# Эмтегей 85’ Колыма реальная и мистическая

Андрей Кадыкчанский

События, о которых повествует книга, происходили в действительности летом 1985 года в небольшом шахтёрском посёлке Кадыкчан Магаданской области. Все персонажи повести реальны. Имена некоторых изменены по этическим соображениям. Кадыкчан, насчитывавший в 80-е годы 20-го века более 10 000 жителей, на сегодня – полностью заброшенный посёлок, объект внимания любителей сталкинга и дармового металла, дальневосточная «Припять». Главные герои повести – жители Кадыкчана, подростки 15–17 лет, но считающие себя уже очень взрослыми. Реальные события перемежаются с легендами, мифами и мистикой.

Андрей Кадыкчанский

Эмтегей 85’

Колыма реальная и мистическая

Посвящаю памяти своего отца,

Голубева Виктора Петровича

18+

О книге (в начало и на оборот):

События, о которых повествует книга, происходили в действительности летом 1985 года в небольшом шахтёрском посёлке Кадыкчан Магаданской области. Все персонажи повести реальны. Имена некоторых изменены по этическим соображениям. Сюжет книги прост и незамысловат, но он поможет читателю погрузиться в подлинную атмосферу суровых будней советских покорителей Севера, последних романтиков ушедшей эпохи: таёжников, старателей, геологов, лётчиков и горняков. Всех тех, кто оказался на Колыме не в погоне за «длинным рублём», а по зову сердца, как говорится в популярной песне тех лет, «… за туманом и за запахом тайги». Книга рушит примитивные стереотипы обывателя о Колыме, который убеждён в том, что, кроме мест лишения свободы, там ничего больше нет. Она откроет ему неведомый, блистательный мир, полный чудес и загадок. И расскажет о множестве мифов и легенд, которые на Колыме передаются из уст в уста и впервые собраны в одной книге. Что из них является правдой, а что домыслом, пусть читатель решит самостоятельно.

Лето 1985 года на Колыме выдалось необычайно жарким. Тогда я работал в Кадыкчанском лесничестве и весь июнь провёл в долине реки Эмтегей, в среднем её течении, у слияния с ручьём Сабагыл, где лесничество заготавливало банные веники из карликовой берёзы. А вот в июле выпала работка повеселей.

«Урюк»

Прочистка – это вам не хухры-мухры, это тяжёлая мужская работа по вырубке на делянках некондиционного стояка – нестроевого леса диаметром менее десяти сантиметров. Это делается для того, чтобы участок не зарастал молодняком, позволяя формироваться деловому лесу, который выращивается для заготовки на пиломатериалы. Срубленные молодые стволы лиственниц складываются в ровные штабеля, сформированные четырьмя укороченными до уровня полутора метров от земли тонкими лиственницами, образующими правильный прямоугольник.

Самые ровные деревца из штабеля, отобранные бригадиром, отгружаются дорожникам для изготовления вешек – двухметровых жердей с привязанными на верхних концах пучками пушистых лапок стланика. Такими незамысловатыми указателями на обочинах помечают участки дорог в зимнее время, чтобы водители на заметённой снежными перемётами трассе могли ориентироваться, где под колёсами – твёрдое полотно дороги, а где начинается кочкарник.

Из инструмента у нас только топоры. Бензопилы и не снились. Их разве что в кино видели. Зато такая работа оплачивается очень хорошо: за месяц можно было заработать от семисот до девятисот рублей.

И вот ранним утром собираемся во дворе лесничества, где стоят гэтээсэмки (гусеничные вездеходы), трактора ДТ-75, «Шишиги» (ГАЗ-66) с кунгами (КУНГ – Кузов УНифицированный Герметизированный) и масса всякого «металлолома» неясного для постороннего человека назначения. Нас встречает бессменная в течение многих лет начальница лесничества тётя Галя. Знакомит членов вновь сформированной бригады друг с другом, представляет бригадира. Затем, прочитав последние наставления, благословляет на трудовые подвиги.

Наш транспорт – убитый в хлам бортовой ГАЗ-52 с тентом и надписью на заднем откидном борте, сделанной наспех кистью жёлтой масляной краской: «УРЮК».

– Почему машину назвали урюком? – спрашиваю бригадира.

– Это не машина «урюк», водитель на ней Урюк, – отвечает, широко улыбаясь, Толик Лихой, чьи предки были ангарскими казаками и передали своим потомкам такую вот примечательную фамилию.

– В смысле? Прозвище?

– Да сам сейчас увидишь. Узбек с высоких гор. Пришёл на работу устраиваться, сам честно признался, что на машине никогда не ездил, права купил за два барана.

– Да ну!!! – выпучиваю я глаза. – Это же анекдот, наверное!

– В том-то всё и дело, что в нашем случае это реалия жизни, так сказать. Наши мужики, когда его учить ездили, прикололись, что, мол, надо перед запуском двигателя топливный краник на баке открыть, чтоб бензин в карбюратор поступал. Ты бы видел, как мы катались со смеху, наблюдая за этим гондурасом, который ползает под машиной в поисках краника. Кстати, ездить он за два года так и не научился. Если замечтается о чём-нибудь, то более-менее нормально рулит, но при полной памяти – туши свет, выноси мебель.

– Толик! Ну, давайте-давайте, грузитесь уже. Вам за Позиным ещё на Арэс нужно заехать. Передай этому паразиту, что сегодня на стенде будет висеть приказ об объявлении ему выговора за опоздание на работу, – прокричала, как из пулемёта, тётя Галя с крыльца под козырьком одноэтажного деревянного здания лесничества.

Грузим в кузов картонные коробки с консервами, сухарями, чаем и пакетами из серой бумаги, в которых отмерено по килограмму различных круп и макарон. В одной из коробок замечаю несколько бутылок без этикеток с мутной жидкостью, закупоренных пробками из свёрнутой газеты. Это диметилфталат – средство для защиты от кровососущих насекомых, поставляемое на предприятия в двухсотлитровых синих бочках, аналог «ДЭТЫ» или «Тайги», которые продаются в розницу в обычных магазинах.

Затем не без усилий втаскиваем тяжёлую армейскую палатку, печку-буржуйку, деревянные поддоны, двухметровые доски, топоры, гвозди, металлическую посуду и свои рюкзаки. Рассаживаемся в кузове на деревянных откидных скамейках вдоль бортов. Двадцать минут смертельного аттракциона с летающими в закрытом пространстве коробками, рюкзаками и топорами, и вот – остановка. Приехали в посёлок Арэс.

Арэс

Арэс – это не имя бога войны, это значит «Аркагалинская энергостанция». Изначально это был небольшой посёлок энергетиков, обеспечивающих электроэнергией шахту № 6, на месте которой сейчас осталось только торфяное озеро и соседние шахты Аркагалинского угольного бассейна. Со временем, когда на Мяундже построили большую ТЭЦ, Арэс превратился в посёлок транспортников, поддерживающих жизнь главной транспортной артерии – Колымской трассы.

Автозаправочная станция на трассе примерно одна на сто – сто пятьдесят километров в сторону Магадана и одна на триста пятьдесят километров в сторону Хандыги. Здесь же – весовая станция для взвешивания автопоездов с грузом, станция техобслуживания, гостиница, столовая, Дом культуры – в общем, очаг цивилизации посреди пустыни, стоящий на единственной дороге, связывающей Магадан и Большую землю по суше.

Слышим, как бригадир распекает Позина за то, что тот, «мудофель деревянный», опять из-за чего-то проспал на работу, и лесничеству пришлось жечь казённый бензин, чтобы заехать за ним «пэрсонально, как такси для мистера фон Вафлистера».

Вот, наконец, тент на заднем борте приоткрывается, и в кузов вползает нескладный верзила в синем спортивном костюме из трикотажа, с кульком, свёрнутым из газеты, в руках.

– Толик, – протягивает верзила мне руку, а затем по очереди другим пассажирам «газона».

– Толян, ты что с собой везёшь в кулёчке-то? Это ты на месяц в тайгу так собрался? – хохочет Лихой, забираясь следом.

– Ща гляну, чё я тут собрал… – и под восторженный хохот всех присутствующих извлекает из кулька початую бутылку кефира с помятой пробкой из зелёной фольги, коржик, какие в поселковых буфетах стоят двадцать две копейки, надкусанное яблоко и… шариковую ручку за тридцать пять копеек.

Занавес. Бригада «Семеро козлят», как нас окрестил позже Позин за то, что нас вместе с бригадиром было семеро, отправляется в глухую тайгу, в район заброшенного прииска Хатынгнах.

С учётом водительского таланта Урюка, которого, оказывается, зовут Мансур, задача эта весьма непростая. Тряска такая, словно грузовик едет не по обычной грунтовой дороге, а несётся с вершины сопки по курумнику. О назначении средней педали Мансура, кажется, никто не информировал. Тормозами он не пользуется вообще. Через два часа бешеной гонки грузовик резко глохнет, и мы все вперемешку со своим скарбом оказываемся в одной груде, расплющенной о передний борт кузова.

Приехали…

– Аля-улю! Пасяжири вигрюжаимсь! – звучит бодрое приглашение на высадку из того мира, где солнце и свежий воздух. Из мира, который находится снаружи адской шкатулки, сделавшей из нас отбивные. Выползаем на свет божий. Обессиленные, оглушённые, наглотавшиеся пыли и собственного пота, начинаем осматривать место, где нам предстоит жить весь последующий месяц.

Мы находимся в месте, потрясающем своей дикой первозданной красотой, – в долине реки Аян-Юрях, рядом с местом её слияния с Эмтегеем. На живописной поляне, с одной стороны ограниченной пляжем из прибрежной гальки, а с другой – старыми лиственницами, подножия которых заросли тальником и непроходимыми зарослями цветущего шиповника и красной смородины. Вся эта чаща перепутана вьющимися усами хмеля и лианами, которые значительно толще стеблей дикого хмеля. В школьном учебнике ботаники названий не найти.

Абсолютно непроходимый рубеж. Для того чтобы пробиться с поляны в лес, приходится, как в приключенческих фильмах про жаркие страны, рубить топором тоннель в «джунглях». Место славное: дров – море, вода – в двух шагах, в пятидесяти метрах ниже по течению – старый деревянный мост через Эмтегей по дороге на Хатынгнах. Говорят, что здесь, после пребывания в кадыкчанской зоне, отбывал часть своего срока писатель Варлам Шаламов, автор «Колымских рассказов».

Рис. 1

Река Эмтегей, 1964 год. Автор фото – мой отец, Голубев Виктор Петрович

Располагаемся. Первым делом после «отлёта» Мансура на базу мы скидываем одежду на кучу пожитков, высящуюся посреди поляны, и с разбегу влетаем в обжигающую ледяную воду реки. Чувство непередаваемое! Температура воздуха – плюс тридцать пять градусов в тени, а вода, которая бурлит и пенится в широком русле, не теплее плюс десяти. Это потому, что реку питают родники и ручьи, стекающие с наледей на вершинах гор. Течение – такой необузданной силы, что сбивает человека с ног, как соломинку, даже если он заходит в воду лишь по колено.

Мощными завихрениями из-под моих ног вымывает песок и гальку, и вот уже бурные волны несут моё беспомощное тело вниз по течению. Едва хватает дыхания, чтобы догрести до берега и выползти на песок под мостом. Несметные полчища слепней и оводов набрасываются с таким остервенением – и не рад уже, что разделся. Бегом к пирамиде из мешков и коробок, чтобы поскорее натянуть на себя брезентовые штаны и штормовку-энцефалитку с наглухо задраиваемыми манжетами и поясом на резинке. Это специальное изобретение, одежда для районов, в которых водятся клещи. Хорошо, что на Колыме нет никаких клещей. Кровососов здесь и других предостаточно.

Затем начинается обустройство лагеря. Мы с Серёгой Ивановым и Васей Ополонским ставим палатку на деревянные поддоны, установленные поверх толстого ковра из предварительно нарубленных и уложенных на камни стланиковых лап. Получается, что наш временный дом приподнят над землёй, а значит, под ним воздушная подушка, не позволяющая мёрзнуть ночью от дыхания вечной мерзлоты. К тому же это исключает вероятность подтопления палатки в дождь. На этот пол, служащий одновременно и нарами, кладём ватные матрасы в количестве пяти штук. И это будет нашим общежитием.

Семеро взрослых мужиков будут спать здесь бок о бок, в одной постели. Только одеяло у каждого своё. У входа на лист жести ставим «буржуйку». Дымоход выводим через отверстие в крыше палатки, в брезент которой вшита железная пластина с отверстием одного с дымоходом диаметра, и – добро пожаловать в «гостиницу «Космос»! К слову сказать, за весь сезон мы эту «буржуйку» так ни разу и не растопили. Даже на мой день рождения в последних числах июля, когда ночью выпало столько снега, что под его весом тент палатки провис так, что, когда я открыл глаза, то обнаружил его у самого своего носа.

Остальные в это время уже натянули брезентовый тент, под ним сколотили из привезённых досок стол, вкопали скамейки, организовали очаг.


– Что варить будем? – спрашиваю ребят, кивая на закипающую в большом котле воду.

– Уху, – отвечает Лёха Митрошин по прозвищу Лось, мой одноклассник. А Лосём его прозвали за размеры и неукротимый нрав. Не то чтобы очень высокий, но уж больно кряжист. Широк в плечах и силищи неимоверной. При этом, как настоящий сохатый в тайге, идёт напролом, не выбирая дороги и не обходя преград. Строго к намеченной цели.

– Из консервов, что ли?

– Зачем? Там Дед уже хариуса вовсю дербанит под мостом.

Затягиваю на поясе широкий кожаный ремень с висящим на нём ножом в ножнах и отправляюсь под мост к Деду.


Дед

Дед у нас в Кадыкчане – личность легендарная. Сколько ему лет, он сам уже, наверное, не помнил. Помнил только статью и срок, который тянул на Колыме с 1945 года. Имя и фамилию Деда не знал, наверное, никто в бригаде. Звали просто Иваныч, если обращались к нему, или говорили Дед в разговоре между собой. Вообще, известно о нём было мало, но и того, что все знали, хватало за глаза.

Было у Иваныча три жизни. Первая – военная и, судя по всему, самая счастливая. На фронт он ушёл совсем молодым, не успев ещё жениться, и единственная профессия, которой он в этой жизни успел овладеть, – полковой разведчик. Участвовал во множестве специальных и боевых операций, за что был награждён множеством орденов и медалей, самая ценная из которых – «Золотая Звезда» Героя Советского Союза.

Когда война закончилась, его часть стояла в каком-то небольшом городке на востоке Германии. Прошёл один месяц без войны, затем второй, третий… Солдатам опостылела гарнизонная жизнь, и начались разброд и шатания. Дисциплина упала ниже нижнего предела. Офицеры на квартирах наслаждались комфортом, давно позабытым в окопах, солдаты шныряли по окрестностям в поисках приключений. И наш Иваныч, похоже, сам не понял, как умудрился расстрелять сто два человека мирных немецких граждан.

Военный прокурор зачитал на суде его письменное объяснение, из которого следовало, что заслуженный фронтовик защищался от нападения «фашистской нечисти». Правда, не смог пояснить, как так вышло, что среди «нападавших» не было ни одного мужчины призывного возраста. И ни у одного из них не было не то что оружия, даже палки какой-нибудь. Не смог он объяснить и тот факт, что для расстрела такого количества людей ему потребовалось несколько раз производить замену магазина автомата, причём на открытой местности, на краю деревни, в загоне для овец. В общем… Это было чистой воды уголовное преступление – умышленное убийство группы лиц, совершённое с особой жестокостью.

Приговор трибунала был предсказуем: расстрел. Однако, учитывая прежние заслуги разведчика, орденоносца, Героя Советского Союза, смертную казнь заменили пятнадцатью годами лишения свободы. Лишили Деда всех наград и званий и отправили этапом на Родину. Так началась его вторая жизнь – на Колыме, в зоне.

Пятнадцать лет растянулись и, с учётом добавленных за нарушения режима сроков, превратились в двадцать один год за колючей проволокой, по разным зонам. Только в 1967-м Дед оказался на воле. Собственно, волей это тоже можно было назвать с натяжкой, потому что вместо паспорта ему выдали справку об освобождении, в которой один раз в неделю должна была появляться отметка о явке к местному участковому. То есть фактически это было условное освобождение. Дед не мог покинуть Колыму, да и не стремился. Ехать ему всё равно было некуда. Родни не осталось, даже деревни, из которой он уходил мальчишкой на фронт, больше не существовало. Так началась его третья жизнь, в которой всему пришлось учиться заново.

– Ну чё, Иваныч?

– Шикмодерн, Андрюха! – закаркал сиплым, дребезжащим голосом Дед. – Уха будет высший сорт. Вон, глянь-ка сюда, – мотнул коротко стриженной седой головой на корни выбеленной водой и солнцем до цвета ватмана коряги за его спиной. На ней уже висели два кукана с рыбой. Один полный, на втором – штук пять хариусов среднего размера.

– О, это дело! Нормально клюёт?

– Хариус дербанит – будь здоров. Оп-па!!! – довольно крякает Дед, подсекая леску с привязанной на конце «мушкой». Сморщенное, словно увядшая картофелина, лицо расплылось в довольной улыбке, обнажая последние оставшиеся три жёлтых зуба на нижней челюсти. На двойничке № 3, к которому примотаны золотистой ниткой кудрявые волоски, срезанные Дедом с собственного паха (самый кондовый для мушки материал), трепещется серебристый, как ртуть, серюк граммов на триста пятьдесят весом.

Причастие

– Ого! Серючина попался! Редкое явление.

Рот у серюка совсем маленький, и на «мушку», скачущую по поверхности воды, он обычно не клюёт. Его берут на мормышку, а проще всего – бреднем.

– Этого давай сразу заточим. Сгоняй-ка за хлебушком и солью. Я пока черемши нарву.

Через пару минут возвращаюсь с половинкой буханки чёрного хлеба, алюминиевой кружкой с горячим чаем и пакетиком, свёрнутым из газеты, с крупной солью внутри. Дед уже выпотрошил серюка, нарезал из него филе и разложил на крупном гранитном валуне, на подстилке из сочных стеблей черемши – дикого чеснока, сорванного в маленьком болотце за гигантским тополем.

Кладу в рот пучок черемши и посыпанный солью ломтик теплой, нежнейшей сырой рыбы. Происходящее далее можно сравнить с микровзрывом вкуса. Непередаваемые ощущения, неописуемые словами. Эта «варварская» еда кому-то может показаться экстремальной, и он будет в чём-то прав, потому что это больше, чем еда. Это не насыщение плоти, не удовольствие гастрономическими свойствами – это своеобразное причастие, ритуал сродни причастию церковному. Вкусив в окружении лесных духов кусочек рыбы, которая несколько минут назад ещё плавала на дне реки, человек растворяется в окружающем мире, становится его частью, одним из органов единого живого пространства.

Возвращаемся в стойбище с чувствами, переполняющими душу. Водопад эмоций хлещет до небес, наполняя эфир потоком восторга и любви ко всему окружающему. Я люблю Иваныча, как родного, я люблю эти лиственницы вокруг, я люблю рябчика, истошно заколотившего крыльями на ветвях ивового куста, я люблю жаркое солнце и синее-синее бездонное небо над головой.

Уха по-позински

В стойбище царит благостная атмосфера. Народ с умильным вниманием лениво комментирует действия Толика Позина. То, что я вижу, приводит в бурный восторг. Толик, склонившись над очагом, быстро помешивает ножом жарящуюся в сковороде на растительном масле перловую крупу! Над поляной повис густой аромат подсолнечных семечек и свежеиспечённого хлеба. Незабываемый аромат! Как только зёрна приобрели золотистый цвет, они тут же оказались в котле с бурлящей водой.

– Ну чё, рыбари, несёте полуфабриканты? – громовым голосом басит повар.

– Полуфабрика-а-анты… Принимай! – с победоносной улыбкой на лице-картофелине крякает дед.

– Дык… Вы ж не той рыбы наловили! Эту чистить нужно, а вам сказано было брать ту, которая уже сама разделась!

– Та… Она тут бездельников скока. А ну-ка, мусчины, быстренько обеспечили повара стратегического назначения чищеной рыбой!

Мы с Лосём самые молодые в бригаде – посему нам не нужно персональных указаний. Берём посуду, ножи, и быстро к воде. Быстренько начистили кастрюлю рыбы, загадив прибрежную гальку потрохами и чешуёй, и с чувством исполненного долга топаем к костру… Но вдруг на пути вырастает худощавая фигура бригадира.

– Пацаны, вы что, давно с Хозяином не встречались?

– В смысле?

– В смысле, что берег загадили медвежьей приманкой.

– Да ладно, волной смоет.

– Ну-ну… Посмотрим…

В правильной ухе не должно быть ничего, кроме подсоленной воды и рыбы. Однако Позин неправильный повар, и сначала разваривает в воде обжаренную перловку, потом кладёт нарезанный кусочками картофель и пару луковиц прямо в шелухе. Через пять минут заполняет оставшееся в котле свободное место тушками потрошёной, очищенной от чешуи рыбы, и через минуту на столе появляется закопченный котёл, источающий на всю округу головокружительный аромат.

Луковицы извлекаются, очищаются от шелухи и, нарезанные крупными дольками, отправляются назад к хариусам, которых едва покрывает жирная юшка. Затем на поверхность выпадает обильный дождь из молотого чёрного перца, и слюни у всех присутствующих в радиусе метров трёхсот текут в три ручья. И тут Лихой замечает, что весь коллектив уже за столом, и у каждого в руке деревянная ложка.

– Ага… Жрать вы, я вижу, все мастаки. Ладно. Посмотрим, как завтра работать будете.

– Позвольте слово молвить старику, – Дед вытянулся в струнку, словно в строю перед командиром. – Смотрю на вас и радуюсь. Вы ж сами не знаете, в какое счастливое время живёте! Такие молодые, красивые, и вся жизнь у вас ещё впереди. Топчите девок, пусть они рожают вам кучу мальчишек и девчонок, чтоб было у вас много-много детей и внучат, которые поддержат вас в старости. И берегите мир. Чтоб никакая падла не посмела на нашу землю зариться. Чтобы не было войны!

– Ура!

– Во дал, прям как замполит.

– Ну, всё… Приятного аппетита!

Повар стратегического назначения

В следующие несколько минут слышен лишь гулкий стук ложек, сопение, чмоканье и изредка стоны наслаждения от невероятно вкусной еды. Насытившись, все разомлели, развалились кто прямо на земле, кто на ватной куртке или одеяле, и потекли неспешные разговоры. Вдруг Лось задаёт вопрос, который интересовал также и меня:

– Иваныч, а чё ты Толяна называешь поваром стратегического назначения?

– А это ты у него спроси, – закашлявшись, хохочет Дед, запрокинув голову назад.

– Толь! Ну, Толь!

– М?

– Ну, давай, расскажи, что ли?

– Да чё там рассказывать, служил и служил.

– Где служил?

– Где-где… В Караганде, блин. Слыхал про такую?

– Да иди ты! Я же серьёзно! – не отстаёт от Позина Лось.

– Насыпай!

– Да как два пальца об асфальт, – о дно жестяной кружки журчит струя горячего чая, добро заправленного смородиновыми тонкими веточками с молодыми листочками, сорванными тут же, на краю поляны.

Толик лопатообразной ладонью принимает кружку, кажущуюся в его руке размером не более напёрстка, и, удовлетворённо чмокая пухлыми, как у сазана, губами, с видимым наслаждением одним глотком громко отхлёбывает сразу половину кружки.

– Ты на море бывал когда-нибудь, а, Лосяра?

– Как положено, раз в три года, полтора-два месяца. Крым, Ейск, Геленджик, Сочи, Гагры, Батуми.

– Во-от… А я в Вяземском рос, в уссурийской тайге. Ничего, кроме Хабаровска, не видел. А каждое лето проводил у бабки в Баргузине, это посёлок такой на Байкале. Знаешь, как на море хотелось? Это ж кайф-то какой! Лежишь на песочке, мослы греешь. Со всех сторон слышны крики армянок: «Чурчхе-ела, па-ахлава-а, ха-ачапури! Чурчхе-ела, па-ахлава-а, ха-ачапури!» Волны у самых натруженных пяток: «Вж-ш-ш-ш! Вж-ш-ш-ш!» Мамашка с соседнего покрывала: «Арту-урчик! Не ходи в во-оду! Уто-онешь!» Тёлки в трусах и лифчиках так и ходят, так и виляют булками… А? Знакомо?

Теперь и мне знакомо… А тогда, когда я закончил Вяземский лесной техникум, и мне прислали повестку в армию, думал, что погибну от пули хуйвейбина какого-нибудь на китайской границе и так моря и не увижу. В те годы не просохли ещё слёзы матерей, потерявших сыновей на Даманском.

Ну и пристал я тогда к военкому, говорю ему: «Товарищ подполковник, а где я могу в морскую пехоту Черноморского флота завербоваться?» А он мне: «Отставить, товарищ призывник! Это в ЦРУ вербуют, а у нас министр обороны призывает. Чувствуете разницу? Так вот. Пойдёте служить туда, куда Родина пошлёт». И послала… Да так послала! Меня со сборного пункта в Хабаре забрал в свою команду майор с пушками на петлицах. Я как завыл, мол, не хочу пушкам стволы драить, а он мне: «Не ссать против ветра! У тебя будет особая служба, о которой ты потом внукам с гордостью рассказывать будешь!»

Потом аэропорт, погрузка в Ан-12, посадка в Охе, потом в Петропавловске, куча «духов» в одном самолёте и два «покупателя», которые набирают себе команды. Мой пушкарь и ещё один капитан, пограничник. Куда летим, зачем, ничего не говорят. Привезли в Анадырь, там из самолёта прямо в кузов тентованного «Урала». По дороге смотрим в щели: ахти, батюшки, по тундре едем! Капец, думаю. Тут и сгниют мои кости, и никогда я моря не увижу. Так попал я в Гудым, на ракетную базу РВСН. РВСН – это ракетные войска стратегического назначения означает.

Ну, вот так я и стал ракетчиком-стратегом.

– И чё? Запускали?

– Дурак, что ли? Кто ж такую дуру запускать станет? Она ведь такая же, как те, на которых космонавты в космос летают.

– Да не гони порожняк, гонево это всё. Можно подумать, тут одни фуфлоеды собрались.

– Гонево не гонево, только вам всё это и не снилось, а я своими глазами видел, как сопка, размером вон с ту, где прижим в скале вырублен, по которому машины на Хандыгу ходят, в сторону отъезжала.

– Как отъезжала?!

– Каком кверху, блин! Просто, вот как люк на танке в сторону отъезжает, так и сопка вся целиком отъехала, а под ней шахты с ракетами.

– Люк у танка наверх поднимается, между прочим.

– Аха… Наверх. Дерёвня! Это каменный век уже давно. У современных танков люки на гидравлике, сначала вверх приподнимаются, а потом в сторону откатываются.

– Ёкараный бабай… Так ты в ракетных или в танковых войсках служил?

– В ракетных, в ракетных. А про танки эти мне кореш один рассказывал, он такие в Перми на полигоне видел.

– Ну ладно, пускай, ну отъехала сопка, дальше-то что было?

– А тебе не положено знать, потому как это секретная информация, и разглашению не подлежит, у меня три секретных подписки про неразглашение, между прочим.

– Ой, да ладно. Подписки, блин. Ну, а ты-то там чем занимался? Ракеты хозяйственным мылом надраивал, небось?

– Зачем? Их никто не моет. Они под землёй хранятся, и там пыли нет никакой. Там всё стерильно. Офицеры в специальной робе в лифт садятся, в тапочках.

– В белых тапочках? Ха-ха-ха!

– Лосяра, вот до чего же ты тупой, как я посмотрю. С тобой разговаривать, как с поленом, молоко за вредность давать нужно.

– Ну, на, глотни молочка… От бешеной коровки-то. Ха-ха-ха! – и протягивает Толику кружку с очередной порцией ароматного, терпкого чая, который настаивается в чайнике на горячем валуне очага. Вся бригада покатывается со смеху, наблюдая за развитием диалога. Позину ситуация явно не нравится, и он, отпив крупный глоток, буркнув: «Амброзия просто какая-то!» – умолкает на какое-то время.

– Так кем ты там был, на той базе, заправщиком каким-нибудь?

– Нафига! Я там был из числа интеллигенции. В белом костюме ходил и в тапочках.

– По тундре?! В тапочках? В белом костюме?

– Фонтан, глохни! Ну кто говорит, что по тундре? Не по тундре, а по «шестёрке», то есть по-нашему, по-ракетческому, – по сооружению номер шесть. Там спальные помещения, столовка и камбуз. Вот я на камбузе, непосредственно в хлеборезке, и служил.

– Ах, в хлеборезке! – восторженно завыл Лёха, сотрясаясь от хохота.

– Не, ну сначала-то меня в учебку к погранцам отправили, там был учебный взвод военных поваров. Я корочки повара получил и обратно в часть, на камбуз. Очень даже шикарная у меня была служба. Жратва всегда под боком, ни тебе стрельб, ни учений, ни построений, ни нарядов-караулов. Из начальства только прапорщик один. Лафа полная! Как сыр в масле катался, да ещё и вторую специальность освоил.

– Ну, ясно всё с тобой, повар стратегического назначения.

– Харэ ерундой болтать! – вмешивается Лихой. – Андрюха, Лёха, Серёга и Вася. Идём на деляну. Сегодня почти выходной, поэтому ограничимся разметкой.

Берём топоры, рулетку и компас, а Лихой вешает через плечо офицерскую планшетку с картами и таблицами. Путь недалёкий, поэтому выдвигаемся налегке. Идём по грунтовке, поднимающейся буквой «Z» на вершину перевала.

Напрямую от стойбища до места, отмеченного на карте бригадира, идти совсем близко, километра полтора. Но с учётом подъёма по серпантину выходит километра четыре. А это почти час пешей прогулки, поэтому Вася предлагает сыграть в «Двадцать одно». Очень удобно, кстати. Для этой игры стол совершенно не обязателен, и мы прямо на ходу начинаем баталию: «Ещё. Ещё. Пас. Себе… Ммма! Перебор…» – и так далее. Быстрее время летит, и усталость не так заметна.

Внезапно оказываемся у вертикальной серой скалы. Справа лиственницы расступаются, и нам открывается фантастической красоты панорама долины Аян-Юряха. Вид неземной, какой-то инопланетный. Извилистое русло реки небесно-голубого цвета, извиваясь, рыскает от одной стороны долины к другой, то появляясь на открытых участках, то теряясь в зелени огромных тополей. Противоположная сторона долины словно выстроена из исполинских пирамид, прижавшихся друг к другу. Их подножия образуют высокую вертикальную стену из каменного сланца, о которую с рёвом бьются голубые волны реки, образуя гигантские шапки из пены. Свистит ветер в ушах, а сердце переполняется восторгом.

В голову приходит мысль, что если бы каждый человек на Земле хотя бы раз в неделю мог созерцать эту величественную картину, то плохих людей просто не осталось бы. Невозможно себе представить, что зло смогло бы проникнуть в душу человека, которого окружает величайшее Божье творение, по сравнению с которым всё, что создал человек, все его небоскрёбы, гигантские корабли и аэропорты – всё это оказывается такой жалкой пылью, что и воспоминание о ней кажется неуместным.

Единственное, чем можно восторгаться бесконечно, так это наша Земля. Но мы её не создавали. Мы гадим на ней. Уродуем, пытаем её, истязаем траками гусеничной техники, ножами бульдозеров, ковшами экскаваторов. За что мы так к своей Матушке?

Она кормит и поит нас, пытается разговаривать, а мы вместо благодарности калечим её и не хотим даже услышать. Достойны ли мы жить на ней дальше? Ответ один: конечно, нет! Однажды, чтобы спастись от смерти, она, Матушка, будет просто вынуждена стряхнуть с себя своих мучителей-паразитов, возомнивших себя венцом творения. Так олень летом в тундре не выдерживает страданий, которые приносят ему кровососущие твари, расплодившиеся в густой шерсти, и залезает по самые уши в озеро или речку с ледяной водой. А выжившие паразиты затем, может быть, пишут «святые книги» про ужасный потоп.

Размышления прерывает Вася, который встал на краю пропасти и с идиотским выражением на лице, раззявив рот, подставляет его порывам горячего ветра. Щёки смешно раздуваются, воздух из долины, попадая в ловушку, свистит, как паровозный гудок, меняя тональность по мере того, как Вася сужает губы, или, наоборот, раскрывает рот шире.

– Ща-ас усач или овод ка-ак даст тебе в глотку, вот мы посмотрим потом, как ты будешь улыбаться, – смеётся Лихой. – Ладно, идём уже.

Да, любоваться красотами и дурачиться нам некогда. Нужно отыскать реперный столб и от него произвести разметку первого квартала, чтобы на местности делянка визуально соответствовала отмеченному участку на карте, которую Лихой держит в офицерской сумке-планшетке, свисающей с его плеча на тонком кожаном ремешке. Идём по азимутам в две стороны под прямым углом друг к другу и на протяжении линий делаем топорами затёсы на стволах лиственниц. Затёсываем в конце каждого луча ещё по два репера и от них размечаем оставшиеся две стороны квартала. Работа нетяжёлая, скорее приятная. И мы очень быстро успеваем её закончить полностью.

Любовные страсти бурундуков

Дорога домой занимает вдвое меньше времени, и мы, взбодрившись от речной прохлады, повеявшей к вечеру от реки вверх по склону сопки, быстрым шагом выходим на поляну. Картина маслом. Из палатки доносится храп Деда, а Позин лежит у костра, свернувшись калачиком. У самого носа – пустая кружка, а на боку у Толика бурундук «исполняет свои супружеские обязанности» со своей бурундучихой. Ну, или с чужою, не знаю, как у них там принято, в их бурундучьей нации. Мы громко хохочем, отпуская шуточки в адрес Толика, а тот, ничего не понимая спросонок, хлопает глазищами и всё шлёпает своими пухлыми губами, похожими на два стоптанных башмака.

– Ну чё? Чё ржёте, олени?

– Толяа-ан! Это пинце-е-т! Ты тут спишь, а прямо на тебе бурундуки стебутся!

– Ин-на, Лось! Ты меня нервировать начинаешь.

– В натуре, Толян, он правду говорит, – угорает Вася, согнувшись пополам.

– В натуре, у собаки буй в лохматой шкуре, – обижается Толик. – Я тут для вас ужин готовил, старался, блин, а вы, жлобы неблагодарные!

Чай

Ужин простецкий, но очень вкусный. Гречневая каша с тушёнкой у костра в тысячу раз вкуснее самого изысканного ресторанного блюда. А потом долгие разговоры у костра, печённая в золе картошка и чай. Литры чая. Цейлонский, со смородиновыми листочками и дикой мятой, заросли которой Дед «надыбал» неподалёку на лужайке.

Правда, для того, что у нас называется чаем, у Деда имеется собственное определение – «ослиная моча». Чай в его понимании – это пачка чая весом в пятьдесят граммов, заваренная в пол-литровой кружке. Это называется «чифирь». Убойный напиток, действующий на человека так же, как бензин на затухающий костёр. Зеки на зоне, не имея доступа к алкоголю, пьют чифирь. И многие не могут расстаться с этой привычкой даже после выхода на волю.

Наш Иваныч вообще не пьёт спиртосодержащего. Он предпочитает «чаёчку». Сядет на корточки (так он может сидеть долгими часами, не вставая и не разминая ног) и хлебает чёрную густую жидкость из эмалированной кружки, закусывая кусковым сахаром. Закусывает потому, что бесполезно пытаться подсластить сам чифирь: «чай» настолько концентрированный, что сахар в нём не растворяется.

– Иваныч, расскажи, пожалуйста, почему ты чай так любишь? – присаживается рядом Серёга.

– Кхе-кхе… – забулькало, заскрежетало что-то внутри тщедушной скрюченной фигуры Деда. – Сынок! Каждый озвученный вопрос уже имеет ответ внутри головы того, кто его задал. Поэтому, прежде чем возмущать воздух, загляни в себя, присмотрись, а вдруг там ответ уже появился.

– Смотрю… Что-то не разглядеть.

– Ммня… – вытирает Дед губы лоснящимся рукавом старого пиджака. – Чай – это духовный стимулятор! Я бы даже сказал, двигатель человеческой души. Чай – это не просто напиток, а Святой Дух, обладающий одновременно горячим нравом пылкого юноши и выдержанной горечью старика, заканчивающего свой жизненный путь. Это одновременно и духовное просветление, и забвение, позволяющее ощутить всю полноту и многообразие окружающего мира. Крепость заваренного чая должна зависеть не только от возраста и пола человека, который собрался его вкусить, но и от зрелости его души, а также от количества шрамов, которые он имеет на внутренней шкуре. На той шкуре, которая под видимой кожей. На шкуре, которая хранит все душевные раны. Так, если ребёнку и женщинам более подходит чай цвета виноградного сока, то тебе, Сергей, как мужчине и воину, требуется чай цвета кедровой смолы. А мне, старому пню, – «крепыш» как раз комильфо. Понял?

Нужно было видеть круглые глаза Серёги, когда он бешено скалился и кивал головой, имитируя крайнюю глубину проникновения в открывшиеся тайны. Подобных речей, кажется, никому из нас ещё не приходилось слышать ранее. Но это оказалось только вступлением. Далее Иваныч продолжил:

– Но то, что вы чаем зовёте, на деле – чистое фуфло. На самом деле настоящий Царь-чай не имеет ничего общего с этой травой в наших магазинах. Когда я был малёнком, в нашем доме ничего, кроме иван-чая, не водилось. Что уставились? Слушайте, что вам скажу, пока меня на «Четвёртый Кадыкчан» не оттаранили. Знаете, как имя Бога русского? Какой Иисус, Вася! Дурик ты неразумный. Имя отца всех русских – Бог Род. Это он научил наших предков, детей своих, как правильно брать от Матушки Сырой Земли её великие дары. Дары! Чувствуешь разницу? Сейчас ты деньги должен давать взамен того, что испокон веков было Даром! И поистине божественный дар – это иван-чай. Из его клубней пекут ароматный хлеб, блины и оладьи. Муку добавляют в супы, а жареные перетёртые корешки заваривают в кипятке и получают напиток, изгоняющий усталость и грусть. Из листьев делают ткани для одежды и обуви, а перетерев их и высушив в печи, получают царский чай. Несозревшие семена, которые в виде пуха, идут на утеплитель для одежды, на подушки и перины. Из них же делают ткани, навроде как для валенок, только тонкие, и писчую бумагу. Да! А ты думал, что в старину бумагу на фабрике делали? Хе-хе… А прозвали иван-чай так потому, что Род с неба кинул в котелок к царю Ивану несколько сушёных листиков чая, а тот попробовал и сказал, что отныне только чай пить станет… Чего? Какой Иван Грозный! Окстить, милок! Это было задолго до царя, прозванного Грозным. Грозный и Иваном-то не был. Бабка сказывала, что Смарагдом волхвы его нарекли. А то был самый первый Царь Руси, по имени Иван. Он Роду внуком приходился, и звали его Иван Великий. А после него имя Иван стало применяться как Царь. Поэтому иван-чай – это Царь-чай.

– Иваныч! А как же Царь-колокол и Царь-пушка в Кремле?

– А-а-а! Молодец! Хороший вопрос! А как в том Кремле колокольня называется, не подскажешь, Серёжа? Забыл? Э-эх! Как вас, балбесов, учат-то теперь! Я семь классов только закончил, и то знаю, что на территории Московского Кремля находится архитектурный памятник – колокольня Ивана Великого. Ну? Сам докумекаешь, или…

– Вот это да! Получается…

– Верно, сынок. И пушка, и колокол, и колокольня – всё это имущество первого русского царя Ивана по прозвищу Великий.

– Чёрт! Иваныч, ты нам все мозги разбил на части, все извилины заплёл. Кем же Пётр Великий был тогда? – вскипаю я, как электрочайник. Уж что-что, но историю я в школе хорошо учил.

– А вот этого не знаю, Дрюня! Тут мне бабка ничего не рассказывала. Врать не буду. А сказы о царе Иване Великом мне каждый день перед сном рассказывали.

– Ну, ясно теперь! Тебе, как Пушкину Арина Родионовна, чтоб ты засыпал поскорее, бабушка сказки на ночь рассказывала, а ты нам за правду выдаёшь. А мы тут, как тетери, сидим, уши развесимши.

– Дрюня! Ты остынь, не кипятись. Я поболе твоего батьки на свете прожил. И знаю кой-чаго. Ты думаешь, я тоже всему верил? Нет. Вообще забыл про те сказки. Вспомнил, когда здесь оказался, в зоне. Если бы не иван-чай, не сидел бы я тут, не гутарил с вами. Мы из иван-чая столько муки делали и столько листьев засушивали, что даже без баланды с голоду никогда не померли бы. Всё правда, и про Царя Ивана тоже правда. По глазам вижу, что уже сам сомневаешься. Правду-то не скроешь. Ну ладно. Концов тут не найти сегодня, пойду… На спине постою, – буркнул старик и отправился к палатке.

Визит «Хозяина»

Ночи в это время белые, солнце за горизонтом полностью не скрывается, поэтому ощущение времени теряется напрочь. Только обнаружив, что на часах третий час ночи, отправляемся на боковую. Все семеро в одну палатку. Семеро козлят.

Несмотря на то, что на нарах немного тесно, засыпаю сразу же, но сплю чутко, улавливая каждый шорох. Иногда просыпаюсь от надсадного кашля Иваныча, но под утро, когда, кажется, спишь, как убитый, снаружи палатки слышу отчётливые звуки. Похрустывание веток, фырканье, потом слышится громкий жестяной лязг крышки на остывшем котле… И тут я вспоминаю предупреждение Лихого, что мы напрасно оставили приманку для Хозяина тайги на берегу, когда чистили хариусов. Мозг обжигает догадка: «Медведь снаружи!»

Меня подбрасывает с нар, как на пружинах. Серёга подорвался синхронно со мной. Смотрим друг на друга безумными глазами и в панике начинаем метаться по спящим телам товарищей в поисках единственного на всех дробовика. Он где-то под матрасом, но под каким – большой вопрос. Народ начинает возмущаться, а мы орём во всё горло, перебивая друг друга. Два Толика начинают дружно ржать во всё горло, и в это время слышно, как ночной визитёр стартует с пробуксовкой и уносит свою задницу в лес, ломая на своём пути кусты и деревья. Он напугался наших криков гораздо больше, чем мы его самого.

Вылезаем с предосторожностями из палатки и изучаем обстановку. Набедокурить мишка не успел, только крышку с котла снял да остатки каши со дна вылизал. Зато оставил по пути эвакуации несколько лепёшек. Глядя на них, приходишь к пониманию того, что выражение «обделаться со страха» – не фигуральное.

Ну что теперь, надо постараться уснуть. Завтра, точнее, уже сегодня, предстоит тяжёлый день. Теперь мы все знаем, что древняя курковая «тулка» двенадцатого калибра лежит с самого края нар, там, где место Лихого, а в сумке из-под противогаза рядом, в изголовье, семь или восемь упаковок с патронами, в двух из которых из картонных гильз выглядывают свинцовые пули с острым носиком и винтовыми бороздками на боках.

Только вот стрелять с двух метров в медведя из двустволки равносильно самоубийству. Прежде чем умереть, раненный зверь порвёт в клочья палатку вместе со всеми её обитателями. Так что единственное, что остаётся делать в такой ситуации – это использовать «антимедведин». Точнее, орать как можно громче, чтоб напугать Хозяина и принудить его к бегству.

– Серёга! А знаешь, что делать, если встретился с медведицей? – бубнит, засыпая, Позин.

– Ну и чё?

– Крутить яйца.

– Да откуда же у медведицы яйца?!

– Не ей, дятел. Себе яйца крутить, потому что они тебе больше не понадобятся.

Взрыв хохота в палатке слышен, наверное, даже в Хатынгнахе.

Следующие три дня ничем примечательным не выделялись, разве что однажды, во время рубки вешек, Серёга Иванов наступил на скрытое под кочкой осиное гнездо, и его здорово покусали злющие таёжные осы. А так всё было обыденно и скучно. Утром мы уходили на делянку, махали топорами, стаскивали вешки в штабели и, обессиленные, возвращались к ночи домой. А в лагере оставался один только Иваныч, бессменный звереотпугиватель и повар.

В пятницу должна была прийти машина с продуктами, но почему-то не пришла. Но поскольку нехватки еды мы не ощущали, а чая и соли было достаточно, то отсутствие машины в стойбище в положенный срок тревоги не вызвало. Однако после работы в пятницу вечером мы решили половить рыбы бреднем, потому что на удочку клевать хариусы совершенно перестали. Словно река вымерла, хоть бы плеснул хвостиком один гад чешуйчатый. Мёртвая тишина.

Налим

Прямо напротив стойбища, на противоположном берегу Эмтегея, – удобная бухта. Вот туда мы с Лосём, Васей и Серёгой и отправляемся рыбачить. Переходим через мост на противный берег, растягиваем бредень на берегу. Почистили, подштопали, привязали жерди по краям, и ловля рыбы началась.

Вася разделся догола, оставив только кеды на ногах, Серёга по пояс, и тоже в кедах. Взялись за палки и отправились вверх по течению. Серёга почти на месте остался, встал на каменистом мысу, а Вася прошёл метров тридцать, пока сетка не натянулась. Затем быстро-быстро шагает прочь от берега, на глубину, держа палку вертикально, чтоб нижний край сети скользил по дну. Сергей в это время чуть только в воду вошёл и поставил свою жердь около ног, уперев нижний конец в дно.

Вася бреднем, словно циркулем, вокруг Серёги описывает круг радиусом в длину снасти и, когда оказывается напротив нижнего мыса бухты, выбирается на берег. Тут самое тяжёлое начинается. Нужно тянуть нижний край сети равномерно, без рывков и остановок, и так, чтобы грузила, закреплённые по всей длине нижней толстой верёвки, скользили по дну, не подскакивая, не давая рыбе покинуть ловушку, поднырнув под нижний край снасти.

Верхняя верёвка с поплавками должна идти желательно выше уровня воды, чтоб добыча не выпрыгивала через верх. Тут мы с Лосём кидаемся на помощь, и он вместе с Васей, а я с Серёгой тянем тяжеленную сеть, изо всех сил упираясь в речную гальку ногами и согнувшись, как бурлаки на Волге. Идёт так туго, словно в сеть тонна рыбы набилась.

Рис. 2

Ловля рыбы бреднем. Река Эмтегей, 1964 год. Автор фото – Голубев В. П.

Вытягиваем весь бредень на камни и видим, как множество крупных, по полкило и больше, серюков и ленков прыгает по пляжу к воде. Тут главное – не зевать. Дружно кидаемся на перехват. Руками отбрасываем подальше от воды десятки жирных рыбин. Многие спаслись, конечно, но нам не жаль. Всё равно одним забродом взяли целый мешок рыбы. Ну ладно, не мешок, но около того. Два почти полных солдатских вещмешка.

Теперь надо очистить мотню от набившихся водорослей и веток. Приседаю, протянув руки к мотне, и тут меня охватывает столбняк. То, что мы вначале приняли за «валик» из спутанной тины и ила, оказалось налимом длиной около двух метров! Лежит такой монстр, даже признаков жизни не подаёт, чисто как бревно. Хотел я его за жабры схватить, да что-то в последний момент передумал. Хватаю булыжник побольше, да со всего маху ка-ак дам им по голове налиму. И надо же! Ровно в тот самый миг, как я опускал тяжёлый камень на череп гигантского налима, Лёха протянул свои «грабли», чтобы схватить его за жабры. Ну и получил…

Вопли в долине стояли такие, что древние духи затряслись от ужаса и узнали много нового про меня и мою маму. Как я ему пальцы не раздробил – до сих пор не понимаю. Но главное, что мы возвращались в стойбище с богатым уловом. Лёха с Васей несут мешки с мелочью, Вася – бредень и ружьё, а я, согнувшись под тяжестью, тяну налима. По ощущениям – не легче взрослой кабарги (одна из разновидностей парнокопытных, похожа на косулю. Относится к живым ископаемым животным). Голова его – на моём плече, а хвост по земле волочится. И ведь живучий какой! После избиения на берегу, после транспортировки через мост в стойбище он снова попытался ползти к воде. Даже когда подвесили его на перекладине, прибитой между двумя лиственницами на высоте более двух метров, и распотрошили, он всё ещё дёргался и извивался. В желудке у него оказался ещё один налим, не переварившийся. Маленький, сантиметров двадцать. Так мы узнали, что налимы, оказывается, каннибалы. Жрут не только падаль, но и своими сородичами не брезгуют.

А такой огромной печени у рыбы я никогда ранее не видел. Ни до, ни после того чудовища. Кстати, и вкуснятины такой больше не встречал. Печень мы порезали на кусочки и жарили без масла прямо на раскалённом гранитном валуне, который был самым крупным в очаге. Уселись вокруг очага с ножами в руках и начали пиршество.

Солишь шипящий ломтик и, когда он съёживается от жара в комочек, переворачиваешь его ножом на другой бок. Снова подсаливаешь, а через минуту он готов. Далее не нужно ничего! Ни гарнира никакого, ни хлеба, просто отправляешь в рот ароматный, румяный, с хрустящей корочкой деликатес. Ничто не должно перебивать необычайный, первозданный, яркий, как радуга, вкус. Это как раз тот самый случай, когда чем проще, тем вкуснее. Кто этого не пробовал, ничего о рыбе тресковых пород не знает.

Но печень скоро закончилась, и мы принялись за её бывшего хозяина. Огромную, размером с овечью, голову Толик Позин отправил в бурлящий кипяток, а остальное нарубил топором на крупные куски. Пересыпал их в большой кастрюле солью, перцем горошком, щедро проложил лавровыми листьями и крупными полукольцами репчатого лука. Пока мы травили байки у костра, перекусывая сочными дольками сладкого болгарского перца, плавающими в томатном соусе, вылавливая их кончиками ножей из стеклянных банок с надписями «ЛЕЧО», рыба дошла до кондиции. Тогда Позин начал раскладывать каждый кусок в отдельный мешочек из фольги, накладывая сверху своими сарделькообразными пальцами лук из кастрюли. Мешочки он хорошенько упаковал и разложил на тлеющих углях по всему дну очага.

Мне показалось, что прошла всего пара минут между тем моментом, как рыба была заложена для приготовления, и моментом, когда Толик ткнул в один из пакетов тонкой щепочкой. Послышался тихий свист, и из образовавшегося отверстия забила струйка ароматного пара. Слушайте… Этот аромат, учуяв однажды, не забыть до смерти. И каждый раз при воспоминании о нём слюна будет заполнять рот, даже если ты сыт.

А какая это всё-таки вкуснятина! И разве можно было не «продолжить банкет»? В общем, с таким королевским блюдом мы пировали ещё очень долго, пока Позин не уснул за столом. В палатку идти спать так и не согласился. Всю ночь он провёл у костра, лёжа на одной ватной фуфайке и укрывшись сверху второй. Хотя… Как его укрыть, если на такую гору мышц требуется что-то размером с чехол для автомобиля?

Утром – наоборот. Когда установилась тридцатиградусная жара, Толик заполз в палатку и засопел, развалившись на месте «семерых козлят» в одиночестве, подобно какому-нибудь падишаху, предающемуся послеобеденному сну в своём шатре.

А мы нажарили пойманных накануне серюков и ленков, а оставшихся, засолив в кастрюле, поставили в ручей с ледяной водой и, предаваясь развлечениям, наслаждались выходным днём после тяжёлой недели. Сбитым в кровь рукоятями топора ладоням и натруженным мышцам иногда не помешает отдых. Искупались, сели за стол поиграть в карты.

Красный пулемётчик

Во время игры Вася Ополонский начинает меня раздражать тем, что беспрестанно трясёт коленом под крышкой стола, и дрожь его крупного тела передаётся на всю конструкцию, за которой мы расположились. Ходят ходуном не только стол, но и обе скамейки. При этом Вася постоянно шлёпает себя по лицу, убивая назойливых комаров, и беспрестанно напевает под нос одну строчку: «Красный пулемётчик, красный пулемётчик. Не пришла машина с хлебом на Алдан».

– Чё ты заладил? Какой «красный пулемётчик»?

– Да вот, Андрюх, Урюк-то не едет всё и не едет… Может, его того… Красный пулемётчик на перевале подстрелил?

– Дурак, что ли? Красный пулемётчик по дороге на Хандыгу, а Урюк в Кадыкчане сейчас, это ж в другую сторону.

– Ну, я так… Вспомнилась что-то детская песенка да привязалась.

– Про что это вы тут речи ведёте? – поинтересовался бригадир.

– Это, Толь, старая история. Про Ласточкино гнездо. Не слыхал, что ли?

– Нет. А какое отношение к нашей машине может иметь Ласточкино гнездо?

– Ну ты чё! Не крымское Ласточкино гнездо, а наше, то, что в Якутии, на Колымской трассе.

– И такое есть здесь? Нет. Не слышал. А что за место, Серёг?

– Это далеко отсюда, по трассе. Где-то между Оймяконом и Хандыгой есть перевал, который называется Сетте-Дабан, что в переводе с якутского означает «Семь ступеней». Так вот, эти Семь ступеней водители называют не иначе, как Семь ступеней в рай или Лестница в небо. Правда, есть и другое мнение, что это семь кругов ада. Там есть семь прижимов, каждый из которых – отдельное испытание шофёрского счастья или судьбы. Каждый прижим имеет своё название: Чёрный прижим, Жёлтый, Заячья петля, Чёртовы ворота, Развилка, Тёщин язык и Ласточкино гнездо.

Каждое из этих мест имеет славу гиблого. Там без причины машины срываются в пропасть. То камнепад, то сель, то лавина… В общем, там постоянно что-то происходит, и гибнет огромное количество людей. Больше всего обелисков – на обочинах у Чёртовых ворот, но самое жуткое место – это Ласточкино гнездо.

Там высота – больше двух тысяч метров. В июле иной раз снегопадами накрывает, но главное – это призрак… Там, Володь, когда Колымскую трассу строили, лагерь был. И над самой зоной, на вершине острой сопки, оборудовали пулемётное гнездо. А когда кто-то из зеков пытался бежать, пулемётчик косил оттуда на раз-два. Особо отличился один ретивый вертухай, узбек по национальности, пулемётчик-снайпер, ефрейтор Тагиров.

Он больше всех зеков замочил из «Дегтярёва». Медаль получил, в отпуск ездил. Ох, и люто его все зеки ненавидели. Однажды поймали его где-то, затащили в барак и начали на нём кожу на ремни резать. А тот всё скалился, пуская изо рта кровавую пену, и всё шипел по-змеиному. Перед тем, как умереть, прошептал, что он с того света их всех достанет и по одному перебьёт.

Тело Тагирова выбросили на помойку позади кухонного барака, и был он от пояса до головы весь в лоскуты порезан зековскими заточками, словно на нём красный бушлат надет был. А наутро трупака на месте не оказалось, только следы кровавые цепочкой вели на вершину сопки, где пулемётное гнездо было устроено. В общем, так и сгинул Тагиров. Решили все, что он живой оказался и погнал… Ну, в смысле, мозги набекрень съехали. Ушёл в сопки, там замёрз, а останки его росомахи сожрали.

Так бы и забыли о нём, да однажды прибежал часовой из Ласточкиного гнезда. Перепуган так, что пулемёт на посту оставил. Говорит, Тагиров к нему пришёл в красном бушлате и сказал, мол, Федя, или Вася, как там звали того часового, ты подремли себе в уголочке, а я за тебя покараулю.

Ну, это… Проверили того Федю или Васю – вроде трезвый, а такую чушь несёт. Отправились на пост, а сверху – очередь… Ррраз – а на плацу зек лежит. Оказалось потом, что это один из тех, кто мучил Тагирова. И с тех пор иногда он приходит, чтоб пострелять. Зоны давно уж не осталось. Даже напоминаний о том, что на той сопке было что-то. Но время от времени кто-нибудь из шоферов видит солдата в красном бушлате, который карабкается по камням к Ласточкину гнезду, а на плече у него – ручной пулемёт с большим диском сверху. Если видели Красного пулемётчика на перевале, то ни один водитель не едет. Все стоят и ждут, пока лавина не сойдёт или оползень.

– Серёг, но это ж пионерские байки всё… Неужели вы верите во всякую ерунду? В Деда Мороза тоже до сих пор верите? Взрослые мужики же уже.

– Я не знаю, Володь. Иногда не верю, иногда верю. Многие шофера своими глазами видели Красного пулемётчика.

– Хоть одного такого шофёра знаешь, кто сам, своими глазами видел?

– Вон, у васиного брата одноклассник шоферит на «Урале». Он видел.

– А… Значит, знакомый одного знакомого… Всё ясно, Серёг.

– Ну, я же не утверждаю сам, а дыма без огня не бывает.

Продолжаем игру молча. Чудесная погода, настроение ленивое, поэтому игра в карты быстро надоедает. Хочется заняться чем-то более активным. И тут слышатся шаги по деревянному мосту. Узнаю своего знакомого, с которым впервые встретился ровно год назад, выше по течению Аян-Юряха, километрах в пяти от стойбища. На гидрометеостанции, рядом с которой был «колымский «Артек», пионерлагерь «Уголёк».

Чингачгуки

Это Эдик Лаптев, парнишка лет тринадцати. Он из семьи эвенов, оленеводов, которые и слышать ничего не хотели про колхозы, жизнь в благоустроенном доме, даже про советскую власть. Они, как и поколения их предков, продолжают кочевую жизнь, минимально соприкасаясь с цивилизованным миром. У них свой мир, в котором нет места радиоприёмникам и унитазам, зато магия и ду́хи для них – такая же реальность, как для нас электричество и сантехник из ЖЭКа.

Обычно эвены отправляют детей в интернаты только на время учёбы, с октября или ноября до апреля. Эдик же один месяц в году обязательно проводил в пионерском лагере. Наверное, родители считали, что это ему пойдёт на пользу, но они вряд ли догадывались, что в лагерь Эдик приходил только ночевать. Всё остальное время он проводил в привычной ему тайге.

Послышался шум осыпающегося грунта у самого моста, и тут же на тропинке, ведущей к завалу плавника, где Дед ловил хариусов, возникла крепкая фигура Эдика в синем школьном костюме с погончиками и нагрудными карманами. На ногах, как и у большинства советских мальчишек – брезентовые кеды на красной резиновой подошве. В руках – оструганная палка с обрывком лески.

– Дяденьки, это чьё?

– Ничьё! – хором гаркнули мы, с удивлением переглянувшись друг с другом: никто из нас эту удочку в глаза не видел. Но Эдик, видимо, нашёл её, продираясь через кусты, когда шёл от моста к поляне напрямик.

– Можно порыбачить?

– Бери, конечно, только рыба не клюёт уже несколько дней.