# День мертвых тел

Николай Иванович Леонов, Алексей Викторович Макеев

Легендарный детективный тандем Леонов – Макеев.

Оказавшись по делам в небольшом провинциальном городке, полковник МВД Лев Гуров становится свидетелем уличного фестиваля граффити. Здесь же присутствует и кумир молодежи художник Аджей Полонский, уроженец этих мест. В разгар праздника от одной из стен с граффити отваливается большой кусок штукатурки, под которой обнаруживается замурованный труп мужчины. Позднее под другими картинами Полонского находят еще два тела. Гуров понимает, что сначала надо найти связь между жертвами и именитым художником, а затем можно будет вычислить преступника. Сыщик и не догадывается, что встреча с этим опасным человеком произойдет на удивление скоро…

Николай Леонов, в прошлом следователь МУРа, не понаслышке знал, как раскрываются самые запутанные уголовные дела.

© Макеев А. В., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

## Глава 1

Тишина бывает разной. Иногда расслабленно блаженной, томной, как утро в деревне, в которой творит кто-то чрезвычайно одаренный, как минимум Пушкин. Когда первая птичья трель, да что там, даже мычание коров, гонимых сонным пастухом на еще покрытые росою луга, не вызывает ничего, кроме мечтательного умиления. Бывает тишина волнующего ожидания, когда и сосет под ложечкой от предвкушения, и готов все на свете отдать, лишь бы отложить грядущее, неизбежное счастье, хоть на миг. Порой тишина наполнена воспоминаниями и мечтами о том, что могло бы сбыться, сбылось или не случится уже никогда.

Тишина, стоявшая в кабинете старшего оперуполномоченного по особо важным делам Главного управления уголовного розыска Министерства внутренних дел России полковника Льва Ивановича Гурова, напоминала затишье перед бурей. Точнее, между двумя бурями. Первая отгремела недавно, и отзвук ее еще наполнял опасным электричеством воздух знакомого до самой последней верхней полки помещения. Кабинет Гуров делил со своим другом и сослуживцем, Станиславом Крячко. Делил уютно и предсказуемо, но, как говорится, абсолютно тихо только там, где пусто и никто ничего не делает. Они делали, дружно и споро, в две головы и четыре руки много лет подряд. Бывало, в этом кабинете горел свет по ночам и по выходным, случалось, друзья ели и спали, заработавшись, прямо здесь. Бывало, им выпадали малые островки спокойствия, когда ничего особенно сложного или интересного не происходило, помощь никому не требовалась. И тогда Гурову и Крячко доводилось неспешно заниматься служебной рутиной, и, совсем уже редко – не делать ничего. Именно этот внезапный приступ ничегонеделания со стороны коллеги, а точнее, полное отсутствие у того какого бы то ни было рвения к работе с отчетностью, и стало первым далеким раскатом грома, положившим начало шторму.

Все началось с того, что утром Крячко опоздал, что было для него не свойственно, потому простительно. Но после, почти до самого обеда, вместо того чтобы заняться скучной, необходимой бумажной работой, Стас не слишком старательно имитировал бурную деятельность. Ходил по соседним кабинетам пить кофе, на рабочем месте раскладывал на компьютере пасьянс. С меланхоличным видом наблюдал за тем, как теплый ветер колышет светлые шторы на раскрытом окне, за которым вступившее в свои права лето играет солнечными зайчиками в зеленых кронах тополей.

– Станислав, ты собираешься сегодня работать?

– Я очень занят. Я копирую файл.

Привычное остроумие Крячко на этот раз всерьез разозлило Льва. Перемещение в свой желудок всего печенья в отделе Гуров работой никак не считал. Особенно на фоне того, что единственным изменением в стопке документов, к которым за половину дня Стас так и не притронулся, был крен влево. Дорожившие своей дружбой коллеги ссорились редко. Когда это все же происходило, волю скопившемуся недовольству давали оба.

– На какой стадии завершенности находится твоя документация Тарасову, Станислав? Он звонил сегодня два раза, пока тебя не было. – Гуров старательно держал себя в руках. Больше по привычке, чем по необходимости, за срок службы Гуров и Крячко давно научились читать друг друга, как открытую книгу.

– Да? Странно. Я его видел лично на втором этаже возле кулера. И он ни слова мне не сказал.

Отговорка была настолько липовой, что критики не выдерживала и в оной не нуждалась. Все в отделе прекрасно знали, что от проволочки в делах бумажных хотя бы на час от ожидаемого срока подполковник Тарасов идет красными пятнами от гнева и, от невозможности устроить разнос вышестоящему начальству, приходит за документами лично. Не бегают генералы. В мирное время это вызывает смех, в военное – панику. Петру Николаевичу Орлову, непосредственному начальнику Гурова, в голову бы не пришло так суетиться из-за каких-то бумажек. Не по чину, и для таких дел у него есть секретарша Верочка. Улыбчивая, неумолимая, точная, как скальпель. Если у Верочки, как у золотой медали победителя, и были недостатки, то о них никто не знал. Легенды гласили, что Верочка способна выполнить любое поручение в любое время дня и ночи. Каждый медведь может сунуть лапу в лаву, не каждый может вынуть ее обратно. Если бы Орлов доверил это дело Верочке, она лишь уточнила бы сроки и записалась на маникюр, а вернувшись за пятнадцать минут до оговоренного времени, сказала бы, что все было намного проще, чем она ожидала. Мечтать о такой помощнице, как Верочка, считалось хорошим тоном, и за неимением у этой фантастической женщины слабостей на Международный женский день растерянные, но признательные сослуживцы преподносили ей исключительно зерновой кофе.

У Тарасова ни генеральского звания, ни Верочки не было. Видимо, от расстройства Тарасов Борис Евгеньевич слыл личностью мелочной и скандальной. Предположить, что после двух дней задержки, встретив полковника Крячко на втором этаже у кулера, Тарасов в вежливой, но едкой форме ему об этом не напомнит, было решительно невозможно.

Стас не только ленился, но и отмахивался от напоминаний Гурова, как от назойливой мухи. И грянул гром. Двадцать минут из дверей кабинета доносилось на повышенных тонах что-то вроде:

– Стас, это безответственно, в конце концов! С таким отношением, я не понимаю, как ты дослужился до…

– А ты работать меня не учи! Я тебя когда-нибудь подводил? Сказал, сделаю, значит, будет готово в срок!

– Гибкие у тебя сроки, однако. Мы не похоронное бюро, только там торопиться некуда!

– У кого это прорезалось чувство юмора? На почве неуемного трудоголизма, не иначе!

Потом была тишина. Та самая, от которой хочется втянуть голову в плечи и ожидать свистящих мимо пуль. Гуров с головой погрузился в изучение чужих отчетов, Крячко – в написание своих. Текли часы, в которые напряженное безмолвие нарушали только стук пальцев по клавиатуре и шелест бумажных страниц. Именно в этой тишине мобильный Гурова выдал нежную трель. Звонила Маша, жена. И обычно Лев Иванович разговаривал с супругой при Стасе, но сегодня, будто желая дополнительно наказать друга за нерадивость, Гуров поднялся и со словами: «Да, Мария. Что ты, нет, не занят. Говорить могу», покинул кабинет.

На улице правда было здорово, и запертого в четырех стенах Крячко оказалось впору пожалеть. Гуров походил туда-сюда вдоль крыльца, держа трубку у уха и чему-то кивая. Потом постоял с ребятами в курилке. Слушал сплетни и свежие анекдоты, приводя мысли в порядок, а услышанное в систему. Интеллигентная, утонченно уравновешенная Мария была взволнована, и, успокаивая супругу, о деле Гуров не думал. Лишь оставшись один на один с полученными фактами, он начал припоминать, о ком именно в их разговоре шла речь. Марии позвонила старая, в переносном и в прямом смысле, лет семидесяти, знакомая, бывшая ее наставница по театру, Капитолина Сергеевна Молотова. Пожилая женщина просила помощи, была расстроена и почти плакала. Маша просила выехать к ней немедленно. Гуров же, представляя себе среду театра и повадки актеров, предполагал, что пожилой женщине требуется не столько помощь, сколько человек, который участливо выслушает, в психотерапевты же он явно не годился. Не могло быть столько драмы из-за шпаны на лавочке у подъезда. И возле магазина. И на детской площадке. Чем может помочь в такой ситуации полковник УГРО? Упрятать за решетку всех, на кого, по мнению Капитолины Сергеевны, нет Сталина? Так можно половину страны упрятать за нежелание трудиться и тягу к активному отдыху, начиная с Крячко. Прочитать алкоголикам и наркоманам лекцию о почтении к преклонному возрасту? Заставить местного участкового выполнять его обязанности? Это уже ближе к делу. От Маши он слышал о Капитолине Сергеевне прежде. И отзывалась супруга о ней не только как о талантливой актрисе и наставнице, но еще и как о даме высокой внутренней культуры и строгих нравов. Гуров не знал Молотову, но доверял жене. Если Мария говорит, что в помощи нуждается человек серьезный, из тех, кто на пустом месте проблему выдумывать не станет, значит, так оно и есть. Неплохо бы взглянуть на ситуацию на месте. Как говорится, издали и волк овца. К тому же в делах управления наступило затишье, и, кроме бумажной волокиты, заняться особо нечем. А потому… Когда он, полковник Гуров, в последний раз был в отпуске или хотя бы отгулы брал? И не припомнить.

Подходя к дверям кабинета и вслушиваясь в гудение работающего в поте лица компьютера, Лев глубоко вздохнул, готовясь к новой схватке. На этот раз тишину первым нарушит он.

– Слушай, Стас. У меня две новости, хорошая и очень хорошая. С какой начать?

Крячко недоверчиво поднял глаза от монитора, на котором, для разнообразия, был открыт документ. То, что Гуров прервал молчание первым, было само по себе неплохо. Однако спокойствие, с которым он это сделал, наводило на некоторые сомнения. Станислав проверил, сохранилось ли сделанное. Откинулся на спинку стула, подозрительно сузив глаза.

– Начни с очень хорошей.

– Я возьму отгулы, уеду, и две недели ты меня не увидишь. Сможешь трудиться в комфортном для тебя темпе.

Крячко не повелся на провокацию, тут же сделав стойку на важное:

– На каторгу, в Сибирь? Куда это ты собрался?

– Мария позвонила, попросила помочь с одним делом.

– А что случилось? Знакомые супруги украли Ленина из Мавзолея, одумались, не знают, как вернуть? Кто-то рангом пониже решить проблему не может?

– Значит, не может. – Гуров уселся за свой стол, педантично собрал папки с делами и отчетами аккуратной стопкой, выровнял края. В голосе Стаса, несмотря на ехидство, вместо обычного для него юмора, желания ругаться вроде больше не звучало. Однако это пока он не слышал первую, хорошую новость. – Там, где живет сейчас ее знакомая, немолодая уже женщина, закрыли наркодиспансер. Старушка жалуется, говорит, беспредел по дворам и прямо на улицах, как в девяностых. Алкоголики спят в песочницах, детишки играют шприцами и битым стеклом. Это для глубинки как раз не странно. Странно то, что местные бездействуют.

– Понятно. То есть ты и их тоже работать научишь? – Станислав с легкой тревогой наблюдал за действиями Гурова. – Куда ехать, что за город?

– Онейск. Слышал о нем что-нибудь?

– Онейск… – повторил Крячко, не отрывая взгляда от стопки папок на столе друга. – А ведь что-то слышал. Праздник там какой-то, что ли. Даже по новостям передавали не так давно, но ты ведь новости культуры не смотришь. Вырос в их богом забытом городке знаменитый не то скульптор, не то поэт. Вернулся на историческую родину, и они это вроде как празднуют. Не великий повод для гордости, но их соседи и этим похвастаться не могут. Поешь мороженое, полистаешь памятные буклеты, напечатанные на заказ местным дворцом культуры. Магнитик мне привезешь. Кстати, к генералу Орлову ходил? Отгулы-то тебе дадут? – съехидничал Стас.

– Дадут, – хмыкнул Гуров, позвонивший своему непосредственному начальству и уточнивший этот момент после беседы с супругой.

– А какая, ты говорил, просто хорошая новость?

Гуров снова встал из-за стола и торжественно, будто бесценный дар, водрузил папки со своими документами на стопку Крячко. Придержал заботливо, чтобы не упали.

– А просто хорошая новость, Стас, в том, что пока меня не будет, ты отточишь свои навыки и поднимешь уровень взаимодействия с бумагами. И все настолько оценят твое служебное рвение, опыт и мастерство, что, вернувшись, увижу я тебя, вполне возможно, не здесь, а в кабинете Орлова. И сама Верочка станет варить тебе кофе.

«Вот сейчас и поднимется вторая волна, – предсказал про себя Гуров. – Сейчас он скажет, что это эксплуатация, что это выходит за рамки моих полномочий, и он намерен жаловаться на меня в Гаагский трибунал по правам человека».

Однако предсказание не сбылось. Может, лесть сыграла свою роль, может, перспектива обрести в подчинение специального человека, который станет заполнять за него бумажки с таблицами и варить кофе. Стас посмотрел на Гурова, потом на стопку. Потом опять на Гурова. По привычке откинулся на спинку вращающегося стула и вдруг, расслабляясь, закинул руки за голову.

– По рукам.

Ожидая подвоха, Гуров облокотился на его стол.

– Вот так, запросто, договорились?

– Нет, не запросто. – Крячко улыбался. Гуров знал это выражение лица. Каким бы легким в общении ни считали Стаса, он тоже был полковником УГРО. С этой улыбкой он столько сложных дел как орехи расщелкал, сколько мало кому снилось. Гуров видел, что решение принято. И именно это решение сейчас спасло их от продолжения утреннего разговора с новыми аргументами. – После того как ты в Онейске спасешь всех старушек и снимешь с деревьев всех котят, а я совершу трудовой подвиг и вырасту в глазах сослуживцев, с тебя шашлыки.

Конец тирады был настолько неожиданным, что Гуров решил, что ослышался. И решил на всякий случай переспросить:

– Шашлыки?

– Шашлыки, – кивнув, умиротворенно подтвердил Крячко. – Шашлыки на нашей с Натальей даче. В хорошую погоду и с ночевкой. Наши дражайшие половины будут сплетничать и резать салаты, а мы с тобой жарить мясо и пытаться вспомнить, как играть на гитаре. Тряхнем стариной. Наташа давно хотела. А ты, как я погляжу, совсем забыл, что такое лето, отдых. Я и тебе напомню, и жену порадую. Совмещу приятное с полезным. Жду вас с победой, полковник Гуров.

Гуров растерялся, но и обрадовался тоже. Планы были состыкованы, недопонимания устранены. Мир в кабинете восстановлен. Осталось припомнить, когда он действительно в последний раз нормально отдыхал.

В конце дня Лев Иванович написал заявление и был отпущен на все четыре стороны в счет одного из многочисленных не отгулянных отпусков. Покидая отдел кадров и почти вдыхая заслуженную свободу, услышал знакомый перестук каблуков. Гуров обернулся. Грациозная, как набегающая волна, и неумолимая, как фатум. По коридору двигалась Верочка, приветственно улыбаясь встречным. Завидев полковника, она вопросительно подняла брови и остановилась:

– Доброго дня, Лев Иванович. Что это вы тут делаете, осмелюсь полюбопытствовать, не иначе как приболели или собрались в отпуск? Я полагала, что вы помогаете Станиславу с отчетностью для Бориса Евгеньевича. Видела его сегодня в состоянии крайнего раздражения.

Гуров улыбнулся насколько возможно искренне. Ибо знал наверняка, лгать Верочке все равно что пытаться обмануть сканер магнитно-резонансного томографа.

– С отчетом для подполковника Тарасова все в порядке, уверяю вас. Работа ведется. Полным ходом, со всем рвением и самоотдачей. Я же собираюсь в отпуск, Верочка, со здоровьем все в порядке, благодарю. Супруга вызвала, сказала, что нужно помочь, и вот спешу. Исполнить свой долг перед обществом, заодно повидать славный город Онейск.

– Онейск? – железная секретарша протянула название городка слегка нараспев, и в лице ее появилась совершенно чуждая этой женщине мечтательность. С таким выражением обычно произносят названия вроде «Жемчужная Гавань» или «Синий Зурбаган». – Простите за любопытство, а какого же рода дела влекут вас в такую даль?

– Да особенно никакие, – растерялся Гуров. Вовремя вспомнил, что по примеру Крячко сфабриковать и достаточно четко выдать занятную и забавную версию событий ему не удастся, решил придерживаться прежнего курса и говорить скучную, но правду. – Давняя знакомая Марии пожаловалась, что хулиганы совсем распоясались. А участковый мер не принимает никаких вовсе. Решил побывать, увидеть проблему своими глазами.

– И это… все?

Вопрос, точнее интонация, не игривая, не кокетливая, а неожиданно живая для женщины с чувством юмора гильотины, удивила Гурова. Настолько, что он склонил голову к плечу и, понизив голос, спросил:

– Так точно, все, Верочка. Прошу прощения – я об Онейске не знаю чего-то, о чем знаете вы? Или вы хотите меня о чем-то попросить?

– Ничего особенного, не затрудняйтесь, Лев Иванович, – застенчивая школьница, на мгновение мелькнувшая в глазах Верочки, оказалась мгновенно стерта взмахом прямых, как стрелы, ресниц. – Удачной дороги вам, Лев Иванович. Отдохните там за всех нас, пожалуйста.

Кивнув ему на прощание, она проследовала дальше, оставив его в полном недоумении.

– Я вам магнитик привезу, Вера, – примирительно улыбнулся ей вслед Гуров. Она обернулась через плечо, и снова неясная тень уязвимой женственности промелькнула на ее лице. Промелькнула и исчезла.

– Спасибо, я буду ждать.

Решив не ломать голову над тайнами необъяснимого порой поведения женщин, Гуров направился к лестнице.

По дороге домой он размышлял о том, как важно иметь настоящих друзей. Дружбу со Стасом он пронес сквозь года. В обществе друг друга они говорили то, что думают, и с тем же удовольствием молчали, если было желание. Гуров знал, что Крячко посмеется или пошумит, но не подведет. В то же время Молотова Капитолина Сергеевна после всех триумфов, аншлагов и аплодисментов, на старости лет, когда случилась беда, не нашла никого, к кому могла бы обратиться за помощью, кроме бывшей студентки, чей муж, повезло, служит в органах. Одинокая старость, считал Гуров, штука максимально неприятная. Какая разница, сколько у тебя регалий и какие награды тщательно оберегаются от пыли в старом серванте, если некому сходить вечером в магазин или прогнать пьяниц со скамейки у подъезда. Конечно, он поможет, старость нужно уважать. И шашлыки устроит. С ночевкой, как договаривались. Потому что, как сказал бы острослов Крячко, когда ни они с Гуровым, ни Наташа с Марией не смогут разжевать мясо, будет поздно.

## Глава 2

По дороге домой Гуров решил пройтись. Ему было о чем поразмыслить, но более всего занимали его слова Стаса о том, что он мало отдыхает. Разве это так? В последнюю их с Крячко командировку они успели покончить с делами раньше запланированного и отлично провели время, осматривая достопримечательности.

Гурову понравились магниты на холодильник с памятными надписями и живописные миниатюры с изображениями горных пейзажей. Сумка же Стаса будто распухла от резных ложек, покрытых лаком рогов и зубов представителей местной фауны. Будто не два оперативника-важняка, а туристы-пенсионеры, ворчал тогда Гуров.

Больше всего возмущал отдельный пакет, у которого постоянно рвались ручки и над которым Станислав трясся, как над возлюбленным дитятей. Хотя, на взгляд Гурова, его содержимое – разнотравные меды в крохотных, ручной работы, туесах и совсем уже сомнительного происхождения травяные настойки с фотографиями таежных хищников на отпечатанных в домашних условиях этикетках – подобного волнения совершенно не стоило. Да и кто таким сувенирам был бы рад? Или это он, Лев Гуров, что-то упускает, как любит повторять Стас, в «празднике бытия»?

Необъяснимая смута в душе полковника достигла своего пика, когда мимо него со смехом и визгом пронеслась стайка мальчишек лет восьми. В тихом тенистом переулке между двумя шумными широкими улицами дети, начисто забыв о существовании уроков, мобильных телефонов и видеоигр, вдохновенно катили по тротуару колесо от велосипеда, подгоняя его палками и выкрикивая на ходу что-то, понятное лишь их беспечным ровесникам. Велосипедное колесо и палки. Это в просвещенный-то двадцать первый век.

«А ведь, кажется, когда мы со Стасом ездили в ту командировку, тоже было лето, – подумал Гуров. – Неужели прошел целый год?»

Страшнее этого был только вопрос: «Неужели Стас прав?»

Неорганизованный, с точки зрения Гурова, часто взбалмошный и недостаточно вдумчивый, Стас обладал тонкой проницательностью в знании душ человеческих. Гуров очень ценил талант друга, когда тот применял его на службе и для пользы дела. И как же раздражала эта наблюдательность, когда дело касалось его, полковника, лично.

В конце концов, если бы Крячко не был таким лоботрясом, Гуров отдыхал бы больше.

Лев Иванович по-доброму усмехнулся и бросил взгляд вдоль улицы. Вовсе Крячко не лоботряс, и все об этом знают. Просто он действительно прав. На улице лето. Воздух золотится от какой-то пыльцы и летучих семян и кажется пряным от запаха не успевшей еще покрыться пылью чуть клейкой на ощупь тополиной листвы. Облака на акварельно-голубом небе, как в детстве, похожи на белые башни. Мальчишки исчезли, укатив в непроглядные дали тихих дворов свое колесо, а работу всю не переделаешь. Но попробовать все же стоит.

Придя к выводу, что отдых – это в том числе отдых и от ехидной проницательности лучшего друга, Гуров повернул в интернет-кафе. Занял машину в тени раскидистой монстеры – сумел без подсказок опознать диковинного зеленого гиганта, спасибо Маше за расширение кругозора. Заказал американо и позволил улыбчивой официантке принести десерт на ее вкус.

Компьютер заработал быстро и с ненавязчивым гудением, что вселяло невольное уважение. На службе машины стояли попроще – ох уж эта эпоха капитализма. Гуров привычно нахмурился, сфокусировавшись на строке поисковика.

Лето, начало солнечного ясного вечера. Интернет-кафе. Ароматный кофе и десерт, неузнаваемый, но даже на вид вкусный. Вот так он теперь умеет работать. Без Крячко справится, без знакомого до последней розетки кабинета. Приятно иногда совместить дело жизни с новыми впечатлениями.

Гуров ввел в поиск название города, в который ему предстояло поехать. Первое, что уяснил: придется не ехать, а лететь – и на месте либо брать машину напрокат, либо пользоваться услугами такси. Имелось две приличные гостиницы и несколько хостелов для туристов с бюджетом поскромнее. И занято все настолько плотно, что места не оказалось даже в шестиместных комнатах, где из удобств предлагали: койку, подушку, тонкое одеяло, наверняка пахнущее химией постельное белье, тумбочку, нутро которой придется делить с соседом, и в завершение всего этого великолепия – смежный санузел. Один на всех в конце коридора.

Попробовав десерт, Гуров приятно удивился и поднял брови. Незнакомо, но действительно вкусно. Очень.

«Нужно потом, после поездки и шашлыков, – подумал он, – выбраться куда-нибудь с Машей. Пока тепло, красиво и можно долго гулять по вечерам». Но это потом. И если удастся найти свободное время. А сейчас предстояло разобраться, где в новоявленной Мекке летнего туризма под названием Онейск ему предстоит жить.

Проще всего было бы, конечно, позвонить в гостиницу, представиться по всей форме, сказать, что дело срочное и безотлагательное. И тогда место найдется моментально, тихое и чистое, номер люкс с проводным интернетом и белоснежными полотенцами, из которых заботливые руки горничных сложат лебедей. В унитазе, как сказала бы Маша, можно будет увидеть собственное отражение, а соседи по этажу окажутся сплошь добропорядочными москвичами или петербуржцами, готовыми к сотрудничеству с органами, – интеллигенты в десятом колене!

Какие, таким образом, он получит впечатления от отдыха? Правильно, никакие. Что узнает о том, велика ли на самом деле проблема наркомании и алкоголизма в городе? Ничего. К тому же Гуров терпеть не мог использовать служебное положение в личных целях. А в Онейск, как ни крути, он едет именно по личным побуждениям – по просьбе любимой супруги.

Сдобрив бархатно сладкое послевкусие пирожного крепким кофе, Гуров взялся за обзвон людей, сдающих квартиры. И вскоре выяснил, что здесь всё также непросто. Ему повезло минут через сорок, когда он почти потерял надежду и всерьез начал подумывать о том, не остановиться ли у Капитолины Сергеевны? Нежелание беспокоить пожилую женщину, а также видение фарфоровых кошечек за стеклянной дверцей серванта и перспектива проводить вечера за чаем и разговорами о наполненном цветами и рукоплесканиями быте театральной дивы не дали полковнику сдаться.

Квартирка нашлась маленькая, однокомнатная и на первом этаже, зато с решетками на окнах и железной дверью. Нет, критерием отбора наличие решетки и железной двери не было. Но хозяйка сделала на них акцент в описании жилья, и Гуров решил довериться чужому опыту. Решительно и к великой радости хозяйки – женщины, судя по голосу, средних лет, деловой и лишенной сантиментов начисто, – согласившись на полную предоплату, он забронировал место и, закончив с формальностями, спросил в трубку:

– Светлана Валентиновна, а как там с соседями? Двор спокойный? Мне поработать нужно, по службе еду. Молодежь не озорует?

– Да что вы, Лев Иванович, господь с вами. Кому озоровать? В нашем районе средний возраст жильцов – лет шестьдесят. Максимум беспокойств, которые вам могут принести наши соседи, это постучаться в дверь и спросить, не найдется ли у вас корвалол…

Гуров был терпелив. Как и ожидалось, после того как оплата прошла и сообщение от банка оповестило Власову Светлану Валентиновну о денежном переводе от Гурова Льва Ивановича, хозяйка стала откровеннее и разговорчивее.

– Бывает, Лев Иванович, бывает и шумно. Ну а где сейчас тихо? У нас в провинции лихие девяностые и не заканчивались. Вы человек взрослый, понимаете, что к чему. Но я вас уверяю, у меня все строго. Квартирка маленькая, но чистая, с ремонтом. Сантехника в порядке. От предыдущих жильцов к вашему приезду как раз приведу в порядок, и сможете спокойно работать. Во дворе празднуют иногда, отдыхают. Иногда дерутся. Но квартира безопасна полностью, связь там хорошая.

Удовлетворенно вздохнув и еще раз сверив адрес: улица Ульянова, дом 9, квартира 19, – Гуров закончил разговор и вышел в летние сумерки.

Маша не звонила. То есть она сделала дозвон, конечно, не досчитавшись супруга в дверях их квартиры в обычное время, но полковник трубку взять не сумел, потому что находился в отделе кадров. Не получив ответа, его супруга позвонила Стасу. Стас же со свойственным ему простодушием пересказал жене сослуживца все содержание их рабочего дня, на основе чего они вместе и сделали вывод, что Гуров гуляет – не громкими словами, но конкретными действиями опровергая обвинение в трудоголизме. Они поговорили еще немного. Мария одобрила план марш-броска под кодовым названием «Дача», передала привет Наташеньке и вернулась к приготовлению ужина, с которым задержалась.

Гуров, вернувшись в квартиру, поздоровался с супругой и по принятому у них обычаю направился переодеваться и приводить себя в порядок. Молча вошел в уютную кухню, опустился на свой стул. Он всегда любил наблюдать за Машей, когда та колдует на кухне. Появись в результате перед ним парфе в сахарных стаканчиках или котлеты по-киевски, то, как она готовила, всегда вызывало в нем чувство покоя и умиротворения, полного порядка в мире и в жизни. Несмотря на то что во время этого процесса Мария непостижимым образом умудрялась испачкать на кухне буквально каждый уголок, было ощущение, будто все на свете на своих местах, а если нет, то она это поправит. Сложно не будет, и все вопросы решатся на раз-два.

Сегодня на ужин был борщ, и дразнящие ароматы вовсю гуляли по квартире. Гуров любовался тем, как легко Маша перемещается, не суетится, не делает лишних движений, но руководит этим хорошо слаженным кухонным хором в косых лучах заходящего летнего солнца. Он смотрел на нее и думал о том, как повезло ему в жизни встретить ее. И о том, пробовала ли она такое же пирожное, как то, что он ел не так давно.

Когда тарелки, хлеб, майонез и горчица были убраны, а их место заняли чайные чашки, Гуров спросил:

– Маша, а когда мы с тобой в последний раз ходили в театр?

– В феврале, – без заминки ответила эта удивительная женщина, улыбнувшись. – Я попросила тебя встретить меня после репетиции в форме при погонах, ошибиться дверью и минут двадцать постоять у кабинета директора. Помнишь? Мне тогда все-таки починили в гримерке свет. И зеркало новое установили, кстати. До сих пор стыдно, что я тебя побеспокоила, но вопрос с проводкой почти месяц не решался. А тут приятный мужчина один раз ошибся дверью – и к утру все было готово. Вот она, сила искусства! Эти люди все могут, если как следует захотят.

Они рассмеялись. Маша – потому что заискивающее поведение директора театра на следующий день действительно было незабываемо, а Гуров – чтобы скрыть досаду. Ему внезапно тоже стало стыдно – за то, что встречал последний раз любимую супругу с работы по ее же просьбе, почти шесть месяцев назад. И, конечно, не догадался принести цветов.

– Может, слетаем вместе в Онейск, Маш? Ты бы увиделась с наставницей, я бы походил при погонах. Поучил людей работать. А потом мы бы погуляли по парку, покатались на каруселях. Как в юности. Вы с Капитолиной Сергеевной рассказывали бы мне истории из твоего студенчества, а я бы катал вас по ночному городу…

– Какой же ты у меня романтик, Гуров. – Маша улыбнулась ласково и грустно, поправила мягким движением его вздыбившиеся у виска волосы. – Капитолина Сергеевна напугана своим двором и городом в целом – так, что носа из дома, боюсь, не высунет еще очень долго. Она ведь мне сегодня уже два раза позвонила, Лев. Боится, что за то, что она написала заявление участковому, местная шпана ей, одинокой беззащитной женщине, отомстит.

– Так давай без нее погуляем. Я сегодня, когда квартиру там искал, посмотрел фото. Городок патриархальный, приятный, развалины какого-то монастыря, опять же, имеются. Ты из-за того, что с ней придется проводить время, ехать не хочешь?

– Нет, что ты, – Маша поднялась, подлила в опустевшие кружки горячего чаю. – Я бы с удовольствием. Но у нас заболела Рудина. Виктория, помнишь? В общем, долго женщина сражалась с собственным организмом ради роли, антибиотиков выпила немерено. Но ангина коварна: Вику отправили лечиться, а меня утвердили на ее роль. Учить много, и спектакль через десять дней. Я сама с большим удовольствием слетала бы с тобой. Но увы. Сама узнала только вчера вечером. Хорошо, билеты на двоих не заказала, тебе только. А от культурно-романтической программы я вовсе не отказываюсь! Мы ведь состаримся и начнем бояться молодежи у подъезда еще не сегодня, верно? Подождем немного?

Гуров клятвенно пообещал, что подождет. Стало тоскливо, и взяла непривычная злость на самого себя – за то, что о планах на его ближайшее будущее Маша узнала не от него, а от Крячко. И не обижена, не расстроена. Даже заказала билет. Значит, нужно собирать вещи.

– А больше Крячко ничего тебе не сказал?

– Сказал, как же нет? – Она снова улыбалась. Наверное, потому что приняла самобичевание мужа за ревность. А может, так оно и было? – Ты Стаса знаешь, он всегда лучше скажет, чем смолчит. Рассказал о том, что после твоей поездки мы встретимся у них на даче, и Наташа покажет мне какой-то сумасшедший способ мариновать мясо.

Маша хорошо знала своего мужа, поэтому успокоить и развеселить его ей в который раз удалось. Перед сном они сидели на своем выходящем во дворик балконе и смотрели на то, как на черно-синем шелке неба загораются крупные летние звезды. Гуров держал жену за руку, а она рассказывала ему о Капитолине Сергеевне.

Утром Гуров неистово зевал и тер красные глаза, но о пожилой актрисе, с которой ему предстояло беседовать, знал все. Начиная с момента, как она развелась с третьим мужем и, разуверившись в сцене и людях, отступила с театральных подмостков в тень, в глубину плюшевого винно-алого занавеса, заканчивая тем, как она взяла в свои чуткие руки души совсем еще юных начинающих актеров.

Знал о том, как нужно держать голову, если чувствуешь, что от софитов очень жарко, и грим вот-вот потечет. Что делать, если посреди трагического монолога, на глазах сотен людей, под прикрытием пышного костюма твой партнер по сцене сует тебе в руки огромный ярко-оранжевый апельсин. О том, что легче всего добиться величия и уверенного достоинства в сценической пластике тогда, когда ощущаешь физическую боль, тяжесть в руках и ногах.

Но самое главное: Гуров был уверен в том, что Капитолина Сергеевна – женщина не из тех, кто паникует и любит привлекать к себе внимание фарсом и глупыми выдумками. Если она говорит, что проблема есть, и она сражается с ней в полном одиночестве, значит, именно так дела и обстоят.

## Глава 3

Выспавшись в самолете и оказавшись в небольшом, но довольно оживленном аэропорту, Гуров почти поднес к уху телефон, чтобы вызвать такси. Остановило его возникшее перед еще не окрепшим со сна внутренним взором лицо Крячко, который ехидно изрекал: «Бери такси, Лев. Не смотри на аборигенов, избегай местной еды и достопримечательностей. Сразу в квартиру, в душ и за дело! Работать, работать и еще раз работать! Учиться чувствовать жизнь вредно, а отдыхать и вовсе опасно. Привези мне из страны заморской в качестве сувенира банку своего трудового пота. Триста миллилитров». Гуров поморщился и убрал мобильный.

Так ли ему необходимо прямо сейчас оказаться в тесной квартирке на улице того самого Ульянова? Вон там незнакомые, но явно дружелюбного вида ребята грузятся в машину. Может, они подбросят его до города? Ребята попутчику обрадовались, но заявили, что до самого Онейска не доедут, ибо не сумели снять жилье и квартировать станут в пригороде. Что не беда, ведь там проходит железная дорога, и «симпатичный, к сожалению, женатый журналист» запросто сумеет преодолеть остаток пути за неполный час на электричке.

В машине было тесно, по-студенчески бестолково и беспечно. Гуров решил назваться журналистом, здраво рассудив, что полковнику УГРО эти общительные парни и девушки будут рады гораздо меньше. За окнами занимался медово-розовый рассвет. Они пили горячий кофе, разлитый из термоса, и смеялись над кошкой Лялей, которая, не находя себе места, ходила по салону, мяукала и смотрела на общее веселье с осуждением.

Попрощавшись с Леной, Катей, Виталей, Антоном и Маратом и чувствуя себя несколько оглушенным от переизбытка неформального общения и информации – бесполезной, но приятной, – Гуров пересел в электричку. Когда он в последний раз, никуда особо не торопясь, ехал в ней? Возможно, никогда.

Оказалось, что вдали от столичной сутолоки и спешки еще бывают они – полупустые вагоны с лакированными деревянными скамьями, на которых танцует солнечный свет вперемежку со стремительными тенями проносящихся мимо столбов электропередачи. И ездят в них еще ничем не раздраженные улыбчивые бабушки в косынках с клетчатыми сумками на колесиках и дедушки в очках с толстыми линзами – с каждым из них можно неспешно побеседовать, появись такое желание.

Гуров оплатил проезд и полакомился чебуреком, которым его угостили бесплатно. Молодежи в вагоне, как и на самой остановке, почти не было, но бунтарский дух лета и свободы плотно обосновался и здесь. Полковник не усидел. Прошелся по поезду от головы до хвоста: на скамьях и стенах, перекрывая обычные для публичных мест надписи, в изобилии присутствовали рисунки, выполненные на недурном уровне. Их основным мотивом служили ангельские крылья, звенья разорванных цепей и в целом торжество добра над злом.

Судя по автографам авторов, росписи сии появились не раньше, чем в начале этого месяца. В признаниях с большим отрывом доминировало незнакомое славянскому уху имя Аджей. Любили его, судя по всему, в равной степени поклонники обоих полов – возвышенно, благоговейно, платонически. В одном из тамбуров Гуров обнаружил настоящий иконостас. Он счел бы, что на дверях, потолке и стенах, перекрывая окна, изображен кумир девичьих грез, единый в трех лицах, если бы не запомнил эти же черты на других менее впечатляющих поверхностях.

И правда: одинокий, явно всеми брошенный подросток – агрессивный рок-идол в стиле «Героиновый шик» – и отринувший скверну, умиротворенно улыбающийся молодой мужчина, в чьи раскрытые объятия должны были заходить пассажиры, на поверку оказался одним и тем же человеком. Гуров даже сделал несколько снимков на камеру телефона, больше для того, чтобы показать Марии, чем себе на память. Выкинуть из головы столь яркий образ было непросто. Аджей – а это был, судя по всему, он – обладал ангельски правильными чертами лица, широкой немного хищной улыбкой, прозрачными глазами и темными бровями, вступающими в решительный контраст с копной белоснежных волос.

В тамбур вошел и остановился лицом к окну, не затронутому народной любовью к неизвестному блондину, парень в жилете с нашивками кондуктора. Гуров обратился к нему:

– Здравствуйте. Извините, пожалуйста, я только сегодня приехал и не знаю местных традиций. Этот парень, который везде здесь нарисован, он кто? Сын мэра? Он что-то для города сделал особенное? За что такое поклонение?

Кондуктор с прозаическим именем Алексей, если верить бейджу на груди, скучающе покосился через плечо на роспись и ответил:

– Этот-то? Да он никто. Просто родился здесь, в Онейске. И не традиция это вовсе. Если этот бардак станет традицией, я уволюсь. Картинки эти мы смоем и закрасим, как только закончится туристический сезон. Это сейчас они… Настроение людям создают. Наверное.

Парень хмыкнул, покачал головой, неодобрительно окинув взглядом настенную живопись, и повернулся к дверям, из которых пришел. Гуров, помня о том, что сейчас он журналист в отпуске, а не полковник на задании, настаивать на продолжении разговора не стал, направившись в свой вагон. Когда тяжелые створки почти сомкнулись, до него снова долетел голос Алексея: