Лора Спенс-Эш
А дальше – море

Моим М и П

Настоящего, в сущности, нет; будущего не существует. Только любовь имеет значение в отрывочной и бестолковой человеческой жизни.

Уильям Тревор. «Две жизни»

В начале была детская, с окнами, распахнутыми в сад, а дальше – море.

Вирджиния Вулф. «Волны»

Пролог
Октябрь 1963 года

Беатрис

Когда мистер Джи возил их на лодке на материк, Беатрис любила сидеть на носу. Она смотрела, как постепенно проявляется город, как вырастают дома, как рельефно вырисовывается на фоне ярко-голубого неба белоснежная колокольня. Дело было в Мэне, где семья проводила каждое лето, и все происходило во время войны, хотя с трудом припоминается, когда именно. Миссис Джи надевала розовый или желтый сарафан, шею ее туго охватывал жемчуг, и она суетливо покрикивала, что сейчас все промокнут, когда Уильям и Джеральд прямо в лодке начинали брызгаться. Мистер Джи закатывал глаза и рассеянно выговаривал мальчикам, и очки его мутнели от морской соли, а загорелые руки размеренно двигали весла. Когда до берега оставалось недалеко, он передавал одно весло Беатрис, и дальше они гребли вместе.

Раз в году они обедали в маленьком ресторане в городе, в дальнем конце пристани. Садились за один и тот же столик в углу, где все пять стульев были обращены к воде. Мистер Джи говорил, что так они могут видеть, как меняется закатное небо над островом, их островом, и вот постепенно на острых верхушках елей появлялись нарядные розовые и оранжевые полоски, а потом вершины деревьев просто растворялись на фоне темнеющего неба. И ни разу за все годы, что Беатрис там провела, погода в такой вечер не подводила. Поразительно, каким разным всегда казался остров издалека, сколько бы она ни разглядывала его с берега. Он был прекрасен, этот подернутый легкой дымкой зеленый лоскуток, застывший между океаном и небом. И такой маленький, что легко мог поместиться у нее на ладони. А когда они возвращались на остров, маленькой была уже она, для нее это был целый мир. Как будто ничего больше на свете не существовало.

Они заказывали клэм-чаудер, печеную кукурузу и лобстера. Запеченную картошку подавали прямо в фольге, и из узкого разреза вырывался столбик пара. В ее самое первое тамошнее лето мальчишки сразу принялись разламывать твердую горячую оболочку лобстера, едва перед ними поставили тарелки. Джеральд был так взбудоражен, что даже вскочил с места, а Уильям, первым добывший кусочек мяса, запрокинул голову, чтобы не уронить капли масла. Беатрис медленно повязала салфетку, отхлебнула воды. Мистер Джи кивнул миссис Джи, которая сидела рядом, и та похлопала Беатрис по коленке, обращая внимание, перед тем как приступить к своему лобстеру, и разделывала его неспешно, с паузами, чтобы Беатрис видела, что и как надо делать, и могла повторить.

Но все это в прошлом. Годы спустя, сидя в одиночестве в прибрежном ресторане, Беатрис заказывает лобстера, и официантка зажигает свечу на столе. Когда лобстера подают, она повязывает салфетку, глядя на свое отражение в темном окне. В августе ей исполнилось тридцать четыре. Прошло двадцать лет. И порой ей трудно совместить девочку, которой она была тогда, с той взрослой женщиной, которой стала сейчас. Они словно два разных человека. Уж очень долго она пыталась забыть ту девочку. Беатрис нюхает обшлаг пиджака – океан прочно поселился в ее одежде. Она слышит, как волны бьют в берег. Это место – город на Ферт-оф-Форт[1], прямо за Эдинбургом, – плоское, открытое ветрам. В заливе рассыпаны островки и кое-где торчат из воды скалы. Дикость пейзажа напоминает о Мэне. Если закрыть глаза, кажется, будто оказалась там.

В начале сентября она вернулась из поездки в Америку и окунулась в работу. Новый учебный год начался бурно, кому-то вечно что-то от нее было нужно, Беатрис почти не бывала у себя дома и с таким же успехом могла бы ночевать в своем кабинете. В октябре, когда удалось наконец немного притормозить, она почувствовала себя опустошенной. Неприкаянной. Встретившись в Америке с Грегори, стоя рядом с ними на кладбище, она будто повернула время вспять – словно вернулись те пять лет, что она прожила там, вернулась семья, которую она назвала своей на то кратчайшее из времен. Горечь утраты этой семьи. Горе, которое Беатрис изо всех сил старалась скрыть. Она вновь оказалась там, в знакомом доме, в той самой кухне, где пахнет лимоном, корицей и маслом, чувствуя, как рука миссис Джи ласково обнимает ее за шею, слыша ее шепот в ухе. И вновь она не хотела уезжать, и вновь уехала. И вновь потеряла их всех.

Это мама предложила ей съездить на каникулы, отвлечься от повседневной рутины, попробовать что-нибудь новенькое. А вдруг поможет. Мама посоветовала и этот городишко, потому что в детстве часто бывала здесь и ей нравилось. Говорила что-то про пляжи, птичек, про удобный поезд из Лондона. Городок оказался милым, хотя, возможно, не тем викторианским оазисом, который помнила мама. Интересно, замечала ли она когда-нибудь сходство с Мэном? Впрочем, она там никогда не бывала. Беатрис и самой бы это не пришло в голову.

Она ест лобстера, но оказывается, что большая часть удовольствия заключается в том, чтобы делать это в компании. И Беатрис чувствует себя глупо, сражаясь с лобстером в одиночку, в старинном пустом обеденном зале. И от этого на душе становится еще хуже. Она отодвигает тарелку и заказывает кофе. Яркий луч маяка с равными промежутками скользит по черной поверхности моря. Иногда они с Джеральдом и Уильямом ночевали в палатках в лесу, недалеко от дома, но все равно ощущали себя абсолютно независимыми, как будто их выбросило на этот остров, единственных оставшихся в живых. Темнота казалась почти осязаемой. С фонариками в руках они спускались к воде и сидели на камнях, направляя лучи света в разные стороны, а потом выключали фонарики, вбирая в себя темноту ночи и огромный мир звезд, сияющих с высоты. И, сидя между ними обоими, чувствуя их рядом, она была самой счастливой на свете.

Ужин в городе неизменно завершался шоколадным тортом, приготовленным миссис Джи и привезенным заранее, с шариками мятного мороженого. Зажигались три свечки – одна для Уильяма, одна для Джеральда и одна для Беатрис. Их имена были витиевато выписаны на ванильной глазури. Мои августовские дети, говорила миссис Джи. Вот и еще один год прошел. И весь ресторан пел «С днем рождения», когда торт с горящими свечками выносили из кухни. Они втроем вставали, наклонялись над тортом в центре стола, миссис Джи придерживала волосы Беатрис подальше от пламени. В ресторане к тому моменту уже становилось темно, солнце садилось, и их лица освещали только огоньки свечей. Джеральд, рыжий и веснушчатый, с заразительной улыбкой. Уильям, с выгоревшими на солнце кудрями, прячущий усмешку. Что они видели, глядя на нее? Она не знает, но, наверное, на лице ее отражалась радость, которую она чувствовала. Думая о них троих вместе, Беатрис вспоминает именно этот момент, миг перед тем, как все они наберут воздуху, загадают желание и посмотрят в глаза друг другу. Перед тем, как свечи будут задуты.

В то последнее лето она загадала остаться. Остаться со всеми ними навсегда. Беатрис наклоняется, дует на свечку на столе и закрывает глаза.

Часть 1
1940–1945

Реджинальд

В тот вечер Реджинальд рассказывает приятелям в пабе, как он горд. Всем и каждому он пересказывает историю отъезда Беатрис, вновь и вновь. Ему задают вопросы, хотят знать подробности. Те, чьи дети уехали раньше, уже знают эту историю или свою версию этой истории. Каким жарким и влажным было утро. Как они стояли в бальном зале отеля «Гросвенор», как он опустился на одно колено, когда пришло время уходить. Как Беатрис кивнула его последним словам, склонила к нему лицо, грудь ее приподнялась. Какой решительной она была и не расплакалась, хотя он видел слезы в ее глазах.

Но уже на следующий день Редж не мог в точности вспомнить, что сказал ей тогда, стоя на одном колене. В глубине души он страшно переживал, что забыл произнести самое главное. Но в тот вечер в пабе он рассказывает всем, какой она была молодчиной. Моя храбрая одиннадцатилетняя девочка. Он придумывает слова, которые они сказали друг другу. И не уточняет, что они с Милли отвернулись от Беатрис и двинулись сквозь толпу, пока еще могли владеть собой и прежде, чем он действительно готов был это сделать. Редж не представляет, что вообще когда-нибудь готов будет расстаться с ней.

А во сне он вновь и вновь входит в океанские воды, полностью одетый, намокшая одежда тяжелеет. Он раздвигает волны, погружаясь все глубже, и вдруг оказывается в бальном зале – уходящий оттуда, когда другие только входят, он задевает их плечами, стараясь не смотреть в лица появляющихся родителей, зная, что в его глазах отражаются их взгляды, они в ужасе от того, что оказались здесь, что приняли такое решение, отправили своих детей далеко-далеко. Одних-одинешенек, далеко за море. Только на улице у отеля, где воздух плотен и душен, где нависают серые облака, Милли начинает рыдать по-настоящему, умоляя его вернуться и забрать их девочку. Он хватает ее за руку и тащит прочь. Во сне он протягивает руки, тянется вдаль в надежде подхватить корабль, на котором она плывет, и развернуть его обратно. Надеется, что сможет изменить его курс. Он тянет руки еще дальше, пытаясь коснуться земли, на которой она будет теперь жить.

Но история, которую Редж рассказывает друзьям, это только половина правды. Беатрис плакала, прижимаясь к нему, крепко обнимала. Она обвиняла Милли в том, что ее отправляют куда-то, отказывалась прощаться, злилась, что ей оставили всего двадцать четыре часа между тем, как сообщили об отъезде, и самим моментом прощания. Вообще-то на ее отъезде настаивал именно Реджинальд, понимавший, что бомбы падают все ближе и ближе, что нет иного способа спастись – ни для нее, ни для любого из них. Его старший брат воевал в прошлую войну, и он знал, что грядет. Война оставила длинную мрачную тень на его детстве. Так Редж узнал, что такое страх. Они с Милли оказались перед невозможным выбором. И он подумал, что лучше девочке уехать в Америку, где меньше шансов, что до нее дотянутся пальцы войны. Но он никогда не говорил Беатрис, что это он вынудил Милли согласиться. Позволил дочери думать, что выбор совершила Милли.

Милли

Милли никак не может совладать с гневом. Беатрис злилась на нее за то, что заставляет уезжать, а сама Милли – на Реджа, за то, что он ничуть не колебался, даже когда она умоляла. Позволь я поеду с ней, просила она. А потом ночью, когда они лежали без сна, уставившись в темный потолок: Давай она останется. У нас есть бомбоубежище и метро. Мы можем уехать к моим родителям в деревню. Я спасу ее, шептала она вновь и вновь. Я спасу ее. Но Редж уже принял решение.

Она никогда не считала себя злым человеком. Эмоциональным – да. Упрямым – безусловно. Но сейчас ее захлестывают ярость и скорбь. Она никогда не сможет простить Реджа. И знает, что никогда не простит себя. Раз за разом Милли мысленно возвращается в бальный зал, в те последние моменты, к теплу дочкиной щеки.

Она приколола на грудь Беатрис карточку, которую ей вручил чиновник. День выдался жарким, но руки у Милли были ледяными, и она все терла и терла их, перед тем как залезть за ворот платья Беатрис, чтобы застегнуть булавку. На карточке, помимо имени, был еще длинный номер, и Милли его запомнила, решив, что ни за что в жизни не забудет. Она думала, что это может быть единственным способом отыскать свою дочь. А по пути домой начала сходить с ума от ужаса, что не уверена, какая цифра последняя – три или шесть.

Вечером накануне в их маленькой кухне Милли вымыла и постригла волосы Беатрис, подстелив под ноги полотенце. Беатрис стояла в одном белье. Милли расчесывала влажные волосы перед стрижкой, любуясь густыми прядями, доходившими девочке почти до пояса. Именно тогда, повернув Беатрис к себе лицом, чтобы расчесать челку, она увидела, что у девочки начала расти грудь, и поняла, что когда увидит ее в следующий раз, дочь станет совсем другой. Она больше не будет ребенком. И ее опять накрыло гневом, но тогда она с ним справилась, не раздумывая укоротив волосы дочери; пряди падали на пол, ножницы щелкали, белое полотенце становилось коричневым, Беатрис плакала. Милли подстригла густую темную челку строгой линией по середине лба. Именно так она стригла ее в детстве, каждые три недели.

А сейчас Милли больше не может спать. Она лежит в кроватке Беатрис, свернувшись клубочком. Пытается представить, где сейчас ее девочка, посреди Атлантики. Голодна ли? Ей одиноко? И, должно быть, очень страшно, ведь вокруг корабля бездонный океан. Огромные волны. Бескрайнее море. Милли нюхает темный локон, спрятанный в пергаментном конвертике в ее записной книжке.

Беатрис

Беатрис терпеть не может свою прическу. Она с ней выглядит как ребенок. Рука тянется провести по волосам, а касается голой шеи. Девочки в каюте передают друг другу зеркальце, которое одна из них захватила с собой в чемодане. Беатрис убирает челку со лба, смачивая ее водой, и вслух ругает мать, к восторгу малышни.

Дни полны хлопот. Девочки одеваются, помогая друг другу застегнуть пробковые спасательные жилеты, и идут завтракать, а там им дают даже шоколадное мороженое. Они стайками бегают с одного конца корабля на другой, Беатрис всегда крепко цепляется за поручни и старается держаться поближе к середине. Корабль все время лавирует между серебристых айсбергов, сверкающих на солнце. На судне есть и мальчики, но они более буйные, чем девочки, и Беатрис сторонится их. К чаю подают печенье размером с ладонь. Тошнит уже меньше. В первые дни их постоянно рвало – в умывальники, в урны, в банки из-под кофе. По ночам, когда не спится, а малыши сопят на нижних койках, Беатрис выходит на палубу посмотреть на звезды. Она заворачивается в одеяло и ложится в шезлонг на палубе, подальше от борта. Вокруг темно и холодно, но все равно это одно из самых прекрасных зрелищ в ее жизни. Она и не представляла, что небо такое живое, такое огромное. Никогда прежде она не ощущала его бесконечность. Воздух совсем прозрачный. Интересно, доберутся ли они вообще до Америки. Кажется, что они застыли на месте, хотя корабль движется вперед. Девочки спрашивают друг друга, что будет, если война закончится, пока они тут, посреди океана. Они развернутся и поплывут домой? А как родители об этом узнают?

В самом начале Беатрис было страшно. Темный мрачный поезд, набитый детьми. Почетный караул, поющий «Пусть всегда будет Англия»[2], и сама она махала маленькому британскому флажку. Ряды коек в рыбных пакгаузах Ливерпуля. Огромный корабль, накрытый черным брезентом. Трап, качающийся при каждом шаге. Они все были напуганы, и все затаились, не зная, кому можно доверять. Почти все девочки плакали. Но Беатрис держалась. Папа сказал, что она должна быть сильной.

Прошло всего несколько дней, но, вспоминая отъезд, Беатрис уже не может восстановить последовательность событий, только отдельные фрагменты. Видит себя сидящей на полу в своей спальне, она не хочет помогать и просто наблюдает, как мать укладывает вещи в маленький коричневый чемодан. Платья, сложенные втрое, свернутые в рулончики носки, а сверху легкий цветастый платок – подарок для женщины в Америке. Беатрис видит руки отца, обручальное кольцо на его пальце, как он засовывает в боковой карман пачку фотографий, как затягивает бечевку вокруг чемодана. Розово-голубой тряпичный коврик, который всю жизнь лежал у ее кровати, пятно в углу, похожее на собачью голову. Непривычный запах блинчиков, сахар для которых заняли у соседей для прощального завтрака.

Месяцем раньше мать, вернувшись домой, застала Беатрис раскладывающей пасьянс на полу в гостиной, в противогазе. Она начала надевать его всякий раз, как оставалась одна. Беатрис ненавидела и противогаз, и этот его запах – гудрона на раскаленном шоссе. Мальчишки в школе натягивали противогазы на перемене, играя в салки на школьном дворе, их вопли, заглушенные резиновой маской, напоминали хрюканье. Но Беатрис знала, что это может спасти жизнь. Ее дядя сильно обгорел во время первой войны, темно-розовые полосы шрамов покрывали его руки. Увидев дочь, мать выронила покупки, драгоценные яйца разбились и растеклись по деревянному полу. Беатрис знает, что именно в этот момент мама решила, что Беатрис нужно уехать.

Воспоминания о бальном зале уже растворяются. Обрывочные картинки в полуночных снах. Огромные буквы, развешанные по стенам. Темный балкон, полный взрослых, которые смотрят вниз и машут. Рыдающая женщина. Странный американский акцент.

Спины родителей, уходящих прочь. Рука отца на мамином плече. Затяжка на мамином чулке.

Беатрис

На пирсе в Бостоне Беатрис стоит одна. Всех остальных уже забрали. Раннее утро, но уже жарко, на бледно-голубом небе словно мелком нарисованный серп луны. Беатрис надела свое любимое платье, красное шерстяное с белым воротничком и оторочкой на манжетах. Она старательно выбирала наряд, помня, как мама велела выглядеть прилично, но для нынешнего дня платье оказалось неподходящим, и капли пота уже стекали по шее и по спине.

Дама, которая раздала остальных детей приемным семьям, то и дело смотрит на часы и сверяется со списком. Грегори, твердит она, и с каждым повторением голос звучит все резче. Эта фамилия, правильно? Беатрис кивает. Солнце поднимается выше, прячется за облако, Беатрис переминается с ноги на ногу. Касается карточки, которую прикрепляла каждое утро с тех пор, как они уехали из Лондона. Края ее уже немного потерлись.

Беатрис кажется, что она уехала из дома много лет назад, а девочка, которой она была там, совсем не та, что стоит сейчас здесь. Столько всего произошло, хотя минуло всего две недели, и все равно это как будто в книжке, как будто происходит с кем-то другим. Причал в Канаде и прощание с новыми подружками. Еще один поезд, потом маленький паром, переваливающийся на высоких волнах. И, наконец, штиль Бостонской бухты. На небольшом островке трое босоногих мальчишек удят рыбу на причале и машут проходящим мимо паромам. Добро пожаловать в Америку, думает Беатрис.

Она опускает взгляд, проверяя, на месте ли ее чемодан и противогаз, а когда поднимает глаза, перед ней стоит мальчик. Как будто она повелела ему явиться. Он выше ее ростом, с кудрявыми светлыми волосами, такими длинными, почти до воротника рубашки. Он поднимает руку, прикрывая глаза от солнца. Это Уильям, думает она, точно он. Они получили письмо, описывающее дом и семью, и Беатрис на корабле читала его каждый вечер. Местами даже выучила наизусть. Джеральд – младший, ему только исполнилось девять, а Уильяму тринадцать. Он слишком умный, на свою же беду, писала миссис Грегори. Хочет стать игроком в бейсбол, когда вырастет. Беатрис думала, что у него каштановые волосы. Она не представляла, что он такой высокий и что глаза у него зеленые. Но это точно он.

– Беатрис, – говорит он, и голос у него ниже, чем она ожидала.

Он чуть улыбается. Она кивает, и тут подбегает второй мальчик, он широко улыбается, лицо раскраснелось, а рыжие волосы сияют на солнце. Это наверняка Джеральд.

– Ты же Беатрис, правда, – говорит он. – Точно, я сразу догадался.

– Да, – отвечает она и наконец улыбается, потому что у него такой забавный акцент и он в веснушках и вообще такой весь нараспашку американский парень.

Нэнси

Вымыв посуду, Нэнси замешивает тесто для утренних маффинов, тщательно взбивая масло с сахаром. Дом постепенно затихает. Итан вернулся в кабинет, Уильям – в свою комнату. Даже Джеральд, который уже принял ванну и вроде бы лег в постель, но с тех пор уже трижды прибегал вниз, кажется, угомонился. Наступило ее любимое время дня, когда воцаряется тишина и она предоставлена самой себе, может спокойно испечь пирог, почитать, выпить чашку чая. Перевести дух.

Но девочке пора в ванну. В порту, увидев ее, Нэнси была потрясена – бледная кожа, глаза черные и внимательные, грязные белые чулки теряются в тяжелых ботинках. На что, черт возьми, они подписались? Каково должно быть бедняжке? Так далеко от дома, совсем одна? Нэнси недоумевает, что это за родители, принявшие такое решение, но ей и не понять, что значит жить под бомбежками. Она, впрочем, считает, что сама на такое не отважилась бы; невозможно вообразить, как это – посадить Уильяма с Джеральдом на корабль одних. Господи, что будет, если Соединенные Штаты вступят в войну? Она каждую ночь молится, чтобы такого не случилось или, уж если оно произойдет, чтобы хотя бы ее мальчики были еще слишком маленькими.

Тесто готово, из кухонного чулана Нэнси вытаскивает коробку. Она принесла ее из дома сестры на прошлой неделе, когда они вернулись из Мэна, коробка битком набита разными девчачьими штучками: куклы, книжки, игрушечная посуда. Некоторые вещи еще из детства Нэнси, другие, как, например, фарфоровая куколка, принадлежали ее племянницам. По Беатрис не скажешь, что она любит играть в куклы, – как, кстати, не любила и сама Нэнси. Вынимая игрушки одну за другой, Нэнси раскладывает их на кухонном столе. Миниатюрные куколки ее матери, в викторианских платьицах. Треснутая чайная чашечка, кажется, от целого кукольного сервиза. Книжки «Что сделала Кэти»[3], которые она очень любила. Они совсем старые и потрепанные, корешок еле держится, едва ли понравятся Беатрис. Впрочем, она же совсем ничего не знает об этой девочке. Нэнси укладывает все обратно в коробку и опять относит в чулан. Как-то это все несерьезно для человека, видевшего войну. У Нэнси не выходит из головы первое письмо от ее родителей. Мы нашли у нее в комнате пачку газетных вырезок про нервно-паралитический газ. Она обвела карандашом эту строчку: «Жертвы погибают в течение двух минут».

Нэнси бесшумно спускается в холл. Дверь в гостевую комнату чуть приоткрыта. Девочка сидит в углу, подтянув колени к груди, и разговаривает с фотографией в рамке. Папа, говорит она, я справилась. Я здесь. Нэнси, привалившись к стене, вытирает лицо краем фартука.

Беатрис

Ванна на львиных лапах стоит в алькове, все три окна выходят в сад. Сейчас вечер, темно и ничего не видно, и миссис Грегори опустила белые шторы. Вода льется в ванну, миссис Грегори опускает руку под струю, затыкает пробку. Достает полотенце, встряхивает, потом складывает пополам, проведя ладонью по сгибу. На пальце у нее поблескивает сапфировое кольцо. Губная помада ярко-красная, а зубы белоснежные, что особенно заметно, когда она чуть прикусывает нижнюю губу.

Она совсем не похожа на маму Беатрис, высокую, стройную и темноволосую. Эта дама полная, и от нее пахнет лимоном. На пристань она прибежала сразу за мальчиками, обняла Беатрис и поцеловала в щеку, а потом и в другую. Беатрис не шевельнулась, пока дама тискала ее. Потом она отстегнула карточку с ее груди и спрятала в сумочку. Она тебе больше не нужна, милая, сказала дама. Теперь ты часть нашей семьи.

– Беатрис, – говорит она, не вынимая руку из воды, – я не знаю, как поступить. – Она смотрит на Беатрис, озадаченно нахмурившись, и Беатрис узнает в ее лице и улыбку Джеральда, и серьезность Уильяма. – Мне помочь тебе или ты предпочитаешь справляться сама?

Морщины на лице становятся глубже, она поправляет волосы Беатрис, аккуратно закладывая прядь за ухо.

– Тебе придется научить меня, как обращаться с девочкой, – смеется она, а потом вздыхает: – Вокруг меня слишком долго были одни мальчишки. – Она молчит и ждет ответа.

Беатрис не отвечает. Она толком и не понимает, о чем спрашивает эта женщина, но точно знает, что не хочет, чтобы та уходила, поэтому сбрасывает одежду, пока не остается совсем нагишом перед этой незнакомой дамой, чувствуя под ногами мягкий коврик; легкий ветерок доносится от окна, и жалюзи тихо постукивают по оконной раме. Она взбирается на табуретку и осторожно ступает в горячую воду, а потом, привыкнув к температуре, садится и ложится. Восхитительно. Миссис Грегори намыливает мочалку и, приподняв руку Беатрис, нежно моет ее. Беатрис закрывает глаза и едва не засыпает. Она чуть приподнимает ноги, и они свободно плавают в воде.

Позже, лежа в кровати, такой высокой, что забираться на нее пришлось тоже с табуретки, Беатрис чувствует запах лимонного мыла на каждом пальце.

Беатрис

Лестница полукругом спускается в холл, выложенный черной и белой плиткой. Беатрис медленно сходит вниз, не снимая руки с перил красного дерева, звук шагов заглушает восточный ковер, устилающий ступени. По стенам вдоль лестницы висят огромные портреты, написанные маслом. Беатрис думает, что так, наверное, чувствует себя принцесса Маргарет, когда по утрам спускается к завтраку. И едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. Весь дом омыт светом. На столе в холле в роскошной хрустальной вазе огромная охапка розовых и желтых цветов.

Беатрис слышит голоса – должно быть, это миссис Грегори и Джеральд, – но пока она в холле одна. Гостиная справа, несколькими ступенями ниже, и Беатрис понимает, что вся их квартира запросто поместится в одной этой комнате. Вчера вечером Джеральд показал ей тайную винтовую лестницу, спрятанную в книжном шкафу, который заставлен фальшивыми книгами. И это она еще не видела третьего этажа. Беатрис выглядывает в сад. Кинг, немецкая овчарка, спит в патио, положив голову на лапы. Рядом с домом клумбы, дальше огород, а потом зеленый газон, который тянется до сосен, высящихся вдалеке. Все здесь какое-то огромное. Интересно, а до моря далеко? В какой стороне ее дом?

Итан

Итан сидит в кабинете, через коридор от кухни, дверь прикрыта, он пытается составить план на первые школьные дни, но вместо этого прислушивается к звукам, доносящимся из кухни. Девочка спустилась к завтраку. Он слышит волнение и восторг в голосе Нэнси, неожиданно звонком, и он точно знает, что Нэнси сейчас кладет девочке на тарелку целую гору яичницы и бекона. Джеральд все стучит и стучит своим мячом, и Итан с трудом сдерживается, чтобы не заорать.

Он не хотел брать эту девочку. Во-первых, дорого. Нэнси отмела его возражения одним взмахом руки. Еще один маленький рот, сказала она. Ну правда, Итан. Мы все должны внести свой вклад.

Но вот иное соображение по-прежнему остается актуальным: он совсем ничего не знает про девочек. Сам он вырос – здесь, в этом доме – без братьев и сестер. Его отец возглавлял кафедру математики в школе для мальчиков, а потом, после Гарварда, Итан вернулся сюда работать под руководством отца, а позже занял его место. Его мысли с утра до ночи заняты мальчишками: каким образом их лучше учить; как воспитать из них достойных молодых людей; как призвать к порядку, если они норовят отбиться от рук. Став отцом, он, как ни странно, почувствовал себя гораздо менее уверенно. Он-то думал, что будет родителем-лидером, который всегда знает, что делать, таким, за которым должны следовать дети. Но стратегии, пригодные для школы, не работают дома. А то, что сработало с Джеральдом, похоже, не годится для Уильяма. И они оба тянутся к Нэнси, которая обходится с ними чересчур мягко. Дома все как-то бестолково, он теряет контроль и все чаще и чаще прячется в уютном уединении своего кабинета. Но все же ему хорошо с мальчишками, он умеет с ними ладить, знает, о чем поговорить, как найти подход. Вся его жизнь, если не считать Нэнси, мамы и пары кузин, строилась на отношениях с мальчиками и мужчинами.

Но одновременно Итан понимает, что для Нэнси это шанс наконец-то заполучить девочку. Она была разочарована, когда сначала родился Уильям, а потом Джеральд. Они пробовали еще завести детей, но после третьего выкидыша доктор сказал, что хватит. Нэнси никогда не говорила об этом – о своем разочаровании, что у нее только сыновья, о выкидышах, о приговоре доктора – и была неизменно оптимистична. По любым поводам. Именно это он в ней и разглядел в самом начале. Он надеялся, что ее готовность видеть только хорошее поможет и ему вырасти над собой, стать лучшей версией того человека, каким он себя представлял.

Тихий стук в дверь.

– Да, – отвечает он как можно более мягко, понимая, что это не Нэнси и не кто-то из мальчиков.

Девочка приоткрывает дверь, но остается на пороге.

– Здравствуйте, – говорит она. – Простите, что побеспокоила, сэр. – Она успевает взглянуть ему в глаза, но тут же оба отводят взгляд. – Миссис Грегори говорит, не могли бы вы, пожалуйста, прийти в кухню завтракать.

Итан кивает, собирает бумаги. Надо, конечно, спросить, как ей спалось или не нужно ли ей чего-нибудь, но когда он поднимает голову, девочка уже исчезла.

Милли

Телеграмму засунули под дверь, и Милли наступила на нее, войдя в квартиру.

БЕАТРИС ПРИБЫЛА БЛАГОПОЛУЧНО ТЧК

ОЧАРОВАТЕЛЬНАЯ ДЕВОЧКА ТЧК

ОСВОИЛАСЬ ХОРОШО ТЧК

Она не плакала с того вечера, как уехала Беатрис, но сейчас, сжимая в руке телеграмму, Милли оседает на деревянный пол и лежит на боку, подтянув колени к самому подбородку. Слезы льются по ее лицу и собираются в лужицу на полу. Облегчение, да, но гораздо больше – горечь. Она должна была сказать Беатрис, что хотела, чтобы та осталась дома. Она должна была заставить Реджа изменить решение. Когда Милли встает, в комнате уже темнеет, она переодевается, начинает готовить ужин. Скоро явится Редж. Каждый вечер, едва войдя в квартиру, он спрашивает, пришла ли телеграмма.

Но сегодня он молчит, хотя она видит, как его рука перебирает почту на столике у входа. И она ему ничего не говорит – пока. Милли прячет телеграмму, аккуратно сложив вчетверо, в застегивающийся кармашек своей сумочки.

Проходит неделя, и все это время она раз за разом перечитывает телеграмму по дороге на работу и обратно. Уголки уже истрепались. Желтая бумага под ее пальцами пачкается. Напечатанные буквы начинают выцветать. Сейчас она уже не уверена, что может показать телеграмму Реджу. Он же поймет, что она хранила ее все это время.

Нэнси

В первый школьный день бескрайнее небо слепит синевой. Нэнси приготовила детям ланч, упаковала его в бумажные пакеты – яйца вкрутую, сэндвичи с помидорами, овсяное печенье с изюмом. Она фотографирует их на крыльце, прежде чем расцеловать Уильяма и Джеральда и приобнять за плечи Беатрис. Она знает, что девочке не всегда нравятся прикосновения, но не может справиться с собой и все же обвивает руками худенькое детское тело. Беатрис напрягается, но вдруг Нэнси чувствует – к своему удивлению – короткий поцелуй в щеку.

За те две недели, что Беатрис здесь, лицо ее немного округлилось, но взгляд все еще недоверчивый. Она неизменно вежлива – всегда отвечает на вопрос и откликается на просьбу, – помогает на кухне, прибирается в своей комнате, но никогда не заговаривает первой. Однако смеется над проделками Джеральда, и ей, кажется, спокойно рядом с Уильямом. Нэнси гордится своими сыновьями, тем, как они приняли девочку.

– Хорошего дня, – говорит Беатрис.

– Спасибо за ланч.

Нэнси подталкивает в бок Джеральда.

– Вот поучился бы у Беатрис хорошим манерам, – говорит она. – А теперь проваливайте-ка все.

Ей не терпится спровадить детей, но она знает, что весь день будет ждать их возвращения.

Джеральд

– Мадам, мы пойдем в школу все вместе! – кричит Джеральд, слетая по ступенькам крыльца.

Ему нравится подражать манерам Беатрис. Она всегда так изысканно выражается. Поэтому Джеральд называет маму «мадам», входит в комнату со словами «всех приветствую», а вчера вечером за ужином обвинил отца, что тот «устраивает переполох из-за пустяков». Он знает, что Уильяма это злит, – еще одна причина продолжать, – но зато вызывает тень улыбки на лице Беатрис.

– Не переходите улицу, пока она не зайдет внутрь, – повторяет мать, и Уильям кивает, делая знак Беа.

Он так похож на отца, этот Уильям, все это говорят. Джеральд знает, что на самом деле все наоборот.

Они втроем идут по тропинке, пересекающей поле позади школы. Народная тропа, как называет ее отец. Кратчайший путь отсюда туда. Уильям впереди, возглавляет колонну, а Джеральд прикрывает тыл. Волосы, за лето отросшие у обоих до плеч, теперь коротко острижены, после вчерашнего визита к парикмахеру бледные шеи выделяются на фоне загорелых плеч. Джеральду нравится проводить рукой по щетинистому ежику. Солнце уже припекает. Листья и не начинали увядать, а поле – настоящее буйство диких цветов. Джеральд срывает желтый цветок, а потом еще один, и третий, прячет их за спиной. У дверей начальной школы они останавливаются, собираются в кружок. Джеральд приобнимает Беатрис за талию. Какая же она худая. Даже ребра чувствуются.

– Доброго тебе утра, – с улыбкой говорит он, сует ей в руки букет и исчезает за тяжелой дверью.

– Идиот, – слышит он брошенное вслед Уильямом.

Убедившись, что старшие пошли дальше, Джеральд высовывается из-за двери. Видит, как они останавливаются около школы для девочек, у обоих глаза в землю, а потом Беатрис входит в здание, все еще сжимая в руке его цветы. Джеральд наблюдает, как Уильям направляется через дорогу к школе для мальчиков. Уже на другой стороне, прямо перед тем как ступить на порог, Уильям чуть оборачивается, и Джеральд понимает, что он проверяет, точно ли Беатрис вошла. Джеральд машет ему, но Уильям отворачивается и заходит внутрь.

Каждому ученику в классе Джеральда задано написать учителю письмо, рассказав о самом ярком событии прошедшего лета. Дорогой мистер Тэтчер, пишет Джеральд, к нам приехала Беатрис из Лондона, чтобы спастись от бомб. Откладывая карандаш, он замечает, что на ладони остались желтые пятна от цветочной пыльцы.

Беатрис

Письма приходят не регулярно, а сразу пачками. Бывают дни, когда Беатрис возвращается из школы, а на кухонном столе ее уже дожидаются два-три письма. А бывает, целые недели – и ничего. Она никогда не читает их сразу же, в кухне, но, перекусывая наскоро, только потирает тонкий конверт между большим и указательным пальцами, смакуя ощущение прикосновения к тому, чего не так давно касались ее родители. Как будто каким-то образом они дотянулись оттуда сюда. Но у себя в комнате, за закрытой дверью, Беатрис множество раз перечитывает каждое письмо. Устроены они всегда одинаково: сначала пишет мама, а потом папа, его словам частенько оставлено совсем мало места, иногда они даже идут сверху вниз и снизу вверх по полям, где помещается всего по одному словечку. Папин почерк трудно разобрать, мамин – сплошные завитки. Родители рассказывают про соседей, про дедушек и бабушек, что они ели на обед. Папа вставляет разные шутки. Читая, Беатрис старается расслышать их голоса.

Закончив, она аккуратно отрывает марку для Джеральда, потом кладет письмо в стопку к остальным и прячет в ящике своего стола. Иногда по вечерам она перечитывает их все сразу. И чем больше читает, тем больше думает о том, что там не сказано. Она не знает, каждую ли ночь родители проводят в бомбоубежище. Не представляет, как часто падают бомбы. Интересно, стоит ли еще ее стул около кухонного стола.

Беатрис пишет родителям каждую неделю, после церкви и воскресного обеда, сидя за письменным столом в своей комнате, выходящей окнами в сад. Она хочет рассказать, какие здесь цвета – про то, как желтые листья покрывают землю под деревьями; про крошечные лиловые цветочки на обоях в ее спальне; про золотистую садовую малину, вытекающую соком из утренних маффинов. Но никогда не может найти слов. Или слова есть, но они кажутся неподходящими. Беатрис представляет, как они двое сидят на диване в темной квартире, отец теребит дырку в подлокотнике, пальцы вытаскивают кусочки белого поролона. Или видит, как они спускаются в убежище под домом, к своему месту в нескольких футах от шаткой деревянной лестницы. Чувствует запах мочи, слышит шебуршание крыс. Все кажется сумрачным, серо-коричневым. И поэтому она рассказывает родителям забавные истории про Джеральда. Про то, как легко ей дается латынь. Как Уильям влип в неприятности из-за того, что списывал на экзамене по истории. Про свою новую подружку, которая пригласила ее на симфонический концерт в Бостон.

Она не рассказывает, что каждое воскресное утро мистер Грегори повязывает старый, в пятнах от ягод, фартук и печет блины. Что по вечерам миссис Грегори помогает ей принимать ванну и укладывает ее в кровать. Что ее любимое время – воскресенье после обеда, когда она вместе со всеми Грегори сидит в библиотеке и слушает по радио концерты Нью-Йоркской филармонии. Что иногда по ночам она думает про родителей, а их лица расплываются. И тогда она включает свет и долго рассматривает их фотографии, стараясь запомнить мельчайшие детали. В такие ночи они приходят к ней во сне.

Уильям

Беатрис не похожа на других девчонок. Во-первых, она умная, а еще серьезная, кроме тех моментов, когда смеется над тупыми шутками Джеральда. Но хотя ей вовсе не следует поощрять Джеральда, Уильям все же ждет таких моментов, потому что тогда с нее как будто сваливается некий груз, точно птица крылья расправляет. Лицо ее разглаживается, успокаивается и даже будто расцветает. Она не красотка, не такая, как Люси Эмери или Мария Смит с их светлыми локонами и сияющими глазами. У Беатрис глаза и волосы темные, а когда она встревожена, глаза и вовсе становятся почти черными. В них никакие мысли не прочтешь. И когда она сильно нервничает, то потирает большим пальцем под носом или теребит прядь волос.

Уильяму кажется, что ему бы понравилось, если бы его отправили далеко за океан, жить в другой семье. Интересно, что сама Беатрис думает о своем «приключении», как это называет его мама. С ними она никогда об этом не заговаривает – любопытно, что же она рассказывает своим новым подружкам. На вопросы папы и мамы она отвечает, но всегда сдержанно, исключительно про то, о чем спрашивают. Он понимает, что ей здесь все в диковинку, и как раз об этом он хотел бы разузнать побольше. Насколько здесь все отличается от ее дома? Каково это – жить в Лондоне, когда каждую ночь бомбят?

Он пытается представить ее жилище в Лондоне. Воображает высокие окна от пола до потолка, свечи на каминной полке. По стенам картины в синих и лиловых тонах. Темные бархатные шторы. Когда Беатрис нет дома, он рассматривает фотографии ее родителей, что стоят у кровати. Отец ему нравится, вот он наверняка понимает шутки, в отличие от его отца, у которого сложно с чувством юмора. Мама у нее посуровее, немножко отстраненная такая. Но выражение лица у нее – не улыбается, но и не хмурится – ровно такое, какое часто бывает у Беатрис, когда она словно не здесь, пока ее не выдернет обратно в реальность. Пока не вспомнит, где она находится.

За неделю до Дня благодарения сразу после школы мама отправляет их поработать, прибраться на заднем дворе и в патио, навести порядок в доме, помочь с выпечкой печенья и пирогов. День благодарения они празднуют поочередно то дома, то у каждой из трех тетушек, и в этом году их очередь. У Уильяма внутри все бурлит от возбуждения, которое он изо всех сил старается скрыть. А Джеральда, того просто распирает.

– Это ужасно весело, – тарахтит он, пока они с Беатрис подметают патио. – Будут целые горы еды.

– Звучит заманчиво, – кивает Беатрис, хотя Уильям знает, что все это она уже слышала.

Она сгребает листву на кусок брезента. Надо было показать ей, как работать граблями. Джеральд с размаху падает на кучу листьев.

– Скорей бы! – кричит он в ослепительно голубое небо. – Обожаю День благодарения.

Беатрис лишь качает головой, а затем поворачивается к Уильяму.

– А ты, – спрашивает она, – ты тоже его любишь? – Задавая вопрос, она чуть склоняет голову набок – и вправду хочет услышать, что он на самом деле думает. Пожалуй, больше никто в жизни не задавал ему вопроса, не держа в голове готового ответа.

– Ну так, нормально, – отвечает он, сгребая опавшую листву с клумбы и швыряя листья прямо на Джеральда.

– А что тебе больше всего нравится в этом празднике? – спрашивает она. – Встреча с кузенами? Еда? Благодарность?

Благодарность. Ему это никогда не приходило в голову. Благодарность как часть праздника. Это был просто день, отличный день, возможность собраться всей семьей. День, когда отец слишком занят, чтобы донимать его. И вообще Уильям не был уверен, что его семья испытывает благодарность. Семейство со стороны мамы живет тут целую вечность, их предки прибыли на «Мэйфлауэр». Кто-то из них вполне мог присутствовать на самом первом Дне благодарения. Может, им следует испытывать несколько больше признательности? Уильям никогда всерьез не задумывался ни о чем таком. Но вот сейчас Беатрис сказала, и он озадачен. Может, и ее лондонскую квартиру он совсем неправильно представлял себе.

– Ну да, – отвечает он. – Все сразу. Вроде как, понимаешь, разрыв со всем британским. Благодарность, что у нас есть своя собственная страна. – Он усмехается, она кокетливо закатывает глаза.

– С нетерпением жду Четвертое июля, – говорит она. – Тогда меня, наверное, вымажут дегтем, вываляют в перьях и бросят в море.

– О, отличный план, – отзывается Уильям, засыпая смущенного Джеральда очередной кучей листьев и мусора.

Мама из задних дверей кричит Джеральду, чтобы тот немедленно встал и перестал валять дурака, и зовет Беатрис помочь накрывать большой стол, и Беатрис протягивает Уильяму свои грабли, но прежде швыряет на Джеральда еще пригоршню листьев. Пробегая мимо Уильяма, она коротко улыбается ему, и он ощущает ее едва уловимый запах. Щеки у нее горят.

Беатрис

Вернувшись из школы, Беатрис находит на кухонном столе два приглашения, их доставили с посыльным. Хрусткие конверты цвета слоновой кости с именем Беатрис на одном и Уильяма – на другом, имена выведены изящным шрифтом. Миссис Джи с улыбкой наблюдает, как Беатрис раскрывает конверт, аккуратно, чтобы не разорвать. Она в жизни не видала такой изысканной вещи, на которой было бы написано ее имя. Джеральд, опустив подбородок на сложенные руки, смотрит за этим священнодействием с другого конца стола. Рождественская вечеринка у Люси Эмери, в субботу накануне Рождества.

– Тебе нужно праздничное платье, дитя мое, – говорит миссис Джи. – На выходных поедем в город.

Беатрис хмурится.

– Но у меня есть красное платье, – возражает она. – Мое любимое.

Миссис Джи, помолчав мгновение, мягко объясняет:

– Нет, дорогая, у Эмери будет торжественный прием. И ты захочешь быть в настоящем бальном платье.

В субботу Беатрис с миссис Джи отправляются в Даунтаун-Кроссинг[4]. Улицы полны народу, все ринулись за покупками, миссис Джи пробирается сквозь толпу перед универмагом, крепко держа Беатрис за руку.

– Ты должна это увидеть, – говорит она.

В витрине «Джордан Марш»[5] – семейство, празднующее Рождество. Отец, в клетчатом халате, читает у камина газету. Мать, в синем халатике и торчащей из-под него ночной рубашке, хлопает в ладоши, пока трое детей – два мальчика и девочка – разворачивают подарки. Пол усеян игрушками и оберточной бумагой. В динамиках горланят рождественские песни. Беатрис глаз отвести не может. Прямо как наша семья, думает она, отец читает, мать занята детьми, двумя мальчиками и девочкой. Беатрис чувствует взгляд миссис Джи, та всегда так смотрит, когда хочет обнять, но не решается.

Когда они входят в ярко освещенный и многолюдный магазин, миссис Джи кладет ладонь на спину Беатрис, направляя ее к лифтам. На третьем этаже вдоль стен тянутся ряды ярких платьев.

– О, какая прелесть, – восклицает миссис Джи, голос ее полон ликования, когда она щупает шелк и атлас. – Прошли те времена, когда я могла влезть в платье, которое мне понравилось. Но с твоей фигуркой ты можешь выбрать любое, какое только приглянется.

Беатрис кивает. Она уже присмотрела платье. Голубое атласное с кружевной нижней юбкой чуть более светлого оттенка, и она, смущаясь, указывает на него. В прошлом году у принцессы Маргарет было похожее. Миссис Джи направляется к продавщице, и вот уже примерочная полна платьев; Беатрис примеряет одно за другим, потом выходит в узкий коридор, где миссис Джи помогает застегнуть молнию или крючки и разглядывает наряд. Беатрис прохаживается перед длинным зеркалом, поворачивается, прислушиваясь к легкому шелесту ткани, внимая этому волшебному звуку, и нижняя юбка ласково касается ног. Она кружится, и каждое платье вздымается и мягко опадает.

Беатрис больше всего нравится голубое, хотя миссис Джи предпочитает изумрудно-зеленое.

– Оно подходит к твоим волосам, дорогая, и оно такое рождественское. Но я хочу, чтобы ты порадовалась и чтобы тебе нравилось твое платье, поэтому мы купим голубое, хорошо?

Беатрис молча кивает, опасаясь, что расплачется, если заговорит. Она никогда в жизни не надевала ничего столь прекрасного.

– Еще, – продолжает миссис Джи, обращаясь к продавщице, – нам нужны будут перчатки и туфли. Насчет украшений не переживай, милая, – это уже к Беатрис, – у меня есть отличное жемчужное ожерелье, как раз нужной длины для этого выреза.

Когда, нагруженные коробками, они выходят из магазина, Беатрис замечает в толпе ноги, похожие на мамины, стрелка на чулке бежит вверх по стройной лодыжке, и сперва она думает, что это может быть мама, и вытягивает руку, издав невнятный звук, похожий на стон, нечто нечленораздельное, и рука хочет прикоснуться к маминому рукаву.

– Что такое, дорогая? – озадаченно спрашивает миссис Джи, и женщина оборачивается, и это совсем не мама.

Конечно же, нет. Беатрис встряхивает головой и чувствует, как краска заливает щеки, а люди проталкиваются мимо них, мимо прилавков с косметикой и парфюмерией, мимо сумочек и украшений, к выходу из магазина.

– Простите, – бормочет она. – Мне показалось. Я ошиблась. Простите.

И вдруг осознает, что за все это время в магазине ни разу не вспомнила о маме. Что бы она подумала обо всем этом? Одобрила бы платье? Может, ей лучше самой заплатить за платье, хотя у нее и нет денег? Может, папа сможет прислать. Миссис Джи взволнованно суетится рядом.

– Послушай, Беа, – говорит она, и Беатрис по лицу видит, что миссис Джи встревожена, как и всегда, когда Беатрис погружается в грезы, – здесь самые вкусные черничные маффины. Давай побалуем себя перед отъездом?

Беатрис отрицательно мотает головой, внезапно разозлившись на эту женщину, у которой, кажется, есть все чего душа пожелает. Она, наверное, обидела ее, но не в состоянии объяснить, о чем думает. Лицо миссис Джи обретает привычное невозмутимое выражение, и это своего рода защита, понимает Беатрис. Она уже усвоила, что каждый здесь носит маску.

– Тогда идем к машине, дорогая. День выдался длинный.

По пути домой Беатрис не отрываясь смотрит в боковое окно. Два дня назад шел снег, и сейчас даже чудесный Бостон стал серым, холодным и грязным. Интересно, а дома выпал снег или нет. Как вообще может быть, что там идет война? Ей часто чудится, что она оказалась в волшебной сказке, в стране, где покупаешь голубые бальные платья, и ходишь на торжественные приемы, и ешь черничные маффины. Девочка в сказке совсем не та же девочка, что дома. Это только видимость, убеждает она себя, и скоро она вернется в свой настоящий дом, и все это станет просто сном. Какая глупость думать, что семья в витрине – это ее семья, просто смешно верить, что ее дом может быть здесь. Беатрис смотрит на часы, которые по-прежнему показывают лондонское время. Дома сейчас восемь вечера. Родители сидят в темноте, свечи сгорают до основания и сами собой гаснут.

Реджинальд

На Рождество Реджинальд организует телефонный разговор, с рабочего номера на заводе. Он меряет шагами ледяной сумрачный кабинет начальника в ожидании, пока зазвонит телефон; Милли сидит прямо у аппарата.

– Они забыли, – говорит Милли, когда звонок запаздывает уже на пять минут.

– Чепуха, – отвечает Реджинальд, – просто что-то со связью. Сегодня многие звонят домой.

– Надо было нам самим позвонить, – сетует Милли, а Реджинальд устало прикрывает глаза. Нет смысла спорить.

Но когда наконец раздается звонок, вздрагивают оба, и Реджинальд едва ли не с удивлением смотрит на Милли. Она хватает трубку после первого же звука.

– Родная моя, – говорит она. – Родная. – Редж видит в полумраке, как лицо ее каменеет. – Да, привет, Нэнси, – говорит она. – И тебя тоже.

Голос у Милли совсем как у ее матери – такой же холодный и официальный. Пару минут они вежливо болтают, Реджинальд не прислушивается, сгорая от нетерпеливого желания услышать голос дочери. И тут тон Милли теплеет.

– Родная, – произносит она. – Солнышко.

А потом начинает рыдать так горько, что не может говорить, и Редж забирает трубку у нее из рук и держит так, чтобы им обоим было слышно.

– Беатрис, – просит он, – поговори с нами.

И она говорит. Ее родной голос возникает из тьмы, из колючих пауз тишины между словами.

По пути домой знакомые улицы кажутся в темноте совсем незнакомыми, Милли отстраненно молчит, руки ее спрятаны в карманах, уста замкнуты.

Редж вспоминает, что Беатрис звучала как-то непривычно, но трудно определить, что же не так. Акцент, конечно же. О божечки, вырвалось у нее один раз. Она щебетала про вечеринку, на которую ходила с Уильямом или с Джеральдом, он никак не может запомнить, кто из них кто, а потом, когда он разговаривал с Итаном, тот назвал ее Беа. Его непринужденность должна была бы успокоить Реджинальда, дать понять, что дочь в полном порядке и в безопасности, но в глубине души, наоборот, поселилась тревога.

– С Рождеством, – говорит Милли, поднимая бокал в темноте комнаты, освещаемой лишь огоньками свечей.

Реджинальд тоже поднимает свой бокал, но не находит слов в ответ.

Джеральд

Снег пошел накануне вечером, и когда Джеральд просыпается, он с восторгом видит, что оконные стекла в морозных узорах, похожих на еловые ветви. И двух одинаковых веточек не найти. Джеральд предвкушает новые возможности. Снег все еще идет, ложится на землю, весь мир затих. Все еще спят. Когда Джеральд выпускает через заднюю дверь Кинга, пес исчезает за пеленой снега, а затем выпрыгивает обратно, вскидывая лапы, и скачет по заснеженному газону.

Джеральд дышит на стекло двери и выводит указательным пальцем свои инициалы: ДГ, 9 лет. Наружу ему не хочется. Удовольствие от такого дня не в том, чтобы прогулять школу. Школу он, в общем, любит, хотя научился не признаваться в этом вслух. Но в такой день, как сегодня, можно остаться дома и повалять дурака. Можно разобрать коллекцию марок, или помочь маме на кухне, или поиграть с Беа в настольные игры. Уилли захочет гулять, кататься на санках с ребятами, цепляться за бамперы машин.

Заслышав шаги на лестнице, он поворачивается. Беа спускается тихо, как всегда, и, как всегда, полностью одета. Он ни разу не видел ее в ночнушке или в халате. Она вообще носит ночнушку, как мама? Может, она спит в пижаме, как он?

– Доброе утро, Джи, – говорит она, и глаза ее удивленно раскрыты. – Я никогда не видела так много снега. – Беа подходит и встает рядом с ним у двери, и они стоят так, молча, касаясь друг друга плечами, и смотрят через стекло, как скачет и носится Кинг. – Погляди, – показывает она, – чьи это следы, как думаешь?

– Наверное, кролика. А может, кошки.

Беа кивает.

– В городе зима совсем другая, – говорит она наконец. – Наша квартира на четвертом этаже, и я никогда не просыпалась вот так, в белоснежном мире.

Джеральд молчит. Он уже знает, что лучший способ вызвать ее на откровенность – это не задавать слишком много вопросов, хотя его вечно разбирает, вопросы в голове так и клубятся.

Ему нравится, что она здесь. Сначала это было как приключение, но сейчас Беа словно заняла полагающееся ей место, о котором до ее появления он и не подозревал. Джеральд обожает Уилли, но знает, что сам он Уилли не интересен, брат в лучшем случае терпит его, и Джеральд чувствует, как они отдаляются все больше и больше. И вот тут как раз ему нужна Беа. Больше всего ему сейчас хочется взять ее за руку, или обнять за плечи, или поцеловать в щеку, но он понимает, что не должен так делать, поэтому просто впитывает ощущение ее близости. Беатрис дышит на стекло и на помутневшем кусочке пишет, сразу над его инициалами: БТ, 11 лет. Они стоят так, вместе, пока не возвращается Кинг, с мордой, залепленной влажным снегом, и не просит впустить его в дом.

Милли

Одним весенним днем Милли решает разобрать шкаф Беатрис. Все эти вещи уже, наверное, малы ей, думает она, и непохоже, что дочь приедет домой в ближайшее время. Ну и к чему хранить все это тряпье? Невысказанная надежда, что дочка вернется до конца года, тает с каждым днем. Да она и не захочет носить старье, наверное. Она стала такой аристократкой. Не так давно прислали фотографию, с Рождества: Беатрис стоит перед огромной, сверкающей украшениями елью. Ангел на верхушке касается потолка. На ветках горят настоящие свечи, свет их отражается в стекле игрушек. Волосы у Беатрис до плеч, завиваются на концах, и челки никакой нет, или она спрятана под обруч. Платье Милли не узнала, такое роскошное и, на ее взгляд, девочке немножко не по возрасту, слишком облегающее в груди, а вырез слишком глубокий. И откуда этот жемчуг?

– Как ты думаешь, может, надо послать им денег за одежду? – спросила тогда Милли у Реджа.

– Мы ни о чем таком не договаривались, – покачал головой Редж. – Честно говоря, Милли, я думаю, они рады покупать ей все эти наряды.

– Но жемчуг? – не унималась она. – Они ей и жемчуг покупают?

Редж пожал плечами:

– Если им так хочется, что за беда. У них, похоже, денег куры не клюют.

Вот это и тревожит Милли. Когда Беатрис вернется, какой ей покажется их скромная жизнь. Здесь не будет торжественных приемов, пикников на бейсбольных матчах и поездок в филармонию. Она, конечно, рада, что о дочери так хорошо заботятся. У Беатрис, кажется, появились славные друзья. Но тем сложнее окажется возвращение. Она уже не будет маленькой девочкой. Она и сейчас уже не маленькая девочка. Они отправили дочь на другой конец света, чтобы у нее было детство. Но не понимали, что тем самым лишают себя ее детства. Милли чувствует, что у нее украли то, что уже невозможно вернуть.

И вот чудесным субботним утром, когда надо бы выйти погулять, потому что зима наконец отступила, а улицы и парки полны народу и в воздухе витает предчувствие свободы, Милли остается дома. Редж отправляется с друзьями на пикник. В последнее время бомбят меньше, и все рады забыть о войне, хотя бы на несколько часов. Милли наполняет одну сумку за другой, чтобы одежду отдать неимущим, откладывая всего несколько вещей для соседей.

Находит любимую игрушечную собачку Беатрис, запрятанную в дальнем углу шкафа. Песик Стейфф, одно ухо болтается на ниточке. Беатрис любила его глазки, все водила пальчиком сначала по одному, потом по другому, это простое действие помогало ей успокоиться. Милли выбрасывает собачку – потому что, будем честны, зачем почти взрослой уже девушке потрепанное игрушечное животное, – но потом, возвращаясь из бомбоубежища, она выходит к мусорным ящикам, открывает пакет и шарит там в темноте, отыскивая маленькую тряпочную собаку.

Милли пристраивает игрушку на комод, но ей кажется, что пес смотрит на нее с укоризной. Редж тоже недоволен:

– В этой штуке непременно завелись блохи, Мил. Вдобавок она немецкая. Не хочу, чтобы она жила в моем доме.

Когда муж уходит, она прячет собачку в ящик своей тумбочки у кровати, где хранит конверт с волосами Беатрис и самую первую телеграмму.

Шкаф Беатрис пуст. Милли тщательно протирает его, даже самые верхние полки.

Реджинальд

Реджинальд уже собирается домой из паба, когда вдруг сразу после одиннадцати начинается бомбежка. Все посетители бросаются в убежище на заднем дворе, набиваются битком, мужики сидят на коленях друг у друга, не выпуская из рук пивные кружки. Смешки стихают, когда до них доходит, что нынешний налет не похож на прочие. Взрывы следуют один за другим, без перерывов. Грохот оглушает. Мимо с воем проносятся пожарные машины. Дико ржут лошади. Брайан, один из парней с работы Реджа, нервничает все больше.

– Нам надо выбираться отсюда и помогать, парни. Сегодня полнолуние. Для фрицев весь город как на ладони, прямо шоу на сцене Вест-Энда.

Реджинальд говорит, что ему надо домой, но потом понимает, что Милли, скорее всего, уже в убежище. Лучше ему остаться здесь и помогать. Они с Брайаном и еще несколькими ребятами выбираются наружу и запрыгивают на подножку цистерны, направляющейся на север.

– Воды маловато, – признается Реджу один из пожарных. – Отлив. Не можем залить нормально.

Машина останавливается, все выскакивают. Редж слышит крик о помощи и бросается к ближайшему полуразрушенному дому, верхние окна которого охвачены огнем, помогает женщине достать из-под обломков ее маленького сына.

– Живой, слава богу, – говорит она. – Господи, я-то думала, этот ужас уже закончился.

Всю ночь Редж помогает людям, делая все, что потребуется. Лезет в горящий дом, чтобы вытащить свадебный альбом. Поднимает доски, зажавшие ногу женщине. Потом садится на бордюр передохнуть, и какой-то мальчуган протягивает ему печенье.

– Ты отсюда? – спрашивает Редж, мальчик кивает.

– Наш дом разбомбили несколько месяцев назад, – говорит он. – Я живу с тетей вон там.

– А твои родители, – начинает Редж, но, едва произнеся эти слова, уже знает ответ.

– Умерли, – отвечает мальчик. – Но моя тетя, она хорошая.

Редж молча кивает, не в силах говорить. Он часто чувствует себя виноватым за то, что Беатрис далеко и в безопасности. Мимо них к горящему дому бежит женщина.

– Мои продуктовые карточки… – причитает она. – Я забыла их взять. Что нам теперь делать?

К исходу ночи весь город объят пламенем. Потом они узнают, что немцы совершили в эту ночь 550 вылетов, некоторые экипажи возвращались по два и три раза. Бредя домой, чтобы выяснить наконец, как там Милли, Реджинальд смотрит на центр города. Сначала ему кажется, что там, за густыми клубами дыма, восходит солнце, и, значит, эта ночь, эта кошмарная ночь закончилась. А потом понимает, что оранжевое зарево поднимается от Вестминстерского дворца и все вокруг пылает.

Беа

Каждое лето в начале июня, когда занятия в школе заканчиваются, семья отправляется в Мэн и остается там до последних дней августа. Едем на остров, вот так они говорят. Беа несколько месяцев не могла взять в толк, что это их остров, что он принадлежит лично им. Дом построил отец миссис Джи, а теперь он принадлежит мистеру и миссис Джи, а потом будет принадлежать Уильяму и Джеральду. Они уже спорят, как поделят между собой летние месяцы, когда станут взрослыми и заведут собственные семьи. Оба хотят июль, чтобы можно было разводить костры и устраивать грандиозные вечеринки.

Они любят остров, а Беатрис, может, и хотела бы разделить их восторги, но думает только о воде. Мальчики без умолку тараторят, как будут плавать на причал, вокруг острова (В прошлом году я проплыл меньше чем за час, восклицает Уильям) и даже вплавь добираться до города. А Беа не умеет плавать, но не знает, как об этом сказать. Они все, по-видимому, чувствуют себя в воде так же уверенно, как на суше. Похоже, ей надо этому научиться. Может, это не так уж трудно, думает она, может, я смогу притвориться. Но дыхание перехватывает при одной только мысли.

Наконец вечером накануне отъезда, сидя в ванне, она признается миссис Джи, которая как раз намыливает ей спину.

– Дело в том, – осторожно начинает она как бы между прочим, обхватив руками колени, – что я не умею плавать.

И начинает рыдать, по-настоящему, всхлипывая и хватая ртом воздух. Она чувствует себя полной дурой.

– Дорогая, милая моя, – приговаривает миссис Джи, обнимая ее мокрое тело. – Не о чем плакать. Мы просто принимаем это как должное, вот и все. Я бы и не догадалась спросить.

Она умолкает, прикусив губу. Беа вспоминает самое первое купание в ванне, много месяцев назад, и понимает, что миссис Джи опять судит о ней по какой-то мелочи. В этом никогда нет злого умысла, конечно же, но за ее словами, в морщинках вокруг ее рта Беа угадывает отношение, этот взгляд немного свысока.

– Но все понятно и естественно, ты же выросла в Лондоне. Не волнуйся, прошу. Мы быстро научим тебя плавать.

Насчет этого Беа не уверена. По пути, когда они въезжают в Нью-Хэмпшир, справа все время виден океан.

– Вон там, – кричит Джеральд, когда они уже в городе, – вон там остров.

Указательный палец устремлен на зеленый клочок земли в заливе. Приятель, живущий в городе, встречает их на пристани с большой моторной лодкой и перевозит всех, и чемоданы, и продукты, и собаку. Спасательный жилет надели только на Беа. Она сидит рядом с Кингом, который навострил уши и нервно вытаращил глаза, и ей кажется, что она со стороны выглядит примерно так же. Мистер Джи помогает ей выбраться из качающейся лодки, а в первую ночь Беа никак не может уснуть из-за настойчивого ритма волн, бьющихся о скалы внизу.

Наутро мальчишкам не терпится, и сразу после завтрака они бросаются наперегонки к плавучему причалу, Беатрис наблюдает за ними с каменистого берега. Она наклоняется, трогает пальцами ледяную воду. Здесь любимое место братьев, а она уже знает, что это большая редкость, если им обоим нравится одно и то же. Они трижды устраивают заплыв до причала и обратно, и каждый раз побеждает Уильям, а пес всегда плывет рядом с ними. Беа слышит, как они болтают друг с другом – и в воде, и когда валяются, отдыхая, на теплом причале посреди сверкающего сине-зеленого моря. И отчаянно хочет быть с ними. Она чувствует себя белой вороной, чего с ней давно не бывало.

На следующее утро, когда Беа спускается в кухню, там сидит мистер Джи.

– Сегодня важный день, – говорит он с улыбкой.

– Ладно, – соглашается она, решительно выпрямляясь. – А почему важный?

Мистер Джи ей нравится, она хотя и побаивается его, но чаще предпочитает его общество компании миссис Джи – та всегда полна добрых намерений, но ее энтузиазм бывает утомительным.

– Мы идем плавать, – сообщает он. – Только ты и я.

После завтрака они отправляются на дальний конец острова, по тропинке через хвойный лес, где земля устлана ковром из мягких иголок.

– Здесь вода потеплее, – объясняет мистер Джи, потом разувается и, оставшись в купальных шортах и футболке, заходит по пояс в воду, крепко держа Беатрис за руку.

Он застегивает ей под подбородком купальную шапочку и учит опускать лицо в воду и выдувать пузыри, поворачивая голову влево и вправо. Показывает, как соленая вода помогает держаться на поверхности. Беа даже смеется, ну почти, с удивлением натыкаясь на участки теплой воды. Он отводит ее все дальше и дальше от берега, но все время поддерживает, он постоянно рядом.

Всю первую неделю они занимаются каждое утро, Беа с каждым днем встает все раньше, но мистер Джи всегда ждет ее на кухне. Довольно прохладно, но Беа привыкает, и ей уже почти нравится, когда дыхание чуть перехватывает от неожиданно ледяной воды. К концу недели мистер Джи ее больше не поддерживает.

Из окна ее спальни видно берег материка. У них есть несколько маленьких шлюпок – «флот», как называет его Уильям, иронично закатывая глаза, и Джеральд тоже так говорит, но без всякой иронии, – поэтому они могут плавать на лодке когда пожелают. В городке есть продуктовый магазин, ресторан, почта, несколько лавчонок поменьше, а еще теннисный корт и друзья – другие семейства, которые живут в городке или на других островах. Беа обещает себе, что еще до конца лета она сумеет добраться вплавь до города.

Реджинальд

Реджинальд вступает в отряд гражданской обороны, объясняя Милли, что ему необходимо быть полезным.

– То, чем я занимаюсь на заводе, очень важно, наверное, – говорит он. – Но мне нужно больше. Нет никакого смысла сидеть дома по вечерам и выходным. Я вполне мог бы проводить это время в городе и помогать людям.

Правда в том, что Редж готов на что угодно, лишь бы сбежать из дома. Частенько после работы он заходит пропустить пинту, лишь бы вернуться попозже, – он никогда не знает, что ждет его за дверью. Иногда все в порядке, и он узнаёт в Милли девушку, в которую влюбился много лет назад. Но иногда ее злит буквально все. Он все делает не так. И слишком простое объяснение, что жизнь разделилась на «с Беатрис» и «без Беатрис». Нет, это все чертова война, проклятые бомбежки. Все изменилось.

Редж жалеет, что не пошел на фронт еще тогда, в самом начале, в 39-м. Он был на год старше призывного возраста, и опыт брата на первой войне заставлял колебаться, хотя, конечно, он был готов сражаться за правое дело. Но когда не пришлось поступать на службу, Редж испытал огромное облегчение. Он не хотел разлучаться с Беатрис и Милли, а ведь именно это и произошло: его дочь на другом берегу Атлантики, а жена закуклилась в собственных тревогах.

И Милли не одна такая. Парни на работе жалуются на своих жен, как те с ума сходят, только и думая про детей, которых отослали из города. Но никто из знакомых не отправил детей в Америку. Однако Редж все равно считает, что это было правильным решением. Да, вступление Америки в эту войну кажется все более вероятным. Но за океаном все равно безопаснее. Если бы Беатрис осталась в деревне, где сейчас живет множество ребятишек, он бы места себе не находил. Его вполне устраивает, что больше не нужно волноваться. Девочка хорошо питается, отлично успевает в школе, живет в семье, где о ней заботятся.

В субботу, когда он возвращается с учений, Милли сидит на диване и машет ему письмом.

– Новое, – улыбается она. – Прочесть тебе вслух?

Но голос у нее резкий, и, еще не видя бутылки, Редж чувствует запах алкоголя. По субботам такое теперь частенько.

– Валяй, – говорит он, опускаясь на стул, расшнуровывая и сбрасывая башмаки. Учения оказались тяжелее, чем он представлял, но ему нравится, что голова и тело несколько часов кряду заняты делом. Некогда думать о чем-то еще.

– Дорогие мамочка и папочка, – читает Милли, – сегодня я поймала макрель! Мы выходили в море на большом соседском катере. Я сама поймала, а потом миссис Джи приготовила ее с лимоном и сливочным маслом. Было вкусно.

Милли прерывает чтение и смотрит на потолок, где еще с начала войны трещина по штукатурке, с востока на запад.

– Я никогда не пробовала макрель, – говорит она, произнося «макрель» с американским акцентом, растягивая слово, будто в нем гораздо больше слогов. – Интересно, на что она похожа.

Редж наливает себе выпить из бутылки, стоящей на кофейном столике.

– На рыбу, наверное, – замечает он, и Милли смеется.

– Точно, – соглашается она. – Конечно же, на рыбу.

Смех у нее трескучий. Она продолжает читать письмо, в котором полно подробностей о летней жизни в Америке: еда, прогулки, теннис, закаты. Реджу нравятся все эти мелкие детали, они помогают точнее представить дочь в далеком незнакомом месте. Пес поранил лапу. Беатрис плавала наперегонки с Джеральдом и обогнала его. Она научила мальчиков делать бумажные кораблики, как ее саму когда-то научил Редж.

– Как ты думаешь, – спрашивает Милли, – эти люди вообще в курсе, что идет война? Что каждый день погибают люди?

– Господи Иисусе, – вздыхает Редж, – она счастлива. Разве не этого мы хотели?

– Я хотела, чтобы она осталась здесь!

Редж устал от этих разговоров.

– Хватит толочь воду в ступе, Мил. У нее должно быть детство. – Алкоголь начинает действовать, он чувствует, что заводится. – Давай расскажу тебе, что слышал на днях. В деревне детей заставляют спать в амбарах. Мальчика побили за разбитую тарелку. – Редж замолкает, прикидывая, рассказывать ли самое страшное. – Я слышал, что девочку возраста Беатрис изнасиловал отец семейства.

Милли как будто не удивлена. Может, ее сарафанное радио уже донесло эти слухи.

– А откуда нам знать, что то же самое не происходит с нашей дочерью? – говорит она. – Мы же не знаем этого человека. И двух его сыновей. Ты не задумывался, что может скрываться за картинкой этой идиллической жизни? За всеми этими, – она машет письмом у него перед глазами, – красивыми словами? Мы понятия не имеем. Она рисует для нас тот мир, который ей хочется, чтобы мы увидели. Мы то же самое делаем ради нее. Она тоже понятия не имеет, что мы преодолеваем, как я страдаю. Никто не знает, что происходит за закрытыми дверями.

Реджинальд откидывается в кресле, прикрывает глаза. Он понимает, что Милли сама не верит в то, что говорит. Она просто пьяна и пытается его провоцировать. В глубине души он уверен, что Беатрис в безопасности. Он верит ее рассказам. Они его радуют. Он словно видит, как она улыбается, выбираясь из воды на причал, видит, как мокрые волосы струятся по спине. И сам улыбается этим мыслям.

– А ты, – шипит Милли, – подлизываешься к этим америкашкам. А они такие же гадкие, как и мы.

Нэнси

Нэнси, лежа на животе на газоне и делая вид, что читает, размышляет, следует ли на этих выходных устроить праздничный ужин в городе. Исполняется ровно год, как Беа живет в их семье. Она уверена, что девочка помнит дату, и точно так же убеждена, что ее рассеянные мальчишки напрочь забыли. Нэнси переворачивается на спину и, прикрыв ладонью глаза от солнца, смотрит на трех детей на плавучем причале.

Джеральд учит Беа нырять. В начале лета девочка даже плавать не умела. Для всех них эта новость стала настоящим потрясением. Нэнси знала, конечно, что Беа выросла в Лондоне и все такое, но, право слово, научить своего ребенка плавать – элементарная необходимость. Как родители вообще могли посадить ее на корабль, не научив плавать? Итан больше недели занимался с ней каждое утро, а потом они устроили целое представление: Беа с Кингом плыли вместе до плавучего причала, впереди – Уильям, а Джеральд замыкал процессию. Итан раздувался от гордости, махая детям с берега. Когда Уильям захотел научить ее нырять, Беа отказалась, вполне довольная тем, что просто соскальзывает в темную воду с причала ногами вперед. Но она плавает все увереннее, и Нэнси знает, что теперь девочка хочет научиться нырять, чтобы обогнать Уильяма. Победить она, разумеется, не сможет, но противником будет серьезным. И Нэнси подозревает. что гораздо более серьезным, чем кажется Уильяму.

Уильям валяется на причале, а Беа ныряет раз за разом, и Джеральд придерживает ее плотик для плавания. Нэнси не хотела бы, чтобы ее чему-нибудь учил Уильям, из них двоих терпением обладает только Джеральд. Нэнси не слышно, о чем говорят дети, но время от времени оттуда доносятся взрывы смеха.

Как изменила их жизнь эта девочка. Особенно на острове. Прежде к этому времени Уильям и Джеральд уже готовы были вцепиться друг другу в горло, изнемогая от общества друг друга. Невозможно представить двух более разных братьев. Она постоянно говорит Итану, что если бы можно было сложить вместе этих двоих, у них был бы один идеальный ребенок. То, что в одном сила, в другом – слабость. В раннем детстве они отлично ладили, хотя Уильям быстро уставал от неуемной энергии и шуток Джеральда. Но с возрастом, с грустью наблюдала Нэнси, они все больше отдалялись друг от друга, по мере того как у Уильяма появлялся свой собственный мир. Не на это она надеялась. Она подозревает – нет, знает, она спрашивала, – что Джеральду трудно заводить друзей в школе. Он слишком чувствительный, ему неловко с другими детьми. Уж очень тесно у него связаны голова и сердце. А вот Уильям, тот всегда в окружении оравы друзей и всегда предпочитает их общество любому члену семьи. Сейчас ему часто не по себе, он как будто не находит себе места. Вспыхивает из-за чего угодно. Средняя школа, которая начнется всего через несколько недель, когда они вернутся домой, тревожит Нэнси.

Но Беа перетряхнула все, не отдавая себе в этом отчета. Само ее присутствие изменило расстановку сил в семье. Даже Итан к ней привязался. В самом начале Нэнси не была уверена, что он вообще с ней поладит. И вот вчера после ужина Беа стояла рядом с ним на крыльце, любуясь закатом. Они не сказали ни слова друг другу, просто стояли не шелохнувшись, пока не погасло яркое небо.

Да, ужин в ресторане в субботу, решает Нэнси. Отпраздновать не только годовщину, но заодно и все три августовских детских дня рождения. Просто не верится, что им уже десять, двенадцать и четырнадцать. Лобстер, жареная кукуруза и чудный шоколадный торт, и может, еще мятное мороженое, уж праздник так праздник.

Беа

Беа хотелось бы, чтобы лето длилось вечно. Они в Мэне уже почти три месяца, и она с ужасом ждет отъезда, который назначен на послезавтра. У мальчишек отросли космы. Спать все ложатся когда захотят. Обеды больше не похожи на продолжение школьных занятий – дома-то мистер Джи норовит пичкать их знаниями и во время еды – и превращаются в веселую неразбериху. Беа ходит исключительно в комбинезонах – обноски Уильяма – прямо поверх купальника. Каждый день – новое приключение, даже если они занимаются ровно тем же, что и накануне, и днем раньше, и еще раньше, и еще.

Дни раскрываются и разматываются непрерывной лентой. Одно запросто перетекает в другое. Прогулка в лесу может закончиться прыжками бомбочкой в воду с высокой скалы. А полные диких ягод ведерки означают полдня возни с выпечкой – маффины или пироги – и отмывание кухни от муки, яиц и сахара. Они собирают коллекции всякой всячины: шишки, ракушки, птичьи перья. Даже дождливые дни великолепны. Дом полон книг. Беа любит читать на выцветшем зеленом диване в гостиной, время от времени опуская книжку, чтобы посмотреть на туман, поднимающийся от воды и сливающийся с белесым небом.

Грегори тоже расслаблены и умиротворены. Миссис Джи работает в саду, каждый день перед обедом отважно купается в холодной воде, а после обеда загорает на солнце, приспустив бретельки купальника с веснушчатых плеч. Здесь даже мистер Джи совсем другой. Не только за обедом. Он научил Беа плавать, но еще научил грести веслами, жарить пончики, пускать «блинчики» по воде. Он частенько пропадает на полдня – ловить макрель с лодки, бродить по лесу или рисовать акварелью за старым амбаром, – а когда возвращается, сидит на террасе со стаканом виски в одной руке и трубкой в другой и смотрит, как розовеет небо.

Сегодня Беа поплывет в город. Она уже дважды плавала вокруг острова, а это больше, чем расстояние до городка, но легче, потому что берег всегда рядом. По пути в город могут попадаться яхты, а еще волны и течение. Мальчики поплывут на лодке рядом с ней, а мистер и миссис Джи отправятся в город заранее, будут встречать ее с полотенцами и сухой одеждой. Уильям сказал, что он доплывает за сорок пять минут, так что она рассчитывает справиться примерно за час.

Перед отъездом в город мистер Джи отводит ее в сторонку.

– Ты справишься, – говорит он. – Я знаю, ты сможешь. Ты отличный пловец, и я ужасно горжусь тобой. Ни за что бы не поверил, что такое возможно, ведь ты только в начале лета научилась плавать.

Беа теребит прядь волос, молча кивает и смотрит на него.

– Но если вдруг что-то пойдет не так, просто остановись, замри в воде, пока мальчики не подплывут к тебе. Обещай, что так и сделаешь.

Он коротко обнимает ее, и, кажется, это впервые.

– Я остановлюсь, если будет нужно, – отвечает она, глядя ему в глаза. – Но это не потребуется. Я справлюсь.

Он подмигивает ей:

– Молодчина.

Море сегодня спокойное – голубая гладь, расстилающаяся между островом и городом. Она различает шпиль церкви, в которую они ходят каждое воскресенье, и башенку библиотеки, где она провела множество часов, уютно устроившись с книжкой прямо на полу. Беа машет мальчикам, стоящим около лодки, застегивает под подбородком купальную шапочку и вступает в воду, как будто отправляется в город пешком; холодная вода поднимается вверх по телу, по мере того как Беа заходит все дальше. Потом каменистое дно под ногами пропадает, она вытягивается в воде и начинает медленно, размеренно двигать руками, гребок за гребком, шумно выдыхая в воду, как научил мистер Джи, чувствуя, как согревается по мере движения. Время от времени она оборачивается назад, проверяя, что плывет в нужном направлении, но в основном концентрируется на дыхании и гребках, иногда напоминая себе не забывать работать ногами. Беа знает, что мальчики рядом, а взрослые Грегори в городе, невидимая линия соединяет их всех, а в середине этой линии она, Беа.

Она переворачивается на спину немного отдохнуть, приподнимает голову и машет мальчикам. Джеральд встает на ноги и бешено машет в ответ, едва не вываливаясь за борт. Уильям приветственно салютует и усаживает на место Джеральда. Она сдерживает смех, глядя на них, – какие же они предсказуемые, как близки ей они оба, и как ей спокойно рядом с ними. Она вновь переворачивается, немножко плывет брассом, а потом опять переходит на кроль.

Что бы сказала мама, если б увидела? Папа был бы рад, это точно, а вот насчет мамы она не уверена. Этот океан, в котором она сейчас плывет, океан, разделяющий их, он стал шире за минувший год. Та жизнь и та девочка постепенно растворяются. Она по-прежнему пишет домой каждое воскресенье, но теперь ей все труднее заполнять страницу словами. Письма родителей тоже становятся все более краткими и все менее связными. Как будто они не знают, о чем ей написать. Задают много вопросов. Папа больше не пересказывает шутки. Беа рада была узнать из их последних писем, что бомбежки Лондона почти прекратились. Гитлер отступает. Но все еще не безопасно, а папа с самого начала сказал, что она не вернется домой до окончания войны.

В очередной раз поднимая голову, она чувствует, как потяжелели руки и ноги. Каждый гребок дается с большим усилием, чем предыдущий. Но она уже близко к цели. Мистер и миссис Джи уплыли на голубой лодке, и она видит ее, пришвартованную у причала, и знает, что они тоже где-то рядом. Беа проплывает мимо лодок, стоящих на якоре чуть дальше, ее замечают люди с яхты, выходят на палубу и машут ей.

– Почти на месте! – кричит какой-то мужчина. – Осталось чуть-чуть!

Она переживала, каково будет плыть мимо яхт и чужих людей, но ей приятно внимание, и Беа машет им в ответ, когда получается. А потом она видит миссис Джи, радостно подпрыгивающую на причале, и думает, не в первый уже раз, что Джеральд и миссис Джи – вылитые копии друг друга. Беа не видит сейчас Джеральда, но не сомневается, что в эту минуту он ведет себя точно так же.

Наконец она начинает задевать телом мягкие водоросли и чувствует ногами дно. Она больше не плывет, а просто идет к берегу. Там ее встречают Грегори, и миссис Джи заворачивает ее в громадное желтое полотенце, прежде чем расцеловать в обе щеки, еще и еще.

– Ты справилась, я знала, что ты сможешь, – тараторит она.

А мистер Джи улыбается.

– Молодчина, – вновь говорит он, и ей хочется, чтобы он опять ее обнял, но еще больше ей хочется услышать, как эти слова произносит ее отец.

Уходя с пляжа, она оборачивается и смотрит на восток, туда, где остров, а дальше – море.

Милли

Расставание, понимает наконец Милли, сродни переживанию горя. Печаль накатывает волнами, бывают приливы и отливы, но сейчас, когда прошло больше года, приливы ощущаются реже. В каком-то смысле Беатрис уехала навсегда. Милли слышала, что некоторые матери навещали своих детей за границей, но знает, что у нее нет такой возможности. Редж ясно дал это понять, особенно после того, как узнал, что одно судно с детьми на борту было торпедировано. В следующий раз она увидит Беатрис, когда та вернется в Лондон, после окончания войны. Странным образом это знание помогает жить дальше. Временами Милли даже кажется, что все это произошло давным-давно, а материнство – нечто, случившееся не с ней, а с кем-то другим. Американка, похоже, отлично справляется со своей ролью. Однако время от времени Милли позволяет дать волю зависти. Возможно, Нэнси как мать гораздо лучше, чем была она сама. Очевидно же, что там Беатрис счастливее, чем здесь, но Милли никогда не зацикливается на этом. Легче всего, когда удается совсем прекратить думать. Но хватает ее ненадолго.

Как изменился Лондон сейчас, когда бомбежки прекратились. Милли как будто вновь задышала полной грудью. Закончился этот беспросветный ночной ужас. Светомаскировка пока обязательна, но зато они могут оставаться у себя в квартире. Точнее, она остается. Редж теперь часто дежурит в своем отряде. В Гражданской обороне сплошь старики, так что Редж там самый крепкий и дееспособный. Его повысили, так что он постоянно пропадает на дежурствах.

Милли тоже занята. По будням она теперь ведет бухгалтерию для нескольких местных магазинов. А еще пошла добровольцем в качестве водителя «скорой помощи», поэтому вечерами и по выходным колесит по Лондону. Она одна из немногих женщин-добровольцев, которые умеют водить автомобиль, научилась на ферме у дедушки. В Лондоне-то машины только у дам из высшего общества, вот Милли и оказалась неожиданно в новом окружении, среди женщин, которые выросли на Итон-сквер, а лето проводили на юге Франции.

Однажды ночью она оказывается на дежурстве в паре с Джулией Энсли и в полумраке машины рассказывает ей о Беатрис и о том, где та живет в Массачусетсе.

– О, в Бостоне чудесно, – говорит Джулия. – Я уверена, о ней чертовски хорошо заботятся.

– Да, – отвечает Милли. – Конечно, ты права.

– Но, наверное, очень тяжело, – продолжает Джулия, – быть так далеко друг от друга. Мой жених где-то во Франции. Бывает, ночами я просыпаюсь, потому что слышу его голос. У тебя так бывает?

– Нет, – говорит Милли. – В начале было. Но я не знаю, какой у нее теперь голос.

Она замолкает и смотрит в окно, но видит только свое отражение. С чужими легко разговаривать. Реджу она редко говорит что-то подобное. Милли закуривает сигарету и опускает стекло, выдыхая дым.

– Дело не только в голосе, – продолжает она, однако не в силах говорить дальше.

Ее самый большой страх, что она не узнает дочь, когда та вернется домой. Она слышала про матерей, дети которых прошли мимо них, вернувшись. Что это за мать, думает она, которая не узнает собственного ребенка. Милли гасит сигарету в пепельнице.

– Ладно, хватит. – И поворачивается к Джулии: – Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Реджинальд

Почти каждую ночь Редж остается на заводе. В те дни, когда дежурит, сразу после окончания смены он переодевается в форму и патрулирует территорию. Маршируя, вспоминает те крохи немецкого, что знает; их учили немецкому на случай, если призовут в солдаты. Но он остается на заводе, даже если не нужно дежурить, а Милли говорит, что ему нужно быть на службе почти каждую ночь.

В такие вечера он идет в паб с парнями, а потом возвращается в казармы. Ему нравится спать на верхней койке, там он, расслабившись и слегка навеселе по возвращении, частенько пишет письма Беатрис.

Беатрис, дорогая моя. Как же я хочу тебя увидеть. Как хочу познакомиться с девушкой, которой ты стала. Помнишь, как я читал тебе книжки и укладывал спать? Наверное, сейчас ты уже слишком взрослая для этого.

Он не представляет, каково это будет, когда она вернется домой. Он волновался, как там девочка освоится в Америке. А теперь уверен, что она никогда вновь не привыкнет к здешней жизни.

Он не отправляет эти письма. В утреннем свете за чашкой кофе перечитывает их и видит отражение своей слабости на этих страницах. Тень того, кем он был прежде. Редж не хочет, чтобы Беатрис знала о существовании этого человека. И он сжигает письма, растирает пепел в прах. Однажды утром, набравшись смелости, он пишет Итану Грегори и просит ответить на адрес завода. Говорит, что Милли беспокоится за Беатрис. Пересказывает некоторые истории, которые они слышали про детей, отправленных в деревню. У нас есть сбережения, чтобы компенсировать все ваши дополнительные расходы, пишет он, хотя это неправда. Нет у них никаких сбережений. Редж почти не рассчитывает на ответ.

Но ответное письмо приходит гораздо раньше, чем он предполагал. Раньше Редж вообще не представлял себе этого американца. Еженедельные письма, которые писала Нэнси, были жизнерадостно официальны, полны восклицательных знаков, а иногда там даже были пририсованы сердечко или цветочек. А Итан, как он теперь видит, парень серьезный. Так, конечно, не угадаешь, но кажется, что он достойный мужчина, не из тех, кто будет орать, или бить, или, боже упаси, грязно приставать к его девочке. Они начинают переписываться – про Беатрис, разумеется, но еще и про Черчилля и Рузвельта, про немецкое наступление, про Японию. Итан говорит, что не надо беспокоиться насчет денег, хотя и дает понять, что Грегори тоже не богаты. У нас есть недвижимость, пишет он, но мало долларов. Это Нэнси у нас из богатых.

Итан упоминает школьный шахматный клуб и как он не сумел заинтересовать Беатрис этой игрой. У нас в доме никто не играет, сетует он. Нэнси слишком рассеянная. Джеральд весь в нее – редко думает хотя бы на три хода вперед. Из Уильяма получился бы прекрасный игрок, пожелай он проводить время со своим стариком.

Редж не играл с детства, но пишет в ответ: Я готов к матчу, если хотите. Они начинают играть в шахматы по почте, посылая открытки через Атлантику. В ожидании ответа Редж ежедневно проверяет почтовый ящик на работе. Каждая открытка приносит порцию радости, словно партия в шахматы с Итаном делает его ближе к Беатрис.

Он не рассказывает Милли, что переписывается с Итаном и что играет с ним в шахматы. Однажды Нэнси упоминает в своем письме, как она рада, что у мужчин нашлись общие интересы. Когда все закончится, пишет она, мы непременно должны встретиться. Вы просто обязаны приехать к нам на остров.

Редж встревожен, что Милли насторожит строчка про общие интересы. Но она, как ни странно, вцепляется в остров. Она наверняка просто из вежливости. Но мы не поедем в Америку, когда Беатрис вернется. Когда эта война кончится, Беатрис навсегда вернется домой.

Редж понимает, что должен рассказать ей про шахматы, про письма. Но ему не хочется. Он хочет сберечь это для себя.

Джеральд

Джеральду удается уговорить Беа поиграть в «Монополию». Он знает, что ей нравятся настольные игры, но она терпеть не может, когда партия тянется часами. Эта «Монополия» – версия семьи Грегори, которую мама как-то сделала на Рождество, с домом на Хиллсайд-авеню, школой для мальчиков, островом и плавучим причалом. А кроме того, Уилли гуляет с друзьями, так что никакого соревнования не будет. Будет просто веселье. В прошлый раз, когда они играли втроем, Уилли перевернул доску и разбросал деньги и маленькие домики. И его отправили спать без ужина.

Через три часа Беа, зарывшись в диван, стонет.

– Ради всего святого, Джи, – умоляет она. – Можно мы просто закончим, и все. Ты победил.

Он улыбается. Никто особо и не стремился выиграть. Мама приносит поднос с овсяным печеньем и кружками какао.

– Какой унылый беспросветный день, – говорит она. – Это поможет вам согреться.

Включает радио, чтобы послушать музыку. Папа слушает ту же программу в своем кабинете.

Стерео, вечно закатывает глаза Уилли, а потом, изображая из себя взрослого, капризно произносит: Мы несовременная семья. Однажды в воскресенье Джеральд проскользнул в кухню и включил радио еще и там. Эй, Уилли, крикнул он, а как это называется, когда целых три динамика?

Музыка внезапно прерывается, мамины руки замирают, спицы застывают буквой Х.

– О господи, – ахает она. – Неужели? – Лицо охвачено ужасом. О чем это она, интересно? – Итан, – зовет она, повысив голос.

Мужской голос по радио объявляет, без всякого вступления, что японцы атаковали с воздуха Перл-Харбор на Гавайях, это только что сообщил президент Рузвельт.

– О господи! – вновь восклицает мама, а потом в дверях появляется папа, и они смотрят друг на друга, а мужской голос по радио продолжает говорить, и Беатрис выпрямляется, лицо у нее мертвенно-белое.

Беа

За ланчем самые популярные девочки школы толпятся вокруг Беа. Они расспрашивают ее про карточки, про то, как заклеивать окна, как жить без мяса. Беа очень старается отвечать на все вопросы, но, как часто в последнее время, и жизнь в Лондоне, и девочка, которой она тогда была, кажутся очень-очень далекими.

Ей ужасно хочется попасть в круг этих красоток. Те, с кем она дружила до сих пор, милые тихони, но совсем не такие, с кем ей хотелось бы общаться, хотя, наверное, они ей больше подходили. А эти девицы яркие, громогласные, из тех, что громко смеются и обмениваются многозначительными взглядами. Они подпускают к себе, только если нужно помочь разобраться с домашним заданием по латыни или когда хотят разузнать что-нибудь про Уильяма. Однажды Люси Эмери подсаживается к ней после ланча.

– Твоя комната рядом с комнатой Уильяма, – начинает она. – А ты видела его когда-нибудь в нижнем белье?

Беа не знает, как ответить.

– В конце коридора, – чувствуя себя полной дурой, бормочет она. – Его комната в конце коридора.

Это правда, но в конце коридора – это через стену от нее. Иногда, прежде чем ложиться в кровать, она касается ладонью стены, зная, что он совсем рядом, по ту сторону.

Все только о войне и думают. В школе наспех сооружают смотровую площадку над часовней, которая чуть выше остального здания, и составляют расписание дежурств для преподавателей и старших мальчиков по наблюдению за вражеской авиацией. К удивлению Беа, Уильям вызывается одним из первых и даже записывается на дежурство в шесть тридцать, еще до начала занятий.

Каждое утро Беа слушает, как он собирается в соседней комнате, а потом скатывается по лестнице. Мгновение спустя она слышит, как распахивается задняя дверь, а потом его шаги, когда он бежит в часовню. Целые две недели она по утрам лежит в постели и прислушивается, а однажды в январе в шесть тридцать уже стоит полностью одетая в кухне. Он влетает в кухню, наматывая шарф на шею.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает он, хватая маффин и яблоко.

– Я иду с тобой, – отвечает она.

– Нет, – возражает он, – не идешь.

Беа пожимает плечами:

– Почему это?

– Девчонкам не положено.

– Это просто глупо. Я видела гораздо больше войны, чем ты. Почему я не могу дежурить?

Уильям мотает головой и выскакивает за дверь.

– Я опаздываю, – бросает он через плечо, но она бежит за ним и знает, что он слышит ее шаги позади, но не оглядывается.

Он быстрее, но ненамного, и когда он только начинает вытаскивать из ящика журнал дежурств, Беа уже выбирается на крышу по узкой винтовой лестнице.

– У меня будут неприятности, – ворчит он, не глядя на нее, засовывает за ухо карандаш и, держа в руках планшет, начинает наблюдение за небом.

– Уильям Грегори, – смеется она, – да когда это тебя волновали возможные неприятности? Ты просто не хочешь, чтобы я тут появлялась.

– Да мне нет до тебя дела. Главное, не путайся у меня под ногами. Это важная работа.

Еще месяц назад она расхохоталась бы ему в лицо. Да и он сам высмеял бы любого, кто такое заявит. Важная работа, передразнил бы презрительно. Но Уильям изменился. Беа понимает, что с ним произошло. Она видела, как то же самое случилось с ее отцом в 39-м, хотя она была тогда слишком маленькой, чтобы понимать, в чем дело. Но сейчас понимает. Это страх, который стал реальностью. До объявления войны он нависает над всеми тяжким грузом, постоянной тревогой. Но когда твоя страна вступает в войну, эта бетонная плита падает в центр жизни и никуда больше не девается. А дальше будет хуже. Люди, которых ты знаешь и любишь, могут погибнуть. Она слышала, как родители спорили ночью накануне ее отъезда из Лондона. Я не хочу, чтобы она так быстро повзрослела, говорил папа. Я хочу, чтобы она как можно дольше оставалась ребенком. Беа тогда зарылась в одеяло, закрыла уши кулаками. Я перестала быть ребенком в тот день, когда объявили войну, хотела она закричать. А вы оба исчезли, даже если и оставались рядом.

Беатрис сидит рядом с Уильямом и вместе с ним внимательно смотрит в темно-серое небо, вспоминая, каким выглядело это небо с палубы корабля давным-давно.

– Трудно что-нибудь разглядеть, да, – говорит она.

– Это сейчас так, – кивает он. – Но солнце взойдет, – Уильям бросает взгляд на часы, – через одиннадцать минут. И будет отлично.

Она кивает в ответ.

– А что мы должны увидеть? – спрашивает она.

Он объясняет и показывает, как правильно заполнять журнал.

После, уже спускаясь по лестнице, он останавливается внизу и поворачивается лицом к ней. Он оказывается неожиданно высоким, а черты лица более жесткими.

– Не рассказывай никому, что ты здесь была, ладно?

Беа пожимает плечами. Она не согласна, но ей приятно, что у них есть общий секрет.

– Я не против, чтобы ты приходила, – говорит он, и она понимает, как нелегко ему в таком признаться.

Она с благодарностью берет его за руку. Они вместе сбегают с холма, и она чуть отстает, направляясь к школе для девочек.

– Пока, Уильям, – кричит она. Такой счастливой она не чувствовала себя с тех пор, как началась война.

Милли

В пасхальное воскресенье в церкви Милли вдруг приходит в голову, что Беатрис могла бы вернуться домой прямо сейчас. Бомбежки прекратились. Америка вступила в войну. Разве там она теперь в безопасности? Взвешивая эту мысль, вдыхая запах старого дерева и молитвенников и напевая знакомые слова гимнов, она недоумевает, почему не подумала ни о чем таком прежде? Почему не предложила Реджу? Они даже не допускали мысли, что Лондон может стать безопаснее, чем Америка.

Во время проповеди Милли прикрывает глаза и вспоминает довоенную Пасху. Не в этой церкви. Ту церковь разбомбили еще в начале войны. Церковь, где крестили Беатрис. На Беатрис было миленькое платьице, с буфами и круглым воротничком. А в честь особого случая они купили еще и туфельки в тон, и Милли убеждала малышку, что не нужно рассказывать папе, что они столько денег потратили на наряды. Какая же она тогда была очаровательная. Туфельки с лавандово-лиловыми бантиками, идеально подходящими по цвету к платью. Они вошли в церковь дружно, всем семейством – Беатрис посередине, – держась за руки, и Милли расслышала, как какая-то дама восхищенно ахнула.

– О, какая прелесть, – шептала дама. – Только взгляните на эту малышку.

После службы отправились домой пешком, и выдался редкий для Лондона погожий день с ослепительно голубым небом. А потом был настоящий пасхальный обед, с ростбифом, и йоркширским пудингом, и лимонным пирогом на десерт. Их было всего трое за столом в их маленькой кухне, но Милли накрыла стол кружевной скатертью, доставшейся от матери, вставила новые свечи в хрустальные подсвечники, которые подарили им на свадьбу родители Реджа. Тогда свечи зажигали по особым случаям. А сейчас эти подсвечники покрыты слоями воска, натекшего на них за годы ежедневного использования.

Почему она вспоминает именно эту Пасху? Наверное, потому, что все сразу: день, платье, пудинг, который идеально поднялся. Жизнь, которая была тогда, в которой случались такие вот моменты радости, западавшие в душу. Пока страх не поселился в каждом вдохе.

Но еще и потому, что тогда они с Беатрис были очень близки. Пару лет спустя, когда Беатрис исполнилось девять, она потянулась больше к Реджу, просила его почитать перед сном, поиграть в карты. Перемены были настолько постепенны и незначительны, что Милли их почти и не замечала, пока вдруг все окончательно не изменилось. Она поняла, что с ним дочери интереснее. Но Беатрис все так же доверяла матери свои секреты, пересказывала школьные новости, а когда Милли встречала дочь после уроков, та мчалась к ней через школьный двор, обнимала, спешила рассказать, что случилось за день. И вдруг отношения превратились в формальность. И этот разрыв, пространство между ними как будто увеличивалось. Поэтому, разумеется, Беатрис и решила, что именно Милли настояла на ее отъезде.

По пути из церкви, на шумной улице, она заглядывает в лицо Реджа.

– Ты не думаешь, – начинает она, – что Беатрис неплохо было бы вернуться домой?

– Нет, – сухо отвечает Редж, избегая встречаться с ней взглядом и глядя прямо перед собой. – Война еще идет. Мы же договаривались.

Она хватает его за руку.

– Но ведь не здесь. – Она понимает, что уже практически умоляет. – Здесь теперь абсолютно безопасно. Ты же читал последнее письмо. Она дежурит, наблюдая за небом, вместе со старшим мальчиком. Уж скорее там начнут бомбить, чем здесь.

– Нет, – повторяет Редж. – Она не вернется домой сейчас. До самого заключения мира. Для нее безопаснее оставаться там.

Почему это он устанавливает правила? – возмущенно недоумевает Милли. С какой стати именно он решил, что девочка должна уехать, а теперь решает, что она должна там оставаться?

В коробке, что в чулане, Милли находит пасхальное платьице, с буфами и круглым воротничком. Туфли давно потерялись. Она отдает это платье в церковь, вместе с другими вещами.

Уильям

Свой план Уильям объявляет за ужином, когда еду уже разложили по тарелкам, но мама еще не взяла в руки вилку.

– Итак, – начинает он, разворачивая салфетку, определенно нервничая, – я хочу на лето остаться здесь. Тогда я смогу дежурить и даже взять несколько дополнительных часов каждый день. – Он не осмеливается взглянуть на остальных, поэтому не поднимает головы, взгляд уперт в картофельное пюре.

– Уилли! – восклицает Джеральд. – Что ты такое говоришь? Разумеется, ты поедешь в Мэн. Как всегда.

Уильям вскидывает голову и пристально смотрит на брата. Он знал, что Джеральд среагирует первым. Остальные пока осмысливают новость, соображая, как ответить. Интересно, что думает Беа.

– О нет, – выдыхает мама. Уильям косится на нее и видит, что она уставилась на отца. – Ты не можешь остаться здесь на лето. – Потянувшись к нему, она гладит его по руке. – Ну право, Уильям, что это пришло тебе в голову? Мы едем в Мэн всей семьей. Это наши каникулы. Семейные каникулы. – Он все так же смотрит на нее, а она все так же – на отца. – Итан, скажи что-нибудь. Вразуми своего сына.

Уильям переводит взгляд на отца. Отец снимает очки, протирает их салфеткой, медленно, сначала одно стекло, потом другое. В комнате тихо как никогда. Отец, кажется, намерен добиться от очков максимальной прозрачности, прежде чем заговорить. Он окунает уголок салфетки в стакан с водой и оттирает невидимое пятнышко.

– Папа, – не выдерживает Джеральд. – Скажи Уильяму, что он не может остаться. Мы же уже договорились, что будем ночевать в палатке в лесу. Правда, Беа? Ну поддержи меня!

Беатрис качает головой, но молчит. И смотрит на свои колени.

А отец все протирает очки. И не произносит ни слова. Уильям откашливается.

– Бобби уже сказал своим родителям, – сообщает он. – Комната Дэвида свободна, с тех пор как он уехал в Европу. Их родители будут рады приютить меня.

Отец смотрит сначала на маму, а потом обращает взор к Уильяму, поверх очков.

– Нет, – тихо говорит он. – Это не вариант.

– Но, папа, – голос Уильяма звучит пронзительней, чем ему хотелось бы, – я хочу заработать денег летом. Хочу продолжать помогать в войне. Ехать сейчас в Мэн – это просто, не знаю, легкомысленно.

– По правде говоря, – возражает мама, – ты пока еще ребенок. И не надо стараться поскорее повзрослеть.

– Я уже не ребенок, мама. Летом мне исполняется пятнадцать. Через три года меня могут призвать в армию. Ехать в Мэн – легкомысленно, – повторяет он. – Напрасная трата времени. – Он встает, резко отодвигает стул. – Вы не понимаете. Никогда ничего не понимаете. – Он старается не кричать. – Я не голоден. Могу я выйти из-за стола?

Мать смотрит на него, и в глазах у нее безмерная усталость.

– Да, – отвечает она.

– Нет, – говорит отец. – Сядь за стол и закончи ужин.

– Позволь ему уйти, – говорит мама. – Оставь его в покое. – Тон решительный и твердый, какого Уильям, пожалуй, прежде не слышал.

Краем глаза он замечает, как отец мотает головой, но не произносит ни слова. Джеральд мгновенно затихает. Беа наконец решается поднять голову и взглянуть на него, но он не может понять выражения ее лица. Разочарование? Уильям выходит из столовой и отправляется в свою комнату.

Позже мать приносит ему ужин на голубом деревянном подносе со складывающимися ножками. На этом подносе она всегда подавала им еду в постель, когда они болели.

– Дорогой. – Она садится на край кровати. – Я хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы радовался тому, что имеешь.

– Да, мам. И что я буду делать целое лето в Мэне?

– Ты можешь косить там газоны. В городе живет масса народу. Я могу найти тебе работу, за которую будут платить. (Уильям покорно кивает.) Уверена, там ты тоже сможешь делать что-нибудь полезное для фронта. В конце концов, там рядом океан. – Она целует его в макушку и встает, собираясь уходить. Он замечает слезы на глазах матери.

И когда она уже в дверях, он вдруг выпаливает, не успев подумать:

– Почему отец всегда отвечает «нет», что бы я ни предложил? Почему он все время придирается ко мне?

Мать оборачивается, пожимает плечами.

– Потому что он такой, Уильям. Не забывай, вы же почти во всем похожи. Именно поэтому вы вечно сцепляетесь, но попытайся хотя бы иногда взглянуть на вещи его глазами. Он ведь с радостью помог бы тебе с домашними заданиями. Хотел бы играть с тобой в шахматы.

Уильям сдерживается, чтобы не закатить глаза. Ни за что, думает он.

– Я понимаю, – говорит он. – Спасибо за ужин.

Мама тихо прикрывает за собой дверь.

Беа

Беа сидит на кровати, раскрыв на коленях тетрадь с домашним заданием по английскому, но прислушивается к разговору в соседней комнате. Ужин был кошмарным. В этой семье редко случаются скандалы. Вот ее родители, наоборот, ругались довольно много. Иногда они старались скрыть от нее ссоры, но в их маленькой квартире все было прекрасно слышно. А здесь Беа часто задумывается, а ссорятся ли вообще мистер и миссис Джи. Ни разу не слышала. Однажды она спросила Джеральда:

– Твои родители вообще когда-нибудь кричат? Спорят о чем-нибудь?

– Нет, – удивленно ответил Джеральд. – Они отлично ладят друг с другом. А вот мы с Уильямом цапаемся.

Первый год она вообще считала их идеальными. Но потом начала замечать разные мелочи: как они порой демонстративно не обращают внимания друг на друга или, наоборот, обмениваются выразительными взглядами. Вот как сегодня вечером, когда миссис Джи разрешила Уильяму выйти из-за стола. Во взгляде, которым она наградила мистера Джи, была такая ярость, что Беа сразу вспомнила о матери, но миссис Джи она редко видела в таком состоянии. И мистер Джи промолчал. Если бы ее мама так посмотрела на папу, тот бы немедленно взорвался.

Уильям должен был поделиться с ней своими планами. И тогда она подсказала бы, как лучше действовать, хотя и знала, что мистер и миссис Джи все равно не позволят ему остаться. О чем он вообще думал, выкладывая все вот так прямо за ужином, перед всеми? Он, конечно, не такой уж эгоист, просто совсем не думает о последствиях. Неудивительно, что ему так ответили. Надо же соображать, что ничего хорошего не выйдет от громких заявлений за семейным столом. Ужин – это территория мистера Джи. Он любит направлять беседу, выслушивать новости дня от каждого члена семьи, строить планы. Впрочем, Беа стало полегче, когда Уильяму не позволили остаться дома. Что за Мэн без него? Джеральд милый и все такое, и у него полно идей, и с ним спокойно, но все равно центр всего – Уильям. Именно благодаря ему жизнь вертится.

Беа слышит, как миссис Джи выходит из комнаты Уильяма. Ждет пять минут, а потом стучит в стенку условным стуком, который Джеральд придумал еще в Мэне. Три двойных удара означают вопрос, можно ли войти. Пауза, потом ответ: один удар. Она открывает дверь его комнаты, Уильям сидит на кровати, ужинает.

– Я знаю, – говорит он. – Не начинай. Это была глупая затея.

– Нет, – отвечает она, усаживаясь на вертящийся стул перед письменным столом. – Вовсе не глупая. Но не надо было заявлять о ней таким образом. И потом, я думала, тебе нравится в Мэне.

– Нравится. Но разве ты не чувствуешь, Беа, – он выпрямляется, подается вперед, и она перестает крутиться на стуле, внимательно слушая, – что мы просто теряем время? Просто ждем, пока что-нибудь произойдет? Я хочу делать что-то важное, что имеет смысл. Плавать в город, рыбачить, собирать ягоды – это ведь неправильно, когда идет война?

Беа кивает и опускает голову. Ей нравится, что Уильям доверяет ей. Но это она должна делать больше, это она не должна наслаждаться безмятежной жизнью. Дня не проходит, чтобы она не думала о родителях. Ей всякий раз становится не по себе, когда она вспоминает, где они и что сейчас с ними. Даже несмотря на введение карточек, здесь война кажется такой далекой.

– Почему ты мне не сказал? – Она вновь начинает вращаться на стуле, стараясь не встречаться взглядом с Уильямом, а вместо этого рассматривая на стенах плакаты с Бобби Дорром и Тедом Уильямсом[6]. На следующей неделе они все вместе собирались на открытие бейсбольного сезона. – Почему даже не намекнул, что у тебя на уме?

Он пожимает плечами:

– Да мы с Нельсоном только накануне это придумали, когда у него дома сидели. Как только подсчитали, сколько дней осталось до того момента, как нас могут призвать. У меня осталось, – он заглядывает в листок, лежащий на тумбочке у кровати, – 1198 дней. А у него на 193 дня меньше – 1005.

Беа смотрит на него. Щеки Уильяма пылают, и выглядит он ужасно растерянным. Она никогда не умела долго сердиться.

– Проехали, Уильям, – говорит она. – Серьезно. Нужно придумать что-то другое, что ты можешь сделать прямо сейчас. Давай прикинем планы на лето. Я слышала, твоя мама говорила насчет того, чтобы косить газоны в городе. Я могу тебе помогать, можем работать вместе.

– Ни за что! – Он бросает в нее подушкой. – Ты же девчонка.

И наконец улыбается. Ей нравится, как он улыбается, она сразу вспоминает день, когда они встретились.

Итан

Вечером накануне отъезда в Мэн дом вверх дном. И это несмотря на то, что Нэнси с обычной своей неуемной энергией распределила обязанности между всеми детьми. Кладовка и коридор забиты сумками и коробками, Итан знает, что кое-что придется оставить. Бензина хватает ровно на весь путь, и он не хочет перегружать машину. Загружать с утра багажник – это его задача, но все равно дело наверняка закончится слезами Джеральда и обидами Уильяма. Беа обычно не берет с собой столько барахла, как мальчишки, – впрочем, посмотрим, что будет в этом году. Она изменилась, стала одной из них, и в гораздо большей степени, чем он мог себе представить.

Итан сидит в кабинете, пьет чай и читает вечернюю газету, когда врывается Нэнси со стопкой полотенец в руках.

– Я нигде не могу найти детские плавки, – говорит она. – Где они могут быть? Мы не могли забыть их там прошлым летом?

Итан не отвечает. Нет смысла. Она будет разговаривать сама с собой, высказывая одно предположение за другим, а плавки или окажутся на месте, или нет, а потом поднимется сыр-бор из-за чего-нибудь еще. Он кивает, будто бы слушая, а потом возвращается к своей газете. Когда Нэнси умолкает перевести дыхание, он, не поднимая глаз, сообщает, что хотел бы выехать не позже восьми утра.

– Это означает, что загружать машину надо в шесть тридцать, – говорит он. – Скажи детям, что все вещи нужно снести вниз до того, как ложиться спать.

– Да, да, да. – Нэнси поворачивается к двери. – Еще столько всего надо сделать. И помочь Джеральду и Беа принять ванну.

– Нет, – бросает Итан и сам удивляется, что решился это произнести вслух, но продолжает: – Не нужно помогать им в ванной. Этим летом им исполняется одиннадцать и тринадцать. Им больше не нужна твоя помощь в ванной.

Нэнси замирает на месте спиной к мужу, и он видит, как гнев ползет вверх по ее шее. Он знал, что ее это ошарашит. Но его самого эта мысль тревожит уже много недель, даже месяцев. Ему кажется неправильным, что Нэнси так нянчится с Джеральдом. Уильяма она, вообще-то, перестала купать, когда тому не исполнилось и десяти. А потом он подумал про Беа.

Итан колебался, стоит ли затевать разговор, потому что знает, как обе дорожат этим временем. Иногда, проходя по коридору к своей спальне, он слышит, как они щебечут там, в ванной. Чувствует аромат мыла, а однажды, осторожно приложив ладонь к двери, даже ощутил тепло. Он знает, что это их как-то сближает. И в самом начале, конечно же, было важно сделать все, чтобы Беа чувствовала себя спокойно. Но он не предполагал, что вечерние ванны так и будут продолжаться. Определенно, не совсем нормально, чтобы взрослая женщина купала выросших уже детей. И не только своих собственных. Да, в этом основная проблема, полагает он.

Итан, однако, не уверен, захочет ли сама Беа прекратить эту практику, но не знает, как заговорить с ней. Девочка стала более дерзкой, отстаивает свою позицию, сплошь и рядом имеет собственное мнение. Но вместе с тем он понимает, как неуверенно она может чувствовать себя на этой зыбкой почве. Сомнения терзали Итана, и хотя он совсем не планировал никаких разговоров на этот сумасшедший вечер перед отъездом, так уж вышло.

Нэнси поворачивается к нему, лицо ее даже краснее, чем обычно. Она отбрасывает кудряшки с потного лба.

– Не учи меня, как воспитывать детей, – глухо произносит она. – Ты сидишь тут, распиваешь чай и почитываешь газетку, пока Рим горит.

Он выдерживает ее разъяренный взгляд и отвечает – медленно, таким же глухим голосом:

– Это неправильно, Нэн. Она взрослеет. Она больше не ребенок. Как по-твоему, что бы сказали Реджинальд и Милли? Думаешь, им бы это понравилось?

Она кладет полотенца на пустое кресло и принимается расхаживать туда-сюда, потом подхватывает махровую банную перчатку, натягивает на руку, снимает и раздраженно взмахивает ею в воздухе.

– Это просто ванна, Итан, ванна. В этом нет ничего дурного. Ты хочешь, чтобы я прекратила помогать Джеральду? Отлично. Но я не перестану помогать Беа. Это наше особенное время вместе. – Обернувшись, она смотрит на него в упор и произносит едва слышно: – Я каждый день дождаться не могу этих минут.

Итан вздыхает и складывает газету.

– А ты спрашивала Беа? – повышает он голос. – Ты знаешь, как она себя при этом чувствует? – Дожидаясь ответа, он постукивает пальцами по столу.

– Уверена, ей это нравится, – отвечает Нэнси, но он видит, как она засомневалась, и понимает, что она никогда прежде не задумывалась об этом. – Как и мне. Она бы сказала, если нет.

Итан приподнимает бровь.

– Не уверен, – замечает он, встает и допивает чай. Он готов довести этот разговор до конца. – Беа очень деликатный человек. Она может чувствовать, что для тебя это важно, и не хочет тебя огорчать.

– Говори тише, – шипит Нэнси. – Ты хочешь, чтобы тебя весь дом слышал? – Она подходит к нему вплотную, так близко она давно уже к нему не была. – Взгляни на меня, Итан Грегори. Посмотри на меня.

Итан смотрит на ее родное уставшее лицо.

– Я не учу тебя преподавать, я не учу тебя чинить крышу, не учу тебя, как оплачивать счета. А ты, в свою очередь, не учи меня, как растить детей. Это моя работа, и быть матерью для меня означает быть собой. Это все, что у меня есть. – Сложив руки на груди, она смотрит на него снизу вверх, стиснув губы.

Итан выдерживает взгляд, а потом делает шаг назад, натыкается на журнальный столик. Подхватив газету, он направляется к двери, но на пороге оборачивается:

– Она не твой ребенок, Нэн. И скоро она уедет и никогда не вернется. Помни об этом.

Он выходит на задний двор, хлопнув дверью, и стоит там, глядя на темнеющие деревья. Он сказал правду, да, конечно, все так, но понимает, что это было жестоко. Нэнси полюбила эту девочку, и все же это неправильно. Тем не менее всегда лучше беречь чужие чувства. Он думает о своих родителях, лежащих на кладбище на соседней улице. Нэнси посадила цветочные луковицы, чтобы всю весну там поочередно распускались разные цветы. Какой в этом смысл, все хочет он спросить, но никогда не спрашивает. Для кого они цветут?

Реджинальд

Мать Милли, Гертруда, ужасно настырная. Растопырив руки, она нависает над столом, обращаясь к Реджинальду и Милли.

– Я заплачу за проезд, – твердит она. – Пойду в банк, сниму все свои сбережения. Этого хватит на билет туда и обратно.

Она смотрит на Реджинальда, и он видит, к своему ужасу, кем станет Милли. Кем она уже стала – иногда, в определенные моменты, в определенные дни. Злой и печальной женщиной с несложившейся жизнью.

Милли отрицательно мотает головой, глядя на мать.

– Мама, – медленно произносит она, – мы не можем сейчас ехать в Америку. Это небезопасно. Беатрис живет там, потому что мы хотим, чтобы она была в безопасности. Нет смысла подвергать себя риску, чтобы повидаться с ней. С ней все хорошо. Она вернется, ты и оглянуться не успеешь.

– Но у меня есть деньги. – Гертруда повышает голос. Она скрывается в спальне и возвращается с пачкой наличных. – Этого хватит, я узнавала, сколько стоит билет. Ты можешь поехать, Милли, поехать, проведать ее и убедиться, что все в порядке.

Редж пытается найти в себе хоть немного сочувствия к ней. Смерть Альберта три месяца назад стала потрясением для всех них, рак легких, который обнаружили слишком поздно. С тех пор Милли поселилась здесь, в деревне, все время на подхвате. Она говорила ему, что дела плохи, но он не представлял, что настолько.

Гертруда обхватывает руками голову.

– Ты сказала, что сильно беспокоишься за нее. Так чего ж лучше – поехать да проверить, все ли хорошо?

– С ней все хорошо, мама, – повторяет Милли. – Все хорошо. Перестань, пожалуйста.

Гертруда начинает пересчитывать деньги, бормоча себе под нос. Она не отвечает на слова дочери, и Милли принимается убирать со стола.

– Пойдем погуляем, мама, пройдемся вдоль канала. Сегодня очень хорошо на улице, я бы посмотрела на сады по дороге.

Позже, когда они вместе лежат на узкой кровати Милли, она касается в темноте лица Реджа.

– Спасибо, что приехал проведать нас, – говорит она. – Нелегко тут с ней.

Он поворачивается к жене, потрясенный и прикосновением, и словами.

– Вижу, – говорит он. – Я не понимал на самом деле.

Милли перекатывается на бок, лицом к нему.

– Я сама сглупила, – признается она. – Рассказала ей, что слышала, как кто-то ездил в гости к дочери в Мэриленд.

– Удивительно, – размышляет Редж, – что кто-то решается на такой риск. Плыть сейчас через океан.

– Понимаю, но та женщина решилась. Она туда съездила, и, Редж, все оказалось ужасно. Ее дочь жила в одной комнате еще с тремя девочками из Лондона. Они спали по двое. И непонятно, ходили ли они вообще в школу.

– Милли, – обрывает ее Редж, – мы знаем, что к Беатрис это не относится. Нам все отлично известно. Она великолепно учится!

– Знаю, – соглашается она, – я не об этом. Я просто рассказываю тебе про ту женщину. И я тогда поняла, как нам повезло. (Он кивает с облегчением, что не пришлось спорить.) Я просто тоскую, она так далеко, вот и все. На следующей неделе ей исполняется тринадцать. Уже не маленькая девочка.

Редж обнимает ее на тесной кровати. Она прижимается к нему всем телом и вздыхает. Оба молчат.

– Но я все равно мечтаю, – признается Милли. – Поехать к ней. Разве ты не хочешь увидеть большой дом, где она живет? Познакомиться с Нэнси, Итаном и их мальчиками? Понять, что она имеет в виду, когда пишет, как затеяла какой-то бизнес вместе с Уильямом?

Редж улыбается в темноте. Это было в последнем письме: Беатрис и Уильям помогают по хозяйству разным семействам в Мэне. Каждое утро они плывут на лодке на материк и почти весь день косят газоны и пропалывают огороды. Иногда продают в городе ягоды и всякое такое. Большую часть заработанных денег они передают на военные нужды. Даже придумали название для своего бизнеса: УБ-Озеленители. Он гордится дочерью. Девочка, которая почти два года назад уехала от них, очень изменилась. Так и должно быть, разумеется. Она становится самостоятельной.

– Ну давай помечтаем, – предлагает он. Давно они этим не занимались. В самом начале, когда Беатрис только уехала, они вместе воображали, как там она – на корабле, в ее новом доме. Но со временем представлять становилось все труднее. – Мы выходим из поезда в Бостоне, – говорит Редж, – а они встречают нас на вокзале. Итан, какой он, как ты думаешь?

– Ну, – хмыкает Милли, – чуть полноват. Как обычно полнеют мужчины, живот нависает над ремнем. Усы, но бороды нет. Очки, конечно же. – Милли говорит, ероша его кудри. – Не то что мой красавчик муж.

Они улыбаются друг другу в темноте. Сколько времени прошло с тех пор, как они вот так болтали? Она уже много месяцев не прикасалась к нему.

– А Нэнси, – Редж хочет, чтобы это продолжалось как можно дольше, – как она выглядит?

– Ну, мы знаем, что она блондинка, верно? – В голосе Милли появляются напряженные нотки. – Беатрис рассказывала. Но крашеная блондинка, из тех дамочек, что не могут примириться с утратой молодости.

– Ладно, – хохочет он, – немножко злобно, но годится. И тоже полновата, наверное. Эти булочки, которые они вечно там пекут…

Теперь хохочут уже оба, и Милли даже прикрывает рот ладонью.

– Ой, Реджинальд, – говорит она, – какие же мы гадкие. Нехорошо над ними смеяться.

– Все нормально, – отзывается он. – Нам можно.

Они воображают, как выглядят мальчики, вокзал, панорама города, но ни один из них не желает представлять Беатрис в этом мире. Все вместе направляются к машинам – их должно быть две, учитывая, сколько народу собралось, – и усаживаются в ту, за рулем которой Итан. Редж устраивается впереди, а Милли с Беатрис на заднем сиденье. Только тогда Милли поворачивается к Беатрис и решается разглядеть ее.

– Она красавица, – говорит она. – Обворожительная девушка, с блестящими темными волосами, которые зачесаны назад, и с чудными глазами, и она смеется. Черты лица точеные, скулы очерчены. На ней розовое льняное платье. И, слушай, она загорелая, поскольку много времени проводит на воздухе. И у нее веснушки, Редж, на носу и на щеках. А самое главное, знаешь, что самое главное? – Редж чувствует, как слезы капают ему на грудь. – Она выглядит такой счастливой.

И Редж думает, что это вовсе не фантазия. Так оно и есть на самом деле.

Джеральд

Вторая годовщина жизни Беа в Америке, и мама устраивает праздник. Мидии, которые Джеральд с отцом набрали сегодня утром и которые он любит больше всего на свете. Наверное, будь его воля, он бы все их слопал в одиночку. Печеная кукуруза. Черничный пирог из диких ягод, собранных на холме. Беа все утро бродила по пустоши, наполняя банку за банкой. Она отдала матери, сколько надо на два пирога, а с оставшейся черникой поплыла в город, продать с лотка перед библиотекой. Джеральд тоже хотел с ней, но она его прогнала.

– Лучше я сама, Джи, – улыбнулась она, погружая весла в воду. – Я вернусь еще до ужина.

Джеральд стоит на берегу, глядя, как лодка, удаляясь, становится все меньше и меньше. В начале лета они покрасили свой флот, и белые борта отражают солнечные лучи, а Беа все ближе и ближе к городу. И вот так все лето. Его бросают тут, на острове, а Уилли с Беа занимаются всякими интересными делами на материке. Косят газоны. Подстригают кусты. Продают ягоды. Они больше не плавают наперегонки. Уильям грозился обогнать Джеральда в заплыве вокруг острова, но до сих пор не нашлось времени, хотя Джеральд и клянчит почти каждый день. А в конце недели уже придется уезжать.

Лодка почти скрылась из виду. Уилли уплыл еще рано утром, красить чей-то дом вместе со своим приятелем Фредом. Отец поехал в Портленд прикупить фейерверков. Мама хлопочет на кухне.

– Ступай, – махнула она деревянной ложкой в сторону двери. – Почитай книжку. Поиграй в лесу. И не возвращайся до чая.

Джеральд подбирает камень и швыряет его с досадой.

– Господи Иисусе! – восклицает он, оглянувшись, не слышит ли кто. – Это место прогнило. Мне уже одиннадцать, меня вполне можно отпустить в город.

Он швыряет камнями в скалу, некоторые из них раскалываются, и тогда он бежит посмотреть, что там внутри. Время от времени он находит камень с кристаллами в середке. У мамы есть один такой, она им придерживает книги на полке, лиловый на сколе. Удивительная штука. Снаружи серый и скучный, а внутри роскошная красота, сверкающие кристаллики.

Джеральд бесцельно бродит по лесу. До ужина, пока все вернутся, еще целая вечность. Он вдруг понимает, что времени как раз полно, чтобы проплыть вокруг острова. Это же не заплыв в город, где нужно, чтобы кто-то страховал. Здесь берег рядом, сбоку. Он украдкой, стараясь вести себя потише, пробирается в дом переодеться в плавки. Мама в кухне, по радио играет ее любимый джаз, и Джеральд слышит, как мама подпевает. Он проскальзывает в свою комнату и так же тихо спускается, успешно минуя скрипучие третью и пятую ступеньки.

Джеральд отправляется через лес к пляжу на стороне города. Почти каждый день он ждет здесь возвращения Уильяма и Беа. Следит, как приближается их лодка, слышит, как они болтают и смеются. Когда они подплывают ближе, Беа всегда машет ему и спрашивает, как прошел день, но потом они опять уходят далеко вперед, спеша к дому, и разговаривают про разных людей, про работу, обсуждают планы на следующий день. За ужином он замечает, как они переглядываются и улыбаются друг другу, и жалеет, что Уильям не остался дома в городе, тогда Беа была бы в его полном распоряжении.

Джеральд оставляет полотенце на камнях и входит в воду. Этим летом вода теплее, но все равно холодная. Он медленно заходит по грудь, а потом плывет. Выдыхает, поворачивая голову в сторону города, и, время от времени открывая глаза, видит яхты, церковный шпиль, большой дом на мысу. Но вскоре огибает остров и, открыв глаза, видит лишь воду и небо.

Отличный погожий день, Джеральд чувствует себя уверенно. Иногда он отдыхает, плывя брассом, или ложится на спину. Ему нравится, как колышется вода под ним, как волны мягко несут его к берегу. Он внимательно следит за расстоянием до острова, понимая, что не должен слишком сильно отклоняться от курса.

На плавучем причале, на полпути, он выбирается на теплые доски и шлепается на живот. Надеется, что мама не выглянет в кухонное окно. Но он знает, какой она бывает, когда готовится к торжественным обедам. Все мысли только о еде, о том, как накрыть стол, как все сделать идеально. Ей не до окошек. Она сегодня даже пропустила свое обязательное купание, вся в делах. Джеральд смотрит в другую сторону, в океан. В сторону Англии. Беа научила его песне, которую, как она сказала, всегда пел ее папа, когда мыл посуду. Каждый раз, когда ее играют по радио, она делает погромче и они поют вместе.

Ему нравится последний куплет.

И Англия будет всегда,
И будет свободна она,
Коль значит она для тебя
Столь много, как и для меня.

Он запевает, подпевая Вере Линн[7], звучащей в его голове, и, не успев сообразить, что делает, встает во весь рост на причале и марширует, отдавая честь далекой стране за океаном. Он повторяет песню еще и еще раз, стараясь, чтобы голос звучал пониже, как у Уильяма, после чего усаживается опять на причал, который раскачивается от его маршировки, и только тут слышит, что кто-то громко зовет его по имени.

Джеральд оборачивается к острову и видит на берегу маму, гневно размахивающую посудным полотенцем.

– Джеральд Грегори! – слышит он – Немедленно убирайся с причала! Что ты, черт возьми, там забыл?

Он машет ей в ответ, ныряет в холодную воду и плывет к берегу. И только выбираясь на сушу, он видит, что мама просто в ярости. Она очень редко ругает его.

– Джеральд Перкинс Грегори, – говорит мама, – ты знаешь правило. Тебе запрещено плавать до причала в одиночку.

– Я знаю, – лепечет он и уже готов признаться, что проплыл вокруг половины острова, но с облегчением догадывается, что она не в курсе. – Мне просто было скучно. Я не знал, чем заняться.

Лицо матери смягчается, как и всегда.

– Понимаю, – соглашается она. – Нужно было взять тебя в помощники.

Он встряхивает мокрой головой.

– Можно, пожалуйста? Что мне делать? Могу помочь с пирогом?

– Да, конечно. – Она миролюбиво шлепает его по руке полотенцем.

По пути к дому мама, чуть помолчав, говорит:

– Ни слова твоему отцу, понял?

– Да, мам. Твое слово закон.

– Я серьезно. Давай оставим это между нами, идет?

Он кивает. Еще один секрет поверх другого. У него же тоже могут быть свои секреты, да? Он проплыл полпути. Теперь он знает, что может проплыть весь путь целиком. Нужно только уговорить Уильяма и Беа до отъезда сплавать вместе с ним.

Милли

В палате где-то за спиной Милли, в конце коридора, и еще одного коридора, и еще одного, лежит в коме Редж. А она сидит одна в холодной комнате для посетителей. Среди ночи в квартире раздался звонок, настойчивый, много раз, она в одном халате спустилась по лестнице, а там стоял мужчина в форме, с вытаращенными глазами.

– Я Брайан, – сказал он. – Может, Редж вам про меня говорил.

– Господи, – выдохнула она. – Что случилось?

– Не бомба, сердечный приступ.

Сердечный приступ. Конечно. Как у его брата. Почему она об этом позабыла? Почему боялась только взрывов?

– Я могу подвезти вас в больницу. – Он кивнул на свой мотоцикл.

И вот она обхватила руками незнакомого мужчину, обняла его выпирающий живот, – мужчину, о котором Редж и словом не упоминал, и они несутся по темным улицам, и сыплет дождь, холодный и мокрый.

– Вам остается только ждать, – сказала медсестра.

И теперь она сидит и ждет и хочет оказаться где угодно, лишь бы не тут. Хочет быть рядом с Беатрис. Рядом со своей матерью. Она хочет быть с Реджем, но не здесь. Она не в силах сидеть в той комнате рядом с его неподвижным телом. Она хочет убежать и никогда больше не возвращаться. Как он посмел бросить ее одну.

Нэнси

Телеграмма приходит посреди дня; почтальон, не поднимая взгляда, вручает сложенный листок Нэнси прямо в дверях. Глядя, как парнишка садится на свой велик, Нэнси сочувствует ему, потом разрывает заклеенный листок телеграммы. Сколько печальных вестей он, должно быть, приносит сейчас, день за днем. Даже в их небольшом городке так много семей отправили сыновей на фронт. У Свифтов, дальше по улице, все четверо мальчиков за океаном. Она читает телеграмму и зажимает ладонью рот, чтобы не вырвался крик. Так не должно быть, это несправедливо, думает Нэнси и спешит к Итану на работу, позабыв снять фартук, – несправедливо, что небо такое голубое, а листва такая золотистая.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Залив Северного моря у восточных берегов Шотландии. – Здесь и далее примеч. перев.

Вернуться

2

Британская патриотическая песня 1939 года, ставшая особенно популярной с началом Второй мировой войны.

Вернуться

3

Три детские книги Сюзен Кулидж (Сара Чонси Вуолси, 1835–1905) про приключения 12-летней Кэти Карр и ее семьи, которые живут на берегу озера в Огайо.

Вернуться

4

Торговый район в центре Бостона.

Вернуться

5

Сеть универмагов со штаб-квартирой в Бостоне.

Вернуться

6

Знаменитые игроки бейсбольной команды «Бостон Ред Сокс».

Вернуться

7

Английская певица, очень популярная во время Второй мировой войны, исполнительница знаменитых патриотических песен.

Вернуться