# Обречённые на Вечность

Север Старков

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.Вопросы: почему так много о смерти, а кто же всё-таки «она», почему дар вечной жизни может оказаться опостылевшим бессмертием – проходят через всё полотно этой истории. Будет интересно тем, кому интересно, что чувствует человек за несколько мгновений до своего часа. Ведь на том пороге открывается Истина, которую мы не смогли постичь за всю свою жизнь.

Редактор Светлана Леонидовна Хафизова

Иллюстратор Николь Малиме (Австралия)

Дизайнер обложки Екатерина Дубянская

Редактор Екатерина Николаева

Организационные вопросы Екатерина Дубянская

Корректор Светлана Хурсан


© Север Старков, 2024

© Николь Малиме (Австралия), иллюстрации, 2024

© Екатерина Дубянская, дизайн обложки, 2024


ISBN 978-5-0062-5859-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Книга не пропагандирует употребление наркотиков, психотропных веществ или каких бы то ни было других запрещенных веществ. Автор категорически осуждает производство, распространение, употребление, рекламу и пропаганду запрещенных веществ. Наркотики – это плохо!


От автора

Над книгой поработали несколько человек. Редактор Светлана Леонидовна Хафизова сделала намного больше, чем просто редактор просто за деньги, огромное вам спасибо.

Екатерина Дубянская, – достать человека (художника) из далёкой Австралии, к тому же не говорящей по-русски, это самое маленькое, что ты сделала за эти месяцы, спасибо.

Nikole, thank you for seeing Jeronime! You are a real artist.

Света Хурсан, ты реально сопереживала тем, кого знаешь и внесла свою лепту в создание странного и непослушного, – он здесь.

Катя Николаева, спасибо тебе за эмоции и потраченное время, это было нужно и важно.

Денис (Большой Дэн) Алелеков, за дружбу и за финансовое участие благодарю.


Часть 1

## Предисловие. Реквием смерти

> Вряд ли смерть говорит «не звони сюда больше»

> или там из кабины пилота приветствует перед вылетом;

> ждет в пустой операционной хирургом, вылитым…

> Вера Полозкова

Смерть бесцеремонна.

Изобретательна.

Вероломна.

Всегда поражает внезапностью. К ней нельзя быть готовым. Она не дает сказать последнее слово родным. Последнее «прости» или последнее «прощай» – ей запредельно неважно.

Она любит контрасты, в них можно удивиться мертвому водолазу в сгоревшем лесу[1], или с облегчением вызвать «скорую помощь» для констатации факта долго сопротивляющемуся родственнику, который мешал тебе жить и заниматься делами последние полтора года. Мешал своей четвертой стадией, своим микрозом, пролежнями, своим чертовым недержанием, этим ужасным запахом…

Вдох. Выдох.

Она всегда стоит у изголовья и наблюдает. Наверное, ей интересно – кто теперь.

Вы когда-нибудь видели, как нелепо выглядит человек, которого только что сбила машина? Чем выше была скорость хромированного седана – тем нелепее. Он лежит весь переломанный и старается скользить сквозь дебри непринятия. А она уже здесь – склонилась и ждет, считает – вдох-выдох…

В его взгляде целая гамма чувств. О нет, пока не стонет от боли, он еще не вкусил её, но выглядит не просто беспомощным и жалким, – он знает, что выглядит максимально неуклюже. Человек смотрит на собравшихся зевак как провинившийся школьник. Нарушил… перебежал… переоценил… недооценил…

Его взгляд блуждает в поисках того, кто знает, что нужно сейчас делать: где пережать, где сделать надрез, вставить трубочку, наложить шину, позвонить сто-двенадцать… или ноль-три… или… он-должен-знать-куда-звонить-и-что-говорить…

Человек ищет взглядом того, кто будет с ним делать что-то, чтобы понять, что еще не все. Судорожные попытки ухватиться за стремительно ускользающую надежду и медленно наползающая осознанность случившегося.

Вдох. Выдох.


Зерцало пограничья пугает своим холодом. Человек с легкостью отдаст доктору все свое нажитое барахло за одну лишь фразу: «Потерпи, все будет хорошо».

Меняю! Я меняю все – за надежду!

Наше отношение к смерти всегда однозначно. Всегда. Ей рады только люди с сильно, чрезмерно, поврежденной психикой. Тот, кто шагнул на порог вечности, утратив инстинкт самосохранения, мучимый лишь последним выбором – как уйти. На руках есть вены, под руками нож, или раскинув руки, пойти навстречу всемирному закону тяготения.

Ей же, смерти, безразлично, как к ней относятся те, за кем она пришла. Тем не менее она всего лишь выполняет свою работу. Она ничего не чувствует, не переживает, ни за кого не тревожится и даже детей не жалеет. Это не к ней вопросы. Рутина.

Без выходных.

Без перерыва на обед и отпускных.

Она стоит рядом на красном светофоре, сидит в окопах. Поворачивает голову на звук хвостового стабилизатора или смотрит в иллюминатор на огромный двигатель под крылом самолета.

Без эмоций.

Провожает безучастным взглядом проигравшегося в ноль, выходящего утром из казино в мятой одежде, с отупевшим взглядом и красными глазами, взглядом человека, только что осознавшего, что за ночь он проиграл все, что у него было. Она встречает его у выхода из дома без окон и провожает на высокий борт моста. Стоит рядом и ждет. Просто ждет.

Смотрит на ребенка, который удивленно таращится на свою оторванную руку, без тени сочувствия. Ребенку повезло – она лишь прошла рядом. Но можно ли назвать везением разбомбленный дом и мать, лежащую под обломками?

На волосок от смерти можно оказаться и на волосок от жизни – разница небольшая.

Огорчается, если, к примеру, кто-то случайно выпал из окна или неудачно вошел в воду, а кто-то, бравируя на скоростном байке перед пафосно-силиконовой дрянью, вылетел на встречку – это одно, а вот непреднамеренное убийство – это уже совсем другой коленкор. Она оставит глубокий след в жизни родных и близких и тех, и других. Но она, наверное, расстроится, если случайный выстрел на охоте пошлет заряд крупной картечи тому, кто стоит на номерах.

Да. Ее можно огорчить – если преднамеренно, если нечаянно, если неумышленно, преждевременно.

Удивляется.

Из посмертной маски молодой девушки-самоубийцы сделали силиконовое лицо для куклы, лежащей в хрустальной коробке на складе интимных принадлежностей магазина без окон. Эти куклы тысячами отправляют с транспортными компаниями к одиноким мужчинам для утех. Какая нелепица, лицо мертвой девушки, красивое юное лицо, накрепко вмуровано в один миг вечности, а ее образ будет еще долго поливаться похотью.

Она совсем рядом.

Каждый день и каждый раз. В нескольких метрах – пересеки двойную сплошную, и увидишь, как долго на самом деле тянутся секунды.


Пойди за новыми ощущениями в горы, примени знания, данные инструктором, выполни прилежно все увещевания, пройди тренировки, чтобы перед восхождением быть хорошо подготовленным, как полный надежд юноша перед первым свиданием – чистым и приятно пахнущим, старательно замаскировавшим прыщики, сбрившим весь свой пух и потратившимся на цветы.

Отметка в три тысячи метров – лишь четверть пути. На носу очки с облегченной оправой и боковой защитой от колючих снежных брызг. Вокруг никого. Ты один на один с природой. Сильный боковой ветер со снегом передает от неё привет – «перекати поле», в виде синего или желтого спальника со страшным грузом внутри. Их тут много. Некто переломанный и неестественно выгнутый, припорошенный снегом, который здесь годами не тает, – служит ориентиром для других, ищущих новые ощущения. Этот ориентир сорвался несколько лет назад, но спасательные вертолеты сюда не поднимаются. Безымянные альпинисты. Люди великих гор.


***


Мама война танцует свой вальс. Гибнут люди, народы истребляют друг друга. Видно, кто-то там, у руля, что-то не поделил с соседом. Кусок земли или кусок золота в этой земле толкают человечество на провокации и интриги.

Она знает все.

Она видела все.

Она провожает Жизнь.

Её пытаются изменить всю историю. Гробовщики теперь открыли похоронные бюро. В морге тело усопшего подрумянивают и накрашивают. Гробы делают из дорогих пород дерева, покрытых еще более дорогим итальянским лаком – такой гроб стоит как хороший лимузин, собранный вручную где-то на заводе в Калифорнии. Отпевание величественно и максимально тактично – здесь не принято торговаться. Горюшко включает счётчик от самой трассы, где произошла авария, и до сырой земли – места полтора метра на три. Выкопать, закопать, заказать, поставить, обнести.

А что она? Это её бремя, труд, работа, процесс, занятие, может, увлечение, хобби… Она лишь выполняет условие контракта, подразумевающего отсутствие всяких чувствований. Она лишь стоит на границе абсолютной Истины, той, что откроет сознанию ответы на вопросы самой Вечности, что там дальше, есть ли душа и умеет ли она летать, и куда она, душа, отправится теперь. За несколько мгновений до своего часа ты поймёшь сразу всё, что не смог постичь за всю жизнь, и последние слова, что произнесёшь {ли} станут самыми важными за весь жизненный путь – Господи, к Тебе иду…

«… человекам положено однажды умереть, а потом суд…» Евр. 9:27

Смерть холодна.

Бесчувственна.

Безразлична.

## Там, где тепло и рассыпан кунжут

> – Можно на нее взглянуть?

> – К сожалению… я её сжёг.

> – Простите, не поверю, этого быть не может, – ответил Воланд, – рукописи не горят.

> М. А. Булгаков.

Сижу с книгой на полу в своей комнате. Огромные панорамные окна, на которых нарисованы языки пламени, отбрасывают тень на паркетный пол. Со стороны это выглядит так, словно маленький я на огромной руке с длинными когтями, готовыми в любую секунду сомкнуться и лишить меня свободы. Вокруг, как маленькие островки, разбросаны десятки книг.

Эта – последняя. Одна из тех, что Она, уходя, оставила мне.

Тридцать семь книг.

Тридцать семь чертовых книг.

Тридцать семь чертовых книг, захвативших все мое сознание не, безусловно, интересным содержанием, но заметками на полях, что Она писала неаккуратным почерком.

Все началось с Маккавоя, где я первый раз прочитал спешно выведенное рядом с подчеркнутым абзацем: «Наивное сердце не выбирает дороги». Я начал читать страницу, чтобы понять ход Её мыслей. Томик был свежий – из тех, что еще не успели походить по рукам, и пах типографской краской. Книга, которая еще не имеет истории.

«Элвис недоумевал, почему такая странная реакция на него: в магазине хотел рассчитаться монетами, что позвякивали у него с прошлой игры, но продавец странно себя повёл – стал рассматривать золотой, словно видел впервые. Еще сказывались последствия потрясения: все как в тумане, периодически перед глазами плывет и качается, а сам словно пьяный. Артели, лавки, различные бюро и рюмочные – исчезли без следа. „Главхлебъ“ поменялся на какую-то булочную, вместо рыбацкой артели – рыбные магазины и рынки. Куда-то в одночасье делись все привычные вывески на магазинах. Люди переоделись в дикие и несуразные одежды. Всё взамен всего…»

Читая дальше, я находил разные отсылки, пометки на полях уводили меня в десятки других историй, и в каждой я находил часть себя. Там было все обо мне, о моей жизни, о моей смерти и смерти тех, кого я потерял.

Словно она – жизнь – уже давно была описана разными авторами, и я, складывая в мозаику каждый день новые события, узнавал себя все больше и больше, и не оставалось никаких сомнений, что моя жизнь не принадлежит только мне. Потрясение испытал, когда в очередной книге наткнулся на… своего персонажа. Того самого, который страдал диссоциативным расстройством. Его свезли в дурку «сожители», и эта история тесно переплетается с той, что Она ненавязчиво пишет мне на каждом листе.

Я перестал спать. Я перестал есть. Я оказался в плену собственных умозаключений. Вскоре меня выкинули с работы. Конечно, я ведь даже не удосужился продлить больничный. Мне было плевать. Когда я заходил в тупик или терял эту тонкую ниточку, связывающую меня с нереальным, то непременно находил на полях нечто: «даже в безнадежности есть надежда».

Иногда приходили знакомые. Мы заваривали китайский чай и говорили о… книгах. Они просили что-нибудь почитать, а я вежливо отказывал, боясь упустить очередную деталь. В моих глазах ничего для них не было. Кроме одного желания: поскорее выпроводить их за дверь и уйти в тот, другой, мир. Они это чувствовали. Они уходили навсегда из моей жизни. Через некоторое время я начинал сомневаться в их существовании, а потом и вовсе забывал их.

Дни походили на огромного питона: он все ползет неизвестно куда, и никак не увидеть его целиком. Только части огромного целого, появлявшиеся то тут – в пожухлой листве; то там – прячась среди кустарников и корней. Сколько прошло времени? когда я последний раз ел? давно ли мылся? Все эти детали обычной жизни потеряли смысл, как трава теряет цвет. Не было ничего. Только слова на страницах.

Я пытался Ее найти, догнать, чтобы задать вопросы. Местами из памяти всплывали моменты из нашей жизни. Я видел Ее с катаной, как Она играла со смертоносной сталью и смеялась надо мной. Я видел нашу кровь, что густыми каплями падала на пол и тотчас испарялась, не оставляя следа.


Сегодня я проглатывал страницу за страницей. Это был роман «По ту сторону дождя». Конечно, я был удивлен. Выяснилось, что трагически погибла известная актриса София Милано, снявшаяся во многих блокбастерах. А у этой актрисы в записях найдены обрывки неизданного романа, в котором есть много деталей, похожих на детали из моей не опубликованной еще книги «Не открывай никому дверь».

Но как на страницы произведения погибшей актрисы попала девушка, оказавшаяся в психиатрической клинике, когда задолго до этого она была вписана в канву моей истории? Моей…

Здесь я увидел нечто, что колыхнуло память новыми волнами. Этот абзац был аккуратно выделен карандашом. Я точно видел, как Она взяла пластиковую карточку и подчеркнула каждое слово:

«Совсем скоро, вот-вот, я до конца вспомню язык нэлге, вспомню певучее имя единственного человека, ради которого живу на земле, и назову этим именем нашего сына. Вот-вот мы будем вместе – навсегда, на всю жизнь.

Они говорят, что я не была в Нэвелэнге. Глупые, я не была, я не жила нигде, кроме Нэвелэнга…»

И, конечно, на полях резкий и внезапный, как раскат грома, удар в остывающее сознание: «Вместе». И чуть ниже еще: «Им оставалось ждать всего несколько секунд».

Я мучился от того, что не мог ухватить то, что было, казалось, на самой поверхности. Я не мог никак скинуть саван с листов моей памяти. Злился. Перечитывал заново, пробуя на вкус каждое слово. Но как только казалось, что разгадка близка, она отдалялась от меня. Испарялась, как туман с восходом нового дня.

Я не заметил, как стало темнеть. Фонарь на улице и капли дождя играли свою игру, оставляя косые, менявшиеся полупрозрачные линии на полу. Вглядываясь в очередной текст до боли, я увидел нечто. Глаза слезились, буквы на странице плясали, увеличиваясь в размерах. Они поднимались над раскрытой книгой, складывались в затейливый узор, казалось, их можно даже потрогать, но было страшно спугнуть это эфемерное, прикоснуться к чему-то, не поддающееся объяснению.

Звуки шаманского бубна подкрадывались издалека, и я уже знал, что услышу в следующую минуту. Я стал хватать книги, пробегал глазами по строчкам, отшвыривал в сторону, поднимал следующую… Лихорадочно, боясь не успеть к началу чего-то, листал страницы. Не то, снова не то… Наконец выхватил нужную, и в тот момент, когда ритм шамана прорвался в мой мир, накрывая волной и уводя в неистовый транс, увидел, как стали подниматься слова: «…раздвигая границы миров, в срединный мир вошел Ворох. Его фигура, облаченная в длинные одежды с множеством лент и бубенцов, с кисточками и лапками животных, замерла, проявляясь в этом мире словно изображение на фотобумаге…» Я еле слышно шевелил губами, воспроизводя в физический мир то, что выплывало дивными кружевами из мира духовного. Запись на полях гласила: «ты теперь один».

Снова побежали слова под музыку древнего рода…

«… – это… Тацу. Ты хочешь вытащить его из нижнего мира, в то время как он сам его предал, и Умай опустила на руках его нежную душу…

– Дедушка помоги ему, прошу. Это тот случай, когда я использую свою способность. – Она прошептала эту фразу, и в ту же секунду Ворох оказался над лежащим…»

Повинуясь интуитивному порыву, я опять вернулся к прошлой книге. Торопливо пролистал страницы.

«Язык нэлге. Нэлгане – это маленький народец, живущий западнее Тарко-Сале. У них там свой мир, они словно живут в пограничье. Никто о них не знает, никто их не видит. И не может ничего о них знать…» И тут же Её рукой: «Быть может, они не хотят, чтобы им помогали».

Это безумие было сладко тем, что я все отчетливее понимал: я безумен. Я отдался этому всем своим естеством. Не пытался сопротивляться. Обезвоженный организм давно перестал сигналить об опасности. Голод давно перестал существовать.

«Ты у последней черты».

Все, что мне было нужно, как глоток воздуха, – это увидеть последнюю книгу, последнюю отсылку. Я искал карандашные заметки на полях.

«В основе твоей невменяемости – устойчивый дзен».

Выкинуть из головы лишнее, отречься от всего, что знаешь. Убрать ненужные голоса. Вспомни. Только пение птиц, звуки ночных цикад, шум моря и крики чаек.

Убить все живое в поле моего эфира. Удалить все контакты и страницы в соцсетях, утопить гаджеты. Разрушить этот хрупкий мир, привести его к точке безусловной сингулярности. Мне оставалось шагнуть за границу Непостижимости. И на этом рубеже на моих руках лежала последняя книга, которая была ключом, отмычкой от моего подсознания. Готового освободить меня от всех связей единовременно.

Все, что я прочитал за эти дни (месяцы?), представляло собой некое полотно, а Её заметки на полях – словно невидимые нити, плотно сшивающие материю. Каждая книга как отрез ткани, и все они – сплошной кусок целого. Они были разными, но в то же время единым. Невидимые швы простегивали покрывало моей истории.

Тридцать семь книг.

Тридцать семь чертовых книг лежали в огромной руке с когтями, что с восходом луны снова появилась на полу. Причудливые тени формировали гигантскую длань, на которой, как зерна кунжута, были разбросаны буквы и слова. Я держал в руках последнюю – мой роман «Не открывай никому дверь», который еще не был закончен. В этом мире он ещё не опубликован, но я держал книгу в руках, совсем свежую, пахнувшую типографской краской, оставлявшую на коже свежие отпечатки, как будто она еще не просохла. Последнее зернышко. Страницы местами были еще слегка сцеплены по нижнему срезу. Так бывает, когда в типографии вовремя не заменили огромный нож, раскраивающий листы на страницы будущего издания.

Я снова и снова перечитывал строки:

«Кики. Док говорит, что она появилась как объект внутренней самозащиты моего организма. Когда я получил психическую травму и впал в долгую клиническую депрессию, родилась она. Мозг под давлением негативной энергии „раскололся“ и выжег на матрице подсознания новый образ, который имел свою биографию и историю…»

Дальше на полях: «теперь ты знаешь ответ».

Я пытался поймать ускользавший смысл прочитанного, мои догадки выплывали медленно, как проявляется в растворе старая фотография.


Когда на последней странице я увидел закладку, то понял сразу все. Последняя книга, последняя страница и последний штрих. Она знала, что я разгадаю эту головоломку именно в этой последовательности, знала, какая книга окажется в моих руках последней и знала, насколько это у меня растянется – это время поможет пережить эту оборванную душевную связь. Закладкой служило направление в хоспис, где она должна была провести последние две недели жизни.


***

Они познакомились летом. Он жил у моря в маленькой тесной комнате с общей кухней и соседями, что появлялись только после заката. Он же, влекомый сюжетами своих историй, работал до вечера за пишущей машинкой, выходя к морю только по вечерам.

В один из вечеров на закате он сидел на набережной, наслаждаясь шумом прибоя, листал ленту новостей и наткнулся в соцсети на текст девушки. Она сразу понравилась ему своим внутренним миром, он читал и не мог оторваться. Она легко играла словами, её стиль то баюкал, то рвал нервной аритмией человеческой боли. Они как будто были знакомы всю жизнь, переписывались до глубокой ночи, потом он написал ей: «Вы прекрасно пишете, мне теперь не заснуть». «Мы выспимся зимой, а летние ночи оставим для другого», – ответила Она. Переписывались до утра. Потом еще. И еще до следующего, и через неделю Она уже летела к нему…

## Обречённые На Вечность

> Спой мне, птица, сладко ли душе без тела?

> Легко ли быть птицей – да так, чтоб не петь?

> Запрягай мне, Господи, коней беспредела

> Я хотел пешком, да видно, мне не успеть…

> БГ «Кони Беспредела»

Они были вместе всю жизнь.

Они были вместе все жизни.

– Ого, настоящая? – Он шёл вдоль огромной пушки, поглаживая воронёный ствол рукой.

– А то. – Она испытующе смотрела ему в глаза прямо. Он хорошо знал этот взгляд. Так Она смотрела, когда держала в руках катану. Меч, сделанный самим мастером Хаттори Ханзо. Зеркальный сосюкитаэ – легендарное творение прославленного оружейника Японии. Говорили, мастер открыл секрет прочнейшей стали. Пять лет Она искала этот меч.

– Я не знаю… правда не знаю, что будет за этим…

– Ты… Ты хочешь сказать, что пушка заряжена? – В Его голосе звучало сомнение. Она улыбнулась и ловким щелчком зажгла антикварную «зипу». Он вспомнил, как таким же легким и точным движением Она отсекла ему кисть. Поморщился, глянул на руку, инстинктивно потёр ладони.

– И как это будет? – спросил Он, обойдя вокруг лафета.

– Ну, ты встанешь там, а я тут. – Она тронула указательным пальцем фитиль. – И пока горит шнур, у нас будет ещё секунд тридцать.

Тридцать секунд – это ничто в сравнении с вечностью…

Сколько миров они прошли вместе, старательно, с фанатичным упорством перебирая способы свести счеты с опостылевшим бессмертием. Она вспомнила, как всё начиналось. Как стояли на скале и смотрели в закат. Закаты были в их власти. Когда раскаленное за день солнце теряло силу, они могли безопасно созерцать и впитывать его энергию. Она подняла ладошку и показала маленькое зёрнышко кунжута. Он увеличил его взглядом до размеров яблока. Потом ещё больше, потом ещё. Через минуту они смотрели на большой кукольный дом, в котором всё было настоящее, и внутри были они – совсем юные, ещё не унаследовавшие своего дара бессмертия. В тот памятный день Она достала изящный стилет семнадцатого века, сделанный итальянским оружейником.

Это был их первый раз.

– Ты перестань думать о боли и почувствуешь, что ее просто нет.

Действительно, боль оказалась мимолетной. Он смотрел, как Она протыкает ему ножом ногу, медленно, по миллиметру, вскрывая податливую плоть. Движение стали завораживало. Густые и тягучие капли крови падали на пол и постепенно испарялись без следа. Было легко и не страшно, скорее волнующе. Потом Она сделала надрез себе. Потом ещё. А с наступлением темноты раны затягивались, как будто их и не было вовсе.

***

– Хороший калибр, бахнет как надо! – Он заглянул в дуло и крикнул, слушая, как эхо, толкаясь в большом стволе, радостно выливалось наружу, довольно произнёс: – А ведь должно сработать!

– Я знала, что оценишь. – Она ласково потрепала его по волосам. – Я долго искала её. Это та самая, из которой Йероним отправился в свой полёт. Сработает по-любому.

– Ха! Они до сих пор считают его сказочником, не подозревая даже, какие материи он двигал!

– Да, барон клёвый, с ним было интересно. Она наносила все более глубокие раны, обязательно, по негласному договору, используя для этого найденные исторические артефакты. Но со временем раны уже не доставляли такого удовольствия, как раньше. Он нашёл старинный клинок из дамасской стали, которым отрубили голову самому Джованни Бальзамо. Она выкупила последний меч сёгуна и зашла в своих экспериментах намного дальше, когда внезапно отсекла Ему кисть руки. Он испугался. А Она смеялась, наблюдая Его эмоции. Потом, не в силах видеть Его расстроенным, показала свою руку – левая кисть была едва заметно розовее. Она всегда шла впереди на шаг и всегда заходила в своих изысканиях дальше.

Несколько столетий назад они поняли, что их жизнь бесконечна, и с тех пор пытались найти выход. Но безуспешно. Снова и снова, раз за разом они возрождались из праха и пыли, как неведомая птица Феникс.

– Смотри, – Она достала ещё одно зёрнышко, – здесь мы снова вместе. Помнишь?

Он поднял её ладошку к самым глазам и увидел их ещё совсем детьми – они вместе учились в школе и были неразлучны.

Они дружили с детства. Они знали все друг о друге. Никаких тайн. Никаких секретов. Это была дружба, настоящая и искренняя. Дружба по задумке самого Автора этого понятия. Они вместе играли во дворе. Вместе ходили в школу и сидели за одной партой. Гоняли в футбол на площадке. Лазали на стройке. Когда подросли, Она затащила его в спортклуб, и они увлеклись стрельбой. Она стреляла лучше, но и Он был хорошим учеником. Она подарила ему на день рождения хорошую винтовку. А Он ей на Новый год дорогущую оптику. И вместе они ставили нереальные цели – например, монетку в двух тысячах метров. Потом проводили долгие часы в мастерской, делали чертежи, схемы, расчеты. Три тысячи… Новый порох, новая сталь, новый ствол… Четыре тысячи. Азарт. Охота. Так появилась лучшая в мире снайперская винтовка.

Вместе они придумали ей имя.

Вместе испытывали ее на полигоне.

Подогнали под неё отличный прицел со стабилизатором изображения и корректировкой на ветер. Учитывалось все: завал горизонта и угол поворота земли, скорость вращения и направление ветра. А потом началась война и они попали на фронт.

Оба.

Лучшие из лучших.

Только по разную сторону баррикад.

Впервые не вместе.


***

4:30. Подъем.

Она проснулась за минуту до будильника. Заварила крепкий кофе.

4:50. Почистила зубы. Умылась. Ушла в медитацию на сорок минут.

5:00. Он сидел на холме. Высматривая в бинокль свой сектор обстрела. Не спал уже черт знает сколько времени! Достал термос, налил крепкий ароматный кофе. Вспомнил, как Она учила правильно обжаривать зерна. Как они вместе наслаждались каждым глоточком жизни.

5:45. Вышла на позицию, устроилась поудобнее. Через семь минут восход за спиной зальёт всю равнину, начнётся новый день.

6:24. Картинка не меняется, надо уходить. Спать хочется уже давно. Видоискатель «сталкера» уловил еле заметное движение.

Через несколько секунд Он увидел цель: хорошо замаскированный снайпер смотрел в его сторону, держа в руках точно такой же, не имеющий аналогов в мире «сталкер». Дальность – четыре тысячи восемьсот метров. Расчёты… поправки… Как только моргнёт зелёный огонёк, останется лишь нажать спуск.

6:24. Она смотрела точно в его объектив, но не сразу это осознала. Он оторвал взгляд от оптики и, прищурившись, посмотрел в горизонт, словно мог рассмотреть на таком расстоянии её глаза. Секундами позже, когда разглядела его «сталкер», все поняла. Но загорелся зелёный огонёк, и Она механически нажала спуск…

6:24. Он увидел едва заметное движение на сотую долю секунды позднее, когда его огонёк…

6:24 Усовершенствованный механизм «сталкера»

Они снова были вместе…

***

Он слегка наклонил голову и посмотрел на неё. Все свои жизни Он провёл рядом с ней. Они не принадлежали этому миру. Их кровь через час испарялась, как вода, не оставляя следов. Их раны исчезали с наступлением ночи. Их не было в этой реальности. По нелепой случайности они не имели мира, которому принадлежали. Их союз и горстка песка – вот все, чем они владели.

– Надевай! – Она кинула ему белую холщовую рубаху с большими рукавами и воротом. – Это будет эффектно!

Он переоделся, достал из кармана целую пригоршню индийского кунжута, показал ей.

– А что с этим? Может, оставим? Вдруг не…

Она приложила палец к его губам. Подняла руку с зёрнами вверх, и ветер, радостно ткнувшийся в ладонь, унёс их воспоминания прочь.

– Поднимайся, я скоро.

Он взобрался на эшафот, встал около зияющего чернотой огромного дула. Она ловко щелкнула антикварной зажигалкой, подожгла фитиль и заспешила к нему. Им оставалось ждать всего тридцать секунд. Но что такое тридцать секунд?..

## Покоривший небо

> Где глоток, как награда

> за прожитый день ночью без сна

> Где пропиты кресты, – там иду я…

> К. Кинчев

Его появление в моей жизни было внезапнее, чем давняя фобия, которая долгое время преследовала меня. Он появился и просто сказал: следуй за мной. Не сразу, конечно, сказал. Сначала присел за мой столик в кафе, начал какой-то свой неспешный монолог ни о чем, и постепенно я в его словах начал улавливать нечто, относящееся ко мне напрямую.

– …вот и смотришь на такого человека – и ничего, кроме желания помочь избавиться от этого запредельного страха, не возникает. – Он внимательно посмотрел на меня, словно поняв, что я «в фокусе» и спросил: – Вот у вас, молодой человек, у вас, например, есть некий страх, который душит уже долгие годы?

Он смотрит прямо в центр моих зрачков, а кажется, что мимо меня или сквозь. Он неспешно отпивает из бокала глоток горькой нефти. Он шевелит губами, что-то говорит мне, прячась глубже в тень от неизбежно наползающего светила, в тень от пляжного огромного зонта с рекламой пива по кругу. Она, тень, растекалась вместе с легким ветерком, увлекала в созерцание горизонта. Но вдруг его голос вырвал меня из привычного течения мыслей:

– Патрик…

– Простите… что? – я застыл. Первое недоумение уступило место гневу.

– Так вас назвали родители, хотя мама была против этого имени.

Если бы я сейчас читал книгу, то последовало бы описание незнакомца с проницательным взглядом и синими глазами без дна, словно из камня высеченными чертами лица. И все в нем, каждая мелочь, выдавали бы волю, силу и решительность.

Только не в этот раз. Я осознал, что не могу вспомнить решительно ничего из его облика, будто его и не было вовсе. Если бы я смотрел сейчас фильм, то, скорее всего, заиграла бы музыка, как в тех триллерах, когда героя ждёт западня. Музыка, по первым аккордам которой ясно считывается механизм человеческого страха.

– Это розыгрыш? Вы от кого? Что это за шутки такие… странные?!

– Столько вопросов, Патрик, и все мимо цели. Подумайте ещё раз и спросите что-нибудь более подходящее ситуации. Не каждый день, знаете ли, удаётся шагнуть в сферу сверхъестественного. – И тихо продолжил: – Для папы вообще беременность супруги стала полной неожиданностью. Вследствие чего возникли подозрения в неверности, скандалы… И вы, соответственно, ещё будучи во чреве приобрели очень едкий дух отверженности из-за решения родителей сделать аборт. Бессонные ночи в тихой гавани слез, развод. Право же, дорогой мой друг, ваше появление на свет было нежелательным. И дальнейшее отношение к вам предсказуемо. Так бывает, к сожалению…


Вспомни, говорит, себя маленького – что-то тянется оттуда. А не было меня маленького, не было детства, не было фотографий возле фонтана и в костюме медвежонка с дурацкими мохнатыми ушами, сделанными из старой шапки и папье-маше. Не было праздников и их ожидания, не было поездок к морю и семейных торжеств.

Не было ничего. Был только кролик. И стремительный побег из детства начался с него. Это был мой личный кролик с белоснежной шубкой, такой гладкой и приятной, что я гладил его, почти не переставая. Тщательно затонированное от любви фермерское детство выплескивалось всевозможными эмоциями на эту божью тварь. Радость, любовь и маленькое счастье.


Патрик отметил свое первое десятилетие.

– Где этот маленький засранец?! Патрик! Сюда иди! Быстро!

Голос отца пропитан неимоверной злостью. Он разламывает тишину утреннего дома надвое. Заспанный Патрик шлепает босыми ногами вниз по лестнице. Тяжелая рука отца отрывает его от пола и швыряет в угол столовой, дает подзатыльник и бьет по лицу наотмашь.

В глазах Патрика темнеет, он чувствует соленый привкус обиды пополам с беспомощным горем. Патрик ранен и убит. Как в той игре с соседским Лу, где они по клеточкам топили корабли.

Патрик взял папин клей и не закрыл его. Клей, который отец делает сам из пластмассы и ацетона с добавлением жгучего перца и ещё какого-то непонятного порошка.

Патрик изгнан. Патрик залезает на чердак зализывать раны. «Один ты у меня остался», – искренне говорит Патрик своему кролю. Кроль преданно смотрит. Кроль знает, что ему дадут вкусное, его будут гладить…

– Патрик, побежали на насыпь плавить свинец!

Патрик бежит с соседским Луи плавить свинец на насыпь. Они делают маленькие пули для самострела и стреляют в грохочущий мимо товарняк. Им весело. Они проводят вместе свободное от домашних обязанностей время.

– Патрик, полезли на небо!

И они бегут к водонапорной башне. Преодолевая страх, лезут по шаткой лестнице наверх, туда, где открывается чудесный вид на окрестности. Оба подолгу лежат и смотрят, как причудливо трансформируются облака, наперегонки придумывают для них имена. Иногда берут уголь и рисуют на кирпичной стене наивные рисунки: выдуманные летательные аппараты или космические корабли.

– Патрик, однажды мы научимся летать. Однажды мы покорим небо.

– Лу, ты знаешь, ты знаешь, Лу… что ты самый близкий мой друг! Вот.

Дружба с соседским Луи ставила нож к горлу домашнего режима. Но это был последний день, который они разделили вместе. Луи допустил ошибку и упал вниз, когда вцепился в подгнившую перекладину. А Патрик ещё долго висел на лестнице, боясь пошевелиться.


– Всё, что я любил, умерло. Все, кого я любил, оставили меня…

Я чувствовал, что говорить становится трудно, глаза вмиг наполнились слезами. В кафе на смотровой площадке стало оживленно. Мы смотрели на огромную скалу вдали. Она громоздилась над морем в виде перевёрнутой литеры «L». Каждую минуту с края прыгали люди с всевозможными моделями парашютов: крылами, сферами, листиками, то и дело в небо улетали и прятались в кучевых облаках дельтапланы.

– И насколько все было плохо? – спросил незнакомец.

– О, молодой психиатр оценил по достоинству то, что творилось в моей голове. Ему очень хотелось вписать эту фобию в учебники, но он чуть не поседел, когда открыл доступ к моей памяти.

Мы немного помолчали, наблюдая, как солнце стремится скорее коснуться горизонта.

– Ты должен все рассказать, так надо. Но уже завтра ты станешь свободным и навсегда оставишь это. Потому что оно тебе не принадлежит. Я помогу.

Он немного помолчал и добавил словами маленького Луи:

– Ты будешь летать.


Я стал рассказывать ему, как это все началось. Когда отец в очередной раз меня избил.

В тот день я пошёл за хлебом. Отец любил, когда в доме есть свежий хлеб. По пути я повстречал Луи – он разносил готовые заказы по домам. Его любили и ждали, одаривали всевозможными сладостями, хранившимися в хрустальных вазочках на столах. У Луи было немного свободных денег, и я не мог отказаться от заманчивого предложения пойти с ним в кондитерскую.


– Патрик, однажды, когда я вырасту, я придумаю такую штуку, чтобы как крылья, чтобы мы могли летать. И тогда мы полетим с тобой в Нэви Лэнг.

– Что это за страна такая? – спросил я.

– Это такая страна, где все будут обязательно счастливы, и у всех будут мамы, – сказал Луи. – А ещё там, если подпрыгнуть, можно запросто потрогать облака.


Мама Луи умерла от лихорадки, и его забрал дядя, старый ремесленник. Луи помогал ему по хозяйству, ходил за продуктами, готовил, получал за это карманные деньги и был по-своему счастлив.

Мы задержались у озера. Луи рассказывал свои истории, а я начисто забыл про хлеб. Время предательски убегало от нас, уводя за собой все дальше. Стоит ли говорить о том, насколько мой отец не любил есть без хлеба…

Дома меня ждала взбучка. Отец был в ярости и налетел, разметая в пепел все на своём пути. Если бы мой кроль не выполз тогда из своего убежища… Если бы я тогда не встретил по дороге Луи и пришёл домой вовремя… Отец пнул моего кролика, как кожаный мяч, и тот, перелетев через всю комнату, глухо ударился о дверцу платяного шкафа. Его голова конвульсивно подрагивала ещё некоторое время, потом он затих, оставив мне горстку истлевших воспоминаний.

В ту ночь я увидел во сне отца.


Он был одет во всё белое, словно в огромный рождественский костюм зайца. Отец держал в руках моего неподвижного кроля за уши и что-то говорил мне.

«… принеси из комнаты с инструментами мой нож…»

Он просил принести его любимый охотничий нож. Я не хотел там находиться, я пытался прорваться сквозь топкое месиво сна наружу, но каждое движение тонуло в болоте страха и ненависти. Пробиваясь сквозь невидимую преграду, я искал помощи, я звал ангелов, открывал сакральную книгу, будучи уверенным, что этот страх сейчас же исчезнет без следа. Но в следующий миг громкий окрик отца вырвал из меня надежду на спасение.

«Эй!»

Я обернулся. Мне не нужно было этого делать. Мне нужно было убегать дальше от этого места. Но я обернулся. Медленно… слишком медленно. Я понимал, что всегда гладкая и белая шубка моего кроля, такая приятная и нежная на ощупь, изменилась. Как и все в этом мире.

Я видел отца. Его белая одежда, белый фартук, белые рукава вымазаны красным. Белое в красном. Красное на белом. Всего поровну.

«Эй! Я тебе говорю!»

Я не хотел на это смотреть.

Мне не нужно было это видеть.

Этот мир больше мне не принадлежал, он изменился навсегда вместе с остекленевшими глазами моего кроля.

Я застыл на месте, парализованный страхом. Я был под водой и не мог сделать вдох. В голове звучали колоколом слова: дышать, воздух, небо…

Меня стошнило с первым вдохом, когда я проснулся. Сидя на кровати, я долго приходил в себя.


– Наверное, это и было отправной точкой твоего страха? – спросил незнакомец.

– Это было самым его началом. Каждая следующая ночь приносила мне невыносимые страдания.

– Хочешь покажу, где это закончится? – спросил Он.

–– Конечно… очень хочу…

Перед глазами мир дрогнул и всё поплыло.


***


Бездна… Она в моей голове…

– Эй!

…Она смотрит на меня своими пустыми глазницами, она раздувает марево погребального костра до размеров вечернего горизонта…

– Эй!!! Тебе говорю!

…Надо было что-то сделать, но что? Где взять ответ на этот вопрос?

– Ты сегодня болван[2], или давай я проскочу?

– Да… конечно. – Я посторонился, пропуская вперёд себя парня, одетого в обтягивающий костюм, парень был похож на белку-летягу.

Он встал на край и ловко соскочил в бездну, через несколько секунд показался уже далеко, пролетая почти горизонтально над землей, широко расставив руки и ноги, ловя натянутыми перепонками потоки восходящего воздуха.


***

– Круто…

– Круто, правда?

– Что это?

Незнакомец подозвал официанта, заказал себе ещё напиток.

– Это твоя таблетка. Расскажешь, что было дальше? – и кивнул на пустой бокал: – пью много, жарко…

Мне совсем не хотелось рассказывать, что было следующей ночью, и ещё следующей. Как мой кроль стал приходить во снах, как он смотрел на меня безжизненными глазами. Эти черно-белые сны в стиле а-ля Роджер Баллен[3], которые наполняли меня животным страхом, от которого нельзя было никуда спрятаться.

Сон на репите. Мёртвый кролик на мерзлой земле, жующий плоть другого мертвого кролика. Его белая морда окрасилась в красный цвет, его глаза смотрели в мою сторону. Его челюсти неторопливо отгрызали куски плоти, его короткие лапки держали безжизненную тушку другого кролика, и ужас, который стоял за всем этим, нельзя сравнивать ни с чем.

Но это было не самое страшное. Каждую ночь я боялся засыпать, потому что знал, что опять увижу его, опять он будет не мигая смотреть куда-то мимо меня и жевать, жевать… Не знаю, что было страшнее: эти безжизненные глаза или выпачканная красными блестками пасть. Но хуже этого кошмара оказалось ожидание самого кошмара. Ожидание… Оно зазвучало в моей голове дурацкой назойливой музыкой, от которой днями невозможно было избавиться. Каждую ночь я знал, что он будет ждать меня там же! Каждая встреча с этим зверем приносила какую-то качественно новую субстанцию страха в мое сознание, каждый раз его гниющая плоть становилась зловоннее, у меня перехватывало дыхание, а тело парализовывало, я словно зависал над бездной и ничего не мог сделать, пока эта чёртова тварь наконец не нажрется… Меня выбрасывало на лёд каждую ночь до тех пор, пока я не перестал спать вообще.

# Примечания

1

Премия Дарвина за самую нелепую смерть. Вертолет с большим резервуаром черпает воду из водоёма и выливает её над лесным пожаром.

2

Болван, болванок, – тот, кто прыгает первым со скалы, чтобы остальные отметили восходящие потоки.

3

Художник, фотограф-сюрреалист.