Близнецы
Илзе Линдянис

© Илзе Линдянис, 2024

ISBN 978-5-0062-6330-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

БЛИЗНЕЦЫ

– Ссссссссссссслышишь этот крик, этой испуганной коровы, мне страшно, как бы он не добрался до нас…

Я покачал головой. Она могла что-угодно вложить в движения мœй головы, хоть полноту совершенного интеллекта, хоть молчаливую открытость ребёнка. Но делать было нечего, мы продолжали всё тот же путь от горячего (Близнецы) к западу (Весы) и ко влажному (Водолей). В середине пути нас встретил золотой рассвет. Это значило, что мне придётся опять обратиться в школьного уборщика. Ох, ангел Исраэль, эти красные стены школы нервируют мой глаз, кто бы их поджёг, какой-нибудь огнепоклонник, где вы все, неужто на коленях? Где моя любимая Катя, где её лёгкие ножки? Двадцать восьмого мая начались летние каникулы, неужели Катю опять забрали к бабушке, поливать стоящую на окне, столь же ветхую, как бабушка, акацию? Всё ли с ней в порядке? Просто мне приснилось, как немецкий самолёт упал прямо на Брянск неподалёку от мœго дома, бесшумно упал и не особенно дымно, но всё может быть. Не так много дней прошло с нашей последней встречи, ещё только вторœ июня, а я уже с какой-то ностальгией вспоминаю довольно пресные школьные дни, как будто они были чем-то сладким, и последние уроки аэрокинеза, где учеников с факультета умников обучали управлению ветровой энергией. Мальчики тащили столы, а девушки накрывали, я же сидел, как давний друг, со шваброй на полу, держа её как копьё, и смотрел больше на Таню, нежели чем на Катю, ибо Катю стеснялся из любви, а Таню презирал, особенно за Т.. К тому же Таня была высоковатой для девушки, впрочем, для Скорпиона рост от 1м65см до 1м70см в целом выглядит оптимальным, что за язык, но всё же. Преподавала аэрокинез старая блондинка. Мне её внешность была неприятной, хотя мне она ничего плохого не сделала. Катя что-то говорила Тане Т., я на Катю не смотрел, но смотрел я, повторюсь, на Таню Т., которая смотрела на меня, и мы оба понимали, что между нами что-то будет.

Союз Гамбурга, Данцига и Риги приказал долго жить, ибо в зал для игры в мяч ворвался грустный Симон Маг. К его рукам прилипла глина, а в глазах немного тлели тёплые мечты о черноволосой чаровнице, встреченной за той стороной Мехрана. Симон корчил из себя арлекина, был в треугольной шляпе и характерной яркой одежде, однако даже купцы, растрœнные Одином, заметили ржавчину в блеске его глаз.

– Ты мужчина или женщина? – спросил его купец из Гамбурга.

Симон Маг пожал плечами.

– Если мужчина, то будешь между нами свидетелем, – продолжал купец. – Мы хотим дать клятву в этом зале, дабы наш союз был живым ещё лет двести, вопреки золоту Испании, каравелам Португалии и векселям Голландии.

– Я не мужчина, – сказал Симон Маг. – Я представляю смежные стихии.

– Смежные? – рассмеялся другой купец, из Данцига, который, кажется, его понял. – Ты не лошадь и не бык?

– Чего?

– Накормите его овсом, – приказал этот купец латгальскому мальчику-служке, и тот куда-то убежал, чтобы спустя время один вернуться с корытом.

Пœв овса Симон Маг преисполнился Единородным Умом, известным также как Νοΰς, а купцы лишь глядели на него, да посмеивались, позабыв о клятве.

– Да он, как-никак, шутник! – восхищённо насвистывал рижский купец. – Ты как нас нашёл? По Пойтингеровой скрижали?

– Нет. Мне помогла природа, а точнее, её два брата-Близнеца, первым был Огонь, а вторым, естественно, Воздух. Они всё ещё прекрасно сочетаются друг с другом. Смелые ветрá раздули горячее пламя костров, зажжённых в память о Персеполисе, и этот Огонь перенёсся на хижины её злых братьев. Они все сгорели в огне. Засох её родительский корень. – Симон посмотрел на свою глину и цокнул что-то вроде «мля». – А сами смелые ветрá, – продолжал он, – стали более лёгкими, невесомыми и в итоге перенесли меня сюда, дабы я вам рассказал, любезные господа-купцы, очаровательную историю про ясень и иву, мол-де в Испании росли ясень и ива, Адам и Ева, но здешний король вестготов Родерих, он же славный малый Гексли, подобно странствующему пауку, пребывал на самом дне свœй нисходящей спирали и, стоя между первыми людьми в варварском наряде из красных, белых и синих цветов, дал капризный приказ своим солдатам избавиться к чёрту от этих деревьев, что те и сделали бесплатно, довольствуясь той только дружбой, которую им предлагал Родерих. Испуганная la tortorella, то есть горлица вспорхнула с ясеня при первом звуке топора, но офицеры самопровозглашённого императора, белые слоны в белых накидках с буквами «далэт», похищенных у местных раввинов, двумя меткими стрелами сразили тортореллу, и та безмолвно пала на ступень картахенского амфитеатра, сжимая в клюве голубой василёк. Посредством бессмертных спиралей, из этого василька и возродился в очередной итерации Нарайя, обрубок пальца Меска. Периодически он так возрождался, и сроки его были бессистемны. В этот раз Нарайя был первосвященником местной синагоги, и носил синюю накидку с буквой «хэй», но на стороне он христиански приколдовывал для всяких невежественниц и хилых оборванок, с которыми грязно спал. Каждой он клал на соски и пуп по три червовые карты, шестёрку, девятку и даму, и дама попадала на пуп ♡. Ежели пуп был торчащий, он его отрубал и ложил в коробочку, которую по средам опустошал на месте сруба ясеня и ивы. Так он готовил себе свои будущие возрождения. Это место, «одно место» (ха!), хоть и осталось без символического воплощения первых людей, но не переставало обладать, по мысли Нарайи, свœй особою магией. По вечерам, например, над этим одним местом сияли Близнецы. Они имели разные половины, каждый из них имел. Первый обнажённый Близнец завершал цветущую весну, а обнажённый второй приносил с собою лето и шутку в летнюю ночь. Первый обнажённый, не уставая, бил по Льву и был похожим прямо на Геракла из первого подвига, а второй обнажённый придумывал весёлые козни для своих врагов, Рака и Козерога, и записывал двести шестнадцать грустных историй для единственного друга свœго, Скорпиона.

В третий день шестого месяца я решил перебить всех перепелов в лесу для свœго великого пира, ибо я был царь, и каждый во дворце замечал, как моложе и веселее был сейчас Эврисфей в сравнении с Эврисфеем времён кровавого имени «Ираклий» на своих воротах. Этим пиром я выражал свою искреннюю благодарность свœму народу. Изображая царя, я стал настоящим царём – между актером и фанатиком разница только в намерении, а не в результате, но человека всегда ценят по намеренью и потому положение актёра всегда было меж собакой и рабом, здоровœ общество всегда презирало лицедеев. Наши с Гераклом очередные братья, небесные Диоскуры, привели к нам музу комедии Талию и бога Гермеса. Я с ненавистью посмотрел на Меркурия – всё-таки он в итерации Одина проткнул меня копьём, приняв за Фому Неверующего, однако же Меркурий, видимо, не заметил этого или просто не придал значения, ибо занят был на поле брани меж троянами и ахеянами на стороне последних. Он же настоящий бог, поэтому мог быть и на пиру и на поле брани, как, напримеру сказать, и Посейдон мог находиться и на ахейской половине доски и в то же время в Полинезии, где среди торговцев инков в принципе искал свою же тень в Кетцалькоатле, как ранее искал среди ацтеков, однако среди инков было пусто, у них владетельствовали совершенно непохожие боги. Так что собрание богов и полубогов не делало битву прерванной, троянцам и ахейцам некогда вздохнуть, а я, любимая моя, вздыхал, и с каждым выдохом перед моими глазами представлялись деяния Геракла и кони любящего ссоры Диомеда, которых я приказал ему добыть.

Oo

Головокружительный край света представлялся взору полубога восемь раз, пока сын ненавистного Гермеса и возничий с острова Синос по имени Абдер возил его по небу в качестве прелюдии перед подвигами, показывал ему несправедливœ правосудие в разных землях и этим укреплял сына Зевса в левом повороте политической мысли. Возможно, любимая, ты уже сообразила, что якобы Абдером якобы Одина на деле был мой козырь Нестор, мой шпион с пылающим от мести сердцем. Предполагалось утомить Геракла этим неприлично окольным путём до Болгарии, дабы навсегда его ослабить, дабы и бистонов с Диомедом во главе он бы завалил из последних своих сил, на крæшке напёрстка Алкестиды, которую Геракл, можно сказать, тоже посетил, однако не по нашему плану по его утомлению, а вследствии собственных уразумлений. Алкестидой звали жену царя Адмета, которая вот-вот, перед приездом Геракла, вошла в царство Аида вместо самого Адмета, чем царь Адмет был несказанно опечален, однако увидя Геракла у ворот он приказал себе и своим слугам скрыть собственнœ горе и устроить по его приезду дважды несказанный пир, да такой, чтобы он превзошёл пир из Микен, устрœнный Эврисфеем, то есть мной, и слухи о котором уже успели порядочно раздразнить и его самого, Адмета (однако это ни в какœ сравнение не идёт с его горем по случаю утраты (жертвоприношения) доброй Алкестиды, супруги). Пир пиром, но Геракл, как я неоднократно замечал, не был дураком. Он понял, что от него что-то скрывают и не сразу, но выведал у одного из слуг всю соль, что омрачæт вкус медового напитка. Ему стало больно, что он пировал в доме друга, пел песни и носил венки, и он пожелал это исправить. Геракл настиг тёмнокрылого бога смерти, перебил ему холоднœ дыхание, связал его и в качестве выкупа затребовал освободить Алкестиду из царства мёртвых. Делать нечего, крылатый Танатос, брат Эроса, почти ему близнец, мигнул в сторону востока, и неприветливый Аид распахнул перед молчаливой Алкестидой свои ворота, и та обратно поднялась на уровень жизни. Геракл привёл её к царю Адмету, прочитал ему ритуальные наставления, обмазал ладаном его лицо, полнœ трижды несказанных слёз благого счастья, и пообещал, что Алкестида скажет слово через три дня и три ночи и что ему, Гераклу, сыну Зевса, увы, но некогда радоваться с другом, ему пора в Болгарию на драку с Диомедом. Но жене Адмета не суждено было говорить, как и Адмету – жить. Адмета мой верный Абдер, то есть Нестор, убил гвоздём в глаза, а немую Алкестиду, безмерно ему приглянувшуюся, спрятал в сумке Геракла, в которой некогда прятался я, но наш ничего не подозревающий герой спешил в Болгарию к заказанным коням и не замечал, как его сумка стала мокрой и солёной из-за немого горя связанной вдовы. Мой план столкнулся с изящным изменением. Безвольная женщина вступила на доску. Как бы это лучше обернуть? Сделать по классике? «Властный управитель Менелай столкнётся с обездоленным романтиком Парисом – так кого же выберет Елена?"… А кого бы выбрала ты, моя любимая?

– Я бы выбрала романтика, – ответила ты.

Я был в шоке.

– Этого пустоглазого блондина? Этого лжеца и насильника? Как его… Нарайю? Ты бы выбрала его?!

– Да.

Я еле-еле сдержал себя. Я сказал:

– Типичный треугольник адюльтера, – и продолжил.

На чём бишь я? Нарайя? Боже мой, но нет, пока восьмœ странствие Геракла. В общем, ночью он попал в Болгарию, то есть во Фракию, к царю Диомеду и его коням, которых тот кормил человеческим мясом. С помощью мœго Нестора Геракл тихо похитил диких коней в железных цепях, и эти цепи разбудили спящего царя, и кража раскрылась. Геракл велел Нестору стеречь коней, а сам пошёл на драку с войском Диомеда, которая, как он понял задолго до удавшейся кражи, все равно была бы неизбежной. В одиночку он убил всех воинов, самого Диомеда прибил к щиту и поджёг, чтобы затем сам щит, как горящее колесо, столкнуть с обрыва в город Диомеда, который ярко всполыхнул в ночИ, а вместе с крепостями и дворами и все бистоны, проживающие в нём.

Но увы! увы и мне, и Гераклу! Мœго Нестора и его Абдера полностью проглотил один из коней! Геракл не мог даже кусочка от его одежды закопать и новый город основать в честь павшего «друга»! Увы и мне, и ему! Геракл притащился с этими конями, когда я пьяный спал после месяца пира, расшевелил меня и сообщил ужасающую новость, и сказал, что коней ему пришлось привязать к лодыжкам Атланта, уж так неудержимы они были. Я заплакал по случаю утраты Нестора, вместе с Гераклом мы выпили и как будто бы стали друзьями. Моим языком, никогда не смогущим заплестись, я с горем пополам пересказывал подвиги Менелая, обещал Гераклу, что устрою этим поганым коням особую Тайную комнату, дабы в лишний раз не обременять Атланта, попросил Геракла оставить-таки в покœ свою сумку, пускай вон, кинь её туда, на служанкино шитьё:

Эх ты, горе-горькœ,
Сладкœ житьё!

Пел я в пустоте похмелья, когда Геракл наконец уснул.

– В общем, – перебила меня ты в красный полдень, – ты забрал у Илзе книгу пророчеств, я же правильно поняла?

– Ага. Встретил её на помойке у монитора и предложил её накормить.

– Опять?

– Некоторые тощие люди едят в промышленных масштабах и не краснеют, точнее, не толстеют. Остаётся только посочувствовать матерям пропавших без вести…

– Плохая шутка.

– Ну да. Что пришло на ум, то и говорю. Я же мужчина. Безвкусица нас не пятнæт. Зато баб ещё как. Короче, я накормил её, и Илзе стала довольной. Я дал ей монеты на зерно из Британской Колумбии, и она стала очень довольной. Как истинная нищенка без чувства вкуса, но с ощущением такового, она предположила, что мои подарки греческие, но я немного покачал головой. Её детскœ лицо под небом бабьего лета неизвестно когда потеряло бы свои приливы веры в обновление, но я жестоко ей напомнил, что она не в Греции времён эллинизма, а в Брянске, что живёт она между Дружбой и Хлебокомбинатом, где для вкуса в хлеб добавляют подмарéнник, и что третья песня из последнего альбома нашей общей группы хоть и является хитом куда более цепляющим, чем тоскующий по дому инопланетянин, но всё же не дотягивæт до нашего прежнего уровня. Илзе мгновенно расстроилась.

– Зачем ты так делæшь? – спросила она. С монетой на зерно, как на зло, стала играть бродячая эгейская кошка, оказавшаяся здесь в поисках перепелиного молочка.

– Я хочу получить ту книгу, которую пытался отобрать у тебя бородач.

– На. – И отдала книгу пророчеств мне.

– Так просто? – спросишь меня ты, моя любимая. Ну не совсем, отвечу тебе я, потому что Илзе мне сказала:

– Соври мне в вопросе желания.

В устах косоглазой девушки подобная просьба, или даже приказ звучал несколько угрожающе.

– Не отрекаются любя, – сказал я.

Илзе искренне не поняла.

– В смысле?

– Я хочу знать, кто будет управлять твоими дикими конями, когда меня не станет. Херувимы? Это вряд ли. Скорее, какой-нибудь петрушка, красный, как бурак, с которым даже золото и комплименты потеряют блеск и остроту.

– Зато с тобою даже год без света будет ярким, как эти десять монет, которые ты мне всучил, – съехидничала Илзе.

С монеты сползала краска, но вину тому была не эгейская кошка, а…

– Сиамская? – перебила ты.

Я удивленно вздохнул.

– Откуда ты знæшь?

– Знаю, и всё.

– Да, любимая, наше с Илзе выяснение отношений оборвала неизвестно откуда вернувшаяся сиамская кошка:

Она впилась когтями в Илзе,
В лицо, желая мордобоя,
Но та смиренно, без капризов
Молчит, вновь в образе изгоя,
Пророчицы без компромиссов,
Как и без мужа – он свободен:
Пустыня – смерть ему с природой,
И богу смерть – тут Бог лишь Ноя – в песках
Сын Ноя бренно бродит,
Ждёт рая в виде водопоя…

Мёртвый солдат изведал вдоволь каждую из пустынь. Для него это было нечто вроде аскезы перед радостью живых полей. В одной из таких пустынь он встретил свою сестру Кайлу, которая беззаботно вплетала в волосы ромашку, подаренную ей толстым мальчиком Куртом. Солдат не мог подавить доброй улыбки, когда представлял эту сцену – она ему напоминала комедию-балет, где толстый Курт, да ещё и заика, подходил к его тонкой и грациозной Кайле, на которой, увы, уже висела печать мученицы. Ангел Исраэль, который передвигал его мёртвым телом, это видел, но убрать одну из семи печатей над ней не мог – он всего лишь вестник, а не исполнитель. Мёртвый солдат тяжело вздохнул. Он соврал Меску про трёх сестёр – сестра его была одна, священная Кайла. Но в мусульманском смысле, если вспоминать пустыню, это была не ложь – помимо Кайлы, у мёртвого солдата был брат, Джошуа, а в исламе свидетельство одного мужчины вынуждены представлять две женщины, поэтому в этом смысле Джошуа являл собою двух женщин и, следовательно, у мёртвого солдата действительно было три чеховских сестры. Но оставим в стороне эти занятные извёрты. У мёртвого солдата есть определённая цель бродить в этом мире живым. Не просто так над его могилой не поставили камень – ибо он смог вылезть из могилы, управляемый Ангелом Исраэлем, ради священного долга – ради убийства Зевса, отца Джошуа. В кармане у мёртвого солдата лежала маленькая неоновая Библия, а в глазах горел архаичный огонь. Он с тоской посмотрел на свою играющую сестру и отправился осуществлять Чью-то волю.

Олимп был заброшен. Он представлял собой серœ старœ здание, где жёлтой краской были выведены силуэты двенадцати тел. Мёртвый солдат ничего не боялся, а вот Ангел Исраэль внутри него вздрогнул. Такая пугающая пустота былого величия! «Неужели и с моим Богом случится нечто подобнœ? Не стать ли мне предусмотрительно Люцифером? Однако подобный манёвр будет проявлением „странного зла“, которого этот мир добра и зла не терпит. И тогда уже не только Меска нужно будет уничтожить верному Джошуа, но и меня самого… Это допустить нельзя…» Мёртвый солдат, однако же, медленно продвигался под заунывную песню под гитару к силуэтам и внимательно рассмотрел первый. Так, здесь имело место падение топора на шею. Здесь обведён бог. Посейдон? Аид? Или Дионис? Мёртвый солдат двинулся дальше. Ангелом Исраэлем тут же охватила паранойя, ибо его быстро нашли тени Зевса и Геракла. Тень Зевса была рассудительной, а тень Геракла взрывоопасной. Тень Геракла приказала мёртвому солдату лечь в один из силуэтов, и мёртвый солдат подчинился. После этого между тенями Зевса и Геракла появилась тень дивнозадой Афродиты. Ангел Исраэль дрожал всё сильнее, а Геракл приказывал всё дальше и дальше, и мёртвый солдат ложился по очереди в каждый из силуэтов, и после его каждого спиноположения появлялась тень того или иного олимпийского бога или богини. Оставался последний силуэт, после положения в который, судя по уже появившимся богам, должен был появиться последний, то есть Дионис. Но тень Афродиты по-женски закровоточила, и обряд сорвался. Кровь полилась на силуэт Диониса, из которого вдруг вышла тень Джошуа, которая будто бы держала в ладонях эту кровь. Этой кровью Джошуа брызнул в лицо тени Зевса, и тень Зевса испарилась, а за нею испарились и прочие тени олимпийских богов, кроме тени Геракла, олимпийским богом не являющимся. Тогда торжествующий Ангел Исраэль покинул тело мёртвого солдата и поселился в тени Геракла, чтобы затем опять вернуть её в подземнœ царство, в котором эта тень обитала всё время после одиннадцатого подвига Геракла. Так Чей-то замысел удался. Так был повержен Отец. И так начался культ Ангела Исраэля, молитвы к которому милая Кайла заблаговременно возносила, гуляя с ромашкой в волосах по полю. Олимпийские боги окончательно пали. Они погибли, как «герои» балета-поэмы эпохи романтизма. Столь таинственно, впрочем, и в будущем падут от стрел сыны безмолвного века.

ЗЛАЯ И СЧАСТЛИВАЯ ЦИФРА 3

При главной ганзейской конторе в городе Брюгге стояла ветхая изба по типу клиники с приколоченным к двери догматом троицы. Там гадил в утку всего один пациент из Датской крестьянской республики и рассказывал пленившим его купцам диковинные вещи, держа за пазухой быстро тающий третий нож изо льда. Имени его не помню, но пациент говорил, что оно начинается на «т», прямо как небесное число удачи, как христианская священная тройка, и, развивая эту тему, пациент на «т» трепался постоянно о трёх дарах волхвов к Христу – о белом одуванчике, это раз, о белой утке, это два, и о белом визире, это три.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.