать. Обиделась тогда Лиза сильно, но быстро одумалась, приползла назад и такая на неделю добренькая сделалась, самой себе на удивление. Получила она тогда в подарок кольцо внушительное, не такое, как раньше дарил, а уважительное, с крупным брильянтом, точно на помолвку, и решила ждать, сколько потребуется. Всё равно своего добьётся и пересидит его старую курицу.

Сёма втайне радовался, но не злорадствовал, что у Вальки с ребёнком не заладилось. Он чувствовал всей душой, что нравится Саше. Видел, как та глаза отводит порой, как радуется его приходу, как болтает с интересом! А иногда приходило осознание, что всё он себе придумал. Друзья они. Не более.

Зимой большим составом на Сейшелы поехали, давно собирались. Больше всех радовался Семён: Александра-то совсем рядом будет!

Валентин далеко плавать не любил, глубины боялся. Однажды совсем мелким на самодельных, небрежно сколоченных плотах с дружками катался. Дело было поздней осенью, ещё чуть-чуть, и лёд на реке встанет. Не понял, как равновесие потерял, задумался вроде. Палка вместо весла в сторону отлетела. Побалансировал он на плоту и плюхнулся в воду. Хорошо, успел за край плота зацепиться. Орёт от ужаса: «Помогите! Мама! Помогите!», а пацаны на своих плотах стоят, боятся пошевелиться, в палки-вёсла в свои вцепились и не знают, что дальше делать. Один понаходчивей оказался, тоже кричать начал, а потом и все хором: «Помогите! Помогите! Тонем!» Вдалеке мужик проходил, услышал крики и примчался Вальку вызволять.

Валя потом три недели лечился, уколы болючие терпел, на попу сесть не мог. Двустороннее воспаление лёгких. «Вот поправишься – ещё и ремня тебе всыплю, чтобы не повадно было такими делами заниматься. Благо ещё летом! А почти зимой какой чёрт вас туда потащил?!»

После этого случая Валентин начисто плавать разучился – может, от страха пропал навык. Зайдёт в жаркий день в речку по пояс и плещется. Друзья не дразнили, понимали. От такого дар речи пропадёт, не то что умение плавать.

А Саша пускалась в заплывы дальние, аж на час, и Сёма с ней – вроде как за компанию. Болтали обо всём, читал он много, память хорошая. Саше нравилось, и шутки его любила, тонкие. Однажды на скутере катал её – летели над волнами бирюзовыми, Сашка сзади, едва касаясь руками, держалась за Семёна. Он чувствовал её каждой клеточкой своего тела, до дрожи. Пульс участился, как будто он в спортивном зале час бежит по дорожке.

На обед садились большой дружной компанией. С ними ещё две пары поехали и один убеждённый холостяк. Все мужики – балагуры отъявленные, не соскучишься. Заказывали рыбу дикую, лобстеров и лангустов, прохладное розовое вино разливали. Маргарита чувствовала себя неважно, голова кружилась, тошнило всё время, была вялая и раздражительная, от еды отказывалась.

– Что с тобой? Никогда такой не видел! Опять что-то не так?!

– Смена климата, пройдёт…

А дома сообщила Семёну, что беременна, и срок уже три месяца. Двойня будет.

– Да, знала, молчала… Угроза была, думала, выкину, а в больницу на сохранение не легла.

Не поверил он ей – специально молчала, выжидала, чтобы не было у него пути назад.

Сёма смотрел на Марго и понимал, что скоро станет отцом. Что скрыла, не ругался, знал: если бы сказала, не дал бы ей рожать, на аборт бы отправил. Позвонил Вальке.

– Встретиться надо! Пошли, посидим где-нибудь.

– Ко мне дуй! Сашка пирог какой-то печёт, вся кухня в муке. Старается!

– Нет, Валь… Не хочу к тебе… разговор есть… совет нужен… Да какой там совет! Просто поделиться надо!

– Сём, что с лицом? – удивился Валька, увидев друга. – Что случилось? Не так давно вроде расстались, всё в порядке было.

– Валь, у меня дети…

– Какие дети? Ты что, спятил? Откуда? Когда успел?

– Маргарита беременна, двойня у нас…

– Ну так здорово! А что такой трагизм в голосе? Я бы до потолка скакал от радости! Теперь как порядочный человек ты должен жениться! – решил сострить Валентин, но понял, что другу не до шуток.

– Как она ухитрилась? Я и спал-то с ней раз в полгода. Надоело всё к чёрту, я и сказать уже хотел, что пора расходиться. Понятно, не обидел бы… А теперь?! Всё равно не женюсь! Дети детьми, а это совсем другое дело!

– Слушай, ты столько с ней живёшь! Всё терпит, слова не сказала. Нашляешься – и опять к ней. Тебя, знаешь ли, не каждая баба вынесет. Она тебя любит, дети будут… Что ещё надо?!

Валька обожал жену, знал: он-то любит, а любит ли его Саша? Ни разу ему в близости не отказала, но и не горела никогда, только глаза откроет свои большие и вопьётся в него взглядом, как будто что-то понять для себя хочет. Ещё знал: ни одна нормальная женщина не сможет отказаться от такой любви, какой он любил Сашеньку. Она должна быть полной дурой, Сашка не такая.

Семён ждал близнецов, и казалось, сам проходил все круги ада. Марго носила тяжело, и он чувствовал свою ответственность, гулянки свёл до минимума. С Александрой при встрече не общался – она вдруг закрылась, научилась скрывать свою симпатию и была нарочито холодна, видно, от бессилия.

Наконец-то и Маргарита получила свою порцию заботы и нежности. Теперь Семён находил время и для неё, часто гладил по животу, прижимался к нему ухом и прислушивался, что там происходит внутри. Восторгался каждым услышанным шорохом и расцеловывал Марго в щёки. По выходным гулял с ней под ручку, держал крепко, как хрупкую статуэтку. Сам ездил на рынок и заставлял её есть побольше полезной зелени и фруктов. Чуть что звонил доктору и требовал срочно приехать.

В середине срока Маргарита попала в больницу с угрозой. Так он целую неделю дневал и ночевал у неё в палате. Уколы научился делать, если у неё начинались сильные спазмы. Перерыл весь интернет и знал о течении беременности и об осложнениях всё, как заправский акушер, и часто спорил с врачами. Никто не узнавал Сёму: ни родители, ни друзья. Предположить не могли, что он на такое способен. Семён вдруг почувствовал к Маргарите нечто новое, она становилась близкой и родной. Особенно своей трогательной беременной припухлостью губ и наивным взглядом, точно превратилась в девочку-подростка, только с большим животом на тоненьких ножках. Он повадился приносить ей чуть ли не каждый день плюшевого смешного медведя, ушастого зайца или какую другую мохнатую зверушку. Марго визжала от восторга, прижимала очередную игрушку к груди, иногда роняла слёзы от умиления и счастья.

Близнецы появились в конце лета, и Валентин на правах друга рвался забирать Маргариту из роддома. Семён не захотел и даже родителям отказал – правда, понимания у них не нашёл. Любовь Исааковна не на шутку расстроилась. С таким нетерпением ждала внуков, последние дни перед родами не спала почти, в синагогу сходила с раввином поговорить, измаялась.

– Неправильно это, Семён! Ты же нас с отцом обижаешь таким решением. И Марго, уверена, не очень приятно будет.

– Мам, потом приедете в гости, насмотритесь.

Он боялся перед родителями и Валей выглядеть чрезмерно взволнованным и смущённым. Хотел, чтобы ему одному принадлежала эта самая первая встреча с сыновьями.

Заехал за цветами – вроде положено, – купил шикарные. Он толком и не знал, какие Марго любит, сам не спрашивал, она не говорила. Однажды подарил на какой-то праздник, молча взяла – и в вазу; пищала бы от восторга – может, чаще бы дарил. Вот деньги брала с удовольствием, да он ей и не отказывал ни в чём, сколько скажет, столько и даст, а на что – ему было неинтересно.

Маргарита вышла, прижимая голубой конверт. Рядом медсестра с другим. Семён растерялся, такое волнение охватило, больше, чем он ожидал.

– Ну что, папаша, поздравляем! Держите своих богатырей! Мы тут на них всем роддомом любуемся, чисто ангелы.

Сёмка чуть не расплакался, как школьник. Он едва коснулся подушечками пальцев личика малыша, тот нахмурил бровки, сморщил носик, открыл беззубый рот, что-то пропищал и опять затих. Из-под чепчика выбивались тёмные волосы, слишком длинные для такого крохотного младенца. «Их же двое!» – вдруг осенило Семёна, и он подошёл поближе к Марго, разглядеть второго сына.

– А как мы их различать будем?! Они же похожи как две капли воды! – рассмеялся Сёма. – Чудеса да и только! Спасибо тебе, Маргош… Надо же, какие красивые!

Марго гордо, с видом победителя уселась в машину. Сзади уже сидела нянька, поджидая детей, охранники суетились вокруг. Всё стало по-прежнему. Ещё недавно полыхавшее чувство единения с Марго исчезло. Он не спал всю ночь, когда она рожала, и сердце заходилось от одной мысли, что с ней может случиться нехорошее. Не о детях думал, о ней! А сейчас вся нежность мгновенно перекочевала к этим двум маленьким человечкам. Остались лишь огромная благодарность Марго и осознание, что теперь она навсегда рядом.

После роддома – напрямик в загородный дом. Мама Семёна всем руководила, самолично детскую подготовила и всё, что надо для внуков, купила с избытком.

Молчали. Глупо было предполагать, что Маргарита не почувствовала резкой перемены в поведении Семёна. Она сидела, опустив подбородок на грудь, и внимательно разглядывала сына, второй безмятежно спал у няни на руках. Семён лишь изредка оборачивался и старался не сталкиваться взглядом с Маргаритой. Чтобы не создавать тягучую паузу, он со всей любезностью, на которую был способен, наконец обратился к ней:

– Дорогая, одного Александром назовём. Второму пусть мама имя даст, а то обид не оберёшься. Ты не против?

– Твои сыновья, ты имена и давай! А что вдруг Саша?! Я думала, Валькой в честь друга назовёшь, – ехидно подколола Маргарита, видно, промелькнуло в голове что-то, но слово «дорогая» смутило, и она осеклась.

– Я реально счастлив, пока не могу осознать всего! Проси, что хочешь, за рождение пацанов!

Маргарита, не задумываясь, как будто давно на уме держала:

– Квартиру на меня перепиши. И ещё пару небольших подари, чтобы сдавать могла… Или, может, бизнес какой открою… Салон косметический хочу! Устала я от неопределённости, а так хоть знать буду: не пропаду с детьми.

Сёма посмотрел с удивлением: «Вот тебе и молчаливая Маргоша!» Такая она ему явно нравилась больше.

– Я согласен, завтра юристам всё скажу.

И засмеялся. «Неужели она думает, что я когда-нибудь оставлю моих детей! Плохо же она меня знает!»

На следующий день приехали родители. Любовь Исааковна попеременно брала на руки то одного малыша, то другого, нежно шептала им «Агу» и поправляла волосики, которые настойчиво вылезали из чепчиков.

– Ну точь-в-точь как Сёмочка! И глазки такие, и носики! Генрих, скажи! Ты помнишь Сёму, когда мы принесли его из роддома?

– Конечно! – довольно хмыкал Генрих Давыдович и, заложив руки за спиной, ходил взад-вперёд по детской комнате.

Через месяц после появления в доме малышей решено было большой праздник организовать, да так, чтобы всю жизнь помнить. Народу позвали разного, близких и просто важных.

– Маргош, может, мать свою позовёшь? Ведь ни разу её никто и не видел, а отец вроде бросил вас давно…

– Сём, какая мать?! Хочешь, чтобы напилась и всем праздник испортила?

Впервые сказала, что мать у неё пьющая.

Маргарита мать любила, жалела сильно, но презирала за слабость и жизнь никчёмную. Отец бросил их, когда Маргошке было лет пять. Она ничего не помнила, по старым фотографиям понимала, что жили они правильной жизнью, может, не богато, но достойно, и с карточек на неё смотрела счастливая и красивая мама. И с чего она пить начала, непонятно было – болезнь, видно, от которой не спрячешься.

Марго помогала ей, спившейся, потерявшей всё, что можно потерять женщине. Сколько ни дай, всё пропьёт с дружками случайными! Помнила, как ей хотелось бежать из дома, куда глаза глядят, хоть с самим чёртом. Хорошо, Сёма подобрал. Но она твёрдо знала, что к спиртному не притронется и жизнь матери не повторит.

Устройством праздника Семён занимался лично, Марго не дёргал – хоть и при няньках была, забот хватало. Всё по высшему разряду заказал: и шатры на случай дождя, и сцену для артистов, даже салют убедительный.

Алевтина долго артачилась, отказывалась ехать.

– Что мне на чужом празднике делать, когда своя невестка родить не может? Чужая, холодная, даже на колкости молчит, слова не вымолвит!

Вроде ничего плохого о ней сказать не может, а душа не принимает невестку. «Не любит она Вальку моего, ох, чувствую, не любит», – причитала про себя Алевтина.

Сколько раз Валентин уговаривал мать к ним переехать, да всё напрасно. Да как она сможет всё это видеть? За сына и так сердце не на месте, а он, глупый, ничего не видит, души в ней не чает!

Гости собирались ко времени, с погодой повезло – ни облачка. Все охали и ахали, как роскошно и со вкусом всё устроено. Довольная Маргарита суетилась между гостей. Выглядела она безупречно, даже расцвела. Лизка поглядывала с завистью: «Только родила, а уже худая, зараза!» И прикидывала: неужели Семён на ней женится?

Генрих Давыдович гордился сыном и внукам был несказанно рад, ещё и Марком назвали, уважили, в честь старшего брата. Другой – Александр, тоже имя достойное. Он и к Маргарите потеплел, расцеловал при встрече, искренне. Кругом стоял гомон, все о чём-то болтали, дети всех возрастов бегали по участку.

Александра стояла в стороне, наблюдала, как отец о чём-то оживлённо спорит с Семёном, и Валька рядом. Валя всегда больше слушал, и не оттого, что неумный, просто человек такой. Сто раз за день скажет «люблю» и всё – Саше хотелось большего. На слова был скуп, да и ласков только по ночам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.