Сиреневый бражник
Анна Этропа

© Анна Этропа, 2025

ISBN 978-5-0062-6120-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

«Любовь бежит от тех, кто гонится за нею,

А тем, кто прочь бежит, кидается на шею».

У. Шекспир

Беляна негромко что-то напевала, поднимаясь вверх на гору по каменистому обрыву. Она ловко перескакивала с камня на камень, изредка оглядываясь на бегущего следом волка.

– Быстрее, Утеша! – задорно крикнула девушка, когда тот с интересом стал обнюхивать куст бобовника. – Не тронь, отравишься!

Беляна отлично знала каждую травинку, каждый кустик. Она легко могла отличить красную бузину от черной, даже если еще не было видно ягод, а чемерицу от купены. Бобовник или степной миндаль в изобилии рос на холме, нежной розовой россыпью украшая склон. На некоторых ветвях уже завязались первые зеленые мохнатые плоды, и девушка, зная, сколько коз каждый год гибнет от него, испугалась за своего друга. Конечно, волком двигало всего лишь любопытство, и он вряд ли стал бы пробовать на вкус растительный корм. Однако он сразу послушался и бросился к хозяйке.

Беляна ухватилась за корни сосны и, подтягиваясь, стала взбираться дальше вверх по каменистому осыпающемуся склону. Маленькие камешки с грохотом летели вниз, к реке, но девушке было не впервой подниматься сюда. Наконец, они достигли вершины и оказались на лугу перед лесом, иначе говоря, на опушке.

Беляна оглянулась – отсюда открывался небывалой красоты вид на воду и другой берег с бескрайними, желтыми от цветов полями. Ей никогда не удалось бы переплыть такую могучую полноводную реку, а так хотелось попасть на ту сторону. Впрочем, девушке и здесь было неплохо.

– Пойдем! – сказала она, снова обращаясь к белому волку.– Солнце уже высоко.

Она еще раз оглянулась на могучие волны, блестевшие в лучах солнца, и махнула рукой цаплям, качающимся на воде, словно домашние уточки. Беляна всегда завидовала им – так нырять мог далеко не каждый.

От воды ощущалась прохлада, еще и ветерок обдувал, здесь, на открытом месте, но все же голова начинала потихоньку плавиться на солнце.

– Пойдем в тень, – еще раз обратилась она к своему невозмутимому другу, который следовал рядом с хозяйкой. Он все время был настороже, но привычные звуки, такие как стрекот кузнечиков, свист коршунов и шуршание ящериц в траве, почти не отвлекали его. Беляна сорвала яблоко с одиноко растущей дикой яблони, попробовав, сморщилась и выплюнула кислятину.

– Какое же зеленое еще! – воскликнула девушка. Внезапно волк остановился и сердито зарычал. Он выгнул спину и оскалился, словно готовясь к прыжку.

– Кто здесь? – испуганно воскликнула Беляна, обращаясь именно к Утехаю. – Человек? – и что-то поняв по звуку его рычания, продолжила, – охотник? – снова переспросила она, не отрывая от волка глаз. – Человеческая самка? А-а, женщина… – задумчиво произнесла Беляна, наконец, догадавшись. – Тогда идем, только я никого не вижу.

Она сделала еще несколько шагов и огляделась – деревья, деревья, луг, обрыв, река и бесконечно голубое небо с белыми и черными точками – чайками и беркутами. Однако Утеша остался на месте, как вкопанный, и продолжал рычать.

– Вот чего… – и тут она не договорила, увидев прямо перед собой длинные женские волосы, ниспадающие с дерева.

На близлежащей сосне метрах в трех от земли полулежала – полусидела девушка. Каким-то странным образом, она разместилась среди сосновых сучьев. Голова ее была запрокинута назад, поэтому густые волосы, выбившиеся из косы, ужасно растрепались. Одной ногой и рукой она обхватила ствол дерева, а другая рука также безжизненно свисала вниз. Одета девица была плохо, в грязный мужской костюм. Такую одежду изредка надевали крестьянки, если собирались в лес по грибы – по ягоды. Кое-где штаны порвались от острых сосновых веток, а на рукаве рубахи запеклась кровь. Мужская шапка, очевидно упавшая с головы девушки, валялась тут же под сосной.

– Живая ли?! – воскликнула Беляна, подбегая к дереву. – Кажется, не дышит. Что она тут делает? – снова задала вопрос своему белому другу.

Тот, казалось бы, немного успокоился, видя бесстрашие хозяйки, но с интересом втягивал воздух ноздрями. В этот момент девушка заворочалась и издала жуткий истошный вопль:

– НЕЕЕТ!

Волк испуганно отпрыгнул и оскалился, Беляна вздрогнула, а стая белых чаек сорвалась с воды и пронзительно закричала.

Глава 1. Акулина

Акулина открыла глаза и тут же зажмурила их от яркого ослепляющего солнца, бьющего в окно светлицы.

«Видно нянька ещё спит», – подумала она.

Но откуда-то из-за двери уже вкусно запахло блинами и свежезаваренным чаем. Ах, как же Акулина любила вишневое варенье! Тут же вспомнив о вчерашнем, девушка прямо так и подскочила на кровати. Она откинула подушку, свалившуюся на пол, и схватила серебряный гребень, лежавший под ней. Ведь Рождественская ночь сменилась утром Рождества!

Поздно вечером, когда тяжелые веки уже обволакивал сон, Акулина вспомнила о надобности гадания, ведь наступал Сочельник. Она достала гребень из сундука, прошептав: «Суженый, ряженый приди ко мне», – и сунула его под подушку.

К огромному разочарованию, сейчас в нем торчало всего одно маленькое чёрно-белое перышко, видимо выбившееся из подушки. Акулина сердито отбросила гребень, покрутила перо в руке, как бы осматривая со всех сторон. И подумала: «За птицу, что ли, меня папенька отдаст?!».

Разочарованно выпустила проклятое перо на пол и вскочила с кровати. Аглая как раз вошла в горницу, чтобы позвать девушку завтракать.

«Что снилось, хозяюшка?» – весело спросила девушка. – « Нынче сны вещие снятся, ночь то под Рождество была!»

– Снился мне то ли царевич, то ли князь и палаты каменные царские, – серьезно произнесла Акулина, не моргнув и глазом, так как на самом деле всю ночь ей снился лишь лес густой, где она плутала, в поисках хоть какой дороги домой.

– Ох, а мне, снился парень черноокий, да на коне скакал по полю он вороном – начала было Аглая, но Акулина недовольно прикрикнула на нее: «Где мои бусы жемчужные, что папенька подарил, куда ты их убрала, окаянная?»

Девушка напугалась, и, прижав руки к груди, воскликнула: «Не брала я их, сударыня, видно нянюшка переложила куда-то!».

Акулина открыла деревянный ларчик, стоявший на столе перед зеркалом, и стала оттуда доставать серьги, прикладывая к лицу. Она долго придирчиво примеряла каждую пару. Остановилась на серебряных с изумрудами, больно уж хорошо шли они к ее зелёным болотным глазам. Да и отражение в зеркале очень нравилось самой Акулине.

– Ступай, спущусь сейчас, – уже мягче произнесла она, махнув на служанку рукой.

Не было девушки красивее, чем Акулина в Свияжском уезде. Каждый на нее заглядывался, не раз отец ее – купец третьей гильдии думал, уж не продешевил ли он, может быть, и побогаче стоило зятя ему подыскать. Но разрывать помолвку не торопился. Дело в том, что дочь у него была единственная, горячо любимая, а родители жениха не торопили, согласились дождаться ее восемнадцатилетия, прежде чем свадьбу играть. Да и о зяте молва шла как о человеке трудолюбивом и небуйном. К тому же, отец жениха был купцом второй гильдии, о чем Иван Григорьевич только мечтать мог. В последнее время из-за неурожая в его хлебных лавках дела шли так себе. Но единственной дочери он ни в чем не отказывал – и сапожки новые, и шубка, и платья – все, о чем ни пожелала, все у нее тут же появлялось, как по волшебству. Вот только, мать Акулины умерла лет как семнадцать назад, потому за крошкой следила и воспитывала ее нянька – добрая, заботливая бездетная женщина. Кажется, она даже приходилась какой-то дальней родственницей семье Ивана Григорьевича, но настолько дальней, что про таких было принято говорить: «Седьмая вода на киселе!» Иван Григорьевич с тех пор так и остался вдовцом.

Хоть сам ещё был не стар, других детей не завел. Очень сильно любил он жену и тяжело перенес ее смерть в родах.

Пока Акулина росла и расцветала, слава о ней расходилась по всему уезду. К пятнадцати годам, уже много женихов успели к девице посвататься, но Иван Григорьевич всем отказ давал, мол, другому обещана. Да, и не понравился бы Акулине никто. Избалованной слишком росла девушка. Многие и боялись даже – ведь не просто откажет, а ещё и высмеет. Но с отцом, Акулинушка скромной была да ласковой. Ему даже жалко с любимой дочерью расставаться-то было.

Дом Ивана Григорьевича находился в самом центре единственной улицы, недалеко от церкви. С виду дом был самым обычным – деревянным, но зато двухэтажным. Резные ворота украшали вход во двор, лестница на второй этаж в жилые покои тоже находилась снаружи дома. На первом этаже располагались нежилые помещения и часть подсобных, а также комната для прислуги. Мельница Ивана Григорьевича была на другом конце деревни, а хлебные лавки, в основном, размещались в городе. По этому, да и по многим другим причинам, Иван Григорьевич вставал очень рано, часов в пять – шесть, в то время как Акулинушка могла отсыпаться хоть до обеда. А возвращался он уже затемно, особенно в пору сбора хлебных колосьев. За домом и хозяйством приглядывала еще одна их очень дальняя родственница, тоже бездетная пожилая женщина – тетка Марфа. Раньше Акулина хорошо с ней ладила, но последнее время они стали частенько ссориться.

– Не буду щи, – возмущалась порой девушка, бросая ложку со свисающей из нее серой капустой на белую скатерть. – Почему пирогов не испекли?

– Так Даша тесто с утра замесила – не подошло еще, – оправдывалась старуха.

– Вечно у вас не подошло, да не дошло! – еще суровее выговаривала Акулина, вставая из-за стола. – Сколько можно?

Но Марфа хорошо знала, что угодить Акулине было просто невозможно – характер ее портился день ото дня – то мед горький, то хлеб не пропеченный, то платье плохо постирано.

– Вот уйду я от вас, – как-то в сердцах все же высказала она девушке, но та и бровью не повела.

– И куда же? Куда же пойдешь, тетушка, семьи-то у тебя нет.

Однако жаловаться Ивану Григорьевичу Марфа никогда не решалась. Бесполезное дело это было – доченька-то у него единственная.

Глава 2. Иван Григорьевич

Больше всего на свете, Иван Григорьевич мечтал породниться с кем-то из купцов первой или второй гильдии. Для записи в государственный реестр купцом третьей гильдии было достаточно капитала в пятьсот рублей, но платить ежегодный налог в казну, последнее время, ему становилось все труднее и труднее. Два года уже неурожай просто преследовал их уезд. Даже поднятие цены на пуд зерна до тринадцати копеек не спасало.

«Вот, лесопильня – это, да, – раздумывал Иван Григорьевич, завидуя своему будущему свату Ивану Всеволодовичу. – С лесопильней не пропадешь – лес он был, есть и будет всегда. Вон его сколько – пили, не хочу!»

В тайне ото всех, Иван Григорьевич мечтал еще и о солодовне. Казалось бы, ему и с мельницами хватало хлопот, не обремененный большой семьей, купец давно привык отдавать делам всего себя. Погружаясь в заботы, он заполнял делами ту пустоту, что образовалась в его жизни после кончины горячо любимой жены. Финансовая помощь от Ивана Всеволодовича, его опыт и деловая хватка были бы как нельзя кстати. Ивану Григорьевичу казалось, что раз Иван Всеволодович купец второй гильдии, да и постарше, то помудрее в делах будет, авось, и подскажет чего. Иван Григорьевич даже подумывал и о каком-то совместном деле, например, винокурне. А там, и до второй гильдии – рукой подать, наверняка, Иван Всеволодович, будет рад помочь новому родственнику.

Даже дом Ивана Всеволодовича разительно отличался от дома Ивана Григорьевича. А ему не единожды довелось там побывать. Кованые, довольно тяжелые ворота со скрипом открывались двумя привратниками. Сам белокаменный дом был просто огромен. Хотя каменным был лишь первый этаж, второй – деревянный. На второй этаж вела лестница прямо с первого – внутри дома, а не как у Ивана Григорьевича – с улицы. Ее крутые ступеньки разительно отличались по высоте. Но Иван Всеволодович, несмотря на возраст, шустро, видимо по привычке, взбирался в хозяйские палаты. Особенно впечатляла палата для гостей – открывалась она нечасто – в особо торжественных случаях. То бишь по большим праздникам. Однако Иван Григорьевич успел побывать и там. Все убранство комнаты с ее расписными витражами окон, деревянными резными стульями и широким столом с изящной фарфоровой посудой сильно восхищало. Один только позолоченный заморский кувшин чего стоил. У самого Ивана Григорьевича не было в доме ни одного стула – только лавки да сундуки. А тут и скатерти кружевные, и коврики, и занавески всяческие. Что и говорить, страшно не хватало уюта его дому, а все потому, что не было опытной женской руки, которая навела бы там порядок да с толком бы все украсила.

По соседству с купеческим домом располагалось множество самых разных построек для хозяйственных нужд. Правда, на первом этаже все же было несколько комнат, и те отводились для хранения припасов и прислуги.

Еще более поразила Ивана Григорьевича – конюшня. Она тоже была двухэтажная! На первом этаже, конечно же, держали лошадей. Ну, а на втором, видимо, все необходимое для их содержания, включая конюхов. Впрочем, Ивану Григорьевичу еще не удосуживалось туда подняться. Зимой, когда река хорошенько промерзала, на ней устраивали состязания – катания на санях. Будучи моложе, Иван Всеволодович с удовольствием участвовал в таком веселье, теперь же этим увлекались по большей части сыновья.

Иван Григорьевич не успел пересчитать всех лошадей в конюшне будущего свата – тут были и вороные, и гнедые, буланые, пегие и рыжей масти кобыла, но любимцем Ивана Всеволодовича был белый конь Добрыня в серых яблоках. Прозвал он его так за свой покладистый ласковый и неретивый нрав. Сам будущий сват очень хотел приобрести еще и породистого арабского скакуна просто для красоты и удовлетворения собственного тщеславия. Иван Григорьевич тоже любил лошадей, но сейчас держал только четырех. И это, конечно, вызывало определенную пусть белую, но зависть.

А какой сад был у Ивана Всеволодовича! Ивана Григорьевича просто поражало такое обилие фруктовых деревьев. И вишни, и яблони, смородина, малина, рябина и даже крыжовник. Особенно хороши казались соседские яблоки, крупные, наливные.

По мнению Ивана Григорьевича, дом купца второй гильдии просто утопал в роскоши и изобилии. Одним словом, во всем уступал он своему давнему приятелю. Ивану Григорьевичу даже было стыдно вспоминать покосившееся и немного подгнившее крыльцо собственного дома.

«Надо будет заставить Прохора с Алешкой починить», – в очередной раз, вспомнив, подумал он.

Размышляя обо всем этом, Иван Григорьевич всегда нервно теребил густую рыжеватую бороду и тяжело вздыхал: «Акулина!»

Дочь он любил больше всего на свете. Против ее воли, он бы точно не решился на это брачное дело, а характер у Акулины становился все более и более несговорчивым.

«Авось, все наладится, – думал изредка купец, – не для себя же я все это затеваю».

Купец и в самом деле желал для дочери лишь одного, чтобы она была богата и счастлива, и ни в чем не нуждалась, а там – стерпится – слюбится.

Глава 3. Никита

Никита Иванович давно хотел посмотреть на свою невесту, о которой до него постоянно доходили слухи о красоте сказочной да характере заносчивом, но все случая не выпадало – слишком много дел на лесопильне у отца наметилось. А батюшка с матушкой все смеялись да откладывали: «Мала она ещё, погоди немного. Иван Григорьевич, над дочкой вон, как трясется, отпускать боится, словно наседка».

Хотя Никите давно двадцать третий год как стукнул, но за неделю до Рождества не выдержал он и с друзьями поехал в соседнее село на ярмарку.

День выдался морозный, солнечный. Туда вся деревня пришла. Разодетые кто в тулупы, а кто и в шубы из заячьего, кошачьего и собачьего меха, а кто и беличьего – в зависимости от достатка, гудели люди. Отовсюду доносился гомон и смех. Чего тут только не продавали – и рыбу, и мясо, и мед, пряники, молоко, яйца, кренделя, да и много еще чего. Люди охотно скупали гостинцы, готовясь больше недели – от Рождества до Святого Крещения ходить по гостям. Все с нетерпением, но и с благоговейным послушанием ждали окончания поста – первой звезды. Никите же долго ждать не пришлось – вскоре и Акулина появилась с подругами. Сразу он из четырех девушек ее приметил. Да и как не узнать красоту такую – стройная, в лисьей шубке, коса до колен темно-русая, брови как дуги над глазами изумрудами болотными. Так и утоп он в этих ее болотах. Дар речи потерял сразу. Так оробел, что и подойти не решился. А девушка-то его, кажись, и не заметила даже, прошла, смеясь с подругами, парням глазки строила, с другими заигрывала. Более всех шутила и смеялась с хлопцем светловолосым, холопом, верно. С того дня сохнуть по ней Никитка начал, грустный ходит что ни день ото дня. Родители за него переживать стали – ни пьет, ни ест, думу все о чем-то думает.

Не выдержала матушка и говорит Никитке:

«Вижу я сынок, сердце твое не на месте, тревожит тебя печаль лютая, не мучай ты меня, матушку свою, расскажи что случилось».

Сознался Никита Иванович. Стала мать просить отца, чтобы побыстрее невесту им забрать да свадьбу сыграть. Но Ивана Григорьевича уломать-то не просто так оказалось.

– Одна у меня дочь, одна! – восклицал он, поморщившись.– Куда ее торопить. Матери у нее толком – то и не было, к браку-то ее никто и не готовил.

Но, все же, побоявшись ссориться со своим сватом будущим, уступил и согласился детей познакомить, а там – как сложится – согласится невеста – так свадьбу сразу сыграем, а коли – нет, то ждать ее восемнадцатилетия придется.

Узнала Акулина, что сваты едут, впервые на отца разгневалась, даже ножкой топнула.

– Не выйду, – говорит, – из горницы!

Но все же любопытство свое взяло, и вышла девушка. Только жених ей не по нраву пришелся – молчаливый, да преданный слишком. А как смотрел-то он на нее – глаз не отрывал.

«Невесело мне с таким мужем будет!» – сразу подумала Акулина, но увидев подарки дорогие – серебряный набор, шаль пуховую, кокошник бирюзой да малахитом украшенный, да пуд соли отцу, смягчилась. Согласилась пока с ответом повременить – на жениха посмотреть и во встречах ему не отказывать.

Никогда не приезжал он к Акулине с пустыми руками – то бусы подарит, то пряник медовый, и всегда цветы ей привозил заморские:

«Ты как эти розы дивная. Акулина – орлица моя, гармония сердца моего, песня моя!»

Вроде бы и льстило ей такое внимание – все девушки в уезде ей завидовали, да вот только характер ее задорный, знай свое выкрутасничал. Словно, чертёнок какой, за левым плечом, ее поддразнивал. Взяла она его букет и тут же наземь бросила.

– Ой, розы проклятые, ручку нежную девичью шипами колют острыми. Специально что ли! Больно-то как! – вскрикнула, отвернулась и губу закусила обидчиво. – Не люблю я розы колючие, а люблю кувшинки нежные да лилии водяные, что на дальней топи растут.

А сама подумала: «Авось, русалки, какие его схватят, да и на дно утащат».

Но и в следующий раз приехал Никита и лилий привез водяных. Целую корзину набрал, только без воды они быстро завяли. Взглянула девица и рассердилась ещё больше: «Что это? Что за гадость? Перед подружками высмеять меня хочешь?»

Никита уж и что делать не знал. Все ее не радовало, все не нравилось. Видел он, что не люб Акулине, но поделать ничего не мог с собой. Ноги его сами несли в соседнее село. Да вот только после каждой встречи он все озабоченней да хмурнее становился. То приедет, а нянюшка бежит – заболела девушка – жар у нее, то на ярмарку с подругами уехала. Уж и мать стала говорить, что б бросил он эту невесту – вон, сколько в округе красавиц, Варвара давно по нему сохнет, соседская Аксинья и лицом, и ростом вышла, но Никита и слушать никого не хотел.

Лишь один раз кинулась к нему на шею Акулина, когда он ей золотой перстень с изумрудом подарил обручальный фамильный. Обняла его за плечи и уже хотела поцеловать в щеку, но вдруг резко отстранилась и, опустив глаза, поблагодарила.

«Лёд тронулся», – подумал было он. Но коснуться Акулины, так резко вдруг отстранившейся от него, не посмел.

Никогда ещё не было такого счастья на сердце парня как в тот момент, надежда всеми всполохами красок зажглась в его душе. Но, как оказалось, надежда та была ложной.

Глава 4. Варвара

Варвара угрюмо уставилась в окно. Нежная зелень и голубое без единого облачка небо совсем не радовали ее. Столько времени ждала она прихода лета, тепла, солнца после суровой зимы, но сейчас общее веселье и суета полевых работ лишь утомляли. Варвара не могла отвлечься от своих печальных мыслей ни во время работы по дому, ни на огороде, ни даже в отцовской лавке. А мысли ее всегда сводились лишь к одному – к Никите, купеческому сыну.

Да и родители с сестрами давно торопили девушку. За младшей – Ольгой неделю как явились сваты. Ведь ни для кого не было секретом, что Глеб за ней больше года ухаживает. Сваты хотели еще на Красную горку свадьбу сыграть, но решили перенести на Покров. Но мать сжалилась над Варварой и сказала: «Да что ж вы, а как же старшая? Ее ж никто замуж тогда не возьмёт. Повременить бы надо. Вот сосватаем Варьку, а на будущий год и Ольгу забирайте».

– А если не возьмёт? – возразила было мать Глеба, но сват цыкнул на нее.

– Экая, ты, вредная баба, не жалко девку тебе совсем… Подождем мы… Ничего… – добавил он, ласково глядя на Варвару.

А та вся зарделась от стыда и от жалости к себе.

Сестре Ольге тоже всё это не нравилось.

– Засиделась, ты, в девках. На что надеешься?! Вот, сватался к тебе один, зря отказала.

– Не люб он мне, – буркнула Варвара, откинув со лба светлые волосы. Она отвернулась от Ольги и замолчала.

– Не люб, – констатировала та. – А обо мне ты подумала? А о сестрах своих – о Ярославне и Марии? Я замуж хочу, не хочу я в девках сидеть, змея ты, подколодная! – все больше распалялась Ольга. Глаза ее горели, руки дрожали. Но Варвара совсем не боялась ее. Не было ей жалко ни Марию, Ярославне так и того только десять стукнуло.

– А… Знаю я, в чем дело! – вскрикнула злобно Ольга. – Думаешь, посмотрит он на тебя? Да Никитке нет никакого до тебя дела! Все давно знают, что околдовала его ведьма эта, из Свияжского. О ее красоте сколько слухов-то ходит! На себя посмотри, мышь серая… Полевка!

Но Варвара молчала, ей не хотелось доводить до драки как в прошлый раз, тогда матушка встала совсем не на ее сторону. Слезы давно навернулись на голубые печальные глаза, но девушка терпела.

Не один раз сестры ссорились из-за этого. Но она уже ко всему привыкла. Сердце ее давно билось ради него. Одного! Это было унизительно и больно видеть, как Никита проезжал на лошади мимо, видно ехал к своей невесте в Свияжский уезд. Как снаряжал коня, как был красив и пригож, специально для нее принарядившись. А ведь раньше и у Варвары была надежда. Только почему все в ее жизни выходило иначе? Почему одни любили друг друга и были безмерно счастливы, а ее же ждала такая горькая участь неразделенной безответной любви. Хоть раз, представлял ли Никита перед глазами Варварин образ, хоть на секунду допускал ли он мысль о ней, как о своей суженой? Эти вопросы изо дня в день мучали нежное девичье сердце, заставляя его сжиматься и трепетать.

– Я прошу, пусть зима никогда не наступит! В моем сердце! – прокричала Варвара в лицо Ольге, словно сумасшедшая. Казалось, что она совсем отчаялась, но это было не так. Где-то в глубине души, в самом укромном ее уголке, у девушки ещё тлела надежда. Маленький уголёк – ведь все слышали, что у его невесты отчаянно гадкий, избалованный характер.

«Не отвечает она ему, – сплетничали люди, – не люб он ей».

И только благодаря этим сплетням, Варвара ещё надеялась, ещё верила, что Акулина бросит его. И Никита взглянет в ее голубые несчастные глаза, заметит ее покорную улыбку и, наконец, сделает их (ее глаза) счастливыми. Так хотелось, чтобы сугробы на ее душе наконец – то растаяли, чтобы как снежинки за окном превратились в слезы радости – в весеннюю капель.

– Да я маменьке все расскажу! – громкий вскрик Ольги заставил Варвару резко вскочить и вцепиться сестре в волосы.

Сидевшая в углу горничная Дуняша тут же подняла дикий крик, увидев, как девушки покатились по полу.

По ступенькам затопали сразу несколько пар ног, и в комнату вметнулась маменька со слугами.

Глава 5. Платок

– Да, что же творите! – вскрикнула Марья Даниловна, – Дуняша, разними же их. Ух, бесстыдницы! Окаянные! – всплеснула она руками, хотя девушки отскочили уже в разные стороны, а в руках Варвары висел клок русых длинных волос Ольги.– Тьфу, на вас, негодницы! Вот батюшка, узнает, высечь прикажет каждую.

Варвара молчала, поправляя порванную на плече рубаху, а Ольга, увидев в руках у сестры клок своих волос злобно воскликнула:

– Маменька, она все начала, она, гадина. Говорит, сама замуж не пойду, и тебе не дам выйти!

– Все решили уже! – воскликнула мать. – Прочь по своим горницам, негодные.

Ольга опустила обиженно голову, но не смела ослушаться, вышла. А Варвара присела на край кровати и в окно отвернулась.

– Окаянные, – повторила Марья Даниловна. – Разберусь я с вами, только дела переделаю.

Когда все вышли из комнаты, Варвара уронила голову на колени и горько заплакала. Девушка знала, что Никита богат, да еще и сын купца второй гильдии. Ее семья – наследственные мещане, да хоть и зажиточные – не чета им. Отец Варвары происходил из посадских. Его прадед тоже относился к сословию мещан, да и дом вместе с лавкой, где проживала вся семья, достался им от деда. Когда-то тот занимался выделкой кож, теперь же их уделом стало сельское хозяйство, как и у всех крестьян. Как и купец третьей гильдии, Иван Григорьевич, отец Варвары, платил налог в казну, но, не располагая нужными средствами, вступить в гильдию возможности не имел. Понятное дело, таких денег у них и быть не могло.

Семья Серафима Никитича занималась выращиванием фруктов и овощей на продажу, поэтому Варвара с самого раннего возраста была приучена к тяжкому труду и всевозможной работе. Даже кожа на руках не была такой нежной, как у купеческих дочек. После сезона сбора урожая на ладонях появлялись мозоли, а руки ныли. Больше всего Варваре нравилось помогать отцу в лавке, которая находилась прямо в их доме, но он неохотно брал дочь, все чаще отсылая работать к женщинам на кухню. Серафим Никитич считал, что ворочать мешки да торговать – не женское дело, и потому всегда управлялся вместе с сыном – братом Варвары – Гаврилой.

– Девка, она ж чего, замуж выйдет – и след простыл, главное, чтобы приданое себе пошить успела. А сын – он будущий хозяин, глава, ему дом в порядке держать, учиться всему надо, – рассуждал Серафим Никитич.

Как же надоело Варваре чистить рыбу, да парить репу, а то и на огороде возиться, но такова была ее доля. Другое дело, Никита… Его семья жила совсем иначе – там за высоким забором в роскошном доме трудился целый рой слуг, и его сестрам и матери – купчихе, вероятно, не приходилось держать в своих руках ничего, тяжелее пялец и кружева. Они не резали пальцев острым ножом, снимая шкуру с убитого поросенка, им не приходилось потрошить утку или отбирать яйца у сердито кудахчущих кур.

«Верно, они и коров-то доить не умеют, – подумала Варвара, – максимум что – иголкой палец могут уколоть!»

При этой мысли, она встала и подошла к сундуку, стоящему у окна. Девушка откинула крышку и достала шелковый платок, но не стала вытирать им слезы, только губами чуть коснулась. Чудный узор был вышит на нем в виде дивных цветов в обрамлении белоснежного кружева. Потом она повернулась к зеркалу и быстро причесалась деревянным гребнем. Глаза красные от слез, нос тоже. Но это была последняя надежда, последний шанс. Варвара пощипала и так горящие щеки, чтобы они стали ещё краснее и одела новый голубой сарафан. Девушка примерила алый кокошник, расшитый бисером, но немного подумав: «Что люди скажут? Ведь не праздник!», убрала его обратно в сундук и вытащила оттуда такую же расшитую бисером повязку. Она вплела в волосы голубую ленту под цвет своих небесных глаз и осторожно открыла скрипучую дверь. Как же хорошо, что ее не заперли ещё. Но папенька, наверняка, накажет их с Ольгой, когда маменька ему все расскажет. Нужно торопиться.

Варвара тихо сбежала по ступенькам вниз и так же тихо проскользнула через двор. Слугам не было до нее дела – все были чем-то заняты. Дуняше и нянюшке приказали не разговаривать с ними, особенно, по части просьб, и Варвара быстро выбежала за калитку.

Она направилась прямо к купеческому дому и встала неподалеку в тени вишневых деревьев. Ждать пришлось долго, но все же появился купеческий сын. Он вывел лошадь под уздцы, видимо собираясь куда-то. Варвара закусила губу и кинулась к нему быстрым шагом. Почти добежав, она сбавила ход и пошла медленнее, но он поправлял седло у коня и не видел ее из-за спины.

– Здравствуй, Никита! – крикнула девушка.

Никита медленно обернулся и спокойно ответил:

– Здравствуй, Варя! – продолжив, как ни в чем ни бывало, заниматься своим делом.

Варвара стояла в растерянности, словно язык проглотив.

Никита снова обернулся, удивлённо заметив, что девушка ещё не ушла.

– Что тебе?

– Вот, – Варвара протянула платок. – Тебе!

Никита взял его и так же удивлённо стал рассматривать, до конца не понимая, что это и зачем это ему.

– Мне? – растерянно произнес он и поднял глаза на Варвару, но девушки уже и след простыл.

Варвара побежала к дому. Сердце ее бешено колотилось. Перед глазами, как и каждую минуту до, стоял образ Никиты. Сейчас Варваре даже стало казаться, что он смотрел на нее с нежностью, а не с удивлением, и даже обрадовался ее такому подарку – признанию. Но эта ведьма – Акулина!

– Варька! – окликнул ее голос дядьки Игната, когда она вбежала во двор, но Варвара сломя голову помчалась наверх, не отвечая на его окрик.

Надежда с небывалой силой зажглась в ее сердце. Варвара представляла уже, как неожиданно в дом нагрянут купеческие сваты. Какие лица будут у родителей и у Ольги. Особенно у сестры. Последнее время Никита ходил совсем смурной, видимо с невестой у него сильно не ладилось. А ведь раньше он был таким весёлым, таким красивым, улыбчивым.

«Только стоило ему познакомиться с этой, – Варвара поморщилась, – так его тут же, как подменили».

Он словно перестал замечать Варвару, да и других девушек, будто бы изменился. И не могло здесь обойтись без колдовства. Варвара была просто уверена в этом.

На краю леса прямо возле реки стояла старая, разваливающаяся избушка. От времени бревна все потемнели, предавая ей жалкие убогие очертания. Люди поговаривали, что там жила ведьма со своей дочерью. Варваре было страшно даже представить себе ее, но люди часто ходили к ней. Кому какая помощь была нужна – кто-то не мог завести детей, кому-то требовалось лекарство, кто-то хотел избавиться от сглаза или порчи, но были и такие, кому нужно было приворотное или отворотное зелье. Поговаривали, что ведьма может абсолютно все. Только плата не маленькая. У Варвары денег, конечно, не было, но она хорошо знала, в каком сундуке их хранит папенька. Мысль о приворотном зелье просто не давала Варваре покоя, но вот только идти к ведьме было страшно. Да и как его Никите дать?

Глава 6. Алеша

Так уж вышло, что Иван Григорьевич растил дочь один. Нянюшки и мамушки изредка менялись, но родной матери, которая любила бы Акулину по-настоящему, по-настоящему заботилась и направляла ее на путь истинный, у девушки не было. К несчастью или к счастью, дочь росла сказочно красивой, что глаз не отвести. С юности уже отбоя не было от женихов. Это более всего и пугало Ивана Григорьевича, так как он хотел дочери только лучшего, но из такого количества сватов выбрать было непросто. Правда, многие подмечали непростой избалованный характер Акулины, но обсуждали это за глаза, в лицо купцу сказать такого не смел никто. Все знали, что он не просто любит, а безумно обожает единственную дочь. Внешне Акулина ужасно напоминала ему мать – зеленоглазая, стройная, с густыми темными волосами. Не чета деревенским девкам, ну и что, что своенравная и гордая. Да, никто ей не нравился, у всех девушка находила явные и скрытые недостатки.

«Зато с характером!» – утешался отец. Ему и расставаться с любимой дочерью не очень то хотелось, потому и выбрал он ей в женихи сына своего приятеля – купца второй гильдии, проживающего в соседнем уезде. Так купец и видеть дочь сможет чаще, а то и внуков. Одинокая старость пугала Ивана Григорьевича. Лишившись жены в молодом возрасте, он очень не хотел потерять и дочь. Не нравилось ему, какое впечатление производит она на мужчин своей красотой, но поделать ничего было нельзя. Вероятно, родись Акулина страшной или с каким-то физическим недостатком, например, хромой, он бы думал наоборот. Но сейчас за Акулиной нужен был глаз да глаз, а его вечно не бывало дома. Однако дочь отцу почти никогда не перечила, была с ним ласковой и внимательной, поэтому и казалось купцу, что все у них хорошо будет. Все в чем только не нуждалась – все дарил ей отец, стараясь хоть как-то компенсировать недостаток материнской заботы. Дорогие платья, всевозможные побрякушки и безделушки – все это было у Акулины в избытке.

Но не знал он, не ведал, как тоскливо и одиноко бывало у девушки порой на душе. Подруги ей вечно завидовали, так как не было парня, не мечтавшего жениться на красавице. Уже давно начали судачить злые языки, что она любого приворожить может. К счастью, ни до Акулины, ни до купца, эти сплетни не доходили.

Часто и слуги, и подмастерья обращали на юную красавицу внимание, но никто не смел и голову поднять – гнев купца мог быть очень суровым.

Но, вот, Алеша не утерпел – до чего же хороша была купеческая дочка. Знал он, что купец никогда не отдаст дочь за холопа – за подмастерье, за крестьянского сына, но поделать с собой ничего не мог. Где-то с год как он нанялся к купцу в помощники, не чураясь совершенно никакой работы. Каково же было его удивление, когда однажды он тащил мешок с мукой, а она возьми, да и загороди ему дорогу, да ещё и смотрит прямо в глаза, улыбается. А как хороша, чертовка! От неожиданности Алеша растерялся, да возьми и урони мешок. Мешок треснул, а он встал весь белый в муке – и лицо, и одежда, купеческая же дочь рассмеялась и прошла мимо.

В другой раз в саду – яблоки с дерева снимал, вдруг слышит – подошёл кто-то. Глянул он вниз с дерева и удивился – стоит Акулина и на него смотрит.

– Чего уставился? – говорит. – Достань – ка мне, вон, то, яблочко с верхней самой ветки, али не можешь?

Полез Алеша на самый верх, чуть шею не свернул, не свалился, но достал яблоко для красавицы. Хотел с дерева спуститься, но…

– Кидай! – крикнула купеческая дочка и поймала яблочко, да так ловко, а потом повернулась, косой взмахнула и ушла в дом.

Стало Алёше тоскливо без нее. Дела делает, а сам по сторонам смотрит – нет ли Акулины где рядом. Умом-то понимает, что не чета ей, а поделать ничего с собой не может. Парень то он видный, рукастый, девки на него деревенские исподтишка поглядывают, а он вон чего – на хозяйскую дочку глаз положил. Знать приворожила его. Только и снится ему Акулина Ивановна. Не увидит день – тоска камнем на сердце давит, а увидит – душа поет, радуется. Только пройдет Акулина иной раз на него и не взглянет, а в другой – пройдет да и улыбнется. Женихи только ее в последнее время одолевать стали – измучился весь ревностью Алексей. Уж и уволиться хотел, да только где сейчас такую работу найти. Но всем отказывала девушка.

«И с чего бы это?» – мечтал парень, вспоминая, как на днях попросила в седло ее подсадить. А он и успел ее за талию приподнять. И аромат ее волос сладкий, свежий ощутил Алеша. Странный это был запах – пряный, но нежный, то ли вишни, то ли ягод каких-то лесных. Да, похоже, и сама она замуж то не очень хотела, но вот последнего жениха – сына Ивана Всеволодовича, купец не прогнал, прямо ластился перед ним. Не догадывался Алеша, что красавица тому в жены давно обещана. Грустная в тот день стояла Акулина в сенях, как сваты уехали.

Алеша и не знал, как к ней подойти, но все же решился:

– Случилось али что? – осторожно спросил он девушку.

– Может и оно, – сказала Акулина, не поднимая своих прекрасных глаз, – а тебе-то что?

Алеша смутился, но все же произнес:

– Может помочь чем?

– Помоги… – щеки у Акулины прямо так и зарделись, словно задумала что-то. Но Алексей и этому был рад, хоть и понимал, что играет она с ним как кошка с мышью.– Ступай к батюшке и скажи ему, что не пойду я за Никитку Ивановича!

– Да как же, посмею ли…

– Ты же помочь хотел, – прищурилась красавица лукаво. – Что, кишка тонка?

– А вот и пойду! – Алексею вдруг захотелось выглядеть храбрым перед девушкой. Да и пусть купец его выгонит, зато и сохнуть, глядишь, по Акулине перестанет – с глаз долой, из сердца – вон.

Только шаг сделал.

– Стой! – кричит. – Куда ты? Пошутила я, – говорит ласково.

Смотрит на обиженного Алешку и смеётся даже.

Алешку не раз и дед Игнат, и прачка Дарья предупреждали, чтобы не связывался с дочкой купеческой.

– Ей-то ничего не будет, а тебя – узнает купец и выпорет, а то, чего ещё, и сошлет куда. Увезут тебя, простофилю, в лес и привяжут к дереву на верную смерть – комарам на съеденье и зверям диким голодным. Никто и не хватится! – пугала Дарья.

– Оно, конечно, дело молодое, – вздыхал Игнат, – но, нехорошая она, Лешка, баба купеческая. Избалованная очень. Доведет тебя Акулина до погибели. И думать о ней не смей.

Дарья и дед Игнат переглядывались, как бы поддакивая друг другу, но Алексей не любил такие пустобрехи. Вроде бы и соглашался он с ними полностью и не спорил даже, да вот только поделать с собой ничего не мог – как увидит Акулину, сердце так и заходится. А сердцу ведь не прикажешь…

Как-то накопил Алексей денег и попросил друга кузнеца кольцо медное выковать да с узором красивым чтоб было. Кузнец очень постарался, да так, что колечко славное получилось – змейки перевитые и цветы абы ромашки между ними. Как представился случай, подошёл парень к Акулине и ей протянул.

Только она взглянула:

– Что же это? – говорит.

– Подарок, – молвил Алеша.

Взяла, повертела между пальцами, хмыкнула.

– Сам сделал? – подивилась Акулина.

– Нет, кузнец знакомый.

– Недурно, – сказала девушка, сняла золотой перстень с изумрудом да в карман положила, а это надела медное.

Алеша так и смутился – дюже неловко ему стало – куда с купцовым сыном тягаться.

– Спасибо, – однако ж Акулина промолвила, ресницами взмахнула и дальше пошла.

И все бы ничего, да только на следующий день Симка, девка чернявая крыльцо подметала да похвастала, чем сударыня ее одарила.

– Хотела, – говорит на палец надеть, – да не лезет колечко. Но ничего, за такое рублей сорок дадут на рынке, не меньше.

Алеше как нож в сердце вонзила, но не сказал ничего. А Акулина-то не идёт все из головы никак.

Глава 7. Предательство

В тот день Иван Григорьевич позвал Ивана Всеволодовича на охоту на кабана. Как только приехали к будущему тестю, начали в повозку ружья укладывать да припасы на три дня. Никита так и смотрел в надежде хоть краем глаза свою ненаглядную увидеть. Но Акулина вдруг вышла сама, словно почувствовала, однако, заприметив Никиту, недовольно отвернулась, будто не видит, и поспешила в дом.

– Акулина, здравствуй! – окликнул он ее.

Спустилась девушка к нему тогда с крыльца и нехотя подошла ближе. Как же хороша была Акулина, одетая в желтый сарафан из парчи, а сверху в голубую душегрею, расшитую золотыми нитями и бисером. Нитка из белого речного жемчуга подчеркивала тонкую шею красавицы, а синий кокошник на голове, украшенный таким же жемчугом и серебром, открывал чистый и нежный лоб, пряча ее темные волосы. Никита никогда не видел более тонкой, изящной шеи, лебединой, одним словом. Да, для такой шеи он бы и десять, и двадцать ниток жемчуга не пожалел.

– Здравствуй, Никита, – сказала она, почти не глядя ему в глаза. – На охоту собираетесь? – а сама взглядом так и следит за светловолосым красавцем-холопом, что таскает мешки в повозку. Никита перехватил ее взгляд, и острая боль пронзила его сердце – узнал он в холопе того парня с посадской ярмарки, с кем шутила Акулина.

– Да, – резко бросил он красавице, но она даже не заметила раздражения в его голосе, повернулась, чуть не задев его длинною толстою косою.

– Пойду я, батюшка зовёт, – а сама глаз с парня так и не спускает.

Тем временем осерчал Никита, вскочил на коня и пришпорил его, что было силы. Тут и остальные уже в повозки сели. Иван Григорьевич с дочерью простился, слугам наставления дал. Только Иван Всеволодович недовольно глянул на будущую невестку, словно почувствовал неладное. Видно понял, что Никитка не просто так ускакал. Околдовала она его словно.

«Ишь, волосы распустила, бестия зеленоглазая, – подумал Иван Всеволодович, – пропадет ведь сын-то с такой женой».

Но ничего не сказав, на коня сел.

Не доехав до края деревни, вспомнил Никита, что подарок для суженой привез – ленту шёлковую алую, так в кармане и оставил. Развернул он коня и обратно помчался, только отцу крикнул, что патроны во дворе забыл.

– Нагоню быстрее ветра! – добавил Никита.

Подъехал он к дому, ворота не закрыты ещё. А на душе неспокойно как-то. Словно обида на Акулину сердце калёным мечом жжет.

«Вот бы увидеть красавицу», – может и обнял бы он ее – решился. Только хотел в дом войти, как слышит смех знакомый девичий из-за дома.

– Акулина! – крикнул Никита, но никто не ответил.

– Видно не слышит, – подумал парень и шагнул за угол.

Только завернул и прямо на нее и наткнулся. Обомлел тут же от горя он. Стоит его невеста с другим. В объятиях с холопом тем. Смотрят друг на друга, целуются, он ее за талию обнимает, она ему руки на плечи положила.

И вроде как его почувствовали оба, обернулись. В ее глазах смущение мелькнуло, краской алой, как та лента в кармане, лицо залилось, а потом злоба на нем проскользнула, а холоп напугался донельзя, что чужую невесту, дочь купеческую, облапать посмел.

Только у Никиты сердце от боли и обиды так застучало, и ярость в голове подобно молнии сверкнула, что бросился он на белокурого парня, и так ударил, что отлетел тот на три метра в сторону. Мог и убить его, точно.

Поднял он на Акулину глаза, а купеческая дочь на него смотрит, да так с ненавистью, словно смерти ему желает. В эту секунду мысль и пронеслась у Никиты в голове: «Не любит она меня и никогда видно не полюбит. Так зачем мне такая жизнь?… Ехать надо отсюда прочь. От нее… от себя. Лишь бы не слышать ее голос, не видеть, забыть… Навсегда!»

Глава 8. Акулина идет на поиски

Иван Григорьевич и отец Никиты вернулись до темноты – не дождавшись сына, Иван Всеволодович первым поднял тревогу.

Он искал Никиту до самой глубокой ночи. Было видно, что Иван Всеволодович совсем не верит Акулине. И если бы не отец, он, наверное, растерзал бы ее. От этой девушки его сын совсем потерял голову, а теперь и сам пропал. Но она упрямо говорила, что видела его лишь утром и только. Однако, огорченный, Иван Всеволодович чувствовал, что невеста вроде бы и расстроена его исчезновением, но есть что-то большее, что ее сильно беспокоит, и что она старается скрыть. Купец решил вернуться утром и снова допросить девушку. Плохо только, что Иван Григорьевич не давал давить на свою дочь.

«Точно ведьма», – подумал Иван Всеволодович. Но вот, что скажет Дарья Владимировна, его жена, когда узнает, что он потерял сына. Да ещё так вот… Это особенно беспокоило купца. Сначала Иван Всеволодович хотел сказать, что Никита заблудился в лесу, но правда все равно бы выплыла наружу. К тому же, жена напугалась бы и подумала, что сына разорвут дикие звери. В конце концов, Иван Всеволодович решил сказать горькую правду, а, именно, что Никита пропал в доме Ивана Григорьевича. Конечно, это звучало так странно и неправдоподобно, что Иван Всеволодович снова и снова думал о том, чтобы вернуться и обыскать дом купца ещё раз. Но решил оставить все как есть до утра. Завтра он приедет с людьми, и они непременно обыщут каждый уголок, должен же быть хоть какой-то след.

Как только стемнело, Акулина сбросила одеяло и, уже одетая, встала с постели. Девушка заранее стащила из подсобки мужскую рабочую одежду и гречушник, чтобы спрятать под ним длинные волосы. Акулина надеялась никого не встретить на своем пути, но, на всякий случай, если вдруг совсем не повезет, прикинуться деревенским парнишкой.

Она взяла приготовленную с вечера сумку и зажгла свечу. Тихо спустилась по лестнице мимо комнаты батюшки. Чувствовала, что отец не спит, и потому быстро проскочила во двор. Акулина хотела крикнуть холопа, чтобы проводил до леса, но решила не рисковать – знала, что приставать будет. Ведьма жила на горе. Идти часа четыре – пять. Пока не хватятся, а там она уже доберется до реки. Дождется, пока рассветет, и пойдет лесом к дому ведьмы. Больше всего ей было стыдно оставлять в неведении отца, но она так устала от их с Иваном Всеволодовичем расспросов, что уже начала путаться в показаниях.

Кухарка сказала, что видела, как Никита подъехал к дому второй раз, сторож, что он привязал коня и зашёл за ворота, а вот, что выходил – нет. Алешке Акулина велела строго-настрого молчать и не показываться на глаза – слишком уж у него лицо после фингала разнесло.

– Если что, скажешь, что лошадь ударила, – наказала она ему напоследок.

Больше всего Акулина боялась, что Алексей проболтается, испугавшись отца и Ивана Всеволодовича. А потому нужно было действовать быстро. Акулине никогда не надо было занимать смелости, но сейчас девице стало по—настоящему страшно и стыдно. Она решила не брать лошадь, чтобы не привлекать внимание.

– Надо было коня Никиты отвязать, – мелькнула мысль в голове у Акулины. Но теперь было слишком поздно. Она очень надеялась, что ведьма поможет все исправить и вернёт Никиту.

Вот только если Никита вернётся, все узнают о ее позоре, он же всем расскажет, откажется от такой…

«Но все же я должна его вернуть, – сказала себе Акулина. – Моя вина, и будь что будет».

Колючие репьи цеплялись к одежде, когда в темноте она сворачивала с дороги не туда. Кое-где во дворах залаяли собаки, почуяв запах чужого человека. И Акулина побежала быстрее, только бы успеть выбраться из деревни незамеченной. Только бы папенька не узнал раньше времени.

Она облегчённо вздохнула, наконец, оказавшись на окраине. Сердце подсказывало ей, что жизнь ее круто изменится. Она уже изменилась. И Акулина понимала это.

«Может быть, я уже никогда не вернусь в свой дом, дом отца», – подумала девушка, и на ее глаза навернулись соленые слезы.

– Прости меня! – крикнула она, обернувшись в сторону родного уезда, и шагнула в кромешную темноту, туда, где кончалась натоптанная колея.

Девушка вынула из кармана алую ленту. Ее обронил Никита, вернее… царь— орёл, когда взмыл в воздух. Он сделал круг над ней и улетел, что-то крикнув по-орлиному.

– Проклятье, наверное, – подумала Акулина.

А лента медленно и плавно опустилась с высоты на то место, где Никита стоял до этого. Акулина подняла ее дрожащей рукой и сунула в карман. Это был его подарок, ей, конечно же, его невесте. Теперь она достала ее и зачем-то повязала в косу.

Один бог ведал, как она жалела сейчас обо всем, что чувствовала, и как больно и горько ей было. Она проклинала себя мысленно за то, что заколдовала человека, хоть и случайно, за то, что не разглядела в нем его истинного благородства, чуть не превратив в жалкого пса и за то, что теперь ее тайну узнал ещё один человек – Алеша. Что, если он окажется болтуном и предателем, расскажет всем, что она ведьма, оговорит ее, и все – даже отец не сможет защитить от разъяренных крестьян. Все неурожаи и любая непогода повиснут на ее совести, и никто больше никогда не посмеет посвататься к дочери купца. Хотя последнее почему-то беспокоило Акулину меньше всего. Оставалось надеяться, что Алексей не понял, что все произошло из-за нее. Или побоится связываться с ведьмой, если такой ее теперь посчитает.

«Вот и проверим его чувства», – подумала Акулина, ускоряя шаг.

Она изрядно устала, а до реки ещё было совсем не подать рукой. Акулина чувствовала предрассветный холод и туман. Она поежилась и, достав из котомки кусок калача, стала с жадностью есть прямо на ходу. Из высокой травы послышались неприятные звуки – то ли вой, то ли тявканье.

– Лисицы! – успокоилась Акулина, увидев горящие глаза в темноте. Здесь их было много, и несколько уже перебежали ей дорогу.

Наконец с холма во мраке она увидела воду. Оставалось пройти бугор и все. Но, как раз там, на бугре мелькнули четыре темных силуэта. Они шли тихо след в след, принюхивались, иногда оглядываясь по сторонам.

«Волки!» – догадалась снова девушка. Как-то раз отец подстрелил такого и привез с охоты. По его приказу сделали чучело. И теперь оно украшало гостиную прямо возле печи. Перед Акулиной так и встали огромные клыки и злые жёлтые глаза. Она увидела, как вожак этой группы остановился и повернул голову в ее сторону.

– Неужели учуял? – мелькнуло в голове.

Ветра не было, но Акулина не стала ждать, как поведут они себя дальше, бросившись к ближайшей сосне, девушка полезла вверх. Дерево было не слишком крепким, к тому же расстояние между сучьями не позволяло влезть достаточно высоко. Как следует ободравшись, Акулина прислонилась к стволу. От земли метра три всего, но этого хватит, решила она. Отсюда было плохо видно то место, где она видела волков, да и реку тоже – мешали ветки других деревьев. Акулина огляделась по сторонам. Почти рядом с ней пролетела сова, сжимая в когтях суслика. Она испуганно ухнула и повернула голову, заметив Акулину на дереве.

«Вот бы понимать язык животных, – подумала девушка в это время.– Можно было бы спросить у птиц, насчёт волков, кабанов, медведей».

В лесу снова стихло. Но, напуганная волками Акулина, не спешила слазить с дерева.

«Нужно дождаться рассвета, – решила она, – все же они – ночные хищники».

К тому же ее невыносимо стало клонить в сон. Все эти нервные нагрузки, переживания и долгий путь давали о себе знать. Акулина держалась, как могла, но глаза слипались сами собой. На всякий случай, она постаралась прислониться спиной к жёстким сосновым веткам. Да, это была совсем не пуховая перина, но тяжёлые веки не слушались больше ее. И Акулина уснула прямо на дереве.

Глава 9. Варвара идет на поиски

Варвара ждала неделю. Она смотрела в окно каждый день, в надежде увидеть процессию из сватов. Но на улице повисла невыносимая тишина. Матушка все же пожаловалась батюшке. И теперь ей было запрещено выходить из своей комнаты. Радовало только одно, что и сестру наказали. Сердце ее горело надеждой. Сначала Варвара не верила в это – слишком уж холоден с ней Никита, но теперь, когда удалось передать ему платочек, снова сердце ее ждало чего-то хорошего. Она вспомнила ту ночь, в канун Рождества, когда с подружками они заперлись в бане. А все началось именно тогда – прямо перед Святками, в Рождественскую ночь…

За окном кружили лохматые белые снежинки. Святки стремительно приближались, а, значит, наступало время праздников: гостей, колядований и, конечно же, гаданий. И никаких важных дел – никакой работы! До Святого Крещения девушки собирались кучками и все гадали, гадали, гадали!

В эту снежную Рождественскую ночь Варвара ждала Глафиру и Софью. Подружки тоже собирались погадать в бане, и Варвара особенно надеялась, что ей выпадет замужество. Она так сильно этого хотела, что не смела произносить вслух заветного желания.

В ту ночь, девушки гадали сначала на стопках. Глафира вытянула стопку с простой водой. Отпила глоточек и разочарованно сплюнула. Софья вытащила воду с медом – знать год будет сладким да удачным, а вот Варваре повезло больше всех – кольцо в рюмке так и сверкнуло при свете свечей. Ох, и обрадовалась же девушка. А вот соленая вода – никому не досталась, иначе год бы тяжёлый, пакостливый был. А уж как полночь стукнула, решили гадать на зеркалах. Варвара заранее притащила их в баню – большое в тяжелой кованой раме и поменьше. Только нужно было смелости набраться и одной в бане остаться. Софья зашла первой, но вот как дверь закрыли за ней, испугалась, бросилась обратно и стучать стала, что есть силы. Выпустили из парилки ее Глафира с Варварой, перемигнулись и засмеялись.

Второй Глафира пошла. Волосы распустила, разделась и села перед зеркалами.

«Суженый, ряженый, приди ко мне наряженный», – произнесла девушка. Долго вглядывалась она в темноту коридора, образованного отражением зеркал друг в друге, пока вдруг не почувствовала, как свеча резко погасла, словно задул ее кто-то. Вскрикнула Глафира от ужаса, но нашла в себе силы зажечь ее вновь. И в этот самый момент, как свеча загорелась, увидела она на секунду в зеркале лицо суженого. То был Григорий – сын кузнеца, что жил на другом конце деревни. Обрадовалась Глафира, давно Гришка ей нравился, значит, судьба…

Наконец, дошла очередь и до Варвары. Не боялась она, только волновалась сильно, вдруг не Никита ей привидится. Вошла девушка в парилку, плотно дверь захлопнула и села перед зеркалами. Долго сидела, вдруг половица тихо скрипнула. Свечу задуло, и Варвара зажигать ее стала. Да не сразу загорелась она. Смотрит Варвара в зеркало и видит, как идёт к ней ее суженый и руку ей протягивает. Фигура-то очень знакомая, хоть и силуэт в зеркале совсем темный размытый. Но видно, что широкоплечий, высокий и походка его. Вот почти и близко он и смотрит на девушку прямо. И только Варвара к нему руку протянула, чтобы зеркала коснуться, как резко пропал Никита, а из зеркала на нее зеленоглазая девица глянула, да и исчезло все. Злая вся, но красивая.

– Акулина! – воскликнула девушка. – Вот ведь ведьма, – сердце ей подсказало, кто это. – Только к чему все это? Верно, разлучница козни строит, – подумала Варя, – надо спасать суженого.

– Ну, что? – спросили подружки, как вышла Варвара из бани.– Громко уж, ты, больно вскрикнула.

Но ничего не сказала им девушка.

– Видела суженого, Варька? – не унимались они.

– Нет, ничего не привиделось, – лишь молвила.– Придется другого раза ждать. Перед Крещением счастья попытаю, авось, увижу что. Но с того самого дня все думала и думала Варвара о Никите, все ждала сватов и надеялась.

Эта неделя Варваре особенно тяжело далась. Но никто так и не пришел. Не выдержало ее сердце такой долгой разлуки с любимым.

– Хоть глаза его увижу, – подумала. – Посмотрю, хоть, как он, может, скажет что.

Дождалась, когда нянька обед принесет, и попросила ее за пряжей овечьей сходить. Пока старушка вышла, дверь не заперев, Варвара следом выскочила и к дому Никиты побежала. Долго стояла девушка, но так ни голоса его не услышала из-за ворот, ни лица не увидела. Пошла домой опечаленная, и тут бабку Прасковью встретила, а та известной сплетницей по деревне славилась. Все новости ей с радостью и рассказала, стоило Варе только пожаловаться, что папенька наказал.

– Да за что же он тебя запер, девонька? – удивилась Прасковья.

– За дело, как никак, – скромно ответила Варвара.

– Что же нового у нас, что в деревне творится? – осторожно завела разговор, пытаясь хоть что-то выведать.

– Ой, знать не знаешь ты, что стряслось, – спохватившись, захлопала руками Прасковья. – Сын у Ивана Всеволодовича пропал!

– Как пропал? – У Варвары так и отлегло от сердца, а голова прямо закружилась, и перед глазами побелело.

– А вот так и пропал, – с удовольствием, пугая Варвару, воскликнула Прасковья. – Люди говорят, что на охоту поехал и не вернулся. Ищут его тепереча…

У Варвары сразу страшные картины перед глазами стали мелькать, как выходит Никита на опушку, а там – медведь, или как кабаны его терзают, а, может, волки окружили и грызут уже. Она даже остановилась и приложила руку к сердцу. Но бабка Прасковья, словно не замечая этого, продолжала:

– На самом деле во всем невеста его – ведьма виновата, говорят, она последняя, кто его видел… Странно все это… Ой, а что это на тебе и лица нет? – воскликнула баба, наконец заметив, как побледнела Варвара.

– А при чем она тут? – не ответила на ее вопрос девушка, вслушиваясь в каждое слово Прасковьи.

– Да, поговаривают, что ведьма она. К тому же Никита Иванович и из деревни не выехал – конь его у ворот купца так и остался привязанным. А она говорит, невеста его: «Нет, не видела, чтобы возвращался». Нечистое дело там… – и, поразмыслив, добавила, – убили Никитку, верное дело говорю… Такой парень был… Эх.

Варвара прибавила шаг, и, уже не слыша в спину причитания Прасковьи, быстро пошла, нет, побежала прочь. У пруда она остановилась и села, глядя в гладкую тихую воду.

– Где же, ты, Никитушка, суженый мой? – произнесла Варя, чувствуя, как горячие соленые слезы падают прямо в воду, оставляя маленькие круги на гладкой поверхности.

День подходил к концу, но сын купца так и не объявился. Родители его были безутешны, а по селению неслись самые странные и страшные слухи. Особенно подозрительным стало то, что и невеста Никиты – купеческая дочь пропала из родного дома. Поэтому ее все и считали причастной к исчезновению жениха. Поговаривали, что, похоже, она сбежала из дома ночью, так как отец видел ее накануне, а уже с утра и след простыл.

Многие перестали верить, что Никита найдется – так как если бы он был жив, то давно бы вернулся.

А Варвара верила. Сердце ей подсказывало, что он жив. Оно так и стучало – жив, жив, жив… А если вдруг злая мысль прокрадывалась в голову, и она представляла его мертвым, то и ее сердце переставало биться. Оно сжималось и начинало печь, отчего Варвара сразу гнала прочь нехорошие мысли. После очередной бессонной ночи, Варвара пошла к брату – Гавриле, ведь именно он год назад сватался к Акулине Ивановне, но, как и все, получил отказ. Она надеялась, что он согласится помочь, наверняка ещё остались чувства к этой гадине – Акулине.

Но когда она заикнулась о ведьме в лесу, брат наотрез отказался и стал креститься, тогда-то Варвара и пошла на хитрость.

– Помоги мне, – сказала она Гавриилу, – одной мне страшно ехать к ведьме. И я тебе помогу. А не поможешь, все равно поеду. Не вернусь – на твоей совести моя погибель будет.

– Ладно, – согласился нехотя Гаврила. – Но только туда и обратно. Одна нога здесь, другая там. Только чем мне-то ты помочь можешь? – все же спросил.

– Любит он меня, – соврала Варвара, покраснев, – жениться ведь обещал. Вот и найти его хочу. А, уж, коли женится на мне – свободна твоя Акулина будет.

Брат недоверчиво посмотрел на сестру, но промолчал и пошел собираться. Знал Гаврила, что напрасно все это, как с Акулиной, так и с Никитой – купеческого рода они как никак, но отговаривать сестру было бесполезно. Ничего она и слушать не хотела. И хоть провальное дело это все было, согласился. Родители уехали в город торговать, и он спокойно смог запрячь лошадей.

Ехать пришлось довольно долго, да ещё и по жаре. Но Варвара не унывала и молчала всю дорогу. В гору лошади немного подустали, и брат с сестрой спешились, решили идти рядом. До темноты было ещё далеко.

– С чего бы это ему Акулину на тебя вдруг променять? – неожиданно произнес Гаврила.

Варвара обиделась, но решила не злить брата, а то ещё повернет обратно домой – гнева отцовского испугается.

– С чего – с чего, – буркнула она. – Сердцу не прикажешь…

– Но ты ведь… – Гаврила замялся. – А она такая…

– Какая ещё такая? – не сдержалась Варвара.

– Красивая очень… – задумчиво протянул Гаврила. – Глаза у нее зелёные, как весенняя листва и глубокие, как лесные озера.

Варвара промолчала. Она просто запрыгнула на лошадь и слегка пришпорила ее. Больше ей не хотелось разговаривать с братом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.