Ольга Погодина-Кузмина
Золото Умальты

© Погодина-Кузмина О., 2024

© ООО «Лира», 2024

© АО «ТПО «СДФ», фото на обложке: кадр из фильма «Золото Умальты», 2024

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Об авторе

Ольга Погодина-Кузмина – писатель, драматург, сценарист. Член Союза писателей Санкт-Петербурга.

Автор романов «Уран», «Холоп», трилогии «Новые русские». Автор сценариев к фильмам «Герой», «Две женщины», «Не чужие», «Облепиховое лето», «Золото Умальты» и др., а также пьес «Толстого нет», «Сухобезводное», «Глиняная яма». Публиковалась в сборниках прозы и драматургии, в журналах «Знамя», «Урал», «Дружба народов».

Работала с режиссерами Александром Галибиным, Верой Глаголевой, Геннадием Тростянецким, Андреем Богатыревым.

Дважды финалист премии «Национальный бестселлер». Лауреат драматургических премий «Новая драма», «Евразия», кинопремий «Серебряная ладья», «Золотой Феникс», «Золотой жасмин» (Тегеран).

От автора

В июле 2021 года большая вода поднялась по реке Бурее, затапливая окрестные поселки. Причиной наводнения стали ливни, которые прошли на севере Хабаровского края, – последний раз такое количество осадков в области выпадало более сорока лет назад.

Весь Верхнебуреинский район вышел на борьбу с паводком – оповещали местных жителей, обходя каждый двор, вывозили людей из района возможного затопления.

Глава Верхнебуреинского района Алексей Маслов лично занимался эвакуацией людей и осмотром местности. Тогда поднявшиеся воды реки Умальты вынесли на берег колесо от телеги, которое пролежало на дне более ста лет.

История о пропавшем обозе с золотом и загадочной гибели участников ограбления, которую рассказал Алексей Михайлович, стала основой этой книги и сценария фильма «Золото Умальты».

В процессе работы над этой историей мне пришлось погрузиться в исследование архивных материалов, изучить местные легенды и слухи, которые добавили романтики реальным событиям, имевшим место в окрестностях Хабаровска весной 1917 года. К историческим персонажам присоединились вымышленные герои, и постепенно из авантюрного сюжета возник образ переломной эпохи между двумя революциями – Февральской и Октябрьской. Причины катастрофы государства и глубину трагедий человеческих судеб мы до сих пор не осмыслили, подменяя честный разговор о них рьяной полемикой белых и красных, построивших вокруг 1917 года каждый свою мифологию.

Эта книга, разумеется, не претендует на разрешение концептуальных споров. Задача автора – лишь выхватить из закоулков времени лица, характеры, судьбы людей, благодаря которым наша история совершала поворот, и увидеть отражение тех событий в сегодняшнем дне.

За помощь в работе над книгой я хочу поблагодарить и ее вдохновителя Алексея Маслова, и весь коллектив киностудии «Лендок», включая генерального директора Алексея Тельнова и заместителя генерального директора Елену Дементову. Хочу дружески отметить и режиссера Андрея Богатырева, который сразу увлекся нашими идеями и принял самое горячее участие в разработке сценария и создании нескольких сюжетных линий. Губернатору Хабаровского края Михаилу Дегтяреву говорю спасибо за личную поддержку нашего кинопроекта.

Литературные резиденции Ассоциации союзов писателей и издателей (АСПИР), предоставившие мне возможность творческой работы над книгой в осеннем Пятигорске, также хочу отметить в предисловии, упомянув лично Кристину Ботулу, а также сотрудников Государственного музея-заповедника М.Ю. Лермонтова (г. Пятигорск).

Отдельная благодарность филологу и переводчику Ольге Вишняковой за работу редактора и помощь в подборе архивных материалов, этнографических исследований и газетных статей, которые я использовала в работе.

Хотя имена героев изменены, а тайна знаменитого ограбления Нимано-Буреинской золотопромышленной компании рассказана нами так, как мы представляем ее из сегодняшнего дня, – эта книга приоткроет для читателя загадки прошлого, которых еще немало хранит история русского Дальнего Востока.

Глава первая. Обоз

Everett Collection / shutterstock.com

– Сказки все, трепотня одна! – кучер Кузьма махнул рукавицей и подстегнул лошадок.

К вечеру мороз прихватывал, сыростью тянуло от промоины во льду.

Десятник Киприан, сидевший рядом с кучером на козлах, повыше поднял ворот толстого бараньего тулупа и неодобрительно глянул на охальника Кузьму. Он огладил рыжую бороду и упрямо продолжил свои рассуждения – о разном, в основном про божественные откровения.

– Грядет конь бледный, и на нем всадник, а за ним адская сила и власть – умерщвлять мечом и гладом, и мором, и зверями земными. В монастырях-то давно слух идет: сбывается пророчество! А главный-то старец, молитвенник, знаешь, что сказывал?..

Кузьма только сплюнул в сторону, долгим и смачным плевком выражая отношение к пророчествам вообще и отдельно к Киприану, верящему в них.

– Да ты слушай, баранья башка! – толкнул его в бок Киприан. – «Меня не будет, и России не будет!» Так сказывал!

– Куда ж она денется, Россия-то? В океян, что ли, провалится? – оскалил кривые зубы Кузьма.

Киприан даже тулуп распахнул от возмущения, да быстро запахнул – мороз стоял трескучий.

– Да ты разумей – про-ро-чество!.. Божье слово молвил батюшка, чудотворец! А князь Юсупов вынул пистолет, да и стрельнул ему в самое сердце![1]

Тяжелый обоз медленно полз по льду замерзшей реки Умальты. Словно мрачные стражи, стояли по берегам громадные темные ели; иней на скалах блестел в предзакатных лучах.

Охотный человек Егор Чагин ехал верхом на гнедой лошади рядом с груженым обозом. Лицо его со впалыми щеками, небольшими умными глазами и давними шрамами – следами тяжелого труда и борьбы за существование – выдавало аскета, целиком посвятившего себя опасной и суровой работе таежного проводника. Плотнее надвинув на брови башлык, он то и дело оглядывал заросшие лесом берега реки. Чувство тревоги, не отпускавшее его с тех пор, как их отряд выехал в сопровождении обоза из Софийска в Хабаровск, постепенно сменилось ощущением роковой неизбежности.

Не привыкший сожалеть о принятых решениях, Чагин уже почти не сомневался, что совершил ошибку, когда взялся сопроводить первый в новом 1917 году спешный обоз, груженый золотом с приисков заводчика Булыгина.

Грабежей давненько не было, но голодные волки рыскали в тайге, да и лихих людей – беглых каторжников и дезертиров – хватало в здешних местах. Февраль выдался ледяным, с метелями и морозом, люди отощали за зиму, и охотников тащиться трое суток по зимнику набралось всего-то пять человек, и это добавляло мрачности и без того неулыбчивому Чагину.

Да и надежны ли эти люди?

Вон кучер Кузьма – случись чего, спрячется за кибитку, помощи не жди. Десятник Киприан – болтун, раззява, да и стар уже. Одна надежда на молодых солдат Назара и Прошку. Конопатый Назар, едущий верхом с другой стороны обоза на серой в яблочко лошадке, веселый охальник с кудрявым чубом, вроде и не мерз – голой рукой все лез в карман да щелкал на ходу подсолнечное семя. А Прошка спал в тарантасе. Там же, на проклятых мешках, дремал и чагинский пес Гром, крупная овчарка серой масти.

Таким числом впору дрова перевозить, а не золота сорок пудов. Эх, Булыгин, Булыгин, нет на тебе креста…

Словно почувствовав, что хозяин думает о нем, Гром пошевелился под попоной, высунул морду, глянул на Чагина, зевнул и убрался обратно.

Киприан меж тем продолжал – как рассказывают страшную сказку малым детям на ночь:

– Терзали его изверги, били, а он за них молитву возносил: «Владыка Святый и Истинный, не суди да не мсти живущим за кровь нашу». Мученическую кончину принял святой человек Григорий Ефимыч!

Кузьма взмахнул кнутом.

– Это Гришка, Распутин-то святой? Об нем и говорить – только рот поганить. Секту завел, девок порол, да баб придворных в бане щупал… И царицу пользовал!..

Киприан зашелся в крике, даже замахнулся на крепкого жилистого Кузьму.

– Врешь, иуда! Всё листовки сионские!.. Старец молитвой святую Русь спасал! Царь наш, заступник, помазанник божий!.. И царицу, гнида, не трожь!..

Кузьма чувствительно ткнул его в бок. Оба сцепились, чуть не свалившись с обоза. Назар, подмигнув, громким голосом затянул свои любимые похабные куплетцы, коих все они в дороге наслушались немало.

Николашкина жена
Деликатно сложена!
Тиснешь в груди да в бока —
Тает, как морожено!

– Тьфу на тебя, похабник!.. Сказано в пророчестве: «И возрыдают племена земные»! Бога забыли, коммунизма какая-то вместо веры-то православной! Погибнет Россия от вас, как есть погибнет! – не унимался Киприан, отставший, впрочем, от Кузьмы.

Кучер тоже поуспокоился, перестал толкать десятника, но не оставил насмешек.

– Спихнут твово Николашку, да гузном в яму!.. И царицу туда же, шпиёнку немецкую! Шпиёнка и есть!.. – и показал Киприану кукиш.

Тот лишь скорбно покачал головой.

– Сказано тебе: без царя погибнет Россия! Все по грехам нашим… На все божья воля!

– Значит, и Распутина твово по божьей воле убили? И Россия по божьей воле пропадет? Так? Что замолк, святоша? Или ты лучше Бога знаешь, чему быть, а чему нет?

Веселый Назар, отплевываясь подсолнечной шелухой, подстегнул лошадку, прерывая политический спор.

– Эх, шас бы пунчу, кишки согреть!

– Чего это? – встрепенулся Кузьма.

– Водка горячая. С приправой на меду. Не хужей, чем у царей! – пояснил Назар, мечтательно зажмурив глаза.

Киприан кивнул понимающе, смягчаясь.

– А… «Ра́кица» по-нашему. Доброе дело.

Кузьма тоже обнаружил интерес и знание предмета.

– У нас оно «Голбешная», анисовка исчо. С анисовым-то маслом шибче идет.

Затем снова насмешливо – Киприану:

– Царь-то, сказывают, почище нашего хлещет!..

Назар затянул на весь лес новую частушку.

Царь купил своей Сашухе
Золотые серьги в ухи.
Русских немцам продала,
Да недорого взяла!

Чагин цыкнул на Назара, натянул поводья своей гнедой.

У поворота реки намело большой сугроб. Чагин осмотрелся по сторонам – в лесу было тихо.

– Объезжаем, что ли? – спросил Кузьма.

– Объезжай по левой, – велел Чагин. И добавил: – Прошку разбуди, Киприан.

Кузьма начал неторопливо объезжать снежный завал. Заспанный Прохор соскочил с тарантаса, держа в руке ружье.

Из-за поворота показалось упавшее на дорогу дерево.

– Сто-о-й! – разнеслось по обозу.

Лохматый мерин, издав недовольное ржание, встал. Гром вскочил, не сводя глаз с хозяина.

Перед деревом на льду недвижно лежал человек, припорошенный снегом.

Тут уж и Кузьма перекрестился.

– Мертвяк лежал! Глянь!

– Недобрый знак, Егор Степаныч, – тихо сказал Назар Чагину, спешился и вместе с Прохором решительно направился к мертвому.

Чагин подъехал к лежащему дереву, упавшему откуда-то сюда, на лед замерзшей реки. «Плохо дело», – подумалось ему. Гром молча стоял рядом.

Назар склонился к покойнику, крикнул Чагину.

– Мертвый! Одет чудно́. Егор Степаныч, у него карабин под рукой.

Прохор, вглядываясь в лицо мертвеца, вдруг воскликнул:

– Да я его знаю! Это ж бес настоящий! Салтан, татарин, он с каторги сбежал.

Назар нагнулся, протянул было руку, чтобы взять из рук покойника карабин. Звук выстрела грохотом разнесся по лесу. Назар отлетел, упал, окрашивая кровью снег, только шапка покатилась с кудрявой головы.

Мертвый человек возле дерева оказался куда как живым. И он был не один.

Из-под завалов раздались выстрелы, полетела граната и взорвалась позади обоза, ранив серую в яблоках лошадку.

Киприан и Прохор начали беспорядочно палить в сторону завала, откуда выскочили, показалось было, мохнатые звери, но это были люди в страшных масках. На одном была медвежья шкура с оскаленной мордой, на другом – оленья, прямо с рогами наброшенная на голову, на третьем – наряд из черных перьев, а голова и лицо были замотаны черным платком.

Чагин приметил и четвертого, тот прятался за деревом. Он был в черном плаще, лицо закрывала жуткая маска из древесной коры с просверленными в ней дырками для глаз. Разбойники издавали вопли, рычание и другие устрашающие звуки.

– Бесы! Господи, спаси! – завопил Киприан, бросив наземь винтовку, побежал к лесу и тут же получил пулю в плечо.

– Шаманы, Егор Степаныч! Всех убьют! – захрипел в последней агонии окровавленный Назар.

От следующего выстрела рухнула в снег гнедая лошадь. Чагин перекатился за нее, занял позицию. Подполз испуганный Гром, приученный прятаться от выстрела, не лаять и не кидаться без приказа.

«Шаманы» бежали к обозу. Чагин подстрелил Салтана. Тот завизжал и покатился по снегу.

Киприан и Кузьма спрятались за обозом. Дрожащими руками раненый десятник перезаряжал винтовку. Чагин крикнул:

– Стреляй, дубина!

Разбойники меж тем спокойно обходили обоз.

Чагин снова выстрелил и откатился, укрылся за ледяным холмиком. Он видел, как Киприан поднялся и нацелил винтовку на бандитов, но кучер Кузьма весело оглянулся вокруг и с новым выражением лица, безумным и разбойничьим, заорал в ухо старому солдату, стреляя в упор.

– Распутину, поганцу, поклон передай!

По кивку Чагина Гром рванул и повис на рукаве одного из убийц, «оленя», не давая тому выстрелить. Чагин поднялся, всадил пулю в бандита, свистнул Грому и снова залег рядом с ледяной промоиной.

Он видел, как разбойники подошли к обозу и предатель кучер радостно выскочил им навстречу, кланяясь.

– Вот вам, черти-государи, полная телега золота… Принимайте!

Бандит в брезентовом плаще и маске из древесной коры хладнокровно всадил в грудь Кузьмы несколько пуль. И брезгливо, по-барски отпихнул сапогом тело кучера, который еще долго корчился, хрипел, тянул искривленные предсмертной мукой пальцы к золотому обозу.

– Господи, твоя воля!.. Изверги, изверги! Что ж мы наделали, изверги! – скорбно закричал вдруг один из бандитов и упал на колени, срывая маску.

Чагин не разглядел его лица, показалось только, что молодой и сильно бледный, с тонкими светлыми волосами – никакой не тунгус[2]. Их барственный предводитель в брезентовом плаще, проходя мимо него, молча ткнул прикладом пистолета по затылку. Молодой упал, откатился на несколько метров по заснеженному льду.

Чагин прицелился из своего укрытия, намереваясь снять предводителя, но случай спас бандита – в секунду выстрела он наклонился, отдергивая рогожу на тарантасе.

Разбойники, перезаряжая ружья, двинулись в сторону укрытия, где скрывался Чагин.

Егор вскочил на ноги и, петляя, побежал к берегу, под прикрытие леса. Здешние места Чагин знал хорошо, один бы смог добраться до жилья и вызвать подмогу на поимку бандитов. Главное уйти с открытого пространства, а там…

Гром бежал впереди, словно разгадав план хозяина и указывая дорогу.

Позади звучали выстрелы, одна из пуль обожгла бок. Чагин упал, начал было отползать и тут провалился в ледяную промоину. Карабин, как распорка, удерживал его какое-то время на поверхности, но течение затягивало под лед. Гром бегал вокруг полыньи, рычал, готовый защитить хозяина. Следующая пуля попала по карабину. Силы стремительно уходили, а с ними и жизнь.

«Теперь все», – подумалось Чагину. Промаялся на свете сорок шесть годков, а вроде и жить не начинал, все откладывал. И в тюрьме посидел, и трудником в монастырях побывал, и отшельником провел две долгие зимы на дальней сибирской заимке. Не нажил ни семьи, ни богатства, хотя водил по тайге обозы пушного товара, китайской контрабанды и неучтенного казною золота с дальневосточных приисков.

«Господи, прости», – он мысленно перекрестился, из последних сил держась за карабин.

Бандиты подходили к полынье. На их глазах смельчак-проводник вскрикнул и ушел под лед, увлекаемый течением реки.

Предводитель в древесной маске прицелился, чтобы прикончить рычащую собаку, но молодой сообщник повис у него на руке.

– Не надо! Не стреляй! Собаку не трогай!..

Тот все же выстрелил, промахнулся, чертыхнулся с досады – пса и дух простыл.

Предводитель бандитов обернулся к обозу.

Темный, коричневатый золотой песок тонкой струей вытекал из пробитого кожаного мешка, смешиваясь с окрашенным кровью снегом.

Глупец кучер лежал, раскинув руки, и его мертвые глаза бессмысленно таращились на убийцу. Предводитель снял маску, натиравшую виски. Зачерпнул снега, бросил на лицо покойника и каблуком сапога впечатал в мертвые глазницы. Взял под уздцы притихшего лохматого мерина.

Подсадив на козлы раненого Салтана, разбойники потащили обоз вверх по течению реки. Не замечая, что с берега, из тени громадных елей, за ними наблюдает чей-то внимательный взгляд.

Глава вторая. Тунгусы

Everett Collection / shutterstock.com

В голове шумело, в висках пульсировала кровь, где-то вдалеке, словно сквозь толщу воды, слышались звуки глухих ударов.

Чагин с трудом разлепил глаза, коротко, чуть слышно застонал. Его ослепил свет: пламя костра полыхало, отражаясь в воде. Отдаленно, как сквозь сон, он слышал глухие удары бубна, бессвязное бормотание, вой.

Что это, ад? Значит, это не сказки? Адское пекло жарит, а ноги ледяные… И черти воют бесовскими голосами.

Вдруг на его веки легла чья-то мягкая и теплая ладонь. Женская.

Значит, не ад.

Над ним склонилось лицо молодой тунгуски. Раскосые темные глаза смотрели с внимательным любопытством, в их блеске Чагину почудились забота и нежность.

– Я живой? – спросил невнятно.

Девушка усмехнулась.

– Ты живой.

На поляне был разведен костер. Вокруг костра в странном танце двигались темные фигуры в масках и цветных лохмотьях, с бубнами и колотушками в руках. Колокольчики звенели все пронзительней.

Чагин понял, что лежит весь голый, с ног до головы обмазанный каким-то жиром, ноги его и руки привязаны к оглоблям нарт широкими кожаными ремнями. Мальчуган лет одиннадцати, тоже раскосый и смуглый, как раз проверял и сильней затягивал узлы. На поясе мальчугана красовался внушительных размеров нож в нарядных ножнах, расшитых бисером и шелком. Лицо подростка было хмурым и сосредоточенным.

Чагин с трудом повернул голову, стараясь справиться с охватившими его ужасом и тоской. Услышал негромкий голос присевшей рядом девушки с нежным взглядом.

– Ты русских убил?

Чагин покачал головой, хрипло и еле слышно, тяжело ворочая распухшим языком, проговорил, закрывая глаза.

– Напали. Бандиты. Кучер в сговоре…

Девушка негромко, но резко приказала:

– Глаза открой!

Мальчик с ножом закончил его привязывать и важно промолвил, медленно выговаривая русские слова.

– Терпи, крещеный. Бог терпел… Я тоже крещеный, – достал из-за пазухи, показал Чагину кипарисовый крестик на груди. – Я Панта, по-вашему – Пантелей.

Девушка улыбнулась.

– Я Малуша, сестра. Терпи, охотник.

Из темноты, словно из пламени костра, вдруг появился старик с сухим лицом, похожим на пергамент, сплошь испещренным морщинами. Его голову покрывала кожаная шапка с черными перьями, в руке тлел масляный факел. Старик что-то гортанно выкрикнул и бросился к Чагину, вскинув нож. Тот зажмурился от ужаса. Но ничего не произошло. Старик-шаман продолжал бормотать непонятные слова, то ли заклинания, то ли молитвы. В костре потрескивали дрова. Боль отпустила. Чагин приподнял веки – значит, это еще не смерть?

Девушка вдруг улыбнулась Чагину. Ее круглое румяное лицо казалось добрым и прекрасным. А говорили, среди тунгусок не бывает красавиц.

Она цокнула губами, и Чагин почувствовал, что его колено лижет шершавый язык.

– Гром, Громушка…

Малуша погладила пса.

– Твоя собака – гирку, наполовину волк. Смерть ее испугалась. Ты Добро-человек, – быстро проговорила Малуша, после чего внезапно отвернулась, словно смутившись.

Старый шаман вдруг выхватил из-за пояса нож, блеснувший в огне факела. «Все!» – понял Чагин и со всей мочи заорал:

– А-а-а!..

Малуша сжала руками его голову.

– Не кричи, Добро-человек.

Панта удерживал руки Чагина.

– Бог хотел, чтоб ты не умер. Значит, ты нужен здесь. Терпи. Шаман будет пуля из груди вынимать.

Шаман взмахнул ножом, запел свою молитву снова. Нож вонзился под ребра, словно протыкая Чагина насквозь, до самых пяток.

Чагин опять закричал и потерял сознание.

Потом его качало, словно в лодке на волнах, вокруг было лето, тепло разливалось по всему телу.

– Пей, Добро-человек, – шептал женский голос, и он глотал теплое целебное питье.

«Колдунья, – подумал он. – Ничего. Все-таки жив».

Рассвело. Он лежал на повозке, накрытый мягкими шкурами, а повозка ехала по заснеженной дороге, на упряжи оленей звенели бубенцы.

Рядом сидела Малуша, на ее лице играли отблески солнечного света. Гром труси́л сбоку от нарт, весело поглядывая на хозяина.

Старый шаман путешествовал на монгольской мохнатой лошади. Говорил, обращаясь к Чагину:

– Меж двух миров живешь. И тьма тебя зовет, и свет не отпускает. Тебе надо к русским, про мертвых людей сказать.

Малуша наклонилась и вместе с Пантой помогла Чагину вдеть руки в рукава оленьей шубы, натянуть на голову просушенный у костра его старый башлык. Проговорила негромко:

– Эвены за оленем идут. Твою собаку я возьму. Она хозяина слышит, ход в темный мир стережет.

– Гром с тобой не пойдет.

– Он с Пантой пойдет, – улыбнулась Малуша. – А ты потом приходи. Когда снег вода станет.

Маленький Панта со взрослым, серьезным выражением лица кивнул, снял с шеи свой кипарисовый крестик и надел на шею Чагина. Медный крест Чагина на веревочном гайтане взял себе.

Чагин прикрыл глаза. Возражать не было сил.

Он догадался, что тунгусы везут его к Половинке, охотничьей заимке, стоявшей на почтовом тракте на полпути торговых обозов из губернского города в Софийск.

Хорошо. Значит, он сообщит… Обоз. Бандиты. Охрана жидкая… Догнать. Их еще можно догнать.

Сладкая дремота давила на затылок, склеивала веки. Чувствуя на лице уже по-весеннему теплый солнечный луч, мелькающий сквозь ветки деревьев, Чагин успокоился и задремал под мерный звон бубенцов оленьей упряжи и скрип полозьев по снегу.

Пес залаял, и Чагин в полусне услышал запах дыма и конского навоза – человеческое жилье.

Глава третья. Таланты и поклонники

Everett Collection / shutterstock.com

Соня Карпович, бедная сиротка, воспитанница овдовевшей купчихи Авдотьи Барминой, в семнадцать лет сбежала из дома своей благодетельницы.

Причиной тому стала бесовская выдумка – синематограф. В 1910 году бакалейщик Соломон Моисеевич Купер на паях с инженером Алексеевым открыл в Хабаровске гранд-иллюзион, и богомольная купчиха не удержалась от соблазна поглядеть на живые картины, поначалу не веря, что людей и разные предметы можно рисовать электричеством на растянутой простыне.

Рыжеволосая, долговязая застенчивая Соня, которую купчиха держала вместо горничной и компаньонки, чтобы делать скипидарные компрессы и читать на ночь Четьи-Минеи[3], ездила с хозяйкой на богомолье и на Анненские воды[4], а также по судебным тяжбам в разные ближние города. Была взята сиротка и на сеанс иллюзиона, который раз и навсегда перевернул ее судьбу.

Показывали драму из московской жизни. Красивая актриса в шляпе с перьями все каталась на тройке по Москве и хохотала, заходя в роскошные рестораны с высоким брюнетом. Потом брюнет застрелил ее из ревности и хотел застрелиться сам, но промахнулся. В заседании суда он был оправдан, так как «совершил преступление в безумии роковой страсти».

Купчиха постановила, что синематограф – «сущая страмота», а Соня не помнила, как добралась до дома, и не спала всю ночь, охваченная грезами о той далекой великолепной жизни, тень которой улыбнулась ей с экрана.

Посланная в лавочку за керосином, Соня вместо этого зашла в иллюзион с черного хода и поднялась в будку механика, который запускал синематограф. Она сообщила, что хочет стать артисткой, и ее отвели к импресарио. Это был молодой мужчина в бриджах и клетчатом кепи, он показался ей тем самым брюнетом, который застрелил актрису в московском парке.

Расспросив ее об опекунше и прочих обстоятельствах жизни, Игнатий Фомич сразу предложил ей контракт. Не откладывая дела в долгий ящик, он привез будущую звезду экрана в гостиницу «Мажестик», заказал в номер шампанского и дал неопытной девице все необходимые уроки страсти, без которых нельзя было даже мечтать о карьере в синематографе.

Игнатий Долецкий, он же Лавр Панарин и Никифор Снигирев, он же Тадеуш Маржецкий и Симон Фосканэ – бывший офицер-кавалерист, уволенный из полка за карточные фокусы, перебрал в жизни множество занятий. Подделывал векселя, служил матросом на корабле, торговал змеиной водкой и контрабандным опиумом из Китая, устраивал сеансы синематографа по всему Дальнему Востоку.

Софья влюбилась без памяти, а Долецкий обещал ей роскошную жизнь, ради которой она была рождена. Так завертелась череда событий, где первым ударом стала гибель купчихи Барминой от пожара в собственном доме, а последним – предательство Долецкого, который покинул Софью на пересадочной станции Транссибирской магистрали, не заплатив по счету в ресторане.

Теперь, через семь лет после той роковой встречи, Софья вспоминала прошлое со стыдом и прежнюю себя называла не иначе как провинциальной дурой, слепо верившей в сказки и чудеса. Удивляла в этой тривиальной истории лишь предопределенность судьбы – ведь Софья все же стала актрисой синематографа, пусть и не самой знаменитой. В свои двадцать пять, в расцвете лет, рыжеволосая, смелая и роковая, она совсем как та экранная дива имела поклонников, каталась на тройках и шикарных авто, носила парижские туалеты, а ее фотокарточки продавались в табачных киосках.

* * *

Молодой Миша Купер, единственный сын того самого бакалейщика, открывшего в Хабаровске первое синема, выучился на режиссера и теперь сам снимал фильму для студии Леонтия Булыгина, дальневосточного заводчика и нынешнего покровителя Софьи.

Картина называлась «Сердца и доллары» с подзаголовком «Сцены из жизни Дикого Запада и кровожадных индейцев».

Надев костюм хозяйки салуна, зашнуровав тесные ботинки, Софья прохаживалась по узкому коридорчику и пыталась учить роль, выписанную для нее в тетрадку. А в декорациях – рисованный задник, звездное небо, оранжевые горы, постройка под вывеской «Салун» – разыгрывали сцену Индеец и Ковбой, они же провинциальные актеры Виктор Иванович Буримэ и Владимир Гаврилович Смирнов-Вилюйский, давние приятели, оба лет тридцати с лишком.

Декорация занимала половину студии, еще треть была заставлена коробками и ящиками с надписью:

Для создания атмосферы и темпа играла патефонная пластинка. Режиссеру нравились звуки американского банджо, а Софье, наоборот, хотелось заткнуть уши. Патефон заводила Роза Ивановна, крупная дама с грубым голосом, привыкшая ходить в мужских ботинках и не выпускать изо рта папиросу в длинном мундштуке.

Крепкий, румяный, с жесткими кудрявыми темными волосами, которые он в порыве увлечения машинально дергал и взбивал, Купер сам управлялся со съемочно-проекционным аппаратом, выписанным из Америки, как и почти все оборудование студии. Он прилаживал камеру и одновременно давал указания артистам, стараясь тщательно отрепетировать каждую сцену, чтобы зря не тратить импортную пленку.

А еще он сам сочинял сценарии, действие которых происходило в экзотической Африке, среди аравийской пустыни или на американском Диком Западе, в прериях и возле салуна. Обман, соперничество, ограбление, похищение детей, одалиски из гарема, соблазненные графини, которые воскресали к жизни с новой любовью, – эти сюжеты неизменно пользовались успехом у публики.

– Витя, ты злой! Очень злой! – громко взывал режиссер, добиваясь от артистов полной жизненной убедительности. – Володя, смотри в аппарат! Володя! Ты просто мерзавец!

По указанию Купера Индеец и Ковбой сходились, наводя друг на друга огромные пистолеты, и для большего реализма скрипели зубами и таращили глаза, изображая «зверство».

Расстреляв обойму, Ковбой бросался на Индейца врукопашную, Индеец ловко ставил ему подножку, совершая смешной кувырок.

Не в силах удержаться, их самый благодарный зритель, Роза Ивановна, то и дело хохотала от души над комическими трюками и кричала «браво!» грубым контральто.

Режиссер раздраженно махал на нее рукой.

– Стоп, стоп! Господа актеры, тут вам не балаган! Это синематограф! Высокое искусство.

Он хватал Ковбоя за локоть.

– И сколько повторять, Володя, – отдача! От выстрела должна быть отдача!

Артист Смирнов-Вилюйский устало пожимал плечами.

– Ну я не знаю… Ты говоришь, есть отдача, Витя говорит – нет. Замучили.

Артист Буримэ горячо спорил.

– Да нету отдачи у пистолета! Это же не бронебойное орудие!

Купер показывал артистам кулак.

– Я сказал, играем отдачу! Встали на точки!

Софья, ожидая своего выхода, наблюдала, как артисты, обменявшись выразительными взглядами, расходятся по углам декорации.

Буримэ бормотал:

– А в Голливуде у артистов свой профсоюз.

Смирнов-Вилюйский, поигрывая пистолетом, отвечал:

– Там демократия, Витя. Знаешь, что такое нынешняя демократия? Это когда Сэмюэль Кольт уравнял всех в правах.

Звучал бутафорский выстрел. Купер готовил камеру.

Выглянув из-за декорации, Софья увидела, как приоткрылась дверь и в студию зашел Булыгин, хабаровский заводчик, хозяин лесных угодий и приисков, которые, впрочем, вечно были с кем-то на паях, в закладе или под арестом из-за казенного расследования.

Это был крепко сбитый, уже лысеющий и со слегка одутловатым лицом, но все еще привлекательный мужчина около пятидесяти лет. Леонтий Петрович Булыгин держался с апломбом русского миллионщика, носил лаковые штиблеты и медвежью шубу, но был при этом англофилом, побывал в Британии и Америке и привез оттуда презрение к всему отечественному и святую веру в технический прогресс. Он, как дитя, без понимания и смысла обожал механику, электричество и новые блестящие машины. Синематографическая студия тоже была игрушкой, льстящей его самолюбию, но надежды на прибыль от своих вложений он все же не терял.

Купер и артисты, увлеченные спором, не сразу заметили появление хозяина. Но Роза тут же бросилась к Булыгину, придвинула для него стул, громогласно зашептала:

– Леонтий Петрович! Кель бон сюрприз! А мы с утра в работе. Фильма выходит великолепная!

Софья не спешила выходить к Булыгину из своего укрытия. Времена, когда наивная дурочка бежала навстречу любовнику, чтобы броситься ему на шею, давно прошли. Урок, который извлекла она из прошлых ошибок, – поднимай себе цену, даже если векселя просрочены. Еще она поняла, что самое виртуозное искусство соблазна не стоит ничего без умения удержать мужчину хоть на какой-нибудь долгий срок. И Булыгин, самодовольный, надутый, надоевший хуже горькой редьки, теперь был нужен Софье как никогда.

Даже легкомысленная актриса, далекая от политических споров, видела, как Петроград, а за ним и вся Россия, погружаются в беспросветный кризис безвластия и распада.

Стачки, голодная толпа возле закрытых булочных, женский марш, февральский переворот, отречение царя – шквал будоражащих и тревожных событий захлестнул страну, словно прорвалась плотина народного терпения и гнева. И, оседлав волну истории, на гребень ее поднялись мошенники, авантюристы и фанатики всех мастей.

Софью пугало будущее, она боялась той унизительной роли, на которую толкают женщину нищета и голод. Она хотела освободиться от этой тревоги раз и навсегда.

Булыгин, вложивший немалый капитал в военные поставки и консорциумы, тоже имел поводы для опасений и тревог. Вокруг него рушились незыблемые репутации, растворялись в мутных аферах громадные капиталы. Синематограф же с его наивностью и призрачной красотой погружал Леонтия Петровича в подобие сладкого сна, и он все чаще заезжал на студию, чтобы, вот как сейчас, сидя на стуле в темном углу, следить за перипетиями нехитрого сюжета.

Ковбой и Индеец снова начали пальбу, упали на землю, откатились по разные стороны от нарисованного салуна. Они вращали глазами и опустошали воображаемые обоймы бутафорских пистолетов.

– Софья Ильинична! – закричал режиссер. – Вы снова опаздываете!

Стройная, грациозная, томная в каждом движении, на площадку выбежала Соня в наряде хозяйки салуна. На ней были бархатное платье со шлейфом, корсет, цилиндр.

Роза наклонилась и прошептала на ухо Булыгину, поясняя.

– Выходит прекрасная Софи, хозяйка салуна.

«И правда, хороша!» – подумал про себя Леонтий и кивнул по-хозяйски.

Софья выстрелила куда-то в воздух из бутафорского пистолета и возгласила томным голосом:

– О дикий, дикий Запад! Ты погибнешь от золотой лихорадки!

Картинно вскинув руки, встала под камеру, изогнув бедро.

– Стоп, стоп! – закричал режиссер. – Софья Ильинична, вот зачем вы так делаете руками? Это вам не варьете! И не смотрите в камеру, это же вестерн, здесь все как в жизни. До-сто-верность!

Софья оглянулась на Булыгина, одарила его очаровательной улыбкой и обратилась к режиссеру.

– Куда же мне смотреть, Михаил Соломонович? Я не понимаю. Вы говорили, тут крупный план. Что мне делать?

Режиссер издал досадливый звук. Сам забежал в декорацию, чтобы показать мизансцену.

– Вот так! Софи вышла из дверей салуна, увидела индейца, выхватила пистолет и выстрелила мгновенно и безжалостно!

Софья пожала полуобнаженными плечами.

– А что мне говорить? Не понимаю, Михаил Соломонович, объясните по-человечески, зачем она стреляет?

Режиссер схватился за голову.

– Софья Ильинична, вы же читали сценарий! Или вы не читали?

Булыгин уже поднялся было, чтобы вмешаться со своим видением сцены, но его отвлек дурак приказчик Митька, который прибежал зачем-то из конторы и теперь робко просовывал голову в дверь.

Булыгин подозвал его жестом.

– Ну чего там? Пожар? Наводнение? Сказал же, меня не отвлекать!

Не переставая кланяться Булыгину, встревоженный Митька тянул руку с зажатой в ней синей телеграммой.

– Да не топай ты сапожищами! Не видишь, харя, мы фильму снимаем! Ну, чего там у тебя?

Приказчик подал конверт.

Софья продолжала спорить с режиссером.

– Я в вашем сценарии ничего не поняла! Индеец плохой, Ковбой злой, Софи просто дура какая-то, и все убили друг друга. В чем тут мораль и где ваш хеппи-энд?

– О боже! – Купер снова потянул себя за вихры. – Это вестерн, поймите вы наконец! Американский жанр! Здесь нет морали, здесь побеждает самый сильный или самый злобный и коварный!

– А я какая? Ну, то есть, моя Софи? – не унималась Софья. – Она злобная? Или сильная и коварная?

– Да как вы не поймете, Софья Ильинична? Она жертва чудовищного индейца, но убивает его в безумном порыве отчаяния!

Пока они спорили, Булыгин распечатал телеграмму. Сделал шаг к сцене, рассеянно посмотрел на артистов.

Только сейчас его заметил Купер, бросился к нему с запоздалым приветствием.

– Господин Булыгин, простите ради бога. Мы так увлечены!

Булыгин выпучил глаза и растерянно потряс перед лицом Мишеля телеграммой.

– Мой обоз, сорок пудов золота!.. Шел с моих приисков. Нанял верного человека…

– И что?

Артисты смотрели на заводчика с нескрываемым любопытством. Роза даже подошла и заглянула в телеграмму через плечо Булыгина.

Лицо Мишеля Купера вытянулось. Помня разорение своего отца, он постоянно жил в страхе банкротства фирмы Булыгина и прекращения финансирования киносъемок, его главнейшей и единственной страсти.

– Что случилось, Леонтий Петрович?

Булыгин, шлепая толстыми губами, как обиженный ребенок, все пыхтел и тряс телеграммой.

– Сорок пудов! Дурачье! Всех перебили, телегу увели… Сорок пудов золота!!!

– Софья Ильинична, сюда! – крикнула Роза.

Софье, которая пропустила всю эту сцену, припудривая нос в своей гримерке, показалось, что ее зовут на сцену. Не к месту она выбежала на площадку, выстрелила в воздух из бутафорского пистолета, объявила:

– О дикий, дикий Запад! Ты погибнешь от золотой лихорадки!

Растерянный, почти что плачущий Булыгин подошел и протянул Софье телеграмму.

– Гляди, Сонька, ограбили… обоз, сорок пудов! Какой там Дикий Запад, это – Дальний Восток.

Глава четвертая. Суламифь

Everett Collection / shutterstock.com

Лилии в китайской фарфоровой вазе источали привязчивый, гнилостный аромат. Три года назад, обманутая и брошенная другим мужчиной, Софья падала все ниже в бездну отчаяния. Она выступала с канканом в грязном варьете, принимала любезности от всякого сброда и, наверное, наложила бы на себя руки, если бы не случилось проезжать через Иркутск Булыгину, который в том месяце выиграл долгую тяжбу и получил хороший куш. Софья по первому его размягченному взгляду поняла, что сможет поймать его на крючок, и ей удалось разжечь в нем нешуточную страсть. Она позволила сопроводить себя в Петроград и, потомив пару месяцев, ответила на ухаживания немолодого и не особо любезного заводчика.

В ту ночь, восхищенный белизной ее кожи и стройностью нежного тела, он нес романтическую чушь, называл ее своей Суламифью, лилией долин. Себя он, видимо, считал мудрецом и пророком, и Софья охотно подыграла его тщеславию.

С тех пор романтика остыла, связь их превратилась в банальное сожительство третьесортной актриски с хамоватым купцом, но Булыгин сохранил привычку подносить ей белые лилии. Их запах пропитывал все вокруг и за это время так осточертел Софье, что она всякий раз была рада глотнуть дыма от крепкого табака папиросы, которую не выпускала изо рта мадам Роза.

Помогая Софье отцепить от волос ковбойскую шляпу и расшнуровать корсет, Роза ворчала с привычным возмущением. В зубах неизменная папироса в длинном мундштуке.

– Тиран! Деспот! Купчина! Как он смеет называть вас Сонькой! Это вас-то, экранную диву!

– Пусть, мне все равно.

По-своему поняв ее ответ, Роза пыхнула папироской.

– Не спорю, Леонтий Петрович шикарный мужчина. Богатый, вдовец – тре жоли[5]! Но я бы не смогла терпеть такое обращение. Я, Сонечка, древняя феминистка.

Софья сбросила на пол юбки, перешагнула стройными ногами в парижских шелковых чулках.

– Ах, Роза Ивановна, не рвите мне сердце. Я и так всю жизнь свою растоптала – и ради чего?! Мечтала о любви, а попала в золотую клетку. Мечтала быть звездой экрана, затмить славой Веру Холодную – и вот играю в глупых водевилях! Господи, как хочется все это бросить!

Надев платье желтого шифона, Софья повернулась к Розе обнаженной спиной. Застегивая крючки на ее платье, Роза отложила горящую папироску на туалетный столик.

– Софочка, жалобные монологи показывают в Художественном театре, у Станиславского. А у нас немое кино. Поэтому молчите и думайте, как вам вытрясти побольше денег из этих жадных и глупых мужчин.

Она помогла Софье поправить прическу перед зеркалом и подала ей губную помаду.

– Пока вы молоды, красивы, трясите мужчин! Трясите их как грушу, а иногда можно и побить!

Роза изобразила боксера, колотя толстенькими кулачками невидимого соперника. Софья рассмеялась, задев рукой свою шкатулку с украшениями. Маленький серебряный медальон, который она снимала на время съемочной сцены, упал и случайно раскрылся.

Любопытная Роза тут же схватила хрупкую вещицу и уставилась на фотографию внутри медальона.

– А я все думала, чей портрет вы там скрываете? Неужели Леонтий Петрович? Или тайный амур? А тут такое милое дитя. Какой ангелочек!

Софья торопливо выхватила медальон у нее из рук.

– Милая Роза, не суйте свой толстый нос в мои дела. Идемте, Булыгин не любит ждать.

Софья положила медальон в бисерную сумочку, накинула шубку, отделанную мехом куницы. Отходчивая Роза решила не обижаться на замечание в свой адрес, с искренним восхищением всплеснула руками.

– Камелия, богиня, шарман абсолюман[6]!

– Идемте же, Роза Ивановна! В кои-то веки Булыгин приглашает в ресторан всю труппу.

Теперь, проезжая по неспокойным улицам Петрограда, Булыгин просил водителя поднимать складную крышу авто. Внутри было тепло, пахло духами и дорогой выделанной кожей, и тревоги, казалось, отступали, теряли беспокоящую силу.

Софья напевала романс.

Взгляд твоих черных очей
В сердце моем пробудил
Отблеск умчавшихся дней,
Отзвук угаснувших сил…

«Про какие это черные очи поет? – спохватился вдруг Булыгин. – Закрутила роман с режиссером? Да нет, мальчишка не посмеет, ест у меня из рук».

Оглядывая артистов в их порыжелых тонких пальтишках, нелепую толстуху Розу, кучерявого режиссера с вечно детской улыбкой на румяных губах, Булыгин вздыхал. Вот ведь легкий народ, живут как стрекоза в той басне. Порхают, шутят, поют, а животы подвело с голодухи. А он, Булыгин, хлопотливый муравей, все суетится, рыщет по земле, ищет и тащит поклажу, которую и вынести-то может с трудом.

Чем покорил ты меня?
Я пред тобою без слов.
Но чтобы жить для тебя,
Жизнь начала бы я вновь.

Софья напевала, глядя сквозь мутное стекло автомобиля, и Булыгин удивился странной рифме. Он ведь как раз думал о том, чтобы выйти из паев и окончательно расплеваться с компаньонами здесь, в Петрограде. Перестать выгадывать, обманывать, лебезить перед сильными мира сего. И новую жизнь начать в родных местах, на речке Бурее, где вся округа покорится его хозяйской воле.

В ресторане было людно, пальмы в кадках украшали фойе, веселыми огнями блистали витражные окна. Обедала богатая публика, в том числе много военных чинов с дамами порядочного общества.

Скрипач во фраке ходил между столами, извлекая жалобные звуки из своего инструмента.

Актеры расселись за столом, робко поглядывая вокруг. Официант принес шампанского.

– Хоть анекдот какой расскажите, – потребовал Булыгин, выбирая из меню чего-нибудь такого, чего еще не пробовал, но желал бы отведать. Все обрыдло, и не хотелось ничего.

Виктор Буримэ с готовностью взялся рассказывать анекдот.

– …Внутренний голос говорит ковбою: «Брось монету под куст!» Он бросает. «А теперь посмотри!» Смотрит – а под кустом лежит мешок золотых монет! Он обрадовался, схватил мешок и едет дальше. Подъехал к берегу моря. Внутренний голос ему говорит: «А теперь брось мешок в море с утеса». Ковбой думает: «Брошу. Наверное, выплывет десять мешков». Раз и бросил! А внутренний голос ему говорит: «А теперь посмотри, как булькнуло!»

Буримэ сам засмеялся своей шутке, Смирнов-Вилюйский поддержал товарища сдержанным смешком. Режиссер, озабоченный новостями, сочувственно обратился к Булыгину.

– Что же, Леонтий Петрович, деньжищи знатные!.. Или застраховано?

Булыгин сжал кулак.

– Где там, Мишель. Оказывается, чуть не месяц назад, в конце февраля, обоз не доехал. А мне сообщали, что все в порядке. Розыск послали, три трупа нашли. Чагин, проводник, раненый вышел к заимке, а обоза – как не было, пропал.

– Жаль, жаль. Такие деньжищи! – с неискренним сочувствием все повторял Купер.

Булыгин стукнул кулаком по столу.

– Я золото свое верну! Я его нутром чую. Как мой папаша говорил: «Мы, Булыгины, на реке Бурее стоим да свой суд вершим». Сам поеду, в тайгу пойду и верну.

Роза подняла стакан вина, лихо опрокинула. Сипловатым голосом обратилась к заводчику.

– Леонтий Петрович, а правду говорят, что у вас там, в Амурской губернии, медведи по дорогам ходят?

Булыгин скривился в усмешке.

– Врут, мадам Роза. Нет у нас дорог.

Артист Буримэ вдруг сложил руки в умоляющем жесте.

– Леонтий Петрович, поедемте в вашу губернию. В Петрограде голод будет, хлеба не купить.

Смирнов-Вилюйский присоединился к товарищу.

– Устали взятки платить, чтоб на фронт не отправили. А там и спляшем, и споем, и синема покажем!

И тут же, навертев салфетки на пальцы, артисты изобразили на столе кукольный канкан, сочинив на ходу куплеты:

Возьмите, возьмите, возьмите нас в Сибирь!
Мы бросим пить водку, мы будем пить кефир!
Концерты, антракты, ревю и бенефис!
Возьмите, возьмите, и мы споем на бис!

Софья посмотрела на Булыгина и улыбнулась своей медлительной улыбкой, полной соблазна.

– Возьмем их, Леонтий Петрович?

Булыгин вздохнул.

– Дорога-то неблизкая, господа. Транссибом до Иркутска, там я закупаю товар для фактории. Дальше – до Нарымской, на узкоколейку. А там уж на санях.

Лицо его вдруг осветилось мечтательной радостью.

– У нас лед – метра полтора, стоит до апреля. Помнишь, Соня? А Хабаровск, Амур-батюшка… Кедры могучие… Простор!

– И золотой песок под ногами хрустит, – добавил негромко Буримэ.

Булыгин нахмурился.

– И ничего не хрустит – добыть надо. Шахты копаю, на воде машины ставлю. Прииск мой на реке Быстрой, она же Бурея. На тунгусском наречии значит «большая река». А Умальта – «малая река», но есть в ней омуты, глубокие течения. Много там разных богатств.

Не успел Леонтий Петрович договорить, как в зал ресторана вдруг ворвался бородатый изможденный человек с горящими безумием запавшими глазами. В руках он держал большую икону в позолоченном окладе.

– Люди русские, падем на колени! Государь император отрекся от царского престола! Помолимся, православные, спасайте Россию! Покайтесь, нечестивые!..

Испуганные обыватели повскакивали с мест, молодой капитан выхватил револьвер, дамы завизжали. Седовласый швейцар, задыхаясь, наконец добежал от двери и схватил нарушителя спокойствия, вместе с метрдотелем они скрутили ему руки за спиной.

В этот момент Булыгин узнал безумца, это был владелец кондитерской фабрики, которую на днях выставили на торги по банкротству.

«Бежать, – подумал Леонтий. – Бежать из проклятого города».

Глава пятая. Арестанты

© М. Филимонов, РИА Новости

Апрель случился солнечным и дружным. Весна пришла, как новая хозяйка в дом, выметая из углов грязный снег, взламывая лед на реках, пробуждая лесную природу и улыбаясь людям обещанием скорого тепла, пьянящей радости цветения, богатого урожая. Но май вдруг засы́пал дороги снегом, возвращая на лица арестантов печать привычного уныния и затаенной злобы на весь мир.

Проводник Егор Чагин быстро оправился от раны, но доказать свою непричастность к ограблению обоза так и не смог. После многих часов допросов и сидения в холодной избе на воде и хлебе он был оставлен под арестом, не осужденный и не оправданный. Становой не хотел брать решение на себя и отложил дело до приезда хозяина приисков Леонтия Булыгина. Чагина поместили в барак к осужденным по разным делам, которых местное начальство использовало на тяжелых работах бесплатно и бесконтрольно.

Оборванные, грязные каторжане, все имущество носящие с собой в заплечных котомках, каждый день совершали пеший путь от барака до участка, изрытого шахтами. Там под охраной нарядчика и четырех вооруженных солдат они били кирками породу, возили груженые тачки, крутили ворот промывочной машины.

Чагин был поставлен при них бригадиром, но, не имея надежного положения и сам считаясь преступником, авторитетом у каторжников не пользовался, жил с ними наравне в холодном тесном бараке и питался скудной тюремной пищей.

И хотя для вольных работ арестантов подбирали не буйных, не привязанных клятвами к воровскому миру, в основном из крестьян, совершивших тяжкие преступления по случайности или недомыслию, все же каторжная жизнь на всех накладывала мрачный отпечаток и проявляла в человеке самые дурные качества. Чагин среди них не находил никого, с кем хотелось бы завязать приятельство, и держался в стороне, пользуясь кипятком из самовара охраны и ночуя на отдельной лавке у двери.

Ждать Булыгина оставалось уже недолго, а там как Бог рассудит – в каторгу на двадцать пять лет или на свободу. Неопределенность будущей судьбы сделала из Чагина фаталиста, почти философа, стоически принимавшего все тяготы настоящего положения.

Чего нельзя было сказать про бывшего студента Тимофея Карпова, молодого человека двадцати лет, осужденного за убийство проститутки в публичном доме в городе Благовещенске, где он очутился проездом.

По материалам дела выходило, что Карпов был ограблен хозяйкой заведения, но указать количество украденных денег не смог, твердил только, что у него было «много золота», и женщины, подпоив, обыскали его, спящего, и вытащили кошель. Убийство произошло по случайности – во время разбирательства и ссоры Карпов сильно толкнул мещанку Коробейникову, та ударилась головой о туалетный столик и сломала шею. На допросах Карпов утверждал, что при нем Коробейникова только ушиблась, но оставалась жива и здорова, а шею ей, видимо, сломал швейцар заведения по приказу хозяйки, чтобы скрыть концы в воду. Но так как доказательств он привести не смог и объяснять, откуда взял крупную сумму, тоже отказался, а хозяйка постаралась замять скандал в самом порядочном доме терпимости, который посещали все высшие городские чины, спустя две недели расследования Тимофей Карпов был осужден за непреднамеренное убийство и отправлен в каторжные работы.

Об этом случае рассказал Чагину сам становой, который частенько посещал Благовещенск и лично знал хозяйку заведения, немку, а также убитую – по его словам, добрую ласковую бабу шести пудов весом.

Чахоточный худосочный Тимоша, Немочь, как прозвали студента в бараке, был, сразу видать, не жилец. В оборванном армяке, с длинными спутанными волосами, он едва поднимался с утра на работы, а с шахты тащился уже и вовсе из последних сил. Кашель его мучил все сильнее с каждым днем, и арестанты стали жаловаться, что новенький разносит по бараку заразу.

Особо невзлюбил студента полтавский мещанин по фамилии Хвороба, бледный и полный, с белесыми навыкате глазами. Он всякий раз находил случай обложить ругательством или даже ударить больного локтем в живот.

И в этот раз, когда арестанты тащились с рудника по грязному, подтаявшему майскому снегу, Хвороба оглянулся на охранного солдата и нарочно подставил Тимоше подножку. Когда студент упал, он пнул его тяжелым от заскорузлой грязи сапогом.

– У, Немочь, ползет, как вша в корсете.

Остальные рабочие угрюмо и равнодушно шли мимо. Только Чагин наклонился, чтобы помочь Тимоше встать. Услышал, как тот бормочет молитву.

– Дева пречистая, пресвятая Богородица, убогих заступница, печальных утешение, нагих одеяние, больных исцеление, грешных спасение…

В который раз голос студента показался ему знакомым. И молитву он вроде бы уже слышал из этих уст.

Хвороба, воспользовавшись замешательством Чагина, оттеснил того и подцепил упавшего Тимошу за ворот кафтана, потянул по дороге.

Хрипя, задыхаясь, Тимоша пытался отцепить от себя руки обидчика и колотил тощими ногами по грязи. Солдат с ружьем, замыкающий строй, смотрел в сторону, а нарядчик, едущий на лошади впереди колонны, дремал, повесив голову.

– Шибче молись, Тимошка, быстрей помрешь, – шипел Хвороба, мучая слабого товарища из одного только удовольствия, как злые дети мучают кошку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Речь об убийстве Григория Распутина в Петрограде, во дворце князя Феликса Юсупова 17 декабря 1916 года (по старому стилю).

Вернуться

2

Тунгусы и эвенки – разные названия одного народа. «Тунгусы» – так народ стали называть русские, когда впервые встретились с его представителями; слово пришло от ненцев. «Эвенки» – самоназвание, в начале XX в. официально закрепленное.

Вернуться

3

Четьи-Минеи, или Минеи-Четии, Четии-Минеи, Четь-Минеи – произведения русской церковно-исторической и духовно-учительной литературы о жизни православных святых, где истории о них даются по порядку месяцев (от греч. μήν) и дней каждого месяца.

Вернуться

4

Анненские воды – с 1866 года бальнеологическая лечебница в 125 км от Николаевска-на-Амуре на горячих ключах (Михайловских, потом – Константиновских, в последствии – Анненских источниках) и лечебных грязях озера Гавань.

Вернуться

5

Фр. tres jolie – очень красивый.

Вернуться

6

Фр. absolument charmant – просто обворожительна, совершенно очаровательна.

Вернуться