Николай Иванников
Работа для Бекки

Пролог

ЯХТА «ГАТТЕРИЯ»,

ОКЛЕНД, НОВАЯ ЗЕЛАНДИЯ

– За удачу! – воскликнул Вепрь и залпом осушил бокал шампанского. Потом размахнулся и с силой грохнул его о палубу – звон хрусталя эхом отозвался в голове. Сверкающие осколки запрыгали по доскам и упали за борт, прямо в пенную полоску под носом яхты.

– За удачу! – глухо отозвался по-русски Лес Каттер, едва пригубив бокал. – Сегодня она будет нам весьма кстати.

Вепрь вышел на бак и, уперевшись в фальшборт, посмотрел вдаль.

– Она всегда кстати, – заметил он. По-английски. Назло.

И, больше не отвлекаясь на мелочи, вогнал в рукоятку своей «беретты» новый магазин; потом проделал то же самое со вторым пистолетом и спрятал оба за пояс. Сжав в зубах нож, отряхнул пиджак, небрежно накинул его и тщательно уложил нож в специальные ножны за пазухой. Этот нож принадлежал Лесу, он был короткий и широкий, с прорезями по плоскости, с очень тяжелым лезвием и очень легкой берестяной рукояткой. Элементарная проба на гемофан с какого-нибудь соскоба на этой рукоятке могла бы многое рассказать о тех, кто в свое время попал к Каттеру на крючок и так и не смог с него соскочить. Лес обычно бывал очень жесток со своими жертвами и никого не боялся, кроме Вепря, конечно, но дружеские отношения между ними позволяли ему частенько забывать об этом.

– Время? – спросил Лес и поставил недопитый бокал на маленький стеклянный столик. Бокал тут же прилип к мокрой салфетке и не падал, несмотря на изрядную качку. Только шампанское расплескалось.

– Полдень, – отозвался Вепрь. – Пора бы и начинать, как полагаешь?

– Полагаю, что пора…

Они находились на борту парусно-моторной яхты «Гаттерия», в крошечной круглой бухте небольшого острова, в пятидесяти милях от Окленда. Вода была синее синего, а песок на пляже – желтее жёлтого, и даже отсюда, с яхты, было видно, как шевелятся на нем ленивые новозеландские крабы. Слева бухту ограждала отвесная каменная стена, похожая на профиль сфинкса, угловатую макушку его обильно украшала зеленая копна леса; справа тоже была стена, не менее отвесная и неприступная у берега, но быстро сходящая на нет, углубляясь в море. Сфинкса она не напоминала, скорее – спящего в грязи крокодила, и был этот крокодил сер, лыс, и о ноздри его бился пенный прибой. Это был утес, и Вепрь знал, что там, за этим утесом, имеется еще одна бухта, вернее лагуна, потому что со стороны моря ее заботливо ограждал коралловый риф. Безопасный проход в лагуну из всего экипажа «Гаттерии» был известен одному лишь Матей – двухметровому кривоносому маори, нанятому Вепрем вчера в Окленде. Матеи был молчалив и страшен, но это не мешало ему оставаться лучшим шкипером в здешних водах, особенно если речь шла о поездках отнюдь не прогулочного плана.

Радиостанция в руке Леса вдруг затрещала. Тот встрепенулся, Вепрь тоже – оттолкнувшись от фальшборта, он подошел к Лесу. Их вызывал Гуго. Сейчас он находился на самой вершине утеса, того самого, крокодилоподобного, скрывался от постороннего взора где-то в районе надбровных дуг. Вооружен был одним биноклем – с высоты своего положения вел наблюдение за судном, которое находилось сейчас в лагуне. Судно было парусно-моторной яхтой, подобной «Гаттерии» и тысячам других, покачивающихся на мягких волнах в Окленде; называлось оно претенциозно – «Львиное сердце», и на борту его сейчас должна была состояться весьма крупная сделка: чемодан чистого кокаина против чемодана американских долларов. С точки зрения криминального бизнеса сделка эта была очень выгодной для обеих сторон и достаточно честной, если не принимать во внимание, конечно, что кокаин ранее принадлежал лично Лесу Каттеру. Это была таиландская партия, и Лес планировал ее переправить в Соединенные Штаты, но, как видно, планировал чересчур долго, и ловкая тайская группировка увела всю партию практически на глазах у Леса. Ребята были молодые, непуганые, им было плевать и на авторитет Леса, и на его связи, и даже на то, что он назначил за их головы цену. Ребята о большом не мечтали, сдали всю партию по бросовой цене новозеландским купцам и осели где-то на дне, не высовывая носа. Новозеландцы между тем тоже оказались не дураки. Им было известно, кому на самом деле принадлежал товар, они знали, что его старательно ищут, и тот факт, что в скором времени товар будет найден, не вызывал у них никаких сомнений. Значит, от него необходимо избавляться в самые короткие сроки. Просто выбрасывать его на улицы не имеет смысла – слишком долго, к тому же сыграет на руку тому, кто идет по их следу. Что же делать?

Они поступили точно так же, как таиландцы, – быстро вышли на оптового покупателя из Западной Европы, особо не торгуясь, договорились о цене и назначили рандеву: двадцать пятого августа на маленьком острове в пятидесяти милях от Окленда, на борту яхты «Львиное сердце».

Лес пронюхал о предстоящей сделке буквально за несколько дней до назначенного времени. Он прибыл в Окленд разъяренный и готовый на все, быстро отыскал Вепря, который вот уже год как обитал в этих местах с молодой женой и кучей денег на банковском счету, и без обиняков заявил:

– Я в курсе, что ты отошел от дел, не имеешь теперь ничего общего с такими, как я, и вообще – со дня на день готовишься стать папашей! Но сейчас я не требую союзничества, мне просто нужна твоя помощь. Дружеская. Причем такая, которая сулит тебе хороший барыш.

– Наркотики? – Вепрь поморщился. – Ты же прекрасно знаешь, Лес, что наркотиками я не занимаюсь. Принцип, знаешь ли! Или, ты думаешь, что у таких, как я, нет принципов?

– Я думал об этом, – Лес деревянными лопатками перевернул шипящие на решетке мангала куски баранины. Он был уверен, что жарит настоящую кенгурятину – по невежеству своему Лес путал Новую Зеландию с Австралией, а Вепрь его не переубеждал – зачем, если человеку хочется верить, что он ест кенгуру?

Лес побрызгал на мясо вином из пузатой бутылки, с явным наслаждением понюхал дым и повторил, жмурясь:

– Я думал об этом, Вепрь. К наркотикам ты не будешь иметь никакого отношения. Я же сказал, что речь идет просто о дружеской помощи, ведь, кроме тебя, у меня тут никого нет. Если не считать, конечно, врагов. Мне понадобится не так уж и много: быстроходная яхта, твои организаторские способности и несколько крепких ребят, за небольшую плату готовых хорошенько подраться. Ну и оружие, разумеется. Пистолеты, автоматические винтовки – все как положено. На яхте, которую мы захватим, будет два чемодана: один с наркотиками, второй с деньгами. Деньги – твои. Кокаин – мой.

– О какой сумме идет речь? – поинтересовался Вепрь.

– Не знаю, – признался Лес честно. – Тайцы спихнули мой чемодан за шестьсот тысяч долларов, то есть фактически подарили. Здешним ребятам понадобится покрыть расходы, да еще навариться, однако, судя по той спешке, в какой они заключали договор, много они не получат. Миллион долларов, Вепрь, – это тот минимум, который я могу предположить!

На том и порешили. И сейчас «Гаттерия» двигалась через бухту, ожидая сигнала от великана Гуго, чтобы уже на полных парах войти в лагуну и взять на абордаж «Львиное сердце»!

– Слушаю тебя, Гуго, – сказал Лес, поднеся ко рту радиостанцию.

Из динамика снова послышался треск, свист ветра, который, должно быть, царствовал сейчас на вершине скалы, затем Гуго сказал:

– Мне кажется, началось, сэр. От берега отошел глиссер, на нем четверо. С ними чемодан. Движутся в сторону яхты – там их уже ждут! На палубе шесть человек. Еще трое вошли внутрь. Их около десятка, это как минимум.

Лес покосился на Вепря, тот кивнул. Именно такое количество противников он и ожидал.

– У них оружие, – продолжал не спеша комментировать события Гуго. – Двое с автоматическими винтовками, у остальных вижу пистолеты. Ждут. Курят.

Он замолчал, и с минуту от него не было никаких сообщений, но потом рация снова затрещала, и Гуго сказал:

– Они швартуются, сэр! Им опустили трап, подымаются. Впереди толстый старикан с сигарой, он что- то говорит и все время хохочет, прямо заливается! Все они на яхте. Старикан опять хохочет, хлопает по плечам встречающих. Веселый парень, наверное… А вот ребята за его спиной, похоже, настроены серьезно. Озираются, как тигры… Чемодан у того, что слева… Их приглашают внутрь… Они заходят, за ними – еще трое… Мне кажется, пора начинать, сэр.

Но это было ясно и без его советов. Подняв руку, Вепрь сделал знак Матеи, стоящему на мостике. Матеи словно того и ждал. Он протяжно шлепнул своими толстыми губами – в его понимании это было что-то вроде кивка головой, – задвигал руками, и яхта почти сразу увеличила скорость. Из рубки выглянул Дегрэв, рыжий гигант неопределенной национальности, одинаково плохо говорящий на всех известных ему пяти языках. В грязной, криво подстриженной бороде гиганта запутались хлебные крошки, какая-то желтая крупа, пузырилась пивная пена. С усов Дегрэва что-то капало, но он не обращал внимание на такие мелочи – он преданно смотрел на Вепря и ждал приказаний. Вепрь перехватил этот взгляд и взмахнул рукой:

– С богом, Дегрэв! Поехали!

Английский у него был отвратительный, он знал это и в очередной раз с удовольствием отметил, что Лес, морщась, качает головой. Но для Дегрэва эти слова были слаще райской песни. Что-то протяжно рыкнув, он наполовину выбрался из рубки, оглушительно ударил в рынду, и на палубе сразу началась суматоха. Загрохотали по доскам тяжелые ботинки, загремело оружие, на бак выбежали трое парней биндюжного вида, на ходу высасывая из бутылок остатки пива. Вальд, Чефалу и Томми – но крайней мере, именно так их представил Дегрэв. Выбежали, остановились, выбросили бутылки за борт и сразу принялись за дело: один взялся привязывать к фальшборту концы нейлоновых тросов с абордажными «кошками», второй извлекал из огромной военной сумки бронежилеты, а третий короткими точными движениями собирал гранатомет. На корме тем же самым занимались Кшиштоф и Грей, и никакие команды сейчас им не требовались – они туго знали свое дело.

– Ваш жилет, сэр, – чернявый Чефалу, судя по говору – американский итальянец, протянул ему бронежилет.

Вепрь надел, движения его стали скованными, и решил снять. Он чувствовал – сегодня эта штука ему не сгодится. Пули попадут сюда и сюда, он уже заранее ощущал, как саднит плечо и еще чуть правее, в боку… А может, это будут и не пули – нож или осколок какой-нибудь, но крови он сегодня потеряет достаточно, это точно… К черту бронежилет!

В голове у него зазвенело. Это хорошо, это значит, что внутренне он готов к драке, и не просто готов, а жаждет ее, «И глаза у меня сейчас, наверное, бешеные, – подумал он. – Кровью налились!»

Он посмотрел на Леса. Лес изменился в лице. «Ну точно – налились…»

«Гаттерия» на всех парах неслась к оконечности крокодилоподобного утеса. Отсюда, с носа, казалось, что яхта идет прямиком на камни и через какое-то время неминуемо налетит на те вскипающие пеной скалистые клыки у самых ноздрей спящего крокодила, но прошло несколько минут, и камни как-то незаметно ушли влево и назад, остались за кормой. Крокодил уже нисколько не походил на крокодила – скалы как скалы, каменные пласты накладывались друг на друга рыбьей чешуей и, казалось, вот-вот станут осыпаться прямо на яхту. Однако это была просто видимость, и «Гаттерия» благополучно обогнула утес.

– Вижу вас, – передал с вершины утеса Гуго. – Между вами и «Львиным сердцем» около двух кабельтовых… Через пару минут вы их увидите.

Они их увидели гораздо раньше. Оставив скалы далеко позади, «Гаттерия» влетела в лагуну и, как охотничий пес, устремилась к безмятежно покачивающемуся на волнах «Львиному сердцу». Молчаливые ребята Дегрэва – отребье, какое поискать, любимый тип людей Вепря – вытащили откуда-то и наставили вдоль фальшборта большие металлические щиты и спрятались за ними, присев на корточки, так что если на «Львином сердце» их и заметили, то никого, кроме оставшихся на баке Леса и Вепря, не увидели.

Снова затрещала радиостанция.

– Поздравляю, на вас обратили внимание, – сообщил Гуго. – Пузатый детина с винтовкой на шее смотрит на вас в бинокль. Можете улыбнуться ему, сэр.

Вепрь улыбнулся и помахал рукой. Что происходит на борту «Львиного сердца», он не видел, но легко мог себе представить. «Только не открыли бы огонь раньше времени…» Он снова почувствовал, как саднит плечо.

– К пузатому подошел еще один, – говорил Гуго. – Взял бинокль… Смотрит… Что-то говорит в рацию… Ага, на палубу вышли еще пятеро… Приготовьтесь, сэр, они взяли оружие наизготовку!

Но теперь Вепрь и сам все это видел. «Гаттерия» уже настолько приблизилась к «Львиному сердцу», что он с легкостью мог рассмотреть стоящих на ее палубе людей, видел их встревоженные лица, а в какой-то момент ему даже показалось, что он ощущает запах их сигарет.

Матеи снизил скорость яхты до минимума, и теперь они сближались скорее по инерции, но все равно достаточно быстро, и Вепрь приготовился. Когда до «Львиного сердца» оставалось около двадцати метров, Вепрь снова приклеил на лицо доброжелательную улыбку и, подняв руку, помахал пузатому парню с биноклем. Когда же яхты стали параллельно друг другу и между их бортами было не более десяти метров, Вепрь нагнулся, поднял с палубы гранатомет и, не переставая улыбаться, наметился прямо в подножие мачты. На «Львином сердце» закричали. Вепрь выстрелил. Граната угодила точно в цель – пламя ударило во все стороны, вверх взметнулись щепки, и мачта с треском опрокинулась, сбросив за борт пузатого человека с биноклем.

– За дело! – скомандовал Вепрь и, выхватив пистолет, точным выстрелом опрокинул на палубу парня с винтовкой, который метился Лесу в голову.

Из-за щитов выскочили ребята Дегрэва. Раскручиваясь, взметнулись тросы, «кошки» вспорхнули, зацепились за борт «Львиного сердца», и пятеро мощных парней с ревом притянули борта яхт вплотную друг к другу. С кормы «Гаттерии» кто-то послал на «Львиное сердце» еще одну гранату, и новый взрыв выбросил за борт обломки палубы, обрывки снасти, спасательный круг, какого-то человека!

Когда яхты ударились борт о борт, Вепрь выхватил второй пистолет, вскочил на фальшборт и, пригнув голову, перепрыгнул на палубу «Львиного сердца». Магазины обоих пистолетов он непрерывно опорожнял в пространство перед собой. На палубу он прыгнул неудачно, поскользнулся, опрокинулся на спину, но в следующую секунду уже снова стоял на ногах. Поддерживаемый выстрелами с «Гаттерии», побежал по направлению к двери, которая вела во внутренние помещения яхты. Лес дрался где-то за спиной – были хорошо слышны его разъяренные крики и тявканье его «бульдога».

Из-за угла рубки выскочил детина с автоматом, голый по пояс, явно маори, все тело испещрено замысловатыми цветными татуировками. Занимательные татуировки – Вепрь был знаком с одним умником из Мельбурна, который за копию такой вот картинки мог бы многое дать, но сейчас Вепрю было не до восторгов.

Видя направленное на себя дуло автоматической винтовки, он тремя выстрелами испортил произведение искусства на груди у маори, не останавливая бег, сшиб его с ног и выскочил на корму. Здесь было относительно тихо. В том смысле, что Кшиштоф с Греем предпочитали сражаться молча, не в пример непрерывно орущему Каттеру. Кшиштоф энергично лупцевал своими покрытыми корками запекшейся крови кулаками какого-то типа в гавайке и длинных шортах; тип, впрочем, тоже был не промах и отвечал Кшиштофу более редкими, но не менее точными и тяжелыми ударами. Потом они кинулись друг на друга, сцепились, рухнули и покатились по палубе к борту.

Ладно, здесь все ясно. Кшиштофу на все про все потребуется не более минуты. Максимум две. За Грея тоже беспокоиться нечего – он хладнокровно помахивает кортиком перед носом белобрысого юнца. Тот пятится и, похоже, успел наделать в штаны.

Теперь в каюту.

Вепрь распахнул дверь, вылетел на ведущую вниз крутую лестницу и тут лицом к лицу столкнулся с коренастым смуглым бородачом, ползущим по лестнице вверх, навстречу. Заслышав топот, бородач вскинул голову, и Вепрь едва успел увернуться от грохнувшего ему прямо в лицо выстрела. Резкий бородач! Вепрь прыгнул. Врезался в бородача, вцепился, и они вместе покатились вниз по узкому проходу. Упали на нижнюю площадку. Вепрь оказался сверху и, пользуясь своим преимуществом, некоторое время старательно мутузил кряхтящего под ним бородача. Потом вскочил, подобрал упавшие пистолеты и огляделся. От площадки, на которой они находились, вели в разные стороны три коридорчика: два коротких, метра по три, упирающиеся в закрытые двери, и один длинный, темный, и именно в нем лежал сейчас бородач и, морщась, поглаживал правую лодыжку.

– Где? – спросил Вепрь, не глядя на бородача.

– Что? – не понял тот.

Тогда Вепрь посмотрел на него удивленно и выстрелил. Пуля задела ухо, и бородач вскрикнул, зажав ухо ладонью. Торопливо показал в глубь длинного коридора.

– Там, там! – очень быстро заговорил он. – В самом конце, направо!

Пинком Вепрь заставил его подняться на ноги.

– Веди.

То и дело оглядываясь, бородач захромал по коридору. Вепрь двигался за ним шаг в шаг. Когда приблизились к нужной двери, Вепрь ударил по ней ногой и втолкнул бородача в образовавшийся проем. Тут же раздался треск автоматического оружия. Бородач затрясся, раскинув руки; его отбросило назад, на Вепря, и оба они вылетели обратно в коридор. Выстрелы не умолкали. Вепрь, укрывшись бородачом, чувствовал, как вздрагивает мертвое уже тело под шлепающими пулями. Потом в левое плечо больно толкнуло, кровь брызнула в лицо. Он упал, скинул с себя бездыханное тело и прижался к стене, матерно ругаясь. В каюте все еще продолжали громыхать выстрелы – стрелки внутри уже сообразили, что убили совсем не того, кого следует, и теперь пытались добраться до нужной мишени, расстреливая стены. Ощетинившись пучками щепок, дыры нарисовали плавную кривую над его головой, от дверей и почти до середины коридора! Ах вы, стервецы! Ну, держитесь…

Вепрь лег па спину, протянул руку и, неестественно изогнув кисть, высунул пистолет из-за косяка. Несколько раз подряд беспорядочно выстрелил. Впрочем, не столь уж беспорядочно. Пулевые отверстия в стене были расположены под вполне определенным градусом, позволяющим с относительной точностью определить местоположение стрелка. После пятого выстрела автоматные очереди внутри стихли. Не теряя времени даром, Вепрь вскочил, ворвался в каюту. Старикан, о котором говорил Гуго, открыв рот, сидит за большим прямоугольным столом, ни жив ни мертв. С его стороны сопротивления можно не ждать – Вепрь лишь на сотую долю секунды задержал на нем дуло одного пистолета и сразу перевел его на человека, сидящего напротив старика; из второго пистолета он послал пулю в парня в углу, который трясущимися руками пытался прикрепить к винтовке новый магазин. Охнув, парень упал.

Все!

Вепрь позволил себе немного расслабиться. Даже улыбнулся, по своему обыкновению, чтобы расслабились и те, кто сейчас сидел перед ним за столом. Старикан все еще не мог подобрать отвисшую челюсть; второй – высокий, худощавый, с чуть тронутыми сединой волосами – в упор и без малейшего страха смотрел на него сквозь толстые стекла очков. Он был похож на грека, этот господин, и Вепрю показалось, что он даже знает его имя, но никак не мог вспомнить – то ли Леонидос, то ли Стефанидос, то ли еще как… Черт, совсем вылетело из головы…

– Доброе утро, господа, – сказал Вепрь доброжелательно. – Извиняюсь за вторжение, но я вас надолго не задержу… Где товар? А впрочем, зачем я спрашиваю – вот они, чемоданчики, да и куда им деться?

Действительно, у ног грека стояли два совершенно одинаковых клетчатых чемодана. Едва Вепрь заговорил о них, как челюсть у старикана звучно захлопнулась, и он подал голос:

– Кто вы такой? Это что – ограбление?

Вопрос был явно риторический, а голос у старикана такой испуганный, что Вепрю ничего не оставалось, как рассмеяться в ответ. Он подошел, двумя пальцами схватил старика за рыхлую щеку и потрепал.

– Да, старина, именно ограбление. А как ты догадался?

Грек дернулся было в своем кресле, но Вепрь предупредительно поднял пистолет.

– Убью. Не веришь?

Грек верил – это было ясно и без ответа, которого, впрочем, не последовало.

– Чемоданы на стол, – приказал Вепрь. – Быстро, быстро, господа, у меня совершенно нет времени. Вы и представить себе не можете, какой я занятой человек!

Грек с каменным лицом положил на стол оба чемодана, один за другим. Вепрь поманил их пальцем. Греку пришлось привстать с кресла и подпихнуть чемоданы на противоположный край стола, к Вепрю. С довольным видом тот отомкнул замки на одном из них и приподнял крышку.

– Ба! – сказал он. – Да тут деньги! Много денег! Уж не американские ли это доллары? – он вынул из чемодана одну пачку. – Ну, так я и думал – баксы… Как это замечательно, господа. Представляете – мне как раз нужны деньги!

Он захлопнул крышку и взялся за второй чемодан. Открыл. Лицо его расплылось.

– Что я вижу, господа?! Что это за странные, упитанные пакетики? И что это за порошок, которым они напичканы? – Вепрь достал из-за пазухи нож, подбросил его на ладони и проткнул один из пакетов. Зачерпнул на кончик лезвия немного порошка, понюхал, попробовал на язык.

– М-м-м… – сказал он. – Чистый кокаин. И как много!

За дверью послышался топот ног, и Вепрь сразу вскинулся. Но это оказался Лес. Весь взмыленный, бронежилет порван и испачкан в крови, в руке чья-то автоматическая винтовка. Лес хромал, но, увидев чемоданы, сразу приободрился и бросился к столу.

– Познакомьтесь, господа, – сказал Вепрь, указывая на Леса ножом. – Лестер Каттер, мой добрый друг. Настолько добрый, что подарил бедным тайским мальчикам вот этот чемодан с кокаином. Правда, кроме того, что он добрый, он еще и жадный и поэтому сейчас жаждет вернуть этот чемодан обратно. Возражений не будет?

Если возражения у кого-то и были, то он предпочел их держать при себе.

– Возражений нет, – подвел итог Вепрь, забирая чемодан с деньгами. – Тогда мы вас покидаем, господа. Если, конечно, вы не хотите предложить нам по рюмочке… Нет, не хотите?

Грек со стариком явно не имели такого желания.

– Что ж, навязываться не будем… – Вепрь развел руками и посмотрел на Леса, собираясь рассмеяться. Но сигнал радиостанции на поясе у Леса не дал ему этого сделать.

Лес торопливо сорвал рацию.

– Что у тебя, Гуго?

– У нас гости, сэр.

– Какие, к черту, гости?

– Думаю, полиция. Два вертолета летят со стороны Окленда в нашем направлении. Мне кажется, пора играть отбой, сэр.

– Да, Гуго, пора…

Вепрь схватил со стола чемодан с деньгами и кинулся к двери. Старикан с Греком, как видно, тоже не обрадовались известию Гуго – они рванулись было со своих мест, но Лес одной длинной очередью усадил их обратно. Потом захлопнул крышку чемодана с наркотиками и, прихватив его, устремился следом за Вепрем.

– Они уже близко, сэр, – трещал Гуго. – Скоро вылетят из-за мыса! Точно, это полиция, теперь я отчетливо вижу!

Вепрь выскочил на палубу. Торопливо осмотрелся.

Вертолеты еще не показались в поле зрения, но в воздухе уже народился едва уловимый низкий гул, свидетельствующий о скором появлении из-за мыса на востоке летательных машин.

Люди Дегрэва еще ничего не знали о сообщении Гуго и потому особо не прислушивались к посторонним звукам. Они согнали на корму всех оставшихся в живых из экипажа «Львиного сердца», связанными поставили на колени вдоль фальшборта и теперь, не суетясь и тихо покуривая, ожидали дальнейших распоряжений. Потерь на «Гаттерии» не было – парни потому и считали себя профессионалами, что не позволяли неизвестно откуда взявшимся бандитам в первом же бою себя застрелить. После столь ожесточенной схватки они были удивительно спокойны, но появившийся на палубе Лес Каттер внес в их ряды некоторое смятение.

– Быстро, быстро! – закричал он, размахивая винтовкой. – На яхту, не мешкайте, ребята! Сейчас тут появятся фараоны!

И накаркал. Из-за восточного мыса с нарастающим стрекотом вылетели два вертолета, задрали хвосты и по дуге устремились к сцепленным яхтам.

– Живо, живо! – надрывался Лес. – Отчаливаем!

Но вертолеты уже были над ними.

– Стреляйте, стреляйте, черт возьми! – заорал Лес.

И первым подал пример – присел на колено и открыл огонь по зависшему над яхтами вертолету. Оттуда сразу последовал ответный огонь; несколько пуль попало в бронежилет, и Леса, подбросив как волейбольный мяч, отшвырнуло к борту. Он остался жив, но боль была адская, и Лес заорал, забившись, словно в агонии. Вепрь бросился к нему, отпрыгнул от строчащего шва настигающих пуль, а секунду спустя уже утянул Леса под прикрытие капитанского мостика, нависшего над ними коротким козырьком.

– Жив?

Харкая кровью, Лес продолжал трястись, и чтобы остановить дрожь, Вепрь за плечи прижал его к палубе. Лес вскрикнул.

– Вижу – жив… – сказал Вепрь. – Только не ори, как баба! Я вытащу тебя, дружище, но ты должен мне слегка помочь… – Вепрь попробовал его приподнять. – Разжирел ты, друг Лестер, тяжелый стал, неподъемный, – приговаривал он. – Жрать надо меньше…

– На яхту… – тихо просипел Лес. – Скорее на яхту, они уплывут без нас. Эти ребята знают, когда пора рвать когти.

– Забудь про это, – сказал Вепрь, осторожно выглядывая из-под навеса. – Они уже отшвартовались, должно быть, решили, что мы с тобой мертвецы. Матеи уводит яхту в океан. Там вертолеты долго не продержатся, но наверняка они уже вызвали подмогу. Потерпи, Лес, еще минуту – и мы будем отсюда уходить…

– Как? Как ты хочешь уйти отсюда? И куда?

– На остров, конечно. Ты забыл – ведь здесь есть глиссер…

Вепрь слегка приподнял Леса, снял с него бронежилет, перекинул его руку себе через шею и с натугой встал на ноги. Голова у Леса не держалась – то запрокидывалась назад, то заваливалась вбок, а то он вдруг с размаха упирался подбородком в грудь, только зубы клацали.

– Держись, старина, – приговаривал Вепрь. – Ничего страшного, это просто шок. Такое бывает.

– Кокаин… Где кокаин? – прошептал Лес.

– Черт его знает! Тут где-то валялся…

– Возьми его… Мы не можем просто так уйти…

– Хорошо, возьму.

Он подвел Леса к борту, помог спуститься в глиссер и следом забросил оба чемодана. Спустился сам. Полицейские вертолеты вели перестрелку с «Гаттерией» уже на выходе из лагуны, там, где протянулась розовая полоска кораллового рифа.

Задрав нос, глиссер устремился к берегу.

– И что ты думаешь делать дальше? – спросил Лес.

Боль уже слегка приотпустила его; разорвав рубашку, он разглядывал сизые ушибы на груди.

– Как ты собираешься убраться с острова? До Окленда полсотни миль.

– А как сюда добрался старикан со своими парнями? Не на глиссере же они прибыли. Это Тихий океан, а не озеро Таупо. Где-то здесь должна быть еще одна яхта или что-то в этом роде, и мы обязательно этим воспользуемся.

Он взял у Леса радиостанцию и вызвал Гуго. Тот был всполошен:

– Сэр, как у вас дела?!

– А ты как думаешь?

– Судя по тому, что я вижу, – не очень.

– Матеи уводит яхту в океан, Гуго. Мы с Каттером идем к острову, не знаю, видишь ли ты нас. Через минуту мы будем на пляже.

– Хорошо, сэр, я немедленно иду к вам.

– Не торопись. Мне надо, чтобы ты очень внимательно осмотрел весь остров. Здесь должна быть яхта или еще что-то – не знаю, Гуго, но очень на тебя рассчитываю. Поторопись.

– Я все сделаю, как надо, сэр!

Глиссер прошуршал днищем по песку и встал. Вепрь выбросил чемоданы, выпрыгнул сам и помог выбраться Лесу.

– Надо уходить в скалы. Если вертолеты вернутся, нам будет нелегко доказать, что мы с тобой не имеем к той битве никакого отношения. И с товаром придется проститься.

– Товар можно спрятать в скалах…

– Не будь дилетантом, Лес. Полиция здесь камня на камне не оставит, но наркотик найдет. Так что, если ты дорожишь своим чемоданом, держи его при себе.

Направляясь к скалам, Вепрь снова взялся за рацию.

– Что там у тебя, Гуго?

– Ничего особенного, сэр. Ничего, что вас интересует. Хотя на восточной оконечности есть удобная бухта, где можно спрятать целый пароход. Напрямик туда меньше полмили, но идти придется через скалы. Можно добраться и по побережью, только это очень большой крюк.

– Ясно, пойдем через скалы. Ты нас видишь?

– Да, сэр.

– Что я сейчас делаю?

– Вы шлепаете по щеке мистера Каттера!

– Правильно, молодец. Спускайся к нам, мы ждем тебя на камнях…

Гуго появился минут через двадцать. Сначала его темная фигурка мелькнула на опушке леса, там, где рослые сосны постепенно превращались в приземистый кустарник, сползающий вниз по склону, а потом среди камней показалась огромная бритая голова со множеством старых шрамов. Вепрь тут же вскочил с камней и подхватил чемодан. Поторопил Каттера:

– Вставай, пора идти.

Подойдя, Гуго сообщил:

– Вдалеке я видел какое-то судно. Если это полиция, то нам надо торопиться. Сейчас они должны быть уже совсем близко!

Не мешкая, они устремились на восток. Идти было трудно – мешали чемоданы и Каттер, для которого прыжки по камням оказались сущей пыткой. Однако добрались до места довольно быстро. Обогнули небольшую ложбину и залегли на краю скалы, за которой уже располагалась упомянутая Гуго бухта.

Вепрь подполз к обрыву и глянул вниз. Сплюнул, сказал: «Так я и думал» – и отполз обратно.

– Что там? – поинтересовался Лес.

– Гидросамолет! Гуго, ты умеешь управлять гидросамолетом?

– Нет, сэр, не обучен.

– Это плохо. Я тоже не обучен… Будем надеяться, что пилот не поехал с остальными и остался в кабине. Но чтобы попасть туда, придется обойти бухту слева, там удобный спуск. А здесь – отвесная стена, мы просто разобьемся. На спуск уйдет еще минут пятнадцать.

Они ступили на прибрежный песок ровно через полчаса и с минуту переводили дыхание; потом достали оружие и бегом направились к стоящему неподалеку7 от берега самолету. Было неизвестно, есть кто-нибудь в самолете или нет, но это не имело значения – укрыться на берегу негде и приходилось двигаться в открытую. Впрочем, гидроплан не подавал никаких признаков жизни.

Напротив самолета, у самой кромки воды, они остановились, присели на корточки.

– Лес, ты останешься тут, – приказал Вепрь. – Будешь сторожить чемоданы, все равно толку от тебя нет… Гуго пойдет со мной.

Сказав это, Вепрь кинулся в воду. Огромный Гуго, не мешкая, устремился за ним – он знал: Вепрь не любит, когда подвергают сомнению его приказы.

Сначала было мелко, и они просто бежали, вздымая тучи брызг; потом стало глубже и пришлось плыть. Они приближались к самолету, но никто на нем по- прежнему не реагировал на них.

Подплыли очень осторожно, стараясь не плескать водой. Остановились, держась за поплавок на левом крыле. Люк был открыт, но никакого движения внутри не наблюдалось. Это казалось странным: если самолет покинули, то почему оставили люк открытым? А если внутри все же кто-то есть, то почему никак не отреагировал на перестрелку в лагуне? В том, что выстрелы были слышны и здесь, Вепрь не сомневался: он прекрасно знал, как хорошо разносятся звуки над водной гладью, к тому же в окружении скал, когда каждый выстрел усиливается троекратно. Глухой летчик? Очень сомнительно. Или ему было приказано ничего не предпринимать, что бы ни случилось там, в лагуне? Довольно странный приказ. И опять же – сомнительный.

Обменявшись с Гуго взглядами, Вепрь приложил к губам палец, дождался ответного кивка и только тогда подплыл к люку. Пистолет он держал над головой – на всякий случай. Взявшись за кромку входного проема, по грудь извлек себя из воды. Заглянул внутрь. Никого не увидел. Выбрался по пояс и заглянул глубже. Потом повернулся к Гуго, снова кивнул и одним движением забросил себя внутрь самолета. Пока Гуго в точности повторял его действия, Вепрь уже успел выяснить, в чем же была причина бездеятельности пилота, оставшегося на борту гидроплана. А причина была более чем банальна: пилот – худой, похожий на хиппи парень в очень маленьких круглых очках – мирно дремал, вытянувшись в кресле; в уши у него были вставлены синие шарики наушников, и довольно отчетливо было слышно, как надрывается в них некая экзальтированная рок-звезда. Вепрь понимающе покивал – с такой звуковой завесой пилот с легкостью мог пропустить и начало ядерной войны, не говоря уже о парочке каких-то там гранатометных залпов.

Ступая на цыпочках, стараясь не раскачивать самолет, Вепрь подошел к пилоту, воткнул ему в затылок дуло пистолета и сорвал наушники. Парень испуганно подскочил, но получил кулаком по очкам и рухнул обратно в кресло.

– Заводи свою этажерку, – приказал Вепрь. – Летим в Окленд. Гуго, я контролирую ситуацию, позаботься о Каттере и чемоданах.

Несколько минут спустя они уже были в воздухе. Гидроплан благополучно оставил позади остров и, никем не замеченный, двигался на юг, к берегу, где на перешейке меж двух гаваней раскинулся город Окленд.

На берегу расстались. Выделив Гуго приличные премиальные, Вепрь похлопал его по плечу и спровадил в город.

С Лесом они на прощание обнялись.

– Только не плачь, – на всякий случай предупредил Вепрь. – Слезы я не люблю. И целоваться мы тоже не будем!

Каттер усмехнулся.

– Ты уж извини, если я нарушил твои планы, – сказал он. – Да и дельце наше сложилось немного не так, как хотелось бы… Теперь нас будут искать, Вепрь. Мы сильно нашумели и слишком много народу положили, чтобы это прошло незамеченным. Вероятно, тебе опять придется срываться с насиженного места.

– Вероятно, да, – сказал Вепрь. – Но мне не привыкать. Терпеть не могу подолгу однообразия. Одно беспокоит: как объяснить все жене?

– Ничего, Славянка умная девушка, она поймет…

Но Вепрь не был в этом уверен так же твердо, как Лес. Поэтому к жилищу своему он подошел, обуреваемый самыми тяжелыми мыслями.

Войдя внутрь, сразу же прошел на кухню, где Славянка колдовала у плиты, прижав к пояснице руку и выпятив свой высокий живот. Она была на девятом месяце; они со дня на день ждали появления ребенка, и это усугубляло сложившуюся ситуацию. Услышав шаги, Славянка повернулась и критически осмотрела мужа. Покачала головой. Сказала, вздохнув:

– Только не говори, что ты украл миллион долларов и нам пора сматывать удочки, ладно?

Не в бровь, а в глаз. Вепрь поставил чемодан с деньгами на пол и развел руками.

– Нам надо поговорить, – заявил он.

– О чем?

– Помнишь, ты как-то сказала, что хотела бы рожать дома, в Сибири, а я за это назвал тебя дурой? Помнишь?

– Помню. Ну и что?

– Ты не поверишь! Только что я украл миллион долларов, и нам пора сматывать удочки!

Глава первая

Последнее воскресенье мая стало для Андрея тяжелым испытанием. Тот гнетущий, липкий страх, который он испытывал на протяжении последних недель, успел стать для него привычным и понятным, и он не предполагал, что столбик ртути в шкале этого страха найдет в себе силы подняться еще на одно деление. Это было невероятно, но это случилось – из хронического состояния страх вновь перешел в обостренную форму, в предкризисное состояние, вызывая тошноту и давящую пустоту в желудке.

Все это было связано с одним-единственным именем – Стэн. Оно ни на минуту не выходило у Андрея из головы, и он как-то подумал, что если бы имелись в природе единицы измерения страха, то наверняка они назывались бы «стэнами». «Впрочем, нет, – тут же отвечал он сам себе, с отвращением прислушиваясь к своему состоянию. – Скорее они назывались бы «андреями» и обозначались перекошенной от страха белобрысой физиономией в круглых очках с золотой оправой!»

Была в этом если и не вся истина, то большая ее часть. Андрей не считал себя трусом, да и не был им никогда, но если такой человек, как Стэн, ставит перед тобой условия в самой жесткой форме и ты изначально знаешь, что не сможешь эти условия выполнить, – тут есть над чем призадуматься. И трусливые мысли о бегстве из города уже не кажутся столь неприемлемыми, как раньше, – быстрее, без оглядки, куда угодно, лишь бы нашлось местечко, где Стэн ни за что не станет тебя искать. В деревушку, где два дома и полторы калеки; в таволган, с рюкзачком за плечами и карабином в руке, где все твои деньги абсолютно ничего не значат и где сытость желудка вечером зависит лишь от удачного выстрела утром! Но ты быстро понимаешь, что в деревушке на два дома толку от тебя будет немного, не выдюжишь ты долго в деревушке той; а таволган – он, дело понятное, чужаков не любит, да и видел ты его лишь с высоты пятидесяти метров, с вертолета, когда подраненный сохатый ломился сквозь заросли, напуганный шумом винтов, выстрелами и пулей в левой лопатке, а ты, трепеща от азарта, пытался удержать его в центре оптического прицела!

Вот и ты сейчас, Бубнов, что тот сохатый. Некуда тебе бежать. Нет у тебя, Бубнов, надежды ни на глухую деревушку, ни на таежные дебри, ни даже на арктическую метеостанцию (была у тебя и такая мысль, довольно жалкая, кстати), и остается тебе, Бубнов, надеяться только на собственный ум, скорее даже не на ум, а на резвость языка, чтобы наобещать Стэну золотые горы в самый короткий срок и чтобы он тебе поверил, и еще на то, что Стэн проявит снисхождение и сохранит тебе жизнь.

Жизнь, жизнь, только бы оставил жизнь! Ты ему все отдашь, Бубнов, все, что у тебя осталось, и будешь вкалывать на него без продыху, не разгибая спины; и ты, Бубнов, даже не будешь проявлять ложного мужества – кому оно нужно, мужество твое? – и ни слова не скажешь, даже если Стэн будет угрожать, что навредит каким-то образом Бекки и Пашке. Пусть говорит – слова ничего не значат. Главное – чтобы он оставил тебе жизнь. А потом, Бубнов, ты что-нибудь придумаешь…

Да, сегодня было последнее воскресенье мая, а завтра должен быть первый понедельник июня, и это означало для него – расплата. И что самое страшное – Стэн прекрасно знает, что он, Андрей, так и не смог выполнить его условия, и, должно быть, уже потирает руки, предвкушая предстоящую расплату.

Страшно. И тошно. И даже вдвойне тошно от того, что ты сам напросился к Стэну, приглашал его в баню, стегал его, волосатого, распаренным веником, поил его, ненасытного, хорошим пивом и отличной водкой. Чуть ли не обнимался с ним. И только хихикал, когда он подталкивал тебя локтем, раздирая жирными пальцами копченого кижуча, и подмигивал тебе, говоря: «Расскажи мне, Андрей, где ты умудрился такую бабу себе откопать? Колись, очкарик! Если бы я встретил ее раньше тебя, то ни за что бы не упустил…»

Да уж, он бы не упустил. Сколько их у него было, и где они все теперь? Не знаешь. И никто не знает. А если кто и знает, то молчит, и не вытянуть из него ни слова даже каленым железом, потому что каленое железо – это всего лишь боль, а Стэн – это еще и страх…

Но тогда, четыре месяца назад, ты об этом совершенно не думал. А думал только о выгоде, которая светит тебе, если затеянное дело пройдет, как рассчитано, и еще о том, какой авторитет завоюешь себе в этом случае. Ты даже стал представлять себе тогда, как откроются перед тобой двери тех домов, о которых ты раньше и мечтать не мог, как будут расшаркиваться перед тобой те многие, кто прежде смотрел на тебя свысока.

Дурак, на кой черт тебе нужно было все это? Да и Бекки, жена твоя, умница, не раз говорила: «А ты уверен в себе, Андрей? Может, не стоит связываться с этим человеком? Конечно, я его не знаю, но мне совсем не понравилось, как он с тобой разговаривал. Может, не надо иметь с ним дел?»

Не надо было. Но ты не слушал ее, умницу. Только смотрел, как на полную дуру, и убеждал, брызжа слюной во все стороны, что эта связь – светлое будущее для вашей семьи.

Вот тебе и светлое будущее. Вот тебе и сияющие перспективы, Бубнов Андрей Павлович, черт бы тебя подрал…

Трах! В сердцах Андрей смахнул со стола стакан, в котором на самом дне еще оставалось на мизинец дешевого портвейна. Пол в забегаловке, где Андрей в одиночестве сидел за круглым столиком, был покрыт потрескавшимся линолеумом без определенного рисунка, и стакан не разбился, лишь глухо стукнул, как деревяшка о деревяшку, а вот портвейн вылился, растекся кривой кляксой и стал похож на лужицу крови. От вида ее захотелось плакать. Да Андрей и заплакал бы, будь он один в этом зале, но сидели за соседним столиком еще несколько выпивших посетителей, да и официантка была тут настолько роскошной, что даже в таком состоянии не хотелось терять перед ней марку.

Впрочем, тьфу на нее, не о том ты думаешь, кобелина позорный. Не о бабах думать надобно и не о марке своей, от которой осталось одно воспоминание, кстати, а о том, как выпутаться из создавшейся ситуации. Значит так – ты скажешь ему уверенно: «Я все продумал, Стэн, все просто отлично. В ближайшие месяцы я могу гарантировать тебе в два раза больше обещанного первоначально!», и при этом тебя будет распирать бросающийся в глаза оптимизм. Ты будешь розовощекий и ясноглазый, и от тебя не будет вонять перегаром. Стэн не любит, когда на него воняют перегаром. Для него это лишний повод подозревать, что на самом деле ты думал вовсе не о делах, а заливал свою беспомощность дешевой бурдой в дешевой забегаловке, не в силах позволить себе что-нибудь получше.

– Тебе еще принести, Андрей?

Поначалу Андрей не воспринял это как вопрос – показалось просто, что жужжит над самым ухом какая-то назойливая муха, и захотелось даже отмахнуться от нее, чтобы не приставала, но спустя секунду он поднял – полупьяный взгляд и увидел прямо перед собой лицо роскошной официантки.

– Ты уронил свой стакан, Андрей. Принести еще вина?

Впрочем, вблизи, с расстояния всего сантиметров в тридцать, она уже не казалась такой роскошной. Поры на лице крупные, совсем не женские, на носу забиты пылью, отчего он казался весь в черную крапинку, и была официантка покрыта слоем блестящего пота. Помада на губах была наполовину съедена, что не прибавляло ей красоты. А вот лицо ее показалось почему-то ужасно знакомым. Но – где и когда?

Тяжело выдавив в щеку винную отрыжку и выпустив воздух в сторону, Андрей спросил, набычившись:

– Откуда ты меня знаешь?

Официантка подняла стакан, распрямилась и вдруг широко улыбнулась. Зубы у нее были широкие, большие, где-то в глубине рта блеснула металлическая коронка. Передние нижние резцы росли в разные стороны, веером, и это тоже показалось ему знакомым. И знакомы были ее глаза. Раскосые, большие, какие-то печальные, как у коровы.

– Ты меня не узнал, Андрей? Я Вика. Вика Першина, мы вместе учились. Торговый институт, общежитие на проспекте Маркса.

Вика Першина. Ну точно, Вика-Коровушка. Она была деревенской девчонкой, с Алтая, кажется. Развеселая, каких поискать, и простая, каких поискать, – без всяких условностей. С ней, помнится, половина парней с потока успела переспать на первом же курсе. И он, помнится, умудрился попасть в эту половину. Вагоны потом пришлось разгружать на Сельмаше, чтобы собрать деньги на лекарства…

– A-а, ну как же, как же! Здравствуй, Вика, прости, что сразу не признал. Вообще-то я тут в первый раз. А ты, надо же – признала!

Вика торопливо обтерла стакан передником, который вблизи оказался мятым и порядком засаленным, поставила стакан на стол и присела на стул.

– Да вот, признала, – сказала она не очень уверенно. – Только не ожидала тебя здесь увидеть. Я слышала, ты многого добился.

– Да уж, постарался! – на какое-то мгновение он даже позабыл о предстоящем разговоре со Стэном и вновь почувствовал себя прежним Андреем Бубновым, очень перспективным молодым бизнесменом и вообще – свойским парнем, в чьих кобелиных достоинствах не сомневалась ни одна знакомая барышня.

– А у тебя как дела, Виктория? – Андрей уперся локтями в столешницу, а кулаками в подбородок. – Официанткой, я смотрю, трудишься. Или просто подрабатываешь?

– Подрабатываю. – Вика снова продемонстрировала свои «зубы веером». – Но вообще я здесь хозяйка. А заодно бухгалтер и шеф-повар. Не самые лучшие времена сейчас у меня, но пытаюсь удержаться на плаву.

– Ну-ну, – сказал Андрей. – Не зря, наверное, торговое образование получила. А времена сейчас у всех не самые лучшие.

– И у тебя?

– Я – исключение, – бахвалясь, соврал он.

– Ты всегда был исключением, – польстила она, и оба рассмеялись.

«И как же я ее сразу не узнал? – подумал Андрей. – Она ведь почти совсем не изменилась. Такая же, как и была. И даже красится так же, как раньше…»

Вика принесла бутылку «монастырки», чистые стаканы («жахнем по полному!»), и они выпили. Быстро разговорились, вспоминая студенческие годы. Вика, оказывается, прекрасно все помнила. В отличие от Андрея. Она то и дело толкала его в плечо своей на удивление тяжелой рукой, закатывалась в смехе, а просмеявшись, выдавала какую-либо историю из тех лет, которую он, как ни силился, вспомнить не мог. Практически ни одной. Чтобы не выглядеть перед ней полным кретином, он время от времени обрадованно вскрикивал: «Ах да, помню-помню!» – и заходился в натянутом смехе, а Вика радовалась, как ребенок, всплескивала руками и заводила новый рассказ, не отводя от него обожающего взгляда своих коровьих глаз.

Андрей сразу заметил этот взгляд. Заметил, оценил и словно мимоходом подумал: «Стоит чуть поднажать, и она – моя. Хотя даже и нажимать не надо – она и так моя…»

Он уже порядком опьянел. Сознание настолько затуманилось, что проблема со Стэном уже не казалась столь ужасной и мрачной, как всего час назад. Нет, Стэн не может поступить с ним, как поступал со многими своими должниками. Они так хорошо ладили, и к тому же Андрей не простой должник, он – самый крупный его должник, с большой, так сказать, буквы, и вряд ли Стэну захочется терять кровные полмиллиона долларов только ради того, чтобы не изменить своему глупому принципу: не заплатил – значит, обманул, а обманщик должен быть наказан.

Когда речь идет о таких суммах, этот принцип не годится, нужен другой: не заплатил – значит, не хватило времени. Потерпи и получишь больше.

От этой внезапно пришедшей ему в голову мысли Андрей едва не подпрыгнул на стуле. Да, конечно – Стэну незачем его убивать. Стэн не такой кретин, чтобы терять полмиллиона. Стэн смирится и даст ему еще время, а уж он, Андрей Бубнов, постарается расплатиться, отдаст все до последнего цента, до последней копеечки, будет работать без продыху в ущерб самому себе, лишь бы выйти из этой истории чистым и живым.

Вместе с этой мыслью он почувствовал вдруг удивительное облегчение, словно все последние дни носил на плечах непомерный груз и не имел возможности от него избавиться, а тут вдруг – плюх, еще вина в желудок – и груз в одночасье испарился, словно его и не было.

Если бы Андрей умел летать – взлетел бы. Это было прекрасное чувство. Обретение второй жизни. Господь бережет его, Господь не даст ему умереть!

Воодушевленный, Андрей наполнил «монастыркой» свой стакан, забрал у Вики ее стакан с недопитым вином и тоже наполнил.

– Выпьем за нас, Виктория! – объявил он, чувствуя, как лицо разрывает напополам широкая улыбка. – Брудер, так сказать, шафт… Не возражаешь?

Андрей вложил стакан с вином ей в пальцы, поднял свой, и они скрестили руки. Глядя друг другу в глаза, выпили все до дна. Крепко, взасос, поцеловались и одновременно отпрянули друг от друга, отвернулись, чтобы тихонько отрыгнуть в сторонку дешевое вино. Потом Андрей взялся за сигареты, прикурил одну, отдал Вике, прикурил вторую – для себя. Задал вопрос, который сейчас считал самым главным:

– У тебя есть семья, Виктория?

Чтобы подчеркнуть крутость своего нрава, Андрей хотел пустить перед собой несколько дымовых колец, но это ему не удалось – сказалось долгое отсутствие практики, – и только закашлялся. Поморщившись, отмахнулся от дыма. Вика, глубоко, по-мужски, затягиваясь, помотала головой.

– Была, – сказала она. – Не очень долго. Ты его должен помнить – Славка Батурин с нашего потока. Помнишь, темный такой, мрачноватый, он еще с Сахалина в Город приехал. Мы с ним чуть больше года прожили. Промучились, вернее. Ну что поделаешь, если не создана я для семейной жизни. Мне разнообразие нужно, а он: Вика, подмети пол на кухне; Вика, помой посуду, чистых тарелок ему, видите ли, не осталось; Вика, постирай белье – к нам, видите ли, его родня из Анивы прилетает! Вика то, Вика се. В общем, загуляла я с горя, а он возьми да застань меня в такой позе, когда остается только сказать: «Милый, это совсем не то, что ты думаешь!» Короче, я не Першина больше, а Батурина, хотя и развелась.

– Живешь-то где? – продолжил допрос Андрей.

– Комната у меня в Кировском. Денег скоплю, квартиру куплю, недолго уж осталось. Бизнес хоть плохонько, да идет.

– Может, нам навестить твою комнатку? – с кривой улыбкой предложил он, словно бы шутя.

Андрей наперед знал, что Вика согласится, – она всегда соглашалась. И он не ошибся. Вика игриво погрозила ему пальцем и сказала, смеясь:

– На старое потянуло, проказник?

– О, я шалун еще тот! Переодевайся, поехали, я на технике, – Андрей уже не просил и не заигрывал – он приказывал, и тон его не допускал никаких возражений.

О Стэне он забыл окончательно, и о страхе своем забыл, и о Бекки с Пашкой тоже, остались только кипящие гормоны, которые ему немедленно надо было куда-то излить. И Виктория лучше всего подходила для этой цели.

– Но как же я поеду, Андрюшенька? – заволновалась Вика. – Мне еще два часа до закрытия.

– Хозяйка ты здесь или нет, в конце концов? Закрывай свою богадельню и едем. Живо.

Вика безропотно подчинилась. Она столь резво бросилась исполнять приказание, что Андрею показалось: прикажи он ей сейчас облить все здесь бензином и поджечь, она подчинилась бы ему столь же безропотно и столь же быстро. Это ему понравилось. Он даже рассмеялся во весь голос и почувствовал жгучее внутреннее нетерпение: ну что же ты так долго возишься, шалава? Поторопись, я тебя помурыжу пару часиков, и мы по-доброму расстанемся. Секс обещает быть бешеным, как тогда, в студенчестве. Как и с тобой, и с подружкой твоей, той, большеносой… И как с Бекки поначалу. А впрочем, поначалу со всеми так…

Вика выбежала из-за стойки буквально через минуту. Засаленного передника на ней уже не было, была белая блузка и длинная белая юбка, из такой тонкой ткани, что даже здесь, в отсутствие солнечного света, сквозь нее просвечивали стройные ноги. И белые трусики тоже, да что там трусики – даже невесть откуда взявшиеся синяки на ляжках можно было видеть сквозь эту прозрачную ткань. Андрей немедленно вспомнил, как разгружал вагоны на Сельмаше, и впервые засомневался: а верно ли он поступает? Но длилось это недолго. Через секунду он уже ни о чем подобном не думал, а думал только об одном: быстрее, быстрее же ты, шалава!

Вика весьма бесцеремонно подняла из-за соседнего столика компанию выпивох: «Все, мужики, закрываюсь, меняйте дислокацию!», ловким движением собрала в одну руку все пять стаканов и катнула на стойку. Серой тряпкой смахнула со стола на пол хлебные крошки. «Виктория, но время еще детское, – послышались недовольные голоса. – Налей нам еще по стаканчику, будь ласка!» – «Все, закрываюсь, я сказала. Кассовый аппарат сломался, не имею права работать». – «Какой аппарат, Вика, ты с этим очкариком на случку собралась!» – «Заткни пасть, теребень кабацкая!» – «Вика, ласточка, налей нам по пять капель, и мы удалимся». – «Вот вам «Агдам», черти, и мотайте отсюда!»

Довольно погуживая, выпивохи удалились, косясь на Андрея, гыгыкая и переговариваясь, явно обсуждая просвечивающие Викины прелести. Когда двери за ними закрылись, Вика предстала перед Андреем невероятно довольная, цветущая, пахнущая дешевой туалетной водой. В руке у нее была худосочная сумочка.

– Поехали? – спросила она.

– Поехали, – кивнул Андрей.

– Ой! – она вдруг перестала улыбаться. – Как же ты за руль сядешь, пьяный такой?

– Ха! – только и ответил он.

– Может, все-таки я сама поведу машину?

– А ты умеешь? – удивился Андрей.

– Конечно. У меня у самой «копейка», время от времени по делам мотаюсь.

– Ну что ж, – он пожал плечами. – Тебе и флаг в руки.

* * *

Стиснув в зубах быстро тлеющую на ветру сигарету, Андрей опустил створку «ракушки» и защелкнул замок. Стало уже совсем темно, было новолуние, да и тучи к вечеру затянули все небо, и, судя по всему, собиралась гроза. По крайней мере, ветер налетел именно такой – резкий, неожиданный, вихрастый, плюющийся пылью и мелкими брызгами.

Гроза, везде гроза, и в природе, и в судьбе…

Хмель из него вышел уже почти полностью, и его место снова занял страх. Не зная почему, Андрей боялся возвращаться домой, но возвращаться было необходимо, потому что Бекки наверняка его заждалась; не спит, ходит из комнаты в комнату, смотрит в окна, переживает. Она всегда за него переживает, хотя в последнее время он начал ей это запрещать. «Я деловой человек, Бекки, бизнесмен, и я не могу сказать тебе наверняка, когда вернусь домой. Это издержки профессии, они мне и самому не нравятся, но это моя работа, и ты должна с этим считаться». Иногда это было правдой, но в большинстве же случаев издержки переваливали через край, и тогда это становилось просто весьма удобным аргументом, «клёвой отмазкой», как сказала сегодня Вика, когда они разговорились на эту тему.

Направляясь к подъезду, он представил себе, как сейчас вернется домой, молча чмокнет жену в шею, молча разденется, молча встанет под душ, а потом так же молча заберется под одеяло, спихнет задом Бекки на край кровати и заснет. А завтра проснется очень рано, как всегда, и с этого момента для него начнется отсчет времени, и он не будет знать точно, увидит ли утро следующего дня!

В дверь Андрей стучать не стал. Он знал, что Бекки не спит – ждет, умница, – но все равно достал свой ключ, замок смачно чавкнул и впустил его внутрь.

Андрей ожидал, что тут же увидит перед собой жену, которая наверняка услышала скрежет ключа в замочной скважине и уже подошла к двери, чтобы встретить своего усталого, измученного мужа, но ничего подобного не произошло.

Значит, все-таки уснула. Не дождалась. Андрей почувствовал легкую обиду – обычно она всегда дожидалась, даже если он возвращался очень и очень поздно. Ей не надо было с утра никуда вставать – она нигде не работала. До замужества трудилась воспитательницей в детском саду, но сразу после свадьбы Андрей поставил перед ней условие: никакой работы. Он сам сможет ее обеспечить. С лихвой. Тогда она только пожала плечами, но продолжала исправно посещать свой детский сад, однако после рождения Пашки с этим было покончено. Навсегда. Да и глупо работать за воспитательские гроши, когда муж ворочает такими суммами.

Ворочал, мысленно уточнил Андрей с горечью. А еще вернее – отворочался.

Ослабив узел галстука, он расстегнул рубашку, ремень и прошел в комнату.

Свет еще не успел вспыхнуть, как он уже все понял. И моментально ослаб. До такой степени, что не смог даже отшатнуться и прикрыть лицо руками, хотя именно это собирался сделать.

Крепкие руки схватили его за затылок, Андрей увидел, что ослабленный узел галстука уплывает назад, и сразу почувствовал, как тугая петля обхватила шею. Он попробовал подсунуть под нее пальцы, но ему больно двинули по рукам, и они беспомощно обвисли. «Не может быть! – мелькнула паническая мысль. – Меня не могут убить!»

Его не убили.

Когда мутная пелена страха сползла с глаз, первое, что он увидел, был Стэн. По-хозяйски, закинув ногу на ногу, он сидел на его кровати, сцепив пальцы замком на острой коленке. В оскаленных зубах была зажата незажженная сигара.

На кровати рядом со Стэном сидела Бекки. Одетая – значит, действительно ждала его до последнего, – со связанными за спиной руками и накинутой на шею капроновой тесемкой; конец ее держал огромный, заплывший жиром детина, которого Андрей однажды видел в компании Стэна. Детина походил на борца сумо, прогуливающего свою любимую собачку. Только в роли собачки сейчас выступала Бекки…

На мгновение Андрей представил себе, как бросается вперед, к жене, чтобы снять с ее шеи эту проклятую удавку; и еще он вообразил, как Стэн, не переставая улыбаться, делает знак своим громилам, они хватают его за руки и начинают душить. Сильнее, сильнее! Он станет синий-синий, глаза вылезут из орбит, и пена полезет изо рта, как у бешеной собаки…

Андрей даже не шелохнулся, буквально парализованный страхом. Бекки тоже не произнесла ни слова, только испуганно взглянула на него и прикусила губу. Пашка сидел в углу за трюмо, сжавшись в трясущийся комочек, и молча смотрел на отца.

– Заявился! – громко объявил Стэн.

Потом достал из кармана зажигалку и прикурил свою изрядно обсосанную сигару.

– Похвально, Андрейка, я рад, что ты не ударился в бега. Почему-то я считал, что ты гораздо больший трус, не думал, что забота о семье вынудит тебя остаться и дожидаться меня! Ты принес мне хорошие новости, Андрей?

Андрея передернуло. Это было какое-то рефлекторное вздрагивание – он еще за секунду до этого знал, что вздрогнет, но все же не удержался. Стэн рассмеялся.

– Бр-р! – сказал он, клоунски поежившись. – Тут действительно прохладно, тебе не кажется? – и он снова засмеялся.

Андрей подумал, что если бы ему не было так страшно, то, вероятно, было бы очень стыдно. И еще он подумал, что пусть будет лучше стыдно, чем страшно, – со стыдом своим он как-нибудь разберется, а вот как разобраться со страхом? Когда тебя грозят удавить твоим собственным галстуком, у твоей жены на шее не менее страшная удавка, а твой сын забился в угол и боится вымолвить даже слово.

– Я не слышу ответа, – сказал Стэн. – Или ты не рад меня видеть, Андрей?

– Рад! – пискнул Андрей. Кашлянул в сторону и повторил уже нормальным голосом:

– Рад, конечно. Только я не думал, что ты так серьезно отнесешься к нашей маленькой проблеме. Зачем так грубо, мы же разумные люди.

– Разумные? – лицо у Стэна стало удивленным. – Маленькая проблема? Ты, наверное, здорово живешь, если пятьсот тысяч долларов для тебя – маленькая проблема. Что же касается меня, то я не настолько шикую, чтобы разбрасываться такими суммами. Для меня, брат, пятьсот тысяч – хорошие деньги. И я пришел их у тебя забрать.

– Я все объясню! – Андрей снова пискнул, и снова ему пришлось откашляться. – Я все объясню, Стэн! Э-э-э… Все получилось немного не так, как я ожидал… Э-э-э… Совсем ни так…

Он замолчал. С ужасом осознал, что совершенно не помнит тех слов, которые так долго готовил для объяснений перед Стэном. Не осталось ни одного, даже самого паршивого словца, на которые он так рассчитывал. И это только усилило его ужас. Даже голова закружилась.

А Стэн со смехом кивнул.

– Так я и думал, – сказал он, обращаясь к «борцу сумо» и к типам за Андреевой спиной. Сигары изо рта он не выпустил.

– Ты будешь удивлен, но я с самого начала чувствовал, что так все и сложится. Но ты со своим паршивым язычком совсем сбил меня с толку. Твоим красивым словам трудно не поверить, Андрюша. И я поверил. А теперь просто и не знаю, что делать.

Он повернул свою квадратную бульдожью голову к Бекки, двумя очень короткими и очень толстыми пальцами взял ее за подбородок и вздернул его вверх. Волосы у Бекки были растрепаны, русые пряди скрывали испуганное лицо от обозрения, и Стэн аккуратно, одним пальцем, раздвинул эти пряди по сторонам. С кривой улыбкой извлек изо рта сигару и, притянув к себе Бекки за затылок, звучно ее поцеловал. Она замотала головой, пробуя вырваться, но Стэн крепче сжал ее затылок, и она глухо застонала. Андрей дернулся было, но тут же притих, повиснув на туго натянутом галстуке.

– Красавица! – негромко сказал Стэн. Повернулся к Андрею.

– Тебе ужасно повезло с женой, Бубнов, но, чтобы компенсировать это обстоятельство, Господь подсунул тебе таких ублюдочных компаньонов! Они сбежали с твоими деньгами, не правда ли? С моими деньгами, Бубнов, с моими! Идиот!

Он вскочил с кровати, в одно мгновение оказался рядом с Андреем и спустя секунду уже тряс его за грудки.

– Ты просрал мои деньги, кретин, хотя бы это ты понимаешь?! И ты решил, что после этого я оставлю тебя в живых? Я поражаюсь твоей тупости, Бубнов! Или ты нашел для меня какие-то разумные аргументы?

– Д-да! – уже окончательно ударившись в панику, сказал Андрей.

– Вот как? И почему же я до сих пор их не услышал?

– Я отработаю! Я все отработаю, Стэн! Я обязательно найду тех парней и верну тебе деньги. Все! С процентами, Стэн!

Но Стэн лишь брезгливо оттолкнул его от себя.

– К твоему сведению, Андрюшенька: я больше не нуждаюсь ни в твоих услугах, ни в твоих жалких обещаниях. Я сам умею искать людей, которые должны мне деньги. Собственно, я их уже почти нашел, но это опять же вылезло мне в копеечку. Ты заслуживаешь наказания, Андрюша. Серьезного наказания.

Андрей знал, о чем говорит Стэн. Но старался не думать об этом, просто не верилось, что он может вот так запросто умереть от руки человека, с которым долгое время был «в близких». Во всяком случае, так считали все, кто их знал!

– Не надо! – только и смог вымолвить он, когда петля на шее стала затягиваться. Потом захрипел и почувствовал, как надувается и краснеет лицо и лезут глаза из орбит.

– Не делайте этого… – прошипела Бекки. – Мы все вам возместим…

Но больше ей ничего сказать не дали. «Борец сумо» натянул удавку и оскалился, издав звук, очень похожий на довольное кудахтанье; Бекки тут же замолчала, пуская пену сквозь крепко стиснутые зубы. Забилась в судорогах.

– А вот сопротивляться не стоит, – поучительно сказал Стэн, с интересом наблюдая за ней. – Пустое это!

Потом он указал пальцем на Андрея и провел пальцем по шее. И Андрея не стало – громила за его спиной, поднатужившись, взялся за галстук двумя руками, поднял его, и Андрей затрепыхался, болтая ногами в воздухе. Он пытался сорвать с шеи петлю, осознавая, что это невозможно, но до последнего момента надеялся на чудо.

И перестал надеяться только тогда, когда сознание оставило его, и он, мелко вздрогнув, обвис в неподвижности.

– Теперь бабу, – сказал Стэн, мелкими затяжками растягивая сигару. – Быстрее, Дрон, хватит копаться!

Бекки уже не сопротивлялась. Ее задушили быстро и без проблем – «борец сумо» сделал это одной рукой, словно играючи.

– А что делать с пацаном? – поинтересовался у Стэна один из громил.

Стэн склонил голову набок. Глаза его сверкнули.

– Усынови его! – ответил со злостью.

И быстрым шагом направился к выходу.

Пожав плечами, громила достал пистолет, подхватил с постели подушку и прижал ее Пашке к груди.

– Зажмурься, пацан, – сказал он. – Это не больно.

Это действительно не было больно. Выстрел через подушку прозвучал глухо и тихо, Пашка его так и не услышал…

Глава вторая

Время близилось к полудню, когда телефон наконец разродился мелодичным сигналом. Еще не сняв трубку – лишь услышав первые нотки электронной трели, – Хан уже знал, кто звонит. Случались с ним такие приступы предвидения: раньше это было лишь в исключительных случаях, потом случаи участились, стали регулярными, и в последнее время интуиция подводила его крайне редко. Настолько редко, что Хан знал точно: если за секунду до разговора она подсказывает ему, кто находится на том конце провода, то сомневаться не следует.

Вот и сейчас – он снял трубку, прижал ее к уху плечом и сказал, еще не услышав ни единого звука:

– Доброе утро, Влад. Я ждал, что ты позвонишь. У тебя новости для меня?

Влад разочарованно крякнул в микрофон и зацокал языком, как потревоженная канарейка.

– Надо же, – сказал он. – А я-то, грешным делом, надеялся сделать тебе сюрприз! Ради старого друга мог бы и прикинуться, что пребываешь в полнейшем неведении, – добавил он с укоризной.

– Так оно и есть, старина, – довольно сказал Хан. – Я не понимаю, о чем ты говоришь.

И в самом деле – почему бы не угодить старому другу? Однако уже со следующей фразы разговор приобрел серьезную направленность.

– Она пришла в себя, Хан, – сказал Влад. – Пятнадцать минут назад. Она еще очень слаба, и я бы не рекомендовал общаться с ней, но ты просил немедленно ставить тебя в известность обо всех изменениях, и я не мог не угодить старине Хану.

– За что и выражаю благодарность от лица службы, – вставил Хан. – Как ее состояние?

– Не шикарно, но она все-таки выжила, и это уже хорошо.

– Разговаривать может?

– Теоретически – да.

– Как это понимать?

– Понимай так, что она до сих пор не проронила не единого слова. Даже стандартного «где я?» от нее не услышали. Похоже, она еще в шоке, но я не думаю, что это надолго. Просто она переживает те события так, словно они произошли несколько минут назад.

Конечно, Хан все это прекрасно понимал. Но он не мог позволить ей и дальше пребывать в прострации. Он делал на нее слишком большую ставку, чтобы спокойно плыть по течению, полагаясь на волю случая.

– Когда я смогу ее увидеть? – жестко спросил Хан.

– Послушай, старик, – Влад постарался быть убедительным, – я ведь сказал тебе, что она пока не готова!

– Вот я ее и подготовлю, – прервал его Хан. – Буду через полчаса.

Он бросил трубку и несколько минут в задумчивости пережевывал свою прямо-таки огромную багровую губу, которая, видимо, и стала такой вследствие этой не очень аппетитной привычки. Потом снова схватился за телефон. Быстро потыкал волосатым пальцем по кнопкам, ошибся, матюгнулся и снова набрал номер. На этот раз удачно. Груздев отозвался немедленно.

– Через пять минут машину к подъезду, – коротко приказал Хан.

– Понял, – столь же коротко отозвался Груздев и моментально дал отбой.

И снова, как и пять минут назад, Хан почувствовал приступ интуиции и словно наяву увидел, как исполнительный Груздев складывает микрофон своего мобильного телефона, кладет трубку во внутренний карман пиджака и едва ли не бегом бросается к стоящему в готовности «Кадиллаку».

Хан едва заметно улыбнулся. Толик Груздев был предан ему бесконечной, бескорыстной, почти собачьей преданностью, и Хан нисколько не сомневался: в случае чего Груздев не предаст его. По крайней мере очень сложно представить себе ситуацию, в которой Груздев пошел бы на это.

Поочередно хрустнув большими пальцами каждой руки, Хан потянулся за стоящей на столе минералкой, поддев своими металлическими зубами пробку, сорвал ее, сплюнул на стол и налил себе полный стакан. Тремя большими глотками опорожнил его. Хлопнул ладонями по столешнице и поднялся на ноги. Взглянул на часы. Было девять утра. Что ж, самое время для деловой беседы…

Хан поднял жалюзи и глянул вниз. Дворник в драной фуфайке с торчавшими из прорех клочьями ваты монотонно швыркал облупленной метлой по асфальту. Вокруг него плыли смерчики пыли. Он, как обычно, находился в глубоком похмелье, что было заметно даже с высоты третьего этажа, и даже не шелохнулся, когда из-за угла дома стремительно вывернул черный «Кадиллак» и устремился прямо на него. Но не доехав нескольких метров, «Кадиллак» притормозил, и тут же послышалось гудение клаксона. Дворник нехотя сошел на обочину. Груздев тут же притопил газ.

С улыбкой покачав головой, Хан опустил жалюзи и, отряхнув локти, застегнул пиджак на верхнюю пуговицу. Сцена за окном была совершенно типичной, ежеутренней, и это являлось хорошим предзнаменованием. Значит, день пройдет, как задумано, и никаких неожиданностей не принесет.

Спустившись вниз, Хан залез в машину, тяжело плюхнулся на сиденье и коротко скомандовал:

– В больницу.

Груздев понял его мгновенно. И не стал спрашивать, в какую именно больницу понадобилось его боссу и для чего, а только понимающе кивнул и рванул с места, уже не обращая внимания ни на изрыгающего проклятия дворника, ни на стайку голубей, облепившую дорогу перед автомобилем. Груздев был в курсе последних событий и знал, что от него требуется.

Двадцать минут спустя Хан уже подымался по широкой лестнице нового больничного корпуса, куда почти месяц тому назад перевел из захудалой районной больницы пациентку в бессознательном состоянии, к которой проявлял столь большой интерес. И, надо заметить, что за прошедший месяц этот интерес не только не иссяк, но даже еще возрос, особенно после последних событий, когда Стэн прибрал к рукам его дальневосточные контракты.

Влад встретил его в своем кабинете привычным кислым выражением на лице и крепким рукопожатием.

– Она только что заснула, – сообщил он, указывая Хану на кресло. – Я так и не смог добиться от нее ни слова. Знаешь, у меня подозрение, что это не просто шок, а что-то более серьезное. Окажется ли она тебе полезной, если у нес не все в порядке с рассудком?

– Это как раз то, что мне нужно для моих планов, – отозвался Хан. – Хотя обычно я предпочитаю работать с нормальными людьми. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду.

– Да уж, – сказал Влад. – Понятие нормальности стало в последнее время весьма растяжимым! Да ты присаживайся, в ногах правды нет.

Но Хан отмахнулся.

– Обойдусь. Я не затем пришел, чтобы торчать в твоем занюханном кабинете. Веди меня к ней, у меня совершенно нет времени.

– Но она спит!

– Придется очень нежно ее разбудить.

Влад знал, что спорить с Ханом бесполезно. Ни к чему хорошему спор не приведет – будут раздраженные крики, ожесточенные жесты, брызги изо рта, и даже самый упрямый человек в конце концов махнет на все рукой и скажет: «Черт с тобой, делай что хочешь!» Да, сложный человек Хан. И чертовски тяжело быть его другом. Тем более если эта дружба длится вот уже сорок лет, зародившись еще в те стародавние времена, когда не было ни Хана, ни Влада, а были Сережка Степченко и Владик Жиров, худющие, стриженные под «ноль» мальчишки в мешковатых одеждах, доставшихся им от старших братьев. Давненько это было!

Не сказав больше ни слова, Влад вышел из кабинета и повел Хана по этажам и переходам к палате номер 401, где и находилась сейчас та пациентка, к которой проявлял столь пристальный интерес его друг Хан.

Всю дорогу Влад молчал, Хан же наоборот – разговорился вдруг, стал многословен и все время пытался ему что-то объяснить, и было невооруженным глазом заметно, что чувствует он себя не совсем уютно из-за своего упрямства. Когда они подошли к двери с матовым стеклом по центру, на котором красной краской стоял трафарет «401», из палаты вышла молоденькая медсестра в высоком колпаке и, увидев Влада, смущенно заулыбалась. Влад тоже ей улыбнулся. «Ах ты, старый кобель», – довольно подумал Хан.

– Как она? – спросил Влад у медсестры.

– Спит, – отозвалась та.

Влад глянул на Хана так, будто хотел сказать: «Ну, что я тебе говорил!», но Хан и бровью не повел.

Они вошли в палату. Это был небольшой одноместный бокс, в который, по настоятельной просьбе Хана, Влад перевел пациентку в первый же день ее пребывания в больнице. Хан изо дня в день в течение целого месяца ждал ее пробуждения и готовил разговор, который вести в общей палате на четыре-шесть койко-мест было просто невозможно.

Бокс был маленький – около двух метров в ширину и около трех в длину. Поперек по центру стояла кровать, в изголовье – белая тумбочка, на которой в медицинском стакане с носиком стоял очень милый букетик полевых цветов. Узкое оконце было задернуто белыми занавесками, но солнце уже поднялось над тополями во дворе и прямой наводкой било точнехонько в окно, и временами казалось, что белая ткань вот-вот обуглится, вспыхнет и весело займется жарким алым пламенем.

Под окном одиноко стоял чуть покосившийся деревянный стул. Хан пододвинул его поближе к кровати, сел, закинул ногу на ногу и жестом дал понять Владу: «Дальше я все сделаю сам, оставь нас одних». Закусив губу, Влад кивнул, пристально посмотрел на спящую пациентку, снова кивнул и покинул бокс.

Какое-то время Хан сидел в полной тишине и неподвижности, собираясь с мыслями. Он очень долго готовил свою речь, ежедневно прокручивал се в голове, каждый раз добавляя что-то новое, более убедительное, но сейчас не знал, с чего начать. Он даже начал испытывать нечто похожее на волнение и, чтобы не поддаться ему, осторожно взял Бекки за подбородок, повернул ее лицо к себе и слегка шлепнул по шоке.

Она мелко вздрогнула. Хан тут же отшатнулся от нее, сцепил пальцы замком и изобразил доброжелательную улыбку.

Час, которого он так долго ждал, наконец пробил.

Веки у молодой женщины чуть шевельнулись, стало заметно, как бегают под ними глазные яблоки, а потом вздрогнул и пушок длинных ресниц, и глаза слегка приоткрылись. Ресницы слиплись, и разлепить их ей удалось лишь после некоторого усилия, зато глаза раскрылись настолько широко, что Хан почувствовал, как сжалось у него сердце. Глаза были огромные и какие-то пустые, радужные оболочки – цвета каштана, мелкие точки черных зрачков направлены прямо ему в переносицу. Он даже почувствовал, как засвербило у него между глаз. И тогда он потер рукой переносицу и громко сказал:

– Доброе утро…

Взгляд женщины не утратил своей пустоты.

– Доброе утро, – повторил он. – А для вас оно действительно доброе, Лариса Семеновна.

Часть пустоты в ее взгляде уступила место легкой заинтересованности.

– Да-да-да, я говорю совершенно искренне. – Хан сказал это и понял вдруг, что совершенно не верит в собственные слова, и это было плохо, потому что женщина, которая лежала перед ним на кровати и продолжала взглядом буравить его переносицу, совершенно явно ждала продолжения – продолжения искреннего и убедительного, иначе она просто не станет с ним разговаривать.

Чтобы выиграть время, Хан, насколько это было возможно, ласково улыбнулся ей и сделал жест, который должен был означать: «Все обстоит так, как обстоит, и я тут совершенно ни при чем…»

Потом он сказал:

– Наверное, вы сейчас спрашиваете себя, Лариса: «Что это за тип и что ему от меня понадобилось?» Совершенно справедливый вопрос. И я отвечу вам на него очень коротко: «Я ваш друг, Лариса. Старый добрый друг».

Бекки на секунду устало прикрыла глаза и отвернулась. Было ясно, что в «старых добрых друзей», тем более невесть откуда взявшихся, она не очень-то верит. Но Хан был убежден, что она заговорит, – просто ей надо еще немного времени, чтобы окончательно прийти в себя и осознать реальность. Очень тяжелую и очень печальную реальность.

И Хан не ошибся. Молчание в палате длилось не более полминуты, потом Бекки повернула к нему голову и едва слышно спросила:

– Что с моим сыном?

Хан опустил глаза. Это означало полное понимание и уважение к ее горю.

– К сожалению, Лариса, по этому поводу я не могу сообщить вам ничего утешительного. Очень неприятно, что именно мне выпало сообщить вам эту новость, но бандиты застрелили его, Лариса. Я похоронил его рядом с отцом.

Бекки зажмурилась. Хан ждал, что она сейчас заплачет, застонет или у нее начнется вполне понятная истерика, но ничего подобного не произошло. Полежав некоторое время с закрытыми глазами и крепко сжав маленькие кулачки, Бекки трижды глубоко вздохнула и снова устремила на него взгляд.

– Как давно это было?

– С тех пор прошел месяц.

– Я так долго была без памяти?

– Да, Лариса Семеновна… К сожалению.

– Когда меня отсюда выпустят?

– Вы хотели сказать «выпишут»? Это не тюрьма, Лариса, это больница. А с выпиской, я думаю, врачи тянуть не будут. Похоже, ваше физическое состояние быстро приходит в норму.

– Кто? – спросила Бекки.

Хан набычился.

– Простите, Лариса, я вас не совсем понял!

– Кто это сделал с моей семьей? Их поймали?

Хан понимающе кивнул, но тут же развел руками, чтобы Бекки не истолковала неправильно этот кивок.

– Мне известно, кто это сделал, но милиция, к сожалению, оказалась бессильной. Это бандит очень высокого ранга, чтобы милиция могла его так запросто арестовать. Там ведь тоже работают обычные люди, с обычными проблемами и обычными семьями, как у всех.

– А вы разве не из милиции?

Хан помотал головой.

– К этому ведомству я не имею никакого отношения. Я по другой части.

– И по какой же, если не секрет?

– Вы можете мне не верить, Лариса, но я действительно ваш друг. Именно я поместил вас в эту клинику, не сочтите это попыткой покрасоваться перед вами. Я хорошо знал вашего мужа, Андрея. В свое время я предупреждал его, что негоже вести дела с таким человеком, как Стэн, и что их дружба не может длиться долго. Так оно и оказалось. Андрей был хорошим парнем, но редко слушал советы старших.

Хан замолчал; подумал, что не стоило, пожалуй, так резко осуждать ее мужа – для нее все происшедшее еще не было событием месячной давности, как для него и остальных, – для нее все это произошло буквально вчера. Она умная, она не может не понимать, что во многом вина за случившееся ложится на плечи ее покойного мужа, но она всего лишь женщина, и ей нужно время, чтобы пережить это.

– Лариса, – сказал он осторожно. – Не поймите меня превратно, я вовсе не хотел говорить ничего дурного о вашем муже. Я просто хотел, чтобы вы мне поверили. Вы мне верите?

Ответом ему был ничего не выражающий взгляд. Верила она ему или нет – этого он так и не понял. Он даже подумал, что слишком поторопился и лучше перенести этот разговор на другой день, как она вдруг слегка приподняла голову с мятой подушки и сказала:

– Вы так и не ответили мне. Кто вы такой?

– Меня зовут Сергей. Сергей Петрович Степченко. Многие называют меня Ханом, но мне это не очень нравится. С вашим мужем мы познакомились около двух лет назад, когда мои коммерческие интересы пересеклись с его коммерческими интересами, и долгое время мы оба извлекали из этого порядочную выгоду. Так могло бы продолжаться и дальше, но Андрей позарился на деньги одного очень нехорошего человека. Его зовут Стэн. Вам что-нибудь говорит это имя?

Женщина медленно опустила веки.

– Да, я слышала это имя от мужа.

– Это не имя, Лариса, – сказал Хан. – Как ни печально, это обычная бандитская кличка, и с тем, кому она принадлежит, не стоит иметь дело здравомыслящему человеку. К сожалению, Андрей понял это слишком поздно, хотя я и пытался удержать его от этой связи.

– А Пашка? – тихо спросила Бекки.

– Что – Пашка?

– Вы врете, они не могли его убить… Зачем им убивать пятилетнего мальчика? Его похитили.

Она ничего не спрашивала, она просто хотела преподнести свои слова как непреложный факт, по секунду спустя Хан понял, что она и сама не верит в то, что говорит, потому что она вдруг махнула рукой и снова уронила- голову на подушку. Раздался протяжный всхлип. Он понял, что сейчас очень удобный момент, что надо продолжать, но вдруг испугался: а не возымеют ли его слова эффект, обратный ожидаемому? Может, лучше тихонько извиниться и уйти, оставить ее один на один с теми фактами, которые он ей поведал?

Он поднялся со стула и положил руку Бекки на плечо.

– Лариса Семеновна, может, мне уйти?

– Нет, останьтесь!

Ответ прозвучал столь резко, что от неожиданности он отдернул руку, словно обжегшись.

– Останьтесь, – повторила Бекки.

Он снова сел на стул.

– Зачем вы пришли?

– Хм… Все это время я беспокоился о вашем состоянии и не мог не прийти, узнав, что вы наконец очнулись. Я старый бывалый человек, Лариса, и чувствую себя в некотором роде обязанным…

Он чувствовал, что говорит какие-то стандартные, избитые фразы, но поделать с этим ничего не мог: она задавала конкретные вопросы, и он должен был отвечать столь же конкретно, чтобы не вызвать подозрений.

– Обязанным мне? Но я вас совсем не знаю.

– Зато я хорошо знал вашего мужа.

– Вы хотите мне чем-то помочь?

Вскинувшись, он развел руками.

– Все, что в моих силах, Лариса. Лечение, жилье, деньги, если понадобится…

– Забудьте об этом, – сказала она. – Жилье у меня имеется.

– Но это уже совсем не то жилье, к которому вы привыкли, – заметил он осторожно. – Ваш муж был не очень удачливым бизнесменом, он наделал массу долгов.

Она пропустила эти слова мимо ушей.

– Забудьте. Единственное, чего я хочу, чтобы тот человек был наказан. Это вы сможете сделать?

– Наказан… – задумчиво повторил Хан, внутренне возликовав: разговор наконец-то вошел в нужное русло. – Хм… Я уже говорил вам, Лариса, что Стэн – не простой бандит с большой дороги, голыми руками его не возьмешь. И потом: мне не совсем ясно, что вы имеете в виду под словом «наказан».

– Ну должны же принять какие-то меры. Суд, милиция.

– Милиция, как я уже сказал, тут совершенно бессильна, – прервал ее Хан. – Даже если мы с вами подадим на него в суд и найдем доказательства его вины, не думаю, что результат будет благоприятным. Черт возьми, мы с вами не в Америке, Лариса, подобные дела у нас так не делаются!

– А как у нас делаются подобные дела?

– Быстрее и жестче, чтобы самому не оказаться в проигрыше.

– Что вы этим хотите сказать?

Хан издал тяжелый вздох, который должен был означать стремление помочь несчастной женщине и вместе с тем – осознание сложности поставленной перед ним задачи.

– Во-первых, Лариса, я хочу знать: действительно ли вы намерены призвать к ответу этого человека?

Взгляд Бекки ясно дал понять, что комментарии излишни.

– Тогда, во-вторых, я хочу объяснить вам создавшееся положение. Если действовать в рамках нашего несовершенного законодательства, то мы окажемся в проигрыше, даже не успев начать дело. Это первый постулат. Второй постулат: начав дело, мы обязаны будем довести его до конца. Назад у нас с вами пути не будет, Лариса. И, наконец, третье: для Стэна и его людей вы мертвы; похороны проходили в большой секретности, да и Стэна уже давно нет в Городе, так что ему неизвестно, что вам удалось выкарабкаться. А также то, что к этому был причастен я. И мне бы очень не хотелось, чтобы он об этом узнал. Вы согласны с моими постулатами?

– Согласна, – подумав, медленно отозвалась Бекки. – Но я не совсем понимаю, к чему вы клоните?

– Уверен, Лариса, что ваши мысли совпадают с моими. Стэн – известная сволочь, он принес горе не только вам. Вы – лишь продолжение весьма трагической эпопеи. И в ваших силах положить этому конец. Охрана у него поставлена слабо, вот только свое местонахождение он всегда тщательно скрывает. Но это я возьму на себя. А уж дальше – ваше дело.

С округлившимися глазами Бекки приподнялась на локтях.

– Вы хотите сказать, что я должна его убить?

– А разве вам самой этого не хочется? Не надо кривить душой: этого хотят все, кто когда-либо имел дело со Стэном, но еще ни у кого пережитое горе не превалировало над страхом перед ним. Вы же, Лариса, в данном случае исключение. Вы единственная способны выполнить наш план.

Хан чуть было не сказал «мой план», но вовремя спохватился. Бекки раздвинула локти и рухнула на подушку.

– Уходите, – сказала она, не глядя на Хана.

Хан не шелохнулся. Он не мог поверить, что все его планы пошли коту под хвост.

– Уходите, – жестко повторила Бекки. – Мне все надо обдумать. Одной!

Хан встал. Вынул из кармана визитную карточку и положил на тумбочку у кровати.

– Что ж, это ваше право, – сказал он. – Ей-богу, я искренне хочу вам помочь, – он кивнул на визитку. – Вы всегда сможете найти меня по этому телефону, это сотовый. До свидания, Лариса.

Повернувшись, он вышел из палаты. Когда дверь за ним закрылась, Бекки натянула одеяло на голову, и из- под него донесся приглушенный плач.

Когда они подошли к выходу, к распахнутым в духоту июльского дня дверям, эхо от их звонких шагов еще слышалось где-то в самом конце коридора. У порога Влад остановился, как будто этот исшарканный деревянный приступок был некой границей, которую он не имел права переступать. Бекки тоже остановилась. Влад протянул ей полиэтиленовый пакет с портретом инфантильного байкера на «Харлее».

– Здесь красное вино, – сказал он. – Кагор. И банка красной икры. Не магазинная, это мне приятель привез с Камчатки. Свеженькая.

Бекки хотела отказаться, но Влад не дал ей и рта раскрыть.

– Не надо ничего говорить, – сказал он. – Это не презент, это лекарство, весьма полезно для крови.

И Бекки почувствовала вдруг, что ей действительно дьявольски хочется икры с красным вином, и не нашла в себе сил отвергнуть презент.

– Спасибо, – только и сказала она, принимая пакет.

– До свидания, Лариса. Если вдруг возникнут проблемы со здоровьем, смело обращайтесь прямо ко мне.

– Да, конечно, благодарю вас. До свидания, Владислав Иванович.

Она вышла на раскаленное крылечко. Солнце внимательно оглядело ее с недосягаемой высоты зенита и сразу же начало печь. Шуршал листвой в тополях ветерок, но никакой прохлады не нес, скорее наоборот – обдавал густым жаром, который буквально иссушал кожу, отвыкшую за месяц от воздуха и солнца.

Она прошла через больничный двор, то и дело сдувая липнущий к лицу аллергический тополиный пух, который снегопадом сужал поле видимости и белым покрывалом застилал бордюры асфальтовых дорожек. Кое-где дорвавшиеся до свободы мальчишки в больничных пижамах бросали па это покрывало зажженные спички, и тогда оно вспыхивало, и желтое пламя как по бикфордову шнуру устремлялось вдоль бордюра. В другое время Бекки ни за что не позволила бы себе спокойно пройти мимо этого опасного безобразия, и в лучшем случае отобрала бы у мальчишек спички, но сейчас она почему-то не чувствовала в себе желания вмешиваться в чьи бы то ни было дела. Желание у нее было одно: поскорее вернуться домой и увидеть, что с Пашкой все в порядке, что он жив и здоров, что бы там ни говорил ей давешний визитер, назвавшийся Сергеем Петровичем Степченко. Она не верила ему. Бандиты не могли убить ее сына – пусть они убили Андрея, пытались убить ее саму – но зачем лишать жизни пятилетнего мальчика? Не фашисты же, они, в самом деле, наверняка у кого-то из них есть и свои дети! Нет-нет, Пашка жив, наверное, он сейчас сидит дома или у соседей и ждет не дождется, когда вернется из больницы мама…

Пропустив летящий «уазик» «Скорой помощи», она прошла сквозь главные ворота и оказалась на улице. Местность, да и сама больница, были совсем незнакомыми. Странно, но за последнее время Бекки ни разу не задумывалась, в какой части города пребывает, и только сейчас, оказавшись за оградой больничного корпуса, поняла, что совершенно не знает, где находится. Значит – от дома далеко. Впрочем, там, вдалеке, за тополями, виднеется длинная мачта с прожекторами – уж не стадион ли это, мимо которого она несколько лет назад и три года кряду ездила на занятия в педагогическое училище?

Бекки вышла на затененный тополиными лапами тротуарчик и пошла по нему в надежде выйти к остановке автобуса. В кармане у нее бренчала кое-какая мелочь, которой хватило бы на билет – не более. Впрочем, ей ничего сейчас не было нужно. Просто хотелось домой.

Автобус пришел не скоро. Солнце пекло все яростней, поначалу Бекки попыталась укрыться под тополиной листвой, но вскоре поняла, что тень не спасает от страшной духоты. Она свирепствовала повсюду, где только возможно, и к тому времени, когда пышущий жаром автобус медленно вырулил из-за далекого поворота, Бекки чувствовала, как текут по спине струйки пота. По лицу и по груди тоже тек пот, и это было очень неприятно, тем более что вдруг активизировались огромные лохматые комары, налетевшие оголтелой стаей из ближайших кустов, так что последние минуты ожидания автобуса превратились в настоящую пытку.

Автобус оказался пуст. Кондуктор сонно прел где- то в начале салона и не мог найти в себе силы отправиться в далекое путешествие через весь салон, чтобы обилетить свою единственную пассажирку. Маршрут автобуса – «53» – ей был незнаком, и она во весь голос спросила:

– До «Маяковского» доеду?

«Маяковский» был известным городским кинотеатром, от которого было рукой подать до дома Бубновых, но то ли кондуктор очень редко посещал кинотеатры, то ли попросту еще не до конца проснулся, он буркнул что-то невнятное, почти не разжимая губ, и снова засопел, густо и неприятно потея.

До «Маяковского» они добрались через полчаса. Автобус к тому времени уже успел наполниться, стало нечем дышать и тошнотворно пахло потом. Кондуктор в конце концов нашел в себе силы проснуться и приступил к своим обязанностям, громко оповещая пассажиров: «Расплачиваемся, граждане, расплачиваемся!»

Бекки сошла на остановке, протиснулась сквозь толпу желающих наполнить автобус под завязку и торопливо направилась к дому. С каждой минутой она все больше ускоряла шаг, не в силах совладать с нахлынувшим на нее волнением: «Господи, там же Пашка меня ждет, а я тут еле телепаюсь! А может, у него нет ключа и он ждет меня где-то у соседей или еще того хуже – на улице, на жаре, голодный и брошенный!» Она все еще не могла осознать, что с тех пор, как в последний раз видела сына, прошло больше месяца, так же как не могла принять того, что его уже нет в живых. Скорее всего это была просто защитная реакция мозга – Бекки всегда считала, что если с ее сыном случится что-то страшное, то она вряд ли это переживет. И теперь, когда произошло все ЭТО, сознание отказывалось принимать действительность. Она даже не осознавала того, что этот отказ от реальности продлится очень недолго, лишь до той минуты, когда откроются двери ее квартиры…

К дому Бекки подошла совершенно уверенная в том, что сын дожидается ее на скамейке у подъезда, грустный и усталый от долгого ожидания. Но Пашки на скамейке не оказалось. Там сидела соседка из квартиры снизу, Наталья Санькова, дородная краснощекая женщина, в свои тридцать лет успевшая трижды побывать замужем, от каждого мужа заиметь по ребенку и в настоящее время вновь пребывающая в состоянии холостяцкого оцепенения. Едва приметив приближающуюся к ней Бекки, она тут же потянулась за сигаретой. Бекки подошла, натянуто улыбаясь.

– Здравствуй, Наташа, – сказала она, озираясь, ища глазами среди играющих во дворе детей сына. – Что-то Пашки моего не видно. Он не у тебя, случайно?

Наталья ответила не сразу. Какое-то время пялилась на Бекки, разинув рот, а когда поняла, что это вовсе не шутка, что ее соседка вовсе не способна на шутки такого рода, сразу отвернулась.

– Н-нет, – ответила она коротко. – Не знаю.

– Ты его не видела?

– Нет, – все так же односложно отозвалась та.

Бекки вздохнула и вошла в подъезд. Повернув в замочной скважине ключ, удивилась – замок был закрыт на один оборот. Как же так? Она же всегда наказывала Пашке, чтобы он, уходя из дома, закрывал замок на два оборота. Неужели он снова забыл все ее напутствия?

Открыв дверь, она вошла в квартиру. И окаменела. Прихожая была пуста. Совсем. Ничего, кроме линолеума на полу и кучи ненужного хлама в ней не было. Все еще не в силах ничего понять, она прошла на кухню. Там ее встретила та же картина – голый линолеум, голые стены, даже электрическая плита, которую они купили всего полгода назад, куда-то исчезла. Да что там плита – табуреток и тех не осталось. Лишь пакеты с крупой, макаронами и прочей дребеденью навалены по углам. И одинокий фикус на подоконнике.

Как околдованная, Бекки опустила пакет с презентом Влада на пол и подошла к тому месту в углу, где когда-то стояла мойка с шикарным итальянским смесителем. Сейчас там ничего не было, лишь торчали из стены две трубы с затянутыми вентилями да валялись на полу гофрированные шланги.

– Что это значит? – сама у себя спросила вслух Бекки, но еще не успела закончить фразу, как в памяти всплыли слова Хана: «Это совсем не то жилье, к которому вы привыкли. Ваш муж был не очень удачливым бизнесменом, Лариса, он наделал кучу долгов…»

Но она все еще не могла поверить в это. Она кинулась в комнаты, в надежде застать там совершенно иную картину, но ее надежды были напрасны – квартира была пуста. В Пашкиной комнате валялись на полу книги и всякий хлам – и все. Пашки не было.

«Да мало ли где он может быть? – поторопилась успокоить себя Бекки, чтобы осознание страшной реальности не успело заполнить пустоту, возникшую в мозгу после известия, которое ей принес Хан. – Он мог уйти гулять с друзьями, мог пойти в кино! Конечно, никогда раньше он этого не делал, тем более без моего разрешения, я даже не позволяла ему уходить со двора, ведь ему всего пять лет. Но меня так долго не было!»

Это было помутнение. Забыв обо всем, она кинулась прочь из квартиры, на улицу, чтобы немедленно отыскать среди играющих там детей своего сына или хотя бы узнать у них, где он может находиться.

Натальи на скамейке уже не было, там сидели девчонки и играли в «колечко-колечко».

– Настя, Настенька! Ты моего Пашку не видела? Нигде его нет, окаянного, ни дома, ни во дворе!

Она смотрела на семилетнюю Настю, как на последнюю свою надежду, как потерпевший кораблекрушение смотрит на горизонт в надежде увидеть дымок парохода, но в ответ последовали лишь пожатие плечами и недоуменный взгляд.

– Вы что, тетя Лариса, он же умер.

– Да! – тут же поддакнула крошечная Дашутка Лежнева. – Его давным-давно похоронили.

«Дети, девчонки, ни черта они не понимают! Понапридумывали всякой ерунды, даже слушать противно!»

Махнув на бестолковых девчонок рукой, она бросилась прочь от подъезда, к большому тополю во дворе, где на длинной нижней ветке раскачивались мальчишки, похожие на чумазых мартышек.

– Костик, Костик! Ты Пашку моего не встречал?!

Не отвечает Костик, не может понять, чего добивается от него эта странная женщина, мама мальчишки, которого похоронили целый месяц тому назад.

– Лешенька, а ты не видел его? Леша, отвечай!

Помутнение постепенно перешло в помешательство. В эти минуты она совершенно не осознавала себя, даже не помнила, что делала потом, когда мальчишки испуганно поспрыгивали с тополя и разбежались в разные стороны, подальше от этой странной женщины.

Кажется (но за точность она не ручалась), она металась по двору, звала сына, но он не отзывался, и она никак не могла понять – почему, а потом вдруг опомнилась, когда Наташа Санькова и дядя Миша из третьего подъезда взяли ее под руки и, говоря успокоительные слова, повели прочь со двора, где все смотрели на нее как на сумасшедшую. Да она и была такой в те минуты.

– Не надо тебе сейчас оставаться одной, – говорила Наташа. – Ты не ходи домой. Пойдем ко мне. Я накормлю тебя, выпьем по рюмочке!

– Да, Лариса, Наташа права, – говорил дядя Миша, помогая ей подняться по ступеням. – Тебе надо выпить.

Она не отвечала, послушно передвигая ногами. Но когда они поравнялись с ее квартирой, вырвалась из их рук, влетела внутрь, и захлопнула за собой дверь. Накинула цепочку, не понимая, зачем это делает, и прислонилась спиной к голой стене. С собачьим поскуливанием сползла по ней на пол, прямо в пыль, перемешанную с тополиным пухом, и, прижавшись лбом к линолеуму, во весь голос зарыдала. В дверь стучали, но она ничего не слышала. Потом принялись звонить, она по-прежнему не реагировала. «Лара, Ларочка, не дури! – кричала из-за двери Наташа. – Открой, я с тобой посижу, душу друг другу изольем! Лариска, не будь дурой!» Должно быть, она решила, что Бекки может покончить с собой.

И не ошиблась. Не отзываясь на крики из-за двери, Бекки лежала на полу еще какое-то время, пока не почувствовала в себе силы подняться на ноги. Наташа уже не просто стучала – она долбила в дверь ногой и одновременно давила на кнопку звонка в некоем сбивчивом, одной ей понятном ритме.

– Наташка, перестань, – сказала Бекки отчетливо. – Хватит ломиться, со мной все в порядке.

– Точно? – спросила Наташа.

– Совершенно точно. Иди домой, ничего со мной не случится.

Она говорила эти слова, а сама уже направлялась к ванной, где хранилась крепкая бельевая веревка.

Наташа больше не звонила – должно быть, ушла, уверившись, что с соседкой ничего страшного не случится. Бекки вошла в ванную, нашла на полке веревку, и, тихо бормоча себе под нос: «Так надо, Бекки, так надо. Это не страшно и не больно, тебя уже один раз пытались задушить, ты знаешь, что это такое», вошла в гостиную. Подняв голову, взглянула на то место на потолке, где когда-то висела роскошная хрустальная люстра, а сейчас зияла темная дыра, из которой торчал хищный крючок. «И люстру забрали, сволочи, – шептала она, оглядываясь по сторонам в надежде найти хоть что-то, что могло бы сойти за табурет. – Все забрали, сволочи. И Андрея, и Пашку! И меня забрать хотели…» Она выглянула на лоджию и обнаружила там деревянный ящик. Довольно расшатанный, но ничего – выдержит. Она вытащила его на середину комнаты и поставила под крючок.

«В самый раз. Как будто специально для этого создан.»

Она встала на ящик, он зашатался, но она устояла, придержавшись за потолок.

«Ничего, это не долго…»

Быстро соорудив петлю, она надела ее себе на шею, набросила веревку на крюк, вытянула ее на нужную длину и привязала.

«В книгах, помнится, в подобных случаях что-то говорили про мыло, – вспомнила она вдруг. – Странно, зачем нужно мыло? Это же так просто…»

Взявшись за веревку обеими руками, она дернула ее и тихонько порадовалась: держится крепко.

«Сейчас, Пашенька, подожди, – подумала она. – Я иду к тебе».

Напоследок глубоко вздохнув, она отпустила веревку. Ящик зашатался. Она взмахнула руками, машинально пытаясь сохранить равновесие, и какое-то время ей это удавалось, но потом она услышала сухой хруст, когда ящик сложился на стыках, и в голове у нее сразу же зазвенело. Это было совсем не так, как в первый раз, это было гораздо больнее, и она сразу поняла, что сделала что-то не так. Петля не затянулась, узел на ней был слишком крепким, чтобы дать веревке проскользить в нем, и веревка очень больно давила на подбородок, а узел столь же больно давил на затылок, и было такое чувство, словно какой-то ошалевший от пьянства великан пытается оторвать ей голову. От боли она закричала, дергаясь в петле, как марионетка на нитях, но от этого стало только больнее. Зрение пропало, хотя глаза у нее были широко раскрыты, она попыталась ухватиться за веревку рукой, но не смогла ее поймать и забилась в судорогах.

Как видно, Бог уже давным-давно знал, когда и как ей суждено умереть, и его планы на ее счет никак не были связаны с веревкой. После долгих мук в незатянутой петле голова ее все же выскользнула из веревки, и Бекки рухнула вниз, прямо на покореженный ящик, окончательно сломав его своим телом. Доски ударили по позвоночнику, щепки впились в спину, но этой боли она уже не чувствовала. Она вообще ничего не чувствовала. Пришло вдруг невероятное облегчение и столь же невероятное равнодушие – ни о чем она больше не думала и ничего больше ей не хотелось. Она просто лежала в неподвижности и наслаждалась отступающей вдаль болью. Так она пролежала очень долго, может быть, час, может быть, два. Времени она не ощущала. В звенящей голове то и дело проскакивала одна и та же мысль: «Пашенька, прости меня, у меня ничего не получилось… Пашенька, прости…»

Когда она смогла пошевельнуться, дело уже шло к вечеру – это она поняла, увидев в окне низко торчащее в тополях красное солнце. Звон в голове притих, зато она стала чувствовать боль и, скривившись, выдернула из бока длинную щепку. На белой блузке появилось и тут же расползлось большое кровавое пятно. Она чувствовала, что в спине торчит еще одна щепка, но никак не могла до нее дотянуться, а когда ей это наконец удалось, то она громко вскрикнула, извлекая ее из проткнутых мышц. Кровь бежала по телу, но она не обращала на нее внимания. Тяжело поднявшись с пола, она сняла окровавленную одежду, бросила се и отправилась в душ. Забравшись в ванну, она включила воду, села на холодный фаянс и, обхватив себя за колени, долго сидела под студеными струйками, постепенно коченея и покрываясь «гусиной кожей». Она плакала, но слезы моментально смывались водой.

Она могла бы сидеть так еще очень долго, если бы снова не раздался звонок в дверь. «Позвонят и уйдут», – решила она, не пошелохнувшись. Визитер, однако, оказался настойчивым и не думал сдаваться. Тогда она выбралась из ванны, обтерлась найденным на полке единственным полотенцем и вышла в прихожую.

– Кто? – спросила она, вытирая мокрые волосы, с которых текли на линолеум потоки воды.

– Это я, – послышался осторожный Наташин голос. – Ты как?

– Нормально. Что тебе надо?

– Да нет, ничего. Просто проверить хотела.

– Проверила?

– Проверила.

– До свидания.

Не желая больше разговаривать, Бекки ушла в комнату и надела свою окровавленную одежду, не представляя, что делать дальше.

А дальше она просто легла на голый пол, закрывшись руками от бьющих в голое окно прощальных лучей солнца, и, свернувшись калачиком, крепко зажмурилась. Она не хотела видеть пустоту, которая ее окружала и ощущать пустоту, царившую у нее внутри.

Ей было очень плохо. Так плохо, что нормальному человеку это даже представить себе невозможно. Она снова плакала, но уже не столь непроизвольно, как вначале, – сейчас она хотела этого, надеялась, что от слез полегчает, все ждала, когда камень спадет с души, но момент этот никак не хотел наступать. Наоборот – с каждой минутой камень становился все тяжелее, и скоро она поняла, что слезы не помогут. Слезы еще никогда и никому не помогали.

Когда она нашла в себе силы вновь открыть глаза, солнце уже успело закатиться за скрытый домами горизонт, и в комнате, как и за окном, стало темно. Все люстры, торшеры, бра и прочая осветительная техника, которая раньше в квартире была в изобилии, ныне отсутствовала, плафон с лампочкой остался лишь в ванной, и она решила довольствоваться хотя бы им. Распахнув двери ванной на всю ширину, она зажгла свет и тут же вспомнила о презенте Влада. Это было весьма кстати, потому что она вдруг почувствовала зверский голод. Достав из пакета кагор и икру (к счастью, банка оказалась стеклянной, а не железной, с обычной крышкой на резьбе, и консервный нож не понадобился), она расстелила пакет прямо на полу, сымитировав наличие скатерти, и щепкой от ящика вдавила пробку внутрь бутылки. Отпила немного прямо из горлышка, двумя пальцами зачерпнула из банки икру и отправила в рот. Влад не обманул – икра действительно была свежая, без малейшей горчинки, малосольная, крупная и упругая. нисколько не давленная. Сама не заметила, как съела почти всю банку, прямо так, без хлеба (да и где его было взять?), запивая сладким вином.

«Надо жить, – думала она, стараясь гнать лезущие в голову мысли о самоубийстве. – Надо жить, Бекки. Надо начать с нуля. Это не так уж сложно, ведь у тебя есть профессия, есть квартира…»

В том, что квартира по-прежнему принадлежит ей, она очень сомневалась – как видно, Андрей в самом деле имел массу кредиторов, но сейчас ей не хотелось думать на эту тему. Есть профессия и есть квартира – и баста. Все остальное будет зависеть от того, насколько быстро она оправится, придет в себя и сможет начать жизнь заново.

Надо только найти работу. Работа – вот что сейчас самое главное. Да, устроиться на порядочную работу сейчас не так-то просто, но она знает массу людей – все старые друзья Андрея, – у них свои фирмы и магазины, и наверняка кто-то сможет ей помочь.

Да, она просто начнет жизнь сначала.

Словно всего этого кошмара и не было…

* * *

Секретарша у Малянова оказалась костлявой низкорослой девицей с жидкими прямыми волосами, в общем, вид ее в представлении Бекки никак не вязался с ее должностью. Ни длинных ног, ни златокудрой копны волос, ни выпирающего далеко вперед бюста, и почему-то сразу вспомнилась старая шутка: «Не смотри, что у меня грудь впалая, зато спина колесом», и непроизвольно лезло на язык неприятное слово «страшилка».

Впрочем, голос у секретарши оказался очень приятным, прямо-таки ангельским, и Бекки немедленно прониклась к девушке симпатией.

– Я могу вам чем-то помочь? – спросила «страшилка».

Бекки кивнула.

– Мне нужен Малянов Дмитрий. Отчества, простите, не знаю. Он у себя? – она кивнула головой на двери кабинета.

– Да, конечно, и как раз свободен.

«Страшилка» в мгновение ока оказалась у дверей и распахнула их перед Бекки.

– Дима, к тебе посетитель!

Бекки подумала, что если уж «страшилка» называет своего начальника по имени, значит, между ними наверняка имеется личная связь, но вместе с тем никак не могла представить себе, как рослый красивый Малинов, «гроза женщин», занимается сексом с этой замарашкой. Что-то тут не так. И она решила: «Малянов – нарочно завел себе страшненькую секретаршу, чтобы не ревновала жена».

Малянов, хозяйски развалившись в неустойчивом на вид кресле, сидел за большим черным столом, с деловым до неприличия видом уткнувшись в какую-то бумагу. Когда Бекки вошла, он сразу отбросил бумагу и вышел из-за стола, протянув к Бекки свои огромные руки.

– Здравствуй, Лариса, – сказал он, и они обменялись легким рукопожатием. – Рад видеть тебя живой и здоровой.

Он выдвинул из-за стола еще одно кресло и указал на него рукой: «Присаживайся». Бекки села. Малянов кинулся к бару у стены.

– «Мартини» с тоником? Или, может, чего покрепче?

– Спасибо, ничего не надо. Я пришла по делу.

Малянов прикрыл бар и с интересом повернул к ней голову. Впрочем, особого энтузиазма в его взгляде заметно не было. Как видно, он очень опасался тех дел, по каким могла пожаловать к нему вдова не так давно убитого человека.

– Тебе нужны деньги? – спросил он прямо.

Но Бекки только пожала плечами.

– Конечно, деньги мне тоже нужны, но я не хочу ничего брать в долг. Прежде всего мне нужна работа. У тебя крупная фирма, Малянов, наверняка в ней и для меня найдется местечко.

Малянов тут же скуксился. Как видно, мысль о работе ему не очень понравилась. Он вернулся за стол и с шумным вздохом опустился в кресло. По выражению его лица Бекки моментально поняла, что Малянов не даст ей работы. И поняла почему. Впрочем, Малянов не стал кривить душой, бормотать что-то неопределенное и уходить от прямого ответа. Он был откровенен.

– Я должен объяснить тебе одну вещь, Лариса, – сказал он, глядя на запечатанное белыми жалюзи окно. – Дело в том, что твой муж – земля ему пухом – за несколько последних месяцев наделал такое количество глупостей, какого не совершил, наверное, за всю свою жизнь. И самая большая его глупость в том, что он связался со Стэном. Но это еще полбеды. Хуже всего то, что он решил нажиться на деньгах этого Стэна. Я, конечно, подозревал, что к добру это не приведет, но предпочел молчать – если бы дело у Андрея пошло хорошо, он мог бы заработать неплохие деньги. Но все равно это была глупость. Я очень зол на него, Лариса. Своим поступком он поставил в очень неприятное положение и своих компаньонов. Я говорю не только о себе, речь идет и о Мартынове, и о Дитрихе, и о Климове! Обо всех, кого ты привыкла считать друзьями своего мужа. Для постороннего взгляда он оказался необязательным компаньоном и несостоятельным должником, и эта неприятная этикетка автоматически приклеилась и к нам, его друзьям, которые долгое время делали с ним один бизнес.

– Я все это прекрасно понимаю, – перебила его Бекки. – Я не такая дура, чтобы мне надо было разжевывать элементарные вещи. Но согласись – в работе ты мне отказываешь вовсе не поэтому. Я права?

Малянов отвел глаза от окна, но на Бекки по-прежнему не смотрел. Теперь он принялся разглядывать свои пальцы.

– Да, – наконец сказал он. – Мне не хотелось этого говорить, но раз ты сама обо всем догадалась… Да, Лариса, я боюсь. Сейчас не то время, когда можно оказывать услуги близким людям Андрея Бубнова. Если это докатится до Стэна, я превращусь для него в «раздражающий фактор», а мне этого не хочется. Андрею надо было подумать о последствиях, прежде чем связываться с ним. Извини, Лариса, но я не могу дать тебе работы. Не обижайся. Ты же знаешь – у меня тоже семья. Танька вот-вот родить должна! Не могу. Денег – дам. Без всяких расписок. Так сказать, междусобойчик. Договорились?

Бекки помотала головой, поднимаясь с кресла.

– Пожалуй, мне пора.

– Ты не обиделась? – спросил Малянов, впервые за все время посмотрев ей в лицо.

Она усмехнулась.

– Обиделась… – сказал Малянов. – Понимаю. Но и ты должна меня понять! Знаешь, если уж ты не хочешь взять у меня деньги, то прими хотя бы совет: не ищи работу у друзей своего мужа. Никто на это не пойдет. Все боятся. Тебя будут жалеть, будут предлагать деньги, но работу тебе никто не даст. Разве что…

Уже у дверей Бекки остановилась и с интересом повернулась к Малянову.

– «Разве что»? – повторила она.

– Если хочешь, можешь наведаться к Джутову. Он всегда симпатизировал тебе. Возможно, ради тебя он сможет наплевать и на Стэна, и на самого черта. Конечно, сначала он тоже будет предлагать тебе деньги и слышать ничего не захочет о работе, но если ты будешь настойчивой… Ты меня понимаешь?

– Он что – влюблен в меня? – спросила она с усмешкой.

Малянов покрутил пальцами у лица.

– Что-то вроде того. Но не так, как ты думаешь.

– А как же?

– Весьма своеобразно. Ты сама это поймешь…

Она покинула кабинет Малянова несколько озадаченная. С Петей Джутовым они познакомились года четыре назад на одной вечеринке, которую Андрей устроил для друзей. Он отмечал какой-то контракт, который – как он тогда считал – послужит трамплином для его дальнейшего финансового роста. Позже выяснилось, что Андрей вновь влип в какую-то аферу, и никакого финансового роста не последовало, а последовали очередное безденежье и скандалы по поводу выхода ее на работу, однако сейчас она думала не об этом. Она думала о Джутове. Это был языкастый парень тридцати пяти лет, смуглый и волосатый – просто патологически волосатый, – именно поэтому он никогда не расставался с карманной электробритвой на батарейках. Брился несколько раз в день во всех подходящих и неподходящих для этого местах, испытывал явное удовольствие от самой процедуры и называл себя «орангутангом», при этом оглушительно хохоча.

Особой симпатии Бекки к нему не испытывала. Впрочем, и неприязни тоже. Скорее, это был некий опасливый интерес, причем с его стороны даже интереса не было – он ее словно бы и не замечал. Так обычно относятся к ребенку: могут подарить ему подарок, сказать пару ласковых слов, но как только появляется серьезный папа – ребенок сразу отступает на второй план и его место занимает деловой разговор с серьезным родителем. Приблизительно так Бекки оценивала их с Джутовым отношения. И вот надо же – оказывается, он влюблен в нее, и не просто влюблен, а весьма своеобразно. Вот только знать бы, что Малянов имел в виду под словом «своеобразно»…

Офис Джутова располагался довольно далеко, едва ли не на другом конце города. Денег у нее не было, но идти пешком не пришлось. Желающих ее подвезти дожидаться не пришлось – не успела она пройти и нескольких десятков метров, как рядом остановилась белая «Тойота», тонированное окошко опустилось и в нем замаячила черная белозубая физиономия.

– Дэ-эвушка, такой жара на улицэ, а ты – пэшком. Са-адыс, да-авэзу с вэтэрком!

Бекки указала ему пальцем вперед.

– Катись, катись!

Кавказец разочарованно пожал плечами: «Я просто хатэл подвэзти…» – и укатил вдаль на своей «Тойоте», однако не успела ее белоснежная корма исчезнуть за первым же поворотом, как рядом вновь скрипнули тормоза. Черный джип. Она решила не обращать внимания и продолжать путь, словно ничего не произошло, но дверка джипа вдруг распахнулась, и ее окликнули:

– Бекки?

Она быстро повернула голову. Ни машины, ни парня она никогда не видела, но поскольку услышала свое старое, еще студенческое прозвище, ее разобрало любопытство.

– Разве мы знакомы?

Парню было лет около тридцати. Крупный, широколицый, с взлохмаченными здоровенной пятерней темными короткими волосами, которые торчали вверх, как щетина у обувной щетки. На носу – маленькие солнцезащитные очки. Он в упор смотрел на Бекки поверх черных стекол. Глаза у него оказались голубые, пронзительные и не выражали ничего, кроме нетерпения: «Садитесь поскорее, девушка, нечего тут народ задерживать». Одет он был в черные штаны и черную джинсовую куртку, накинутую прямо на голое загорелое тело. Рукава закатаны по локоть. На шее у него Бекки заметила золотую цепочку с оригинальным кулоном – небольшой золотой кинжал, полувытащенный из ножен, украшенных витиеватым арабским узором.

– Мы знакомы? – повторила она, не дождавшись от него ответа.

– С одного боку, – отозвался он. – Садись, не тяни.

Переваривая его ответ, она забралась в салон.

– Предупреждаю, – сказала она, – мне далеко. Почти на другой конец города.

– Куда именно?

– Площадь Калинина.

– К Джутову собралась?

Она недоверчиво скосила на него глаза. Нет, она его не знала, но слишком много он знал о ней, чтобы эта встреча оказалась случайной.

– Кто ты? – прямо спросила она.

Он не ответил, только сплюнул в окно и увеличил скорость.

– Ты был другом Андрея? Но почему тогда я тебя не знаю? Или ты недавно в Городе?

Он посмотрел на нее, как смотрят на надоевшего попрошайку.

– Нет, таких друзей, как твой муженек, у меня не водилось. Впрочем, я был в курсе всех его дел. Глупых дел, между прочим. Ты, как любящая жена, должна была на него повлиять.

Она отвернулась. Сказала негромко:

– Я пробовала. Но он меня не слушал.

– Так я и думал, – кивнул парень. – Во всяком случае, дурой ты не выглядишь.

После этих слов они замолчали надолго. Когда они были уже недалеко от офиса Джутова, парень заметил:

– Не в моих правилах давать советы, но с Джутовым рекомендую быть поосторожнее. Не тот он человек, к которому следует обращаться за помощью такой женщине, как ты.

Она заинтересовалась.

– А к кому следует обращаться за помощью такой женщине, как я? Уж не к тебе ли?

– Вполне возможно. Но своей помощи я не предлагаю, поскольку знаю, что ты все равно откажешься. Ты настороженно относишься к незнакомым людям. И правильно делаешь, между прочим.

– Разреши полюбопытствовать: откуда ты меня знаешь?

– О-о, мне многое о тебе известно! Лариса Семеновна Бубнова, в девичестве Бекетова, семьдесят пятого года рождения, замужем с 1994 года за Андреем Бубновым, местным коммерсантом с большими амбициями и крошечными мозгами…

– Его убили! – резко сказала Бекки.

– Я знаю, – спокойно отозвался он.

– Не смей говорить о нем плохо.

– Тогда я лучше помолчу. Я не могу сказать хороших слов о человеке, который осознанно отдает в руки подонков свою собственную семью.

Бекки закрыла лицо руками. Она вовсе не собиралась плакать, просто ей не хотелось, чтобы кто-то видел выражение ее лица в этот момент. Парень за рулем без стеснения резал правду-матку, и она не нашлась, что ответить. Он выражал ее собственные мысли – те самые, которым она до сих пор не дала пропуска на поверхность своего сознания!

– Что ты от меня хочешь? – спросила она едва ли не жалобно.

– Ничего, – ответил он просто. – Пока ничего. Но ты должна знать: в последнее время ты попала в поле зрения людей не самой чистой репутации. Ты им позарез нужна, и мне не хотелось бы, чтобы ты погибла, так и не узнав, в какую игру тебя втянули.

В груди у нее похолодело. Это был страх, но страх не совсем обычный – не за собственную шкуру, что, впрочем, вполне естественно, когда тебе сообщают вдруг, что твоя скромная личность заинтересовала преступников, а несколько иное чувство. Неизвестность страшила Бекки гораздо больше. Но она виду не подала, растерла ладонями щеки и спросила:

– Как твое имя, парень?

– Зови меня Маугли, – ответил он, притормаживая у светофора.

Она не смогла даже улыбнуться. Хотя нечто подобное и ожидала от него услышать – по крайней мере, знала, что подлинного имени своего он не назовет.

– Кто ты?

Парень вдруг хищно оскалился – именно так она расценила появившуюся на его лице улыбку.

– Бандит, – ответил он, ослепительно сверкнув зубами.

– Я так и думала…

Через минуту джип уже въезжал во двор здания, где на втором этаже располагался офис компании Джутова.

– Что за дело у тебя к этому типу? – спросил Маугли, когда одну ногу Бекки уже поставила на асфальт. – Неужели собираешься просить у него деньги?

– Чужие деньги мне не нужны. Мне нужна работа.

– Хочешь работать на Джутова? – он явно был удивлен. – Не лучший выбор, знаешь ли! Это тебе Малянов посоветовал?

– Господи, тебе и это известно!

– Мне известно гораздо больше. К сожалению, я не могу запретить тебе работать на Джутова, потому что взамен должен буду предложить работать на себя, а это не очень почтенное занятие. Однако предупреждаю: будь начеку. Не очень-то доверяй Джутову, у него зловредный язычок и шаловливые ручки. Так что не рассчитывай, что работа на него придется тебе по душе.

– Я не боюсь работы!

– Я не о том. Впрочем, скоро сама поймешь. До свидания.

– Прощай, – пожав плечами, отозвалась Бекки.

О Маугли она уже не думала. Она думала о предстоящей встрече с Джутовым и потому никак не отреагировала на слова, которые Маугли бросил ей уже в спину:

– Не очень-то теряй голову, когда начнутся большие неприятности. Я буду держать тебя в поле зрения. И, если понадобится, разыщу.

Она вновь пожала плечами, даже не повернув головы. А спустя секунду вообще забыла о его существовании, потому что вошла в прохладный офис и закрутила головой, читая указатели на стенах. Вскоре она остановилась перед дверью, на которой значилось: «ООО «Зебра» (оптовый магазин, ком. 306)». Чем торговал Джутов, Бекки не знала, да это ее и не интересовало – половина населения страны чем-то торговала: булавками и тесемками, памперсами и тампаксами, компьютерами и пиратскими копиями программ к ним, и Бекки нисколько не удивило бы, если бы выяснилось, что фирма Джутова распространяет порнопродукцию или лекарства с истекшим сроком годности. Сейчас ей было глубоко плевать на все. Она не побрезговала бы любой работой, подвернувшейся в этот момент.

Офис оказался крошечным, пыльным и прокуренным. Дымовые разводы витали в воздухе тут и там, было губительно душно, и в какой-то степени вызывал недоумение тот факт, что находящиеся в офисе люди не только не корчатся в предсмертных судорогах, но даже находят в себе силы смеяться над нелепыми шутками собственного производства.

Впрочем, как только Бекки вошла, смех немедленно стих.

– Лариса?! – услышала она удивленное восклицание из дымовой пелены откуда-то справа и повернулась на голос.

Туман раздвинулся, из его недр на передний план вынырнул Джутов. Лохматый, но по обыкновению свежевыбритый. В пальцах у него была зажата полуистлевшая сигарета, и он явно искал глазами что-то, способное заменить ему пепельницу, но не находил и едва сдерживал раздражение. Дело кончилось тем, что он погасил сигарету о каблук своего дорогого штиблета и забросил окурок в дальний угол, окутанный дымом. Там кто-то возмутился, но Джутов махнул на него рукой.

– Здравствуй, Лариса! – голос его, обычно такой оглушительный, в этом дыму потерял половину своей пронзительности. – Какими судьбами тебя занесло в мою берлогу? Женщине здесь совсем не место, сама видишь!

Да, она это видела. Здесь были только мужчины, от тридцати до пятидесяти, и все смотрели на Бекки с величайшим интересом и явным удовольствием.

– Я по делу, – сказала Бекки, озираясь.

Сквозь дым проступали контуры заваленного бумагами серванта у стены, на единственном в комнате столе стоял изрядно закопченный компьютер, тоже заваленный бумагами, а в углу располагался холодильник, снизу доверху обклеенный этикетками от жевательных резинок.

– Конечно-конечно, – засуетился Джутов. – Только давай пройдем ко мне в кабинет – здесь чертовски накурено!

Он взял ее под локоть и увлек за собой, к белой двери, которую Бекки только сейчас заметила. Они вошли в крошечную квадратную комнату, и Джутов поторопился закрыть за собой дверь, пока в проем не хлынул дым из офиса. «Вот, здесь легче дышится», – пробормотал он, вдруг вскочил на стол и принялся лихорадочно дергать оконную створку. Поначалу она не поддавалась, но потом вдруг послышался страшный хруст, и окно распахнулось. Прохлады, впрочем, это не прибавило – с улицы в кабинет устремился жар, пахнущий автомобильными выхлопами и раскаленным асфальтом. Джутов понял, что сделал глупость и, растерянно хмыкнув, снова прикрыл окно.

– Я могу чем-то помочь? – поинтересовался он, спрыгнув со стола.

– Именно за помощью я и пришла, – ответила Бекки.

– Вот как? – он запустил руку за пазуху и извлек ее уже вместе с бумажником. – Не надо стесняться, я хорошо понимаю твое положение. К сожалению, уберечь твою квартиру мне не удалось – тот, кто конфисковал мебель, имел на это полное право. У Андрея была масса долгов. Я не могу сказать точно сколько, знаю только, что много. Я даже не уверен, что все ограничится мебелью. Возможно, вскоре объявится претендент и на сами стены. Тысячи долларов тебе пока хватит?

Бекки помотала головой.

– Я пришла не за деньгами. Мне нужна работа, Петя. Просто работа. Я могла бы работать продавцом в одном из твоих магазинов или техничкой – кем угодно…

Джутов взглянул на нее удивленно. Для него это было немыслимо: он предлагал ей тысячу долларов, а она отказывалась и готова была работать даже техничкой! Это что – глупость? Да нет, Бекки не производит впечатление глупой женщины, наоборот – все считали ее умницей. И он лично до такой степени завидовал Андрею, что порой просто начинал беситься. Он всегда ее любил и всегда хотел, но не мог же он начать свои поползновения в тот момент, когда короткий роман Бубнова со Стэном находился в своем апогее?

– Зачем тебе работать техничкой? – недоуменно спросил он, перебрасывая бумажник из ладони в ладонь. – Это же сущие гроши. Да и работка, сама понимаешь, не интеллектуальная.

– Я согласна на любую, – быстро сказала Бекки. – На любую, которая найдется в твоей фирме. Даже не интеллектуальную и малооплачиваемую.

Джутов еще несколько секунд думал. Затем убрал бумажник в карман, сложил руки за спиной, как заключенный на прогулке, и задрал подбородок.

– Ну что ж… – сказал он. Снова помолчал, поцокал языком и наконец с коротким смешком встряхнул головой.

– Не знаю уж, понравится тебе мое предложение или нет…

– Я не привередливая.

– Да? Это хорошо. У меня свободно место личного секретаря, и я был бы рад, если бы ты согласилась. Работа не пыльная, степенная, да и плачу я прилично. Ну как, согласна? – Джутов подался к ней всем телом.

Бекки никак не ожидала такого поворота событий. Сочетание слов «личный секретарь» не казалось ей слишком привлекательным и особого доверия не внушало, однако по виду Джутова – как она ни приглядывалась – она не могла разобрать, скрывается ли что-то пошлое под этим предложением или же оно сделано от всей души. Джутов словно окаменел. Он пожирал ее взглядом, ожидая ответа, и надо было отвечать, но она не знала, на что решиться. А Джутов словно бы торопил ее с ответом, все его напряженное тело, выражение его лица, безмолвный крик в глазах – все это как будто подстегивало ее, взывало к ней: «Ну же! Соглашайся!»

Наконец она произнесла, беспомощно пожимая плечами:

– Я… Я не знаю.

Она действительно не знала. Она ждала какого угодно предложения и была готова к любой, даже самой неприглядной и тяжелой работе, но то, что предлагали ей сейчас, поставило ее в тупик.

– Я плачу хорошие деньги! – с горячностью сказал Джутов. – Понедельно. Я не обману, не беспокойся, – и он снова потянулся за бумажником.

Она заметила, как тряслись при этом его пальцы, и это ее слегка отрезвило. Но не полностью.

– Сколько? – спросила она.

– Сколько пожелаешь, – сказал он, и Бекки заметила, как сорвался при этом его голос. – Триста в неделю устроит?

Она почувствовала сомнение.

– Триста рублей? – уточнила она.

Джутов широко развел руками, как будто между ними рос баобаб, и он пытался его обхватить.

– Ну же, голубушка, не надо ценить себя столь дешево. Триста долларов, Лариса. Баксы, баксы!

Это ее отрезвило окончательно. Особенно на нее подействовало то скряжное потирание рук, когда он назвал ей сумму.

– Триста долларов в неделю… – повторила она неторопливо.

Джутов с милой улыбкой кивал в такт ее словам. Видно было, что он очень доволен собственным предложением.

– Это тысяча двести долларов в месяц. Что-то я не слышала, чтобы простые секретари получали такие деньги.

– Ты еще очень многого не слышала в своей жизни, – сказал Джутов убедительно. – К тому же эпитет «простая» к тебе совсем не подходит. Обязанности секретаря довольно разнообразны.

Его улыбка уже не казалась ей такой милой. Было в ней что-то хищное, и она впервые посмотрела на Джутова не как на приятного парня, старого знакомого ее мужа, а как на обычного «деловара», который абсолютно уверен, что за доллары может купить кого угодно, когда угодно и в каком угодно количестве. И было в этом его новом облике что-то настолько грязное, что ее даже передернуло от нахлынувшего вдруг отвращения. И она поняла, что сейчас Джутов не видит перед собой прежней Ларисы Бубновой, прежней Бекки, а видит лишь аппетитную женщину, на которую уже давным-давно положил глаз, а теперь получил возможность наложить еще и лапы. И он даже протянул их к ней, словно хотел схватить ее прямо сейчас, немедля ни секунды, но вовремя спохватился.

– Я позабочусь о тебе, – сказал он, ритмично постукивая себя кулаком в грудь. – Со мной ты ни в чем не будешь знать нужды. Это я могу гарантировать!

Он говорил так, словно не работу ей предлагал, а звал замуж. Только звучали его слова слишком пошло. Будто перед ним была проститутка.

– Извини, – сказала она. – Я передумала. Мне не нужна работа.

Она развернулась и хотела без лишних слов покинуть кабинет, но в последний момент почувствовала, как ей на плечо легла тяжелая рука.

– Бекки, подожди! Я тебе все объясню.

Она помотала головой.

– Нет, спасибо. Не стоит.

Но Джутов не дал ей двинуться.

– Все равно тебе некуда больше идти, разве ты этого еще не поняла? НИКТО НЕ ВОЗЬМЕТСЯ ТЕБЕ ПОМОГАТЬ! Всем известно, что ты ищешь местечко, и никто не жаждет стать твоим работодателем. Я – твой единственный шанс, Бекки. Поверь, я нисколько не сгущаю красок.

Он развернул ее к себе, и она охнуть не успела, как оказалась с ним лицом к лицу, ощущая его табачно- чесночное дыхание. Она брезгливо отворачивалась, пробовала оттолкнуть его своими маленькими кулачками, но он еще крепче прижимал ее к себе.

– Ты с ума сошел, Джутов? Отпусти, слышишь!

– А ты выслушай меня, не будь дурой! Я предлагаю тебе лучший выход. Ты вернешь себе и квартиру, и мебель, и никто не посмеет даже пикнуть против тебя! А делать-то для этого ничего и не придется!

– Кроме того, что спать с тобой? – полюбопытствовала она, перестав вырываться.

– Да разве в этом дело?! – воскликнул он, но взгляд его откровенно говорил: «Да, Бекки, дело именно в этом!»

– Думаешь, мне легко делать тебе подобное предложение? Ты и представить себе не можешь, в какое положение я себя ставлю, предлагая тебе работу! Никто не пошел на это, кроме меня, и никто не пойдет, потому что все боятся! А я не боюсь! Я умею постоять за себя, сумею постоять и за тебя, если ты сама этого захочешь.

Она не хотела больше его слушать. Не хотела да и не могла, потому что почувствовала отвращение к Джутову, к его жалким доводам, которыми он пытался аргументировать свою необузданную похоть, к этой душной комнатке и к той, прокуренной, за стенкой, где мужчины, чьих лиц она даже не запомнила, наверняка обсуждают с ехидным смехом события, которые сейчас происходят – по их мнению – у Джутова в кабинете.

Джутов между тем рванул ее на себя, и она, потеряв равновесие, упала прямо ему на грудь, в раскрытые объятия, и с этой секунды Джутов словно сошел с ума. Он прижал ее к себе с такой силой, что хрустнули ее тонкие косточки и перехватило дыхание, и она не смогла даже вскрикнуть, как ни старалась. Она почувствовала, что он касается своим слюнявым дурно пахнущим ртом се шеи, и ей стало противно. Напрасно она пыталась вырваться, он только слегка укусил ее за шею в ответ на эту попытку. При этом он что-то шептал – она не слышала, что именно, но наверняка что- то пошлое, потому что он пытался забраться рукой ей под юбку. Наконец голос вернулся к ней, и она выдохнула из себя слова, которые первыми пришли на ум:

– Джутов, сволочь! Ты совсем сбрендил?! Отпусти, скотина!

Ничего больше она сказать не успела. Стены вертелись перед глазами, промелькнул закопченный потолок, лампа с треснувшим плафоном, а мраморная плитка на полу больно ударила ее в затылок, когда они с Джутовым рухнули вниз. На какое-то время боль лишила ее возможности сопротивляться, и она упустила момент, когда Джутов сорвал с нее блузку, задрал вверх бюстгальтер и принялся отчаянно мять грудь, пыхтя и поскуливая.

Когда Бекки снова обрела способность соображать, она попыталась ударить ополоумевшего Джутова коленом в пах, но не получилось – ей едва удалось согнуть ногу, зато для Джутова это было как бы призывом к новому действию. Он накрыл ей лицо своей растопыренной влажной пятерней и пару раз подпрыгнул на ней всей своей массой, лишив ее всякой способности к сопротивлению. Снова затрещали кости. Снова перехватило дыхание. Перед глазами поплыли синие круги, а пыхтение Джутова, когда он насиловал ее, доносилось словно из-под воды.

Потом она почувствовала густую обиду, и это было в какой-то мере удивительно даже ей самой – она никогда в жизни не подвергалась насилию, но не раз думала о том, как повела бы себя, случись с ней такое, и никак не предполагала, что первым ее чувством в этот момент будет обида. Страх, злость, жажда мести – что угодно, только не обида. И вот надо же!

Это длилось недолго, не больше минуты, и она поймала себя на том, что жаждет сказать Джутову что-нибудь ехидное по этому поводу, что-нибудь о кроликах и преждевременной эякуляции, но промолчала. Продолжала молчать и тогда, когда Джутов, с покряхтыванием, поднялся с нее и принялся заправляться, со странной улыбкой на губах. Но она смотрела мимо него, и только одно слово было в этот момент в голове: «Обидно… Обидно…»

– Вот и вся работа, – сообщил Джутов, вытирая со лба пот. – Практически никаких обязанностей. Да еще разве что кофе сварить, когда необходимо. И все. И за это – триста баксов в неделю. Я бы на твоем месте не раздумывал.

«Обидно…» – снова подумала Бекки. Потом отрывистыми, беспомощными движениями одернула на себе одежду, все так же глядя в одну точку, и поднялась с пола. Машинально отряхнулась. Повернулась и направилась к выходу.

– Так ты согласна? – спросил Джутов ей в спину.

Она замерла на пороге, хотела сказать что-нибудь резкое, уничижительное, но в голове по-прежнему было одно только слово «обидно», и она промолчала.

– Это «да» или «нет»? – спросил Джутов.

Она покинула его офис. Наверное, потом у нее произошел провал в памяти, потому что следующее, что она помнила, – это пустая квартира, ее нежилой дух и утробные звуки из водопроводного крана, в котором не оказалось воды.

Потом она лежала на полу посреди комнаты, которая некогда была их с Андреем спальней, бессмысленно тараща глаза в стену, прямо в батарею отопления, под которой валялся предмет, привлекший ее внимание. Так она лежала очень долго, сколько – она и сама не знала.

Наконец к ней вернулась способность рассуждать и мыслить, и она тут же нашла в себе силы подняться с пола и достать из-под батареи заинтересовавший ее предмет.

Это был игрушечный автомобиль, который она подарила Пашке на прошлый день рождения, – точная модель джипа «Чероки», которую Пашка выпросил у нее слезами и истериками в самый разгар периода безденежья семьи Бубновых.

«Мама, смотри, как он катается! Тр-р-р!» – «Да, сынок, катается здорово (о боже, играй себе на здоровье, только больше не плачь!)».

Она всхлипнула, вытерла под носом кулаком и катнула игрушку через всю комнату. Машина прошуршала по линолеуму и с тупым звуком ткнулась в стену.

«Спасибо, мама, я так хотел эту машину. Мамочка, я так тебя люблю!» – «Да ладно тебе, подлиза!»

Словно сомнамбула, она покинула комнату, нашла на кухне пакет, с которым вышла вчера из больницы, и достала из него помятую визитную карточку, оставленную ей человеком, назвавшимся Ханом. Потом закрыла входную дверь и минуту спустя уже стучала в квартиру номер 47, где проживала Наталья Санькова.

– Здравствуй, Наташа. Можно от тебя позвонить?

Она по-прежнему была словно сомнамбула и действовала машинально, не помня и не осознавая происходящего. Когда изумленная Наташа впустила ее, Бекки положила перед собой карточку Хана и набрала номер.

– Да, я слушаю, – моментально отозвался Хан.

– Я согласна, – сказала Бекки. – Что я должна делать?

Глава третья

Солнце уже давно опустилось за горизонт, но это не спасало от страшной духоты, которая царствовала в Городе почти два месяца и не освобождало от той обязанности, которую Бекки взвалила на свои плечи без малого две недели назад.

– Твое личное дело, Лариса, будешь ли ты использовать на практике тс навыки, которым я тебя научу, – говорил Эфраим, инструктор по стрельбе. – Я даже не хочу знать, для каких целей они могут тебе сгодиться, но мне уплачено за полный курс, а потому изволь быть примерной ученицей…

Бекки не возражала. Она верила: если Хан сказал «так надо», значит, действительно надо. Надо молчать и терпеливо учиться. Она вообще в последнее время говорила очень мало. Лишь когда без слов обойтись было невозможно, бросала какую-нибудь короткую фразу. Как сейчас, например:

– Я не умею стрелять в полной темноте, Эфраим!

Они стояли под старым разлапистым тополем, крона его тихо шелестела где-то в невидимой высоте, а впереди, шагах в тридцати, стоял погруженный во тьму «дьявольский аппарат» Эфраима – машинка, с разной периодичностью выплевывающая в небо пластиковые тарелочки. Обычный тренажер для стрелка, если забыть о кромешном мраке вокруг и о том, что увидеть полет тарелочек невозможно – стрелять предстояло вслепую, ориентируясь лишь на короткий свист, с которым тарелки отправлялись в полет. Лица Эфраима Бекки тоже не видела, но почувствовала, что он улыбнулся.

– Темнота не такая уж полная, как это может показаться, – сказал он. – По крайней мере я своими старыми глазами вижу в ней весьма недурно. И ты должна этому научиться. И не только глазами – не забывай, что у тебя есть еще и уши. Тарелки летят не бесшумно, как ты, наверное, уже успела заметить. Так что смотри во все глаза и слушай во все уши – и скоро ты будешь стрелять не хуже меня. Не жалей патроны, стреляй!

Отрывистый свист дал ей понять, что «дьявольский аппарат» сработал, и она тут же направила ружье в место предполагаемого нахождения тарелки. Но момент был упущен – она даже сообразить ничего не успела. Только растерянно тряхнула головой и опустила ружье.

– Опоздала, – сообщила она. – Еще раз.

Но Эфраим, хмыкнув, забрал у нее ружье.

– У тебя, Лариса, неправильное отношение к предмету, – поучительно сказал он, нежно поглаживая приклад. – Оружие не менее женственно, чем ты сама, и отношения к себе требует соответствующего. Оно не должно вызывать у тебя ни страха, ни брезгливости. Только нежность. И доверие. Это очень важно – нежность и доверие. Не надо держать его, как палку; представь, что это твоя любимая женщина и ты просишь ее оказать тебе услугу!

– Звучит пошло, – сказала Бекки. – И глупо. Ведь я сама женщина, или ты этого еще не заметил?

Эфраим довольно рассмеялся. Этот смех напоминал совиное угуканье и не имел ничего общего с нормальным человеческим смехом, тем более здесь, в кромешной тьме; и если бы Бекки не была уже знакома с этим странным смехом, то могла бы подумать, что Эфраима скрутил приступ аппендицита и он корчится от боли, пытаясь призвать на помощь.

– Не смешно, – сказала она, беря у него ружье. – Хватит ржать, повторим попытку.

Эфраим утих, и снова послышался свист. Тарелка ушла в высоту, треснул выстрел, и Бекки услышала, что Эфраим ей аплодирует.

– Неплохо, неплохо, – сказал он. – Очень даже недурственно. Когда выбьешь десять из десяти, я разрешу тебе отдохнуть. Начали! – он снова хлопнул в ладоши.

В четвертом часу утра, когда Бекки чувствовала себя уже окончательно измотанной, Эфраим наконец сжалился над ней.

– Достаточно, – сказал он, сделав царственный жест пальцами. – Ты у меня умничка. Помню, я не один месяц затратил, чтобы научиться так обращаться с оружием. Видать, тебе сильно понадобилось это умение.

По его тону Бекки поняла, что он был бы не против, намекни она хотя бы, зачем ей это умение. Но она ничего не сказала. Отдала ему ружье и, развернувшись, пошла прочь с полигона.

Уже начинало светать. Чернота на небе прояснилась, появились в ней бирюзовые проблески, и уже стало возможным видеть в высоте серые лоскуты облаков, сквозь которые мерцали редкие звезды.

Выйдя за границу полигона, огороженного бетонным периметром и двумя рядами колючей проволоки, Бекки прошла по извилистой асфальтовой дорожке, проходящей через небольшую березовую рощицу. С ветвей сыпалась труха и клещи, но Бекки не обращала на это внимания – в пятидесяти метрах отсюда ее ждал душ и джакузи, а потом – чашка горячего чая по-казахски и бутерброд с икрой, ну а потом – крохотная комнатка с широкой кроватью и чистой постелью. Конечно, кровать была широкая в меру и чистая тоже в меру, но даже это было хорошо, потому что ничего другого она не имела, а то, что имела, было от щедрот Хана. С квартирой своей Бекки простилась без сожаления. Она даже была в какой-то мере благодарна кредиторам Андрея, что они избавили ее от необходимости самой делать этот нелегкий выбор – либо оставаться в доме, где была убита вся ее семья, где каждая половица напоминала о тех страшных событиях, либо безжалостно избавиться от этих воспоминаний вместе с самим домом. Квартира отошла во владение некого Арзумяна, самого крупного кредитора Андрея. Этот Арзумян оказался весьма понятливым парнем («Поверьте, Лариса Семеновна, я вовсе не зверь, и мне не доставляет ни малейшего удовольствия выгонять из квартиры одинокую женщину. Ноя профессиональный психолог, Лариса Семеновна, и как никто знаю, что вам и самой не хочется оставаться в этом доме. Я прав? Вот видите, вы молчите. Значит, прав!»). Бекки ни слова не сказала в ответ. Ей понадобилось всего несколько минут, чтобы собрать в пакет то немногое, что у нее осталось, и покинуть квартиру. А у подъезда се уже ждала посланная Ханом машина. «Вот вы и покончили со старой жизнью, Лариса, – сказал он, когда они встретились. – Осталось поставить заключительную точку – и можно начинать все заново…» Под «заключительной точкой», без сомнения, он имел в виду убийство Стэна, но эта мысль уже не казалась Бекки такой уж неприемлемой. Более того – она была настолько желанна, что Бекки не отказывала себе в удовольствии едва ли не ежеминутно смаковать ее, представляя, как Стэн будет корчиться от страха и боли и вымаливать пощаду и как она при этом будет непреклонна и жестока. Дьявольски непреклонна и дьявольски жестока. И Стэн умрет в страшных муках, с криками и стонами, а она будет смеяться ему в лицо…

Вытерев о металлическую решетку подошвы кроссовок, Бекки поднялась по трем крутым ступеням на деревянное крыльцо маленького домика, где проживала последние две недели, открыла скрипучую дверь и, переступив высокий порог, очутилась в удивительно просторной прихожей, отделанной мореным деревом. Стену слева украшала вешалка явно ручной работы (именно украшала – по прямому назначению Бекки ее еще ни разу не использовала из-за бедности своего гардероба). На стене справа висело огромное зеркало – резная рама, двухсторонняя подсветка, стеклянные полочки со всевозможными безделушками от зубочисток и ватных палочек для ушей до губной помады и туши для ресниц. Стену спереди – прямо над широким входом в гостиную – венчали ветвистые маральи рога, обрубленные вместе с половиной черепа, покрытые лаком и накрепко прикрученные к деревянной подставке с каким-то замысловатым узором. Над рогами, под самым потолком, висел в пластмассовом горшке густой цветок, явно из семейства вьюнковых, судя по тому, как настойчиво он тянул свои вихрастые стебли во все стороны одновременно. Вьюн цеплялся за все что только можно – за упомянутые маральи рога, за капроновые нитки, на которых висел горшок, за гардину над входом в гостиную, за собственные стебли! Однажды (это случилось на пятый день пребывания здесь) Бекки заметила в зарослях этого невзрачного цветка одинокий отблеск и, встав на табурет, обнаружила под листьями миниатюрную видеокамеру, тупо глядящую на нее стеклянным зрачком. Бекки ничего не стала предпринимать и даже ничего не сказала Хану по этому поводу, но впредь вести себя стала более настороженно – уже не позволяла себе расхаживать по дому голышом, как частенько делала это раньше, и на всякий случай тщательно исследовала туалет, заглянув даже в смывной бачок и под решетку вентиляции (ей претила мысль, что кто-нибудь может увидеть ее сидящей на унитазе). Камеры в туалете Бекки не обнаружила, но не сомневалась: кроме той, что находится в цветке, в доме установлено еще как минимум три – в гостиной, спальне и на кухне. Иначе наблюдателям не стоило и огород городить, устанавливая видеокамеру в таком неинтересном месте, как прихожая.

Скинув кроссовки, Бекки прошла на кухню, отделанную мореным деревом, как и прихожая. Тут пахло свежими овощами и древесной смолой – этот запах стоял здесь всегда, независимо оттого, что Бекки готовила на завтрак, обед или ужин. Похоже, дизайнерами этот запах был предусмотрен специально и являл собой неотъемлемую часть интерьера, как и круглый обеденный стол посередине кухни, высоченный, почти под потолок, холодильник в углу или же как хорошая копия «Золотой осени», прекрасно гармонирующая с общей цветовой гаммой на кухне.

Поставив на огонь чайник и склянку с молоком, Бекки достала из холодильника бутылку «Хайнекен», вылила се содержимое в высокий стакан и залпом опорожнила его. Кулаком стерла пену с губ. Какое-то время сидела за столом, не шевелясь и даже не мигая, лишь поигрывая пустым стаканом в пальцах. Когда чайник закипел и пена на молоке, пожелтев, полезла наружу, Бекки погасила огонь, налила кипяток в заварник, а молоко вылила в кружку. Через две минуты чай настоялся почти дочерна, до загустения; Бекки добавила его в молоко, и в то же мгновение к древесно-овощному запаху на кухне добавился сочный чайный аромат. А еще через несколько минут Бекки уже сидела в ванне, массируемая обильными пузырьками, и потягивала чай из блюдца, удерживая его на трех пальцах. Вид у нее в эту минуту был самый что ни на есть умиротворенный, и любой сторонний наблюдатель, увидев ее сейчас, предположил бы, что и мысли у нее в эту минуту под стать – умиротворенные и спокойные. Но он ошибся бы в своих поспешных выводах. Он совершенно не знал Бекки, этот сторонний наблюдатель, и о связи содержимого ее мыслей с внешним обликом мог судить лишь априори.

А мысли у Бекки были самые черные. Она снова думала о Стэне. Собственно, она не переставала думать о нем ни на секунду, часто даже во сне ее преследовала эта навязчивая идея – убить. Но смерть его не должна быть быстрой и безболезненной. Это было бы слишком просто и человечно для такого выродка, как Стэн. Он должен знать, что умирает, и должен приходить в ужас от этой мысли, и должен страдать, страдать и страдать…

Пронзительный звон вывел Бекки из каталепсии. Звонил телефон. Вернее – все четыре имеющихся в доме телефона, и этот разнокалиберный перезвон заставил Бекки вздрогнуть, чай выплеснулся из блюдца, обжег грудь, и она, ругаясь сквозь зубы, полезла прочь из ванны. Поставила блюдце на полочку и сняла трубку настенного телефона.

– Здравствуйте, Сергей Петрович.

Был пятый час утра, и Бекки не сомневалась – звонил Хан. Услышав приветствие, он довольно рассмеялся:

– Узнаю школу, твоя интуиция ничуть не хуже моей. Я уже наслышан о твоих сегодняшних успехах, Лариса, Эфраим поспешил со мной поделиться. Что ж, рад, очень рад!

– Но звоните вы, как я понимаю, не только для того, чтобы меня похвалить, – сказала Бекки. – Угадала?

– В яблочко. У меня есть хорошая новость: в Городе объявился Стэн.

Сообщив это, он замолчал, ожидая услышать реакцию, но ничего не сказала. Терпеливо ждала продолжения.

– Он приехал вчера утром, – сказал Хан. – Мои люди засекли его в аэропорту и тайно сопроводили до берлоги. Так что могу тебя поздравить, Лариса, лед тронулся. Считай, что с этой минуты твоя теоретическая подготовка заканчивается и начинается практика. Собственно, теперь все зависит только от тебя. Условия прежние: ты вольна сама выбрать место, время и способ проведения акции. Никаких ограничений. Я же со своей стороны готов оказать любую помощь. Сведения, страховка, оружие, деньги, в общем, все, что пожелаете. Вы готовы?

– Да, – ответила Бекки, не раздумывая. – Я готова начать акцию немедленно.

– Ну, ну… – слегка ошарашенно произнес Хан. – Не стоит так торопиться, Лариса. У нас пока еще слишком мало информации, чтобы приниматься за дело столь рьяно. Именно в эти минуты мои люди собирают для тебя все необходимые сведения, так что можешь спокойно лечь спать. Не думаю, что мы от этого что-нибудь потеряем.

– Нет, – упрямо сказала Бекки. – Я начну немедленно.

Хан вздохнул. Бекки редко с ним спорила, но если уж заводилась, переубедить ее было практически невозможно.

– Хорошо, – сказал Хан. – В конце концов, я сам предоставил тебе карт-бланш. Чем я могу помочь?

– Для начала мне нужна машина. Желательно «четыре на четыре».

– Без проблем. В гараже на полигоне стоят несколько джипов, выбирай на свое усмотрение. Там сторожем Слава Рыжов, скажи ему, что ты от Хана, и он сразу выпишет тебе доверенность от моего имени. Что еще?

– Адрес берлоги Стэна и полный бак бензина.

– Это – по умолчанию. Плюс тысяча долларов на карманные расходы. Их тоже получишь у Рыжова. Что касается адреса, то он прост: база отдыха «Березовый яр», что в сорока километрах от города, коттедж номер десять. Предупреждаю: там есть охрана. Но сколько и где – я еще не успел выяснить. Может, все-таки немного подождешь до полного выяснения обстоятельств?

– Нет, спасибо. Если мне что-то понадобится, дам вам знать.

– Обязательно. И, пожалуйста, держи меня в курсе событий. Не торопись и не делай глупостей. Я знавал немало молодцов, жаждущих поквитаться со Стэном.

– И что? – полюбопытствовала Бекки.

– Их сшивали по кусочкам, прежде чем хоронить.

– Спасибо, Сергей Петрович, я учту это.

– Да уж, будь добра. От того, насколько осторожно ты будешь действовать, зависит не только твоя жизнь! Ну что ж, работай.

Бекки уже собралась повесить трубку, но услышала: – Да, кстати!.. Ни пуха, ни пера.

– К черту! – хрипло отозвалась Бекки.

* * *

С утра было свежо, если не сказать зябко, но Маугли знал, что это ненадолго. Пройдет совсем немного времени, настырное солнце продерется сквозь многоэтажки восточного жилмассива, прикоснется к городскому воздуху, и тот сразу же начнет прогреваться до обычной тридцатиградусной температуры, досаждающей городским обитателям вот уже второй месяц подряд.

Подумав об этом, Маугли высунул голову в открытое окно автомобиля и посмотрел на уходящий внутрь Города проспект. Солнце вставало. Оно уже выставило свою лысину над шпилями на востоке и, похоже, почесывало ее в задумчивости, соображая, выбираться ли из своего ложа немедленно, или же чуть-чуть оттянуть этот момент, чтобы еще немного понежиться в своих перинах. Впрочем, как стало видно несколько минут спустя, решение было принято не в пользу блаженного ничегонеделания, и Маугли даже зажмурился, когда сквозь многоэтажки ударили в глаза слепящие лучи.

Глотнув из початой уже бутылки «пепси», Маугли перевел взгляд в противоположную сторону, на перекресток, откуда с минуты на минуту ждал появления машины Джутова. Время было раннее, светофоры еще монотонно мигали в желтом режиме, но Маугли знал, что Джутов обязательно появится – он имел привычку приходить на работу первым. Чему он посвящал это предрабочее время, никто не знал, но по утрам от него частенько попахивало спиртным.

Джутов появился минута в минуту, как обычно. Его «Мерседес», не снижая скорости, вылетел на перекресток, повизгивая, свернул вправо и через несколько секунд уже стоял в десяти метрах от Маугли. Джутов выбрался из салона тяжело, как медведь, «Мерседес» раскачивался в такт его движениям, словно игрушечный. В руке Джутов сжимал неизменную бритву и размашисто водил ею по зыбким щекам, по угловатому подбородку, даже по шее, серой и шершавой, похожей на бетонный столб. Коротко пискнула автомобильная сигнализация, встав на контроль, и Джутов вразвалку направился к офису.

Когда тяжелые стеклянные двери с грохотом захлопнулись, Маугли вышел из машины. Щурясь, осмотрелся (вокруг было пустынно и безлюдно) и быстро направился следом за Джутовым. Лифты в здании еще не работали, и было слышно, как шаркают по ступеням где-то наверху мощные башмаки Джутова. Дождавшись, когда шаги стихнут в переплетении глухих коридоров, Маугли бросился вверх по лестницам, прыгая через две ступени. Поднявшись на третий этаж, остановился. Прислушался. В здании стояла полная тишина, только где-то тихо журчала вода да на пределе слышимости работал не выключенный с вечера радиоприемник.

Маугли не спеша закурил, перешел через вестибюль и свернул в правое крыло, прямое и длинное, уходящее куда-то в темноту. Лишь метрах в двадцати впереди на стену падал кривобокий прямоугольник света из открытой двери офиса. Нисколько не сомневаясь, Маугли прямиком направился к этому прямоугольнику и минуту спустя уже стоял в офисе компании «Зебра», у кабинета Джутова. Дверь была слегка приоткрыта. Маугли заглянул в щель. Джутов стоял у окна, опираясь своим грузным задом на подоконник; в руке он сжимал длинный стакан и с животной жадностью лакал из него темно-желтую жидкость.

Толкнув дверь ногой, Маугли громко сказал:

– Утро доброе.

Джутов поперхнулся, темно-желтая жидкость брызнула изо рта в разные стороны, выплеснулась из стакана на пол, и Джутов уставился на нежданного гостя, вытаращив глаза. Он был явно напуган, даже взмок, но, к чести его сказать, быстро овладел собой и через секунду уже обрел прежний вид – самоуверенного, самовлюбленного типа не очень приятной наружности.

– Ты кто? – спросил он, отставив стакан с остатками жидкости на подоконник.

– Догадайся с трех раз, – широко улыбаясь, сказал Маугли, проходя в кабинет с поднятыми руками ладонями наружу. – Только не строй напрасных иллюзий, я не старик Хоттабыч. Так что все свои грязные желания оставь при себе.

Джутов не нашелся, что ответить. Как видно, он не ожидал такого странного напора от незнакомого парня, который, однако, чувствовал себя в этих стенах вполне по-хозяйски.

– Ты кто? – повторил Джутов и оттолкнулся задом от подоконника. Сейчас он выглядел несколько решительнее, чем минуту назад, но какая-то доля недоумения и в голосе, и во взгляде еще оставалась.

– Ах, Джутов, Джутов, – качая головой, сказал Маугли, усаживаясь за стол в высокое кресло для посетителей. – Знаешь, на кого ты сейчас похож?

– На кого? – тупо спросил Джутов.

– На мальчика, который занимался онанизмом, и его неожиданно застукала мама. Как две капли. У тебя даже губы в слюнях от растерянности. Что – имелись прецеденты?

– Не понимаю! – начал Джутов, утирая губы рукавом, но Маугли, по-прежнему весело, его перебил.

– И не поймешь. Для того чтобы что-то понять, Джутов, надо уметь думать, а у тебя с этим проблемы. Ты не способен даже предвидеть последствия самых элементарных поступков и пребываешь в блаженном неведении, пока какой-нибудь добрый человек не ткнет тебя носом в дерьмо.

Маугли подался к нему всем телом.

– Так вот, Джутов, я и есть тот самый добрый человек. Так сказать, самаритянин!

И тогда Джутов спросил в третий раз:

– Ты кто такой, м-мерзавец?!

Он был вне себя от злости, нос его покраснел, набух и покрылся испариной, лоб тоже покрылся испариной, а брови немыслимо выгнулись, и было ясно, прояви Маугли еще хоть толику наглости, и Джутов кинется на него с кулаками. А Маугли, казалось, только этого и ждал.

– За «мерзавца» ты ответишь отдельно, Петенька, – сказал он. – Не советую тебе меня оскорблять. Мы незнакомы, почем тебе знать, что у меня на уме?

Маугли вдруг привстал с кресла, перегнулся через стол и, выкинув руку, схватил Джутова за галстук. Движение было столь резким, что Джутов в испуге отпрянул, но Маугли уже намотал его галстук себе на кулак и притянул к себе. И тут же послышался звонкий шлепок, когда Маугли раскрытой ладонью наотмашь ударил Джутова по лицу. Тот мотнул головой, издал похожий на обиженное тявканье звук, тоже сжал кулак и ударил бы в ответ, если бы Маугли не нанес ему второй удар, одновременно отпустив галстук. Грузно перевалившись через спинку кресла, Джутов звучно рухнул на пол, увлекая за собой увесистую стопку бумаг со стола. Некоторые листы оказались под ним. А в следующую секунду Джутов уже вскочил на ноги, выхватив револьвер.

– Убью суку! – просипел Джутов и со щелчком оттянул курок. – Замочу падлу!

Он поднял револьвер. Не будь он трусом, выстрелил бы без малейшего колебания, но он всерьез опасался последствий, к которым мог привести этот выстрел. Оружие тем не менее было направлено Маугли в голову.

– Зачем ты сюда пришел? – спросил Джутов, хищно скалясь. – Что тебе от меня надо? И кто ты такой, черт возьми?!

Маугли стоял напротив него и, как ни странно, улыбался. В глазах его не было ни тени испуга. Он словно не замечал револьвера в руке противника.

– Вряд ли мое имя тебе что-нибудь скажет, – сказал Маугли. – Но, если это поднимет тебе настроение, можешь звать меня Маугли.

– Маугли? – Джутов был слегка ошарашен. С этим парнем был связан целый ряд не очень-то приятных историй, но Джутов, как ни пытался, ничего конкретного вспомнить не мог.

– Что за черт! Ну и зачем же ты пожаловал, Маугли? Говори, говори, я ни за что не поверю, что ты в шесть утра оказался в моем офисе по чистой случайности. Говори, или я выстрелю! Убивать я тебя не буду, но если пуля пробьет коленную чашечку, останешься инвалидом!

Джутов не договорил. Он даже сообразить не успел, что именно произошло в следующую секунду. Скорее это напоминало кинопленку, из которой была вырезана часть кадров: вот он стоит с револьвером в руке, уверенный в себе и своем оружии, а вот – недоуменно смотрит перед собой, сжимая в кулаке воздух, потому что револьвер уже в руке у Маугли и нацелен на него, Джутова.

– Ловкость рук, – коротко прокомментировал Маугли, оглядывая револьвер. Откинул барабан. – Ба-а! – нараспев сказал он. – Да это же фуфло, Джутов! Пугач! И ты собирался этой дрянью взять меня на понт? Знаешь, тебе это почти удалось. Меня даже сомнение взяло, когда ты запел про коленную чашечку и инвалида!

Он через плечо отшвырнул револьвер за спину и выхватил из-за пояса пистолет. Девятимиллиметровый «бернарделли» военного образца.

– Кстати, к вопросу о сомнениях, – Маугли выбросил обойму из рукоятки себе на ладонь. Опустил в карман. – Сейчас у нас очень похожая ситуация, не правда ли? Есть в стволе пуля? Нет в стволе пули? Ты этого не знаешь, а я этого не помню. Или, скажем, делаю вид, что не помню, – со злым лицом он приставил «бернарделли» Джутову к голове. – Но чтобы выяснить этот вопрос, у нас есть верный способ.

Со звонким щелчком он спустил курок. Джутов шумно испортил воздух. Маугли весело поморщился.

– Готов, – сообщил он. – Ай, Петенька, я-то считал тебя более стойкий, даже припас на этот случай еще пару-тройку фокусов. Если есть желание, могу продемонстрировать. Есть желание, Петенька?

Джутов отчаянно затряс головой. Понять это можно было однозначно: никаких желаний по этому поводу он не испытывает.

– Что ж, это твое право, – Маугли не спеша обошел стол и рукояткой пистолета толкнул Джутова в грудь. Безвольной тушей тот опустился в кресло. Он смотрел на Маугли снизу вверх, и взгляд его был таким жалобным, что человек посторонний, незнакомый с Петром Джутовым, наверняка пожалел бы его и, может быть, даже сделал попытку прекратить творящееся над ним насилие. Но таких людей здесь не было. Был только Маугли, а он и не думал проявлять снисхождение.

– Значит, так, Петенька, – он взял Джутова за горло и слегка придавил. Джутов рискнул оказать слабое сопротивление, но получил коленом в живот и немедленно оставил эти попытки. – Значит, так, – строго повторил Маугли. – Примерно две недели тому назад к тебе в этот самый кабинет приходила женщина. Молодая и красивая, только не делай вид, что ничего не помнишь. К тому же ты с ней хорошо знаком. Бубнова Лариса, она же Скромница Бекки. Ты был хорошо знаком с ее мужем Андреем Бубновым, ныне покойным! Она просила у тебя работу?

Джутов кивнул.

– И?

– И все… – ответил Джутов сипло.

– Как? Ты отказал ей, Джутов? Как же ты мог? Насколько мне известно, у тебя к этой женщине были самые светлые чувства! Или я ошибаюсь? Или не самые светлые, а, Петенька?

– Она сама отказалась от той работы, какую я ей предложил! А ничего другого я ей предоставить не мог.

– Вот как? Почему-то я тебе не верю. Бекки такая трудолюбивая девочка, сама к тебе пришла, да и не в ее положении отказываются от работы. Ты что-то темнишь, – Маугли сжал пальцы еще сильнее. – Ой, Петенька, не доводи до греха!

– Не… Не надо. Не убивай, Маугли… Я все расскажу…

Лицо у Джутова пошло красными пятнами. Он явно задыхался, но сопротивляться боялся, а может, просто не мог. У него и говорить-то получалось с большим трудом, и, видя это, Маугли наконец отпустил его и присел на край стола.

– Я слушаю.

– Я предложил Бекки должность личного секретаря! Она сочла это ниже своего достоинства и отказалась.

– Личного секретаря? – Маугли рассмеялся. – А ты мастер подменять термины, Петенька. Мог бы просто сказать, что предложил ей стать твоей любовницей. Ничего удивительного, что она отказалась, – ведь она только что овдовела. И потеряла сына. Так что ты поторопился со своими грязными предложениями. И что было дальше?

– Ничего. Она ушла, и больше я ее не видел.

– Врешь, – Маугли достал из кармана обойму и вогнал ее в пистолет. – По глазам твоим позорным вижу, что врешь. Ты не мог отпустить ее просто так. Ты же у нас герой, Петенька, с бабами… Неужели у тебя сердце не дрогнуло, когда Бекки сказала «нет» и направилась к выходу?

Джутов не ответил. Он не знал, что сказать, со страхом думал только об одном: «Сейчас он меня расколет, а потом взбесится и убьет! Он меня убьет! Я даже пикнуть не успею».

– Значит, я прав, – сказал Маугли. – Ты не отпустил ее просто так. Что-то между вами произошло. Что-то мерзкое, как я понимаю, раз ты пытаешься это от меня утаить. Я прав?

Джутов снова не ответил, и Маугли с довольной улыбкой на лице сделал вывод:

– Пра-ав! Ой, как я прав, Петенька! По твоим перепуганным глазкам все читается отчетливо, как в книге. Она сказала тебе «нет» и направилась к выходу, а ты, как истинный джентльмен, не дал ей уйти, не попрощавшись. Ты схватил ее и вытащил на середину кабинета… Ты же у нас сильный мальчик, Петенька, когда речь идет о дамах… Ты бросил ее на пол и навалился всей своей свинячьей тушей, так?

Джутов отрицательно затряс головой, но он дрожал всем телом, и на фоне этой дрожи его попытка возразить прошла незамеченной.

– Ты изнасиловал ее, а она не могла даже сопротивляться – она ведь слабенькая, эта Скромница Бекки. Не могла позвать на помощь, потому что равнодушные типы в соседней комнате не помогли бы ей, даже если бы ты рвал ее на части. Ты ее изнасиловал, а потом с чистой совестью продолжил заниматься своими мелкими делишками, нисколько не заботясь о том, что сталось с этой женщиной дальше. И больше никогда ничего о ней не слышал. Это так?

Тряся отвисшей губой, Джутов несколько раз кивнул. Маугли заинтересованно склонил голову набок.

– И снова ты врешь, Петенька. Запомни, милый, твое лицо – как большой экран в кинотеатре, а я – единственный в зале зритель. И я вижу, что потом случилось кое-что еще, но ты хочешь это от меня скрыть! Вот видишь, ты даже не пытаешься возразить. И еще запомни, Джутов: если я еще хоть раз уличу тебя во лжи – выстрелю тебе в голову. Запомнил?

– Д-д-да! – выкрикнул Джутов, не отводя глаз от пистолета. – Я все понял! Я все расскажу! Потом я ее в самом деле ни разу не встречал, но кое-что слышал. Это случилось неделю назад, когда ее выселили из квартиры.

– Из квартиры? Надо же! Я ничего об этом не знал. И кто же ее выселил?

– Теперь квартира принадлежит Арзумяну. Эдику Арзумяну, возможно, ты знаешь его.

Маугли задумчиво кивнул: да, мол, знаю, а Джутов, глядя ему в глаза, вдруг вспомнил, когда и где слышал об этом страшном человеке.

Конечно, ну как же он мог забыть! Маугли. Месяца четыре назад эту кличку упоминал Сашка Дитрих. Совершенно точно – Джутов прекрасно помнил голос Дитриха, произносящий эту кличку, и даже выражение его лица при этом – серьезное, сосредоточенное и чем-то озабоченное, что было несвойственно обычно шумному Дитриху. Вот только где это было? И при каких обстоятельствах? Похоже – на очередной вечеринке у Бубнова, когда во всеобщем, казалось бы, веселье лицо Дитриха показалось ему вдруг непривычно отчужденным. Джутов уже был порядком пьян и позволил себе то, чего никогда не позволил бы на трезвую голову, – он подсел к Дитриху, обнял его за плечи, как лучшего друга, облобызал в щеку и поинтересовался, в чем причина его столь печального расположения духа. «Какие-то проблемы, друг мой? Говори, не стесняйся, я всегда готов помочь. Ты же меня знаешь». Да, Дитрих хорошо знал Петю Джутова и потому не торопился делиться с ним своими мыслями, однако он тоже уже был в подпитии и после совместно распитой порции французского коньяка поведал наконец о причинах своей задумчивости. Все дело заключалось в парне по кличке Маугли. Раньше, насколько Дитриху было известно, он состоял в банде небезызвестного в городе гангстера по кличке Вепрь, но с тех пор прошло несколько лет, кое-что в жизни успело перемениться, и Вепрь отошел отдел. Кажется, он женился и сейчас пребывал где-то за границей, но это были непроверенные слухи, и утверждать что-либо Дитрих не брался. Тем не менее факт оставался фактом – банда Вепря практически распалась, и о се бывших членах с тех пор никто ничего не слышал. Но вдруг объявился Маугли и заявил о своем возвращении весьма своеобразно. Начал с того, что навестил фирму Дитриха и беззастенчиво, нагло развалившись прямо в Сашкином кресле, забросив ноги на Сашкин стол, оповестил, что желает забрать свои деньги. «Деньги? – Дитрих был очень удивлен таким раскладом. – Какие деньги? И вообще, выметайся отсюда, пока я не вызвал охрану и тебя не вытолкали взашей». «Любопытно было бы взглянуть, как они это будут делать», – сказал Маугли. «Сейчас увидишь», – ответил Дитрих и уже собрался нажать кнопку вызова охраны, но дотянуться до нее не успел, потому что увидел направленный на него пистолет. Он тут же отдернул руку. «Ты что, сдурел? Это ограбление?» – «Нет, Дитрих, не ограбление. Просто ты насмотрелся боевиков, вообразил себе черт знает что, а по-человечески выслушать меня не желаешь». – «Хорошо, я слушаю тебя. О каких деньгах идет речь?» – «О больших, Дитрих, о больших. Я даже сомневаюсь, что в твоих силах выплатить мне всю сумму сразу. Но – чем черт не шутит, правда?» – «А если подробнее?» – «Хорошо, подробнее. Дело в том, что твоя фирма, Дитрих, не создана тобой. Пять лет назад ты перекупил ее у человека по имени Ерсак Александр Георгиевич». «Не стоит рассказывать мне историю моей собственной фирмы, – сказал Дитрих раздраженно. – Она мне хороню известна. И я не вижу связи между фирмой, тобой и крупной суммой, которую я тебе якобы задолжал». – «А я вижу. По договоренности с Ерсаком деньги за фирму ты должен был выплачивать двумя частями. Первую часть в количестве ста тысяч долларов США ты переводил на счет Ерсака в течение недели по подписании договора купли-продажи». – «Мне это хорошо известно, но я…» – «Заткни пасть, Дитрих, если не хочешь, чтобы я помог тебе это сделать! Остальные деньги в количестве двухсот тысяч долларов ты был обязан выплатить в течение трех последующих месяцев. Так вот, Дитрих, у меня есть сведения, что эти деньги ты так и не выплатил». Дитрих проморгался, пытаясь сообразить. «Да, но… – сказал он медленно. – Возможно, ты не в курсе, но Ерсак уже пять лет как умер. Я не жулик, и у меня были деньги, но попросту некому было их выплачивать. Мертвые, я полагаю, в деньгах не нуждаются». В ответ на эти слова Маугли отечески похлопал его по щеке: «А это совсем не твое дело, Дитрих, что нужно мертвецам, а что нет. Мертвецы сами разберутся со своими проблемами. Твоей заботой было – в срок уплатить оговоренную сумму. Однако на днях я проверил свой счет и обнаружил, что на нем не прибавилось ни цента». Дитрих отвесил челюсть и уставился на гостя, словно тот в самом деле был мертвецом. «Так ты… – прошептал он. – Ты… Господи, не может быть! Ты так изменился… Но ты мертв! Я видел твою могилу!» «Ошибочка вышла, дорогой Дитрих, – сказал Маугли, очень довольный. – Как-нибудь за рюмкой водки я поведаю тебе эту потешную историю, но извини – не сейчас. Сейчас я очень тороплюсь. И нуждаюсь в деньгах». – «Да, да, я все тебе отдам, до последнего цента! Я честный человек, мне не нужны чужие деньги». – «Я рад, что у нас обошлось без скандала. И рад, что ты так жаждешь уплатить мне долг. Однако есть нюанс. Ты просрочил платеж на пять лет, – он достал из кармана сложенный листок бумаги. – Я тут набросал кое-какие расчеты. Проценты не грабительские, вполне приемлемые. Но сро-ок! – он покачал головой. – В общем, ты подумай, Дитрих, как тебе лучше обстряпать это дельце, а я тебя пока не буду торопить. Положенные двести тысяч ты отдашь мне завтра утром, а о процентах поговорим позднее».

Так вот оно все и вышло. Когда Дитрих закончил рассказывать Джутову эту историю, французского коньяка в бутылке уже не осталось ни капли, и Джутов был вдребезги пьян. Он смутно помнил, что Дитрих говорил потом, и на следующее утро так и не смог восстановить в памяти конец всей этой истории с воскресшим мертвецом. А спрашивать у Дитриха не счел возможным. На трезвую голову такие истории не рассказывают, тем более тем людям, к которым относятся с оглядкой. Поэтому он так никогда и не узнал, сумел ли Дитрих выплатить оставшуюся сумму. Но очень в этом сомневался, поскольку ему было известно бедственное финансовое положение Дитриха.

– Квартира Бубновых досталась Эдику Арзумяну, – повторил Джутов, наблюдая за реакцией Маугли на эту новость. Маугли его внимательно слушал. – Эдик не настаивал, чтобы Бекки немедленно покинула квартиру – Арзумян понятливый и совсем не злой человек, и не в его правилах выгонять на улицу беззащитных женщин. Но Бекки сама не хотела оставаться в квартире. Однако примечательно не это. Примечательно то, что, когда Бекки вышла из дома, у подъезда ее ждала машина. Я ничего не берусь утверждать, но за рулем сидел некто Груздев, порученец небезызвестного Хана. Знаешь, кто такой Хан?

Маугли почесал подбородок. Судя по его реакции, это имя было ему знакомо.

– С тех пор Бекки никто не видел, – закончил Джутов. – Какие у нее могут быть дела с Ханом – мне не известно. Это никому не известно.

– Ясно, – сказал Маугли и соскочил со стола. – Ладно, Джутов, живи, никому не нужна твоя паршивая задница.

С этими словами он направился к двери. Джутов в мыслях уже облегченно вздохнул, но Маугли, сделав пару шагов, внезапно остановился.

– Кстати, – сказал он, обернувшись. – Чуть не забыл. Ты что-то там говорил о коленной чашечке?

Он вдруг поднял пистолет.

– Я не люблю, когда мне угрожают, дружище. Жаль, что ты этого не знал.

Джутов даже испугаться не успел, лишь коротко пискнул, когда в кабинете прогремел выстрел. Пистолетная пуля разбила Джутову колено и застряла в кости. Боль пришла не сразу, но когда все же пришла – оказалась адской. И Джутов закричал, нет – заорал, обезумевшими глазами глядя на брызжущую из раны кровь.

Хладнокровно отвернувшись, Маугли засунул пистолет за пояс и покинул офис.

А Джутов еще долго орал, шипел и скрежетал зубами, пока не догадался наконец вызвать «Скорую помощь».

* * *

Винтовка была незнакомой, очень короткой, имела какой-то странный, непривычный калибр, а оптический прицел дублировался лазерным, что показалось Бекки совершенно излишним. Хотя в остальном винтовка была чрезвычайно удобной благодаря своей компактности и имеющемуся глушителю.

База отдыха «Березовый яр» располагалась в плоской низине; с севера и востока группу деревянных домиков охватывал лес, тонущий в густом подлеске, на юге рассекал землю глубокий овраг, похожий на слегка покореженную букву «М», а с запада текла река, широкая и спокойная. Берег здесь был песчаный, искусственный, повсюду торчали деревянные «грибы», красные кабины переодевалок, а у самой воды возвышался пестрый ангар, около которого белели ряды прогулочных катамаранов. На пляже было пустынно, поскольку время близилось к полуночи. Все вокруг заливала ярким светом висевшая над рекой полная луна.

Со стороны коттеджа номер десять доносилась музыка и хмельные голоса. По какому поводу Стэн устроил празднество, Бекки не знала, но чутье подсказывало: никакого особого повода нет, в сущности, и празднества нет, просто попойка, обычное вечернее времяпровождение, ничего особенного. У высокого крыльца, опираясь спиной о перила, стояли два охранника, мордатые и дюжие, поперек себя шире. Их хорошо было видно даже невооруженным глазом, в основном благодаря белым рубашкам, в которых они светились, словно живые мишени. Видны были даже кожаные портупеи и огромные пистолеты под мышками. А в оптический прицел можно было разглядеть и их лица – угрюмые, набыченные, явно недовольные: там, в доме, пьют и гуляют, а они тут торчат под открытым небом, сонные и трезвые.

В освещенных окнах то и дело мелькали тени, но которая из них принадлежала Стэну, разобрать сквозь задернутые шторы было невозможно даже с помощью современной оптики.

Никакого плана у Бекки не было. Она решила действовать по наитию и еще надеялась на то, что в достаточной мере изучила привычки Стэна и его людей, за которыми внимательно наблюдала все последние дни. Почему-то она знала наверняка: сегодня решится все. Она либо вернется в Город, выполнив свое дело, либо не вернется вовсе. Но это уже не было прежним болезненным фанатизмом, сейчас она осознавала, на что идет и чем это чревато. Отступать поздно, да она и не хотела. Напротив – ненависть к Стэну за эти дни из чисто абстрактного стремления отомстить сложилась наконец в более конкретные формы и образы, и теперь Бекки хорошо знала, кому, за что и каким образом она будет мстить и чем это может для нее обернуться. Но она не боялась. Давно забыла, что такое страх.

Место, которое Бекки выбрала для наблюдения за коттеджем номер десять, находилось на небольшом холме, в нескольких десятках метров от высокого деревянного забора, огораживающего территорию базы отдыха. Посреди холма возвышалась железная тренога в три человеческих роста высотой; некогда на ней был установлен мощный прожектор для освещения пляжа, но потом на пляже установили свои фонари и надобность в прожекторе отпала. Со временем его кто-то снял – то ли руководство базы отдыха распорядилось, то ли позаботились об этом предприимчивые жители близлежащих деревень, – а тренога так и осталась торчать одиноким маяком, покореженная, заржавевшая под облупившейся краской.

Верхушку этой треноги Бекки и выбрала местом наблюдения. Весьма кстати там оказалась небольшая деревянная площадка, на которой можно было расположиться с определенным комфортом. Правда, доски были прогнившие и хлипкие, но Бекки ничуть не боялась, что может провалиться вниз с пятиметровой высоты и сломать шею. Она свято верила – если ей и суждено погибнуть, то только после того, как умрет Стэн…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.