Анастасия Голикова
Хуадад-Сьюрэс. Я читатель – я так вижу

Посвящается Ярославу Голикову, моему любимому читателю

Предисловие

Приветствую, дорогой читатель! Спасибо, что не пренебрегли этой частью книги, поспешно нырнув в повествование, а проявили интерес к авторскому предисловию. «Хуадад-Сьюрэс» – мой первый роман, и я просто не смогла отправить его на суд аудитории с холодным сердцем.

Скажите, каким вы видите автора? Не меня, а в целом – что представляется при слове «писатель»? Я воображаю полного пожилого мужчину, седого, в очках, за большим письменным столом и с бокалом вина. У него блестит хитринка в глазах, и он явно знает больше окружающих. А вот внешность читателя у меня нарисовать однозначно не получается. Но я чувствую его образ, чувствую человека любопытного, открытого, готового к исследованиям и размышлениям, жадного до впечатлений. И «Хуадад-Сьюрэс» был написан для самых отчаянных исследователей.

Мне хотелось создать историю, во многом иллюстрирующую теорию шести рукопожатий. Показать, что очень часто у бесстрастной судьбы на самом деле есть вполне человеческое лицо. Цель «Хуадад-Сьюрэс» – познакомить вас, хотя бы мельком, со всеми лицами. Но вместо чтения подробных биографий и исчерпывающих характеристик персонажей вам предстоит сопровождение конкретных людей в конкретных ситуациях. Вы сами будете решать, добряк перед вами или злодей, сопереживать ему или презирать. Я даю вам возможность изучать героев, строить и опровергать теории, пока роман за романом, встреча за встречей вы будете узнавать детали их прошлого и видеть, как они меняются под влиянием событий настоящего. Попробуйте угадать, как именно за шесть или меньше рукопожатий они соприкоснутся с психопатом-убийцей.

Это может произойти не скоро: в «Хуадад-Сьюрэс» история лишь начинается, и многие действующие лица будут брошены повествованием еще до того, как вам запомнятся их имена. Они вернутся в будущем и сыграют свою незаменимую роль, а вы, будучи с ними знакомы, не примете их за «рояль в кустах». Значит ли это, что данный роман лишь нагромождение несвязанных событий с участием кучи людей? Нет. В нем есть сюжет, кульминация и развязка. Но, признаю, из-за нелинейного повествования и достаточно сложного для восприятия начала картина происходящего выстроится у вас в голове к середине, а то и ближе к концу книги, а многие ружья так и останутся висеть на стенах. (Зато те, о которых вы и не подозревали, жахнут в вас конфетти.) Просто составьте первое впечатление о героях и помните, что «хорошие парни» тоже иногда поступают омерзительно, а мерзавцы бывают готовы на все ради близких.

Было бы неразумно предлагать судить о людях, абстрагируясь от их окружения. Я искренне горжусь созданным миром, мне он кажется логичным и весьма продуманным. Но вместо глубоких экскурсов (вроде пролога о хоббитах, трубочном зелье и организации Края), избитого «как вы все знаете», инструктажа, даваемого какому-нибудь попаданцу, или даже тезауруса, я предлагаю вам… просто быть внимательными к деталям. В помощь вам будет «Сказ о сотворении Мира». Он прольет свет на уклад существующего общества и отчасти на устройство мироздания. Но это все же просто миф.

«Сказ о сотворении Мира» никак не связан с сюжетом, и вы сможете ознакомиться с ним, когда сочтете нужным. Но он представлен отрывками между главами, и я рекомендую читать его именно в эти моменты. Чтобы познавать мир медленно, штрих за штрихом, и радоваться каждой, даже самой маленькой, детали головоломки. Плюс такой подачи экспозиции? Ну, не каждый автор сможет самонадеянно заявлять, что его книга при повторном прочтении оставит совсем другие впечатления. А я вот могу рискнуть.

Подведу итог своего пространного предисловия. Знакомство с этой книгой не будет – и не задумывалось – легким чтивом, которое можно быстро выкинуть из головы. Так что, если вы не боитесь размышлять и проявлять внимательность, добро пожаловать в Хуадад-Сьюрэс!

Вечер

Я занимаюсь этой работой уже долгое время,

И я никогда не видел ничего настолько странного

И столь своеобразного.

Это все так ненормально.

Посмотрите же сами.

Аурелио Вольтер. «Мертвые девочки»

Войдя в душное помещение, кэнг Урфус застыл в ужасе. Таверна не просто не пришлась торговцу по вкусу – она потрясла его до глубины души своей мерзостью. Кэнг предпочитал не задерживаться в этих краях, а живущий здесь племянник водил родственника исключительно в «За углом», игнорируя «По пути». Больше питейных заведений в городишке не было, и до сегодняшнего дня Урфус думал, что отличаются они разве что цветом пива да обшарпанностью столов. Какое заблуждение!

Подобному типу таверн – маленьким, тесным, без отдельных столов и каких-то развлечений вроде тех же карт – до́лжно создавать атмосферу доброты и уюта. В них все происходит в духе семейного ужина: гости сидят вместе, превращаясь в большую, дружную, громкую, веселую компанию. А хозяева, при идеальном раскладе пожилая семейная пара, сами обслуживают постояльцев.

Но это место… Ух, оно отвращало. Начиная с грязного ублюдка за стойкой и заканчивая шлюхой не первой свежести, сидящей на подоконнике. Здешний же смрад своей насыщенностью мог сравниться разве что с запахом разлагающегося трупа в куче гнилых фруктов на свином хозяйстве. Даже в то далекое время, когда Урфус лишь держал лавку под началом братца, ему не доводилось бывать в подобной дыре. Чего говорить о последних годах, когда он не просто являлся членом старшей торговой гильдии, но и был удостоен места в Городском Совете и, соответственно, титула кэнга. Если бы не заботившее его дело, состоятельный торговец тут же покинул бы это проклятое Богами место.

Справившись с первым потрясением, Урфус постарался внимательнее оглядеть собравшийся сброд. Кэнг хорошо помнил слова гадкого ублюдка с трубкой в зубах. «Ты его сразу узнаешь. По взгляду. Так, клянусь прахом матушки, смотрят мертвяки. Ну, еще шрам на роже у него знатный, и глаза нет. Ха-ха!» – скалился тот. Увы, сколько бы кэнг ни всматривался в лица, которые предпочел бы не видеть никогда, он не нашел ни одного похожего. От мысли о предстоящем ожидании в этом месте торговцу стало дурно. Но бросать начатое было не в его правилах.

Урфус понимал, что, дабы не быть вытуренным, ему придется сделать заказ. Он направился к стойке, вороша ногами опилки, которые уже давно превратились в липкую, чавкающую кашу и кишели насекомыми. Взяв кружку мутной желтой жижи, называемой местным пивом и вносящей свою лепту в царящую в заведении вонь, кэнг встал в угол рядом с выходом. Мужчина не желал втискиваться между пьяной рванью за один из двух длинных столов, а здесь он никому не мешал и мог видеть весь зал. К тому же редкие дуновения воздуха с улицы при открывании двери казались божественной благодатью.

К несчастью для Урфуса, одинокая фигура довольно быстро привлекла бабу с подоконника. Ей было под сорок. Пестрящие синяками шея и лицо, какие-то язвы в углу рта и кривой нос достаточно точно объясняли, почему проститутка была не при деле в столь поздний час. Пропитым голосом она сформулировала свое предложение как «не желает ли любезный спустить» и не удовлетворилась ответом в виде лица полного омерзения, вернувшись на свое место только после нескольких весьма емких фраз, обычно не употребляемых Урфусом по отношению к женщинам. Через некоторое время Боги проявили благосклонность к уродливой шлюхе: к ней подошел какой-то вдрызг пьяный бродяга. А потом он помочился на свои ботинки и пол. К ужасу торговца, никто не обратил на это внимания. Шалава помогла грязной свинье надеть штаны и скрылась с ним в помещении за стойкой.

Время шло. Кэнг ждал. Рука, сжимающая кружку, начала уставать, и Урфус принялся потихоньку выливать пиво под ноги. Он не собирался пить эти помои. Наблюдая, как каждая новая порция смердящего пойла поглощается опилками, – все было приятнее, чем смотреть на окружающие его отбросы, которых даже язык не поворачивался назвать «людьми», – кэнг вдруг почувствовал взгляд, направленный на него самого. Рябой мужик, до этого сидевший спиной к торговцу, повернул голову и, заметив крайне неблагородный по здешним меркам поступок, вперился в Урфуса желтушными глазами, полными немого негодования. Кэнг усмехнулся, продолжая избавляться от пойла. Он не боялся рвани, так как, во-первых, даже по одному внешнему виду его признали бы правым при разрешении любого конфликта, а во-вторых, прямо за дверью силовая поддержка только и ждала его команды.

Мужик неуклюже развернулся на лавке, чуть не опрокинув сидящее слева тело и вляпавшись ладонью в тарелку соседа справа, который что-то яростно доказывал бородачу напротив и не заметил случившегося. Однако неравнодушный к участи чужого напитка скот не стал поднимать шум – ума хватило. Вместо этого он нагнулся, положил боком свою пустую кружку на пол и стал делать руками аккуратные движения по воздуху, подражая то ли точащей когти кошке, то ли плывущей собаке. На поверхности опилок под ногами кэнга выступила жидкость: каждая пролитая им капля вырастала над древесной стружкой, будто та не имела впитывающих свойств вовсе, и вливалась в образующуюся ровную лужу, которая вскоре вытянулась в ленту и, словно змея в нору, поползла в заблаговременно подставленную емкость. По тому, как далекий от трезвого состояния мужик ловко управлялся с материей, можно было догадаться, что подобный трюк делался не в первый и даже не в десятый раз. Дождавшись, когда хвост «змеи» исчезнет в кружке, заклинатель воды поднял емкость со своим уловом, расплылся в беззубой улыбке и, не сводя глаз с торговца, опрокинул в себя его пиво. После чего вновь принялся разворачиваться к столу, свободной рукой доставая изо рта опилки. Полный отвращения Урфус еще долгое время пытался прогнать из головы воспоминание о пьянице, недавно нассавшем на пол.

Минул почти час, принятый перед выходом успокоительный настой не выдерживал проверку временем. В памяти снова замаячила мерзкая рожа с трубкой: «Серьезно, я бы на твоем месте нанял простого убийцу, маланийца или бродягу какого-нить, а то от этих слухов даже на яйцах волосы дыбом встают. Хе-хе».

Слухи. Лет пятнадцать назад в Хуадад-Сьюрэс зверствовал душегуб, прозванный Мясником. Целую Эпоху, в каком бы уголке страны ты ни оказался, нельзя было скрыться от тошнотворной и пугающей молвы об очередном изуродованном женском теле. Не каждый мог выслушать все детали, а те, кто жаждал подробностей, расплачивались спокойным ночным сном за свое любопытство.

По спине Урфуса пробежал холодок: некоторые из витавших тогда сплетен сохранились у него в памяти. Погруженный в отвратное наваждение кэнг вздрогнул, когда дверь со скрипом открылась. Три молодых человека обманули его ожидания. Они, взяв пиво, встали у подоконника, используя его как стол. Один из них нарисовал на окне, разводя пальцем грязь, мужской детородный орган. Молодые люди тупо заржали, а Урфус поморщился: он был уверен, что стекло затемненное.

Когда торговец доставал из кармана часы, в зал вошел человек, с которым он искал встречи. Это был мужчина из тех, чей возраст угадать представлялось невозможным: в частности, этому мешали все приметы, упомянутые информатором. Трудно сказать, что именно представлял кэнг под словосочетанием «знатный шрам на роже», но определенно не нечто настолько рваное и уродливое, тянущееся от угла рта до правого уха. Травмированная щека сильно впала, а узорчатая повязка на левом глазу, уходящая под челку, выглядела какой-то шуткой над и без того изуродованным перекошенным лицом. Страшно подумать, через что прошел этот человек, ведь если вставить лезвие в рот и разрезать лицо, – у кэнга был чернорабочий, переживший подобное, – рубец получится раза в три тоньше. Интересно, что при всем при этом вошедший, был не самым уродливым в «По пути».

Звали этого человека Бэрэйнэр Мясник. Он был не первым отчаянным головорезом, присвоившим печальную славу убийцы из Хуадад-Сьюрэс, но первым, кому поверили почти все. Его имя начало всплывать в кругах, о которых добропорядочные граждане даже не знают, два-три года назад и быстро обросло описаниями самых кровавых и жутких свершений. Некоторые из толков доходили в своей напыщенной ужасности до абсурда: кое-кто считал его на четверть Богом, сыном чаровницы и Акхара, внуком самого Брутана. Они утверждали, что подонку по силам выкашивать целые города одним взглядом, что ему известно будущее и что от него нельзя сокрыть мыслей.

От таких речей даже у самых дерзких проходимцев могли зашевелиться волосы во всяких местах, но кэнг к подобным высказываниям относился критически. Никто не отрицал благосклонности самого неистового из Великих к Мяснику – у изъявления божественной воли были сотни свидетелей, – не говоря уже о том, что преступления совершались лишь в Эпоху Черного Волка и прекратились, когда Брутан перестал властвовать над миром. Однако ничто из того, чем пугали малышню, стращали подросших дочерей или о чем перешептывались с поддатыми друзьями, не могло служить доказательством сверхъестественной природы убийцы. В противном случае Урфус бы никогда не решился на эту встречу.

Тем временем Бэрэйнэр Мясник подошел к более свободному столу, и, судя по всему, вежливо, но весьма настойчиво попросил сброд подвинуться и плюхнулся на освободившийся край скамьи. Теперь плечи сидящих буквально вклинивались друг в друга, но недовольное роптание не продержалось и минуты – подобная теснота была делом привычным. Мясник взмахом руки подозвал девку-разносчицу, что-то ей сказал, изобразив подобие улыбки, – правая половина рта не шелохнулась, – а потом проводил взглядом удаляющиеся бедра.

Урфус вздохнул, ощущая острое желание провести этот вечер в обществе какой-нибудь пышногрудой милашки или, на худой конец, жены, а не делать то, ради чего он провел в этой дыре столько времени. Притаившийся где-то в этом забытом Богами месте страх уже выбрал себе новую жертву: кэнг чувствовал его холодное дыхание, приближаясь к столу, за которым сидел наемник по прозвищу Мясник.

– Доброго вечера вам, любезный. Позволите угостить вас выпивкой?

Бэрэйнэр поднял голову, а у Урфуса перехватило дыхание. Его, как ни странно, испугало, что взгляд мужчины не был «взглядом мертвяка». Мясник смотрел чуточку удивленно, но совершенно нормально.

– Здешнее пойло не станет вкуснее даже даром, – хмыкнул наемник.

Молодой, хорошо поставленный, располагающий к себе голос никак не соответствовал страшному и скучающему лицу, на котором удивление сменилось тоскливым безразличием еще до конца произнесенной фразы.

– Йа-йа-я… – Кэнг замолчал, поняв, что заикается. «Что за ерунда? Надо справиться с волнением. Глубокий вдох». – Я могу предложить вам сходить куда-нибудь еще.

«Где будет больше чистого воздуха, а главное – минимум ушей. Например, в гости к моему племяннику».

– Ох, а я уже заказал себе ужин. – Мясник в наигранно расстроенных чувствах хлопнул ладонью по колену.

– Я все оплачу, – заверил торговец.

– Мне начинает казаться, что вам не нравится это заведение. – В сохранившемся глазе блеснул страшный огонек. – Может, вам стоит уйти?

Сердце забилось быстрее, на лбу выступила испарина, а слюны стало катастрофически не хватать.

– Я бы с радостью. И, мне кажется, вам стоит составить мне компанию. – Пот начал стекать по лицу. «Вдруг он примет это за угрозу?»

Но мужчина со шрамом лишь пожал плечами. Его лицо вдруг совершенно умерло: взгляд ушел куда-то за спину кэнга, а нижняя челюсть слегка отвисла, как будто его только что огрели по голове и он должен был вот-вот рухнуть лицом на стол. Это длилось едва ли больше двух секунд, и глаз снова с ленивым любопытством сфокусировался на собеседнике.

Урфус тупо уставился на изуродованного наемника, а когда брови того слегка приподнялись, опомнился и затараторил:

– Э-э-эм… Так или иначе, я хочу поговорить с вами об одном важном деле. – Всего одно предложение, а любопытство уже растаяло. – Вы же не прочь заработать, верно, любезный?

Мясник рассмеялся, откинув голову. Его смех так же, как и голос, не был страшным: он был искренним, звонким, мелодичным и заразительным.

– Торговцы. Вы все такие одинаковые. Такие смешные. Дела и дела. Хотя спустя рукава место в Городском Совете и звание кэнга не получишь. – Он вытер набежавшую слюну у правого угла рта.

– Откуда, поимей тебя Акхар, ты обо мне знаешь?! – взвизгнул Урфус.

Будь он в своем обычном окружении или в месте хоть немного более пристойном, чем «По пути», упоминание младшего полубога несчастий не осталось бы незамеченным. Плод любви женщины и самого жестокого из Великих занимался лишь тем, что подкидывал в жизнь смертных проблем. Поэтому неудивительно, что его имя было сродни грубой брани и проскальзывало в гуле голосов данной таверны не реже раза в минуту.

– Как грубо, – сказал наемник с ноткой разочарования. – Мне не интересна работа, которую ты хочешь предложить.

Урфус облизнул пересохшие губы, в очередной раз обращаясь к воспоминаниям о встрече с грязным ублюдком. «Он будет играть с тобой, как кот с мышью. Хотя нет! Скорее, он схватит твои причиндалы и сожмет со всей дури. Ха-ха-хах! Именно так! И если ему понравится, как ты себя поведешь, он возьмется за твое дело. Попробуй удивить его, впечатлить. Но тебе даже Боги не помогут, если начнешь испытывать его терпение». Ноги начинали дрожать от страха, но торговец не собирался отступать.

– Я все же настаиваю на том, что мое предложение придется вам по душе. – Увидев, как изуродованное лицо начинает искривляться в гневной гримасе, кэнг назвал наемника именем, данным тому при рождении. Ведь и дураку понятно, что «Бэрэйнэр» не может быть настоящим именем.

Урфус тщательно готовился к этому вечеру. Он даже два дня провел во втором по величине городе Берии, общаясь с участниками давних событий. Инкогнито, разумеется. Большая часть тех, кто согласился с ним беседовать, знали немного, и факты сильно разнились, но ему повезло встретить человека, раскрывшего, пусть и весьма недешево, прелюбопытные сведения о личности Мясника из Хуадад-Сьюрэс.

Гнев на лице наемника сменился неподдельной, почти мальчишеской растерянностью, а кэнг уже набирал воздуха в грудь, чтобы продолжать «удивлять и впечатлять» убийцу собственной осведомленностью. Однако он не смог вымолвить ни слова, так как Мясник вдруг одарил Урфуса широкой улыбкой. Из-за того, что травмированный угол рта был ниже здорового, уродливый рубец шириной и цветом не уступал губам, а те, в свою очередь, растянулись и обнажили зубы, рот со шрамом превратился в одну огромную и достойную навсегда остаться в кошмарах усмешку зубастой пасти, расположенной несколько не на середине лица. Словно на рисунке авторства душевнобольного. Который рисовал вовсе не человека.

– О, ты подготовился. Это так… – Мясник выдержал паузу, – мило. Ладно. В конце концов, ты приперся в эту дыру, чтоб поговорить, и я ничего не потеряю, если тебя выслушаю, – сказал Бэрэйнэр вроде бы обычным голосом, заставившим, однако, двух одутловатых баб, сидящих рядом, опасливо покоситься на него. – Малого серебреника хватит, чтобы хозяин организовал нам приватную беседу.

Времени на подготовку ушло немного. Когда Мясник давал указания, торговец не мог поверить, что в этом грязном месте могут быть отдельные кабинеты. И не ошибся: их разместили в подвале буквально в двух локтях от последней ступени за столиком, явно предназначавшимся для одного едока. Если бы любой из них вдруг решил расставить руки в стороны, то одна бы уперлась в стену, а другая – в грязную простыню, подвешенную навроде занавески, дабы «особых гостей» не смущали бочки, коробы, банки, бутылки и жирные крысы. Свечи стояли прямо на земле, что позволило теням сделать лицо наемника еще более пугающим.

Заказанный ужин – рыбу, которая выглядела не настолько плохо, как могла бы, и два пива, подарок от заведения, – принесли сразу. «Еще бы! Я думал, ослепну – так засиял этот хмырь при виде монеты».

Мужчина со шрамом взял вилку, с любопытством оглядел засохшую черно-зеленую субстанцию между зубчиками, положил прибор на место и отправил себе в рот кусок рыбы рукой.

– Знаешь, что мне пришло в голову? – Бэрэйнэр отпил пива, никак не проявив своего мнения о сомнительном пойле. Однако продолжил он слегка осипшим голосом: – У тебя невероятно красивый кафтан. Он стоит, наверно, дороже моей лошади. А у меня акхаровски хорошая кобылка, кэнг. Так вот, почему человек, подобный тебе, пришел на встречу с таким типом, как я, один?

«Потому что мне не нужны никакие слухи о том, с кем я встречался. А вот если бы мне удалось тебя вывести отсюда, ты бы познакомился с двумя моими охранниками, которых ты наверняка заметил у входа. У каждого из них кулак с твою голову», – ответ сразу родился в голове, но, как только торговец открыл рот, даже еще не будучи уверенным, что конкретно произнесет, сидящий напротив человек вновь заговорил:

– Твоих здоровяков сейчас здесь нет. Они даже не услышат твой крик, если я…

– Это было бы бессмысленно! – взвизгнул кэнг.

– Уверен?

Урфус почувствовал, как пол уходит из-под ног. Страх вырос до невероятных размеров, оплетая его склизкими холодными щупальцами, не позволяя не просто шевелиться, а, казалось, даже моргать или глубоко дышать. Он надеялся, что Бэрэйнэр рассмеется и хлопнет его по плечу, но этого не случилось. На него просто смотрели с интересом мальчика, насадившего жука на булавку и наблюдавшего за последствиями.

Кэнг уповал на то, что ленивое любопытство сменится безразличием, а нечеловеческая ухмылка перестанет медленно растекаться по лицу. Но проходили томительно долгие секунды, а внимание не сменялось скукой. Вдруг на зубах Мясника, открывшихся при широкой улыбке, блеснула золотая проволока. Свидетельство очередного увечья, напомнив о смертности и уязвимости собеседника, помогло кэнгу взять себя в руки.

– Послушайте меня, любезный! Я скажу, что мне от вас нужно, а вы уж решайте. Мне нужно заполучить один контракт. – Жук стал ребенку безразличен: наемник вернулся к еде. – Но пока без имен. Скажу только, что у меня нет никаких шансов добиться своего легальным путем. Поэтому мне и нужен человек с… м-м-м… вашей репутацией. Так вот. У одного, не буду скрывать, очень знатного господина есть жена и двое детей: мальчишки-близнецы десяти лет. Я хочу… – он запнулся. – Я хо-хо-хо-хочу… – и, набравшись духа, почти шепотом произнес, – чтобы вы их похитили.

Урфус ждал хотя бы легкого удивления на лице Мясника, но тот лишь продолжал есть, периодически привычным движением вытирая правый угол рта, где скапливалась слюна, а пару раз даже выпадали кусочки рыбы. Дальше торговец говорил быстро и тихо, хотя кроме наемника услышать его могли только крысы:

– И потребовали выкуп. Огромную сумму. Конечно, могут возникнуть сложности, но, я думаю, несколько отрубленных пальцев у порога дома быстро склонят этого господина к сотрудничеству. Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь сильно пострадал. А дальше… мы с ним поможем друг другу. Потом вы отдадите мне его выкуп, оставив себе двадцать процентов. Поверьте, этого более чем достаточно. А вот аванс. – Урфус швырнул тяжелый кошель на стол, едва не угодив в тарелку.

Мясник медленно положил руку на кожаный мешочек и вопросительно посмотрел на кэнга.

– Солидно. Но зачем ты искал именно меня? Я могу с легкостью назвать пять имен, чья «репутация» побольше моей достойна как подобной суммы, так и общества десятилетних мальчиков.

Урфус замялся:

– Мне нужно быть уверенным, что дело будет сделано. У Бэрэйнэра Мясника не бывает провалов.

Кэнг смотрел прямо в это изуродованное лицо и вдруг подумал, что последние слова прозвучали немного не к месту. Мясник вздохнул.

– Зачем. Ты. Искал. Меня? – медленно повторил Бэрэйнэр, выделив последнее слово.

– Он герцог, – тихо сказал кэнг, опустив глаза.

Наемник поморщился:

– Герцог? Вавстравийский герцог? Что-то вроде берийского землеправителя или принца Объединенных Королевств Пэйслэнда? И это твой аргумент? Серьезно? Я не буду спрашивать еще раз, кэнг.

Повисла недобрая тишина. Торговец собрал всю волю в кулак и наконец дал ответ, который мог удовлетворить Бэрэйнэра:

– Как я говорил ранее, мне нужен человек с очень сильной репутацией, однако дело не только в ней. Герцогу довелось однажды вживую столкнуться с твоей… эм-м-м… работой. После этого ему потребовался год для восстановления душевного равновесия. Я знаю, что ему, откровенно говоря, плевать на жену, детей и кого угодно, кроме себя. Но он просто не сможет взять такой груз в Реку Раскаяния и оставить своих мальчишек у Мясника из Хуадад-Сьюрэс.

Наемник откинулся на скрипучем стуле и рассмеялся. Все тот же искренний звонкий смех, будто Бэрэйнэр впервые услышал шутку про кондотьера, а не принимал заказ на похищение. Этот смех, даже хохот, всей своей сущностью был заразительным, светлым, ему до́лжно было вызывать улыбки на лицах и теплоту в душах. Но торговца лишь прошиб холодный пот. Сделав явное усилие над собой, Мясник смог успокоиться и заговорил с издевкой, продолжая зубоскалить:

– А ты, значит, не боишься подарить этих детей Мяснику из Хуадад-Сьюрэс. Ах, стой. Как ты сказал? Что тебе не хотелось бы, чтобы кто-то сильно пострадал? – Наемник перестал улыбаться. – Богов нельзя обмануть, кэнг, даже если ты врешь самому себе. Ты уже получил пару лет в Реке Раскаяния только за разговор со мной. Но мы же не хотим, чтобы ты зря страдал в объятиях вечности. Ты неплохо подготовился, но я, пожалуй, расскажу еще кое-что о себе, чтобы ты точно понимал, с кем говоришь и какие у нашей беседы будут последствия. А когда я закончу историю, ты сможешь повторить свое предложение о работе, подумав. И, кэнг, – Мясник выдержал паузу, – если ты решишь уйти прямо сейчас, я не обижусь.

Урфус почувствовал, как холодная капля скатилась по пояснице. Тем не менее он не сдвинулся с места.

– Вот и славно. – Бэрэйнэр подался вперед, положив руки на стол. – Мне самому рассказывали много удивительного и нелепого о Дне Осени в Хуадад-Сьюрэс. – Наемник вдруг замолчал и едва заметно повернул голову, словно что-то услышал. Его лицо опять умерло, но через несколько секунд по нему в который раз начала растекаться эта жуткая широкая улыбка. Особенно страшным было то, что взгляд ожил лишь еще какое-то время спустя. – А знаешь, если подумать, весьма забавно, что твой заказ связан с неким герцогом. Моя история, пожалуй, тоже может начаться с носителя этого титула. Ты наслышан о Мраморном Герцоге?

– Политик, философ, военачальник, стий, национальный герой Вавстравии, – не задумываясь, ответил Урфус. Он так привык, что чванливые господа все время пытаются указать на его низкое происхождение, что подчеркивание собственной образованности произошло совершенно невольно. – Кто ж не знает? Жил, если я правильно помню, со второго года четыреста двенадцатой по четвертый год четыреста тридцать восьмой Эпохи.

– Остановись, кэнг. В твоей начитанности я не сомневаюсь. Вот только в книжках никогда не писали о связи Эстиана Шадэнвойда и Бэрэйнэра Мясника, верно? – Наемник снова засмеялся, на этот раз как-то не весело, и покачал головой. – Столько несчастных оказались впутанными в эту историю, и кто знает, как бы все повернулось, если бы хоть один из них повел себя по-другому… Но тогда – сколько уже? двенадцать? четырнадцать лет назад? – все роли были разыграны именно так, и Бэрэйнэр Мясник появился на свет.

Часть I Заклинатель огня
Глава 1 Роль Мраморного Герцога

1

Эстиан из славного рода Шадэнвойдов, прозванный Мраморным, герцог всех земель на правом берегу Дэйна, один из самых ценимых Правительницей Вавстравии умов, ветеран двух войн с Берией, удостоенный памятника при жизни за героические заслуги, уважаемый политик, известный своим милосердием и рассудительностью, философ, из-под чьего пера вышел не один трактат, проводил ночь с тридцатого на тридцать первый день седьмого весеннего месяца довольно неплохо. Возможно, он слишком долго говорил о своем новом приобретении – картине замечательного берийского художника, – чем явно наскучил баронессе Урсуле, еще слишком юной, чтобы уметь оценивать истинную красоту.

– Дорогая, – обращался он к молодой женщине, – вы чувствуете силу этих мазков? Особенно здесь, – провел пальцем по воздуху в области правого нижнего угла полотна. – Эта тянущая вниз, всепоглощающая тьма. Но приглядитесь, при этом Адэлард Вэйлр почти не использует черного цвета.

– Да, это очень воодушевляет. – Урсула положила голову на плечо мужчине в надежде отвлечь его от картины. Но Эстиан не обратил внимания на ее жест, как и на скупую, совершенно неподходящую фразу. Он скорее говорил сам с собой, нежели с ней, не отрывая глаз от прекрасного привезенного днем произведения искусства, которое до глубин всколыхнуло душу вавстравийского аристократа.

– Дидье Вэйлр был отличным портретистом. Вы не найдете знатного дома, где не встретились бы его работы. Он основал собственную школу, имена учеников которой не пустой звук для каждого культурного человека. Но его младший брат, Адэлард… Только поглядите на это! Столько глубины, красоты, страха. Без сомнения, бойня у озера Тил наложила бы отпечаток и на менее чувственную душу.

– Место решающей битвы? И этот художник в ней участвовал? – оживилась баронесса. – Три ваших замка, то есть, я хотела сказать, ходячих замка стиев, там все сравняли с землей. А замок берийцев был огромен и управлялся не только стиями металла, верно? Я читала, что…

– Нет. Адэлард был еще совсем мальчишкой. Школа Дидье располагалась прямо у озера. Ученики, как и большинство жителей близлежащих поселений, почему-то решили, что война пройдет мимо… – Эстиан говорил все медленнее, чувствуя, как пересыхают губы и ускоряется сердцебиение. Закончил он едва слышно: – Но ребенок не погиб. И теперь сияет, как само солнце.

Вперившись взглядом в верхний угол полотна, где красовалась роспись автора, герцог почти не слышал жаркой речи Урсулы.

– Берийцам всегда было плевать на жителей завоеванных земель, сколько бы лет ни прошло! Готова поспорить, что их разведчики даже не подумали предупредить мирное население. А некоторые из них еще смеют утверждать, что это была дезинформация с нашей стороны, чтобы подстегнуть риссирийцев к восстанию! Даже когда линия фронта…

Если бы мужчина не был так погружен в себя, он бы с сожалением отметил, что ошибся в своей новой пассии, ожидая от нее большей заинтересованности созиданием, нежели разрушением. Но перед его мысленным взором стояло полное котлованов пепелище, обломки обугленной деревянной стены, груды изувеченных тел и разбросанные тут и там испорченные холсты и наброски.

– Ты можешь остановить кровь?

– Нет. Слишком много… Слишком устал…

– Держись, прошу. Я тебя подниму.

– Не получится.

– Эстиан-нэки? Если сказала лишнего, простите…

– Прости меня. Она деревянная. Я не смогу ее вытащить аккуратно. Ты что? Почему ты смеешься?

– Оглядись! Здесь же была школа Дидье! Хах! Кх-х-х… Ха… а-а-а-а… Иронично тут умереть… Кх-х-х… Живопись – единственное, что мне никогда не давалось.

– Молчи. Береги силы. Я попробую…

– Смотри! Хо… хорошая работа… Вон там… Смотри… Дай…

– Боги, Аворий!

– Покажи ближе… Не закончена… Но подписана… Не знал, успеет ли… Хорошая ра… кх… х… Если он не погиб здесь, то в будущем засияет, как… как само… а-а-а-а-а…

– Эстиан. Вы меня слышите?

– Аворий? Ты меня слышишь?

– Отдай перстень моему ста… старшему сыну… Летану. И из… из… изви… и…

– Аворий? Аворий! Пожалуйста, нет.

Мраморный герцог вздрогнул.

– Знаете, – он повернулся к Урсуле, выглядевшей встревоженно, – я всегда немного завидовал стиям воды. Их способности чувствовать направление, ощущать течения, замечать предпосылки, прогнозировать последствия. Практически видеть будущее.

Баронесса совершенно растерялась. Кинув прощальный взгляд на работу известного пока в узких кругах художника, чей талант явно сохранит ему место в истории, Эстиан нежно поправил волосы Урсуле и прижал ее к себе. Он обнимал ее долго – пока глаза не перестало пощипывать от печальных, но неожиданно теплых воспоминаний и пока ее ответные действия совершенно не оставили прошлое в прошлом.

Необходимость проявить терпение и должное уважение к его интересам лишь усилило пламя страсти баронессы, когда представителям вавстравийской знати пришло время познакомиться наиболее тесно. Первая ночь с новой пассией всегда была полна сюрпризов и игривых нюансов, но по утрам Эстиана неизбежно встречали огромные от удивления глаза и плохо скрываемая обида. Не портя себе настроение мыслями о будущих трениях, герцог нырнул в объятия сладостной усталости и быстро погрузился в крепкий сон, полный приятных отголосков прожитого дня.

В отличие от подавляющего большинства наполненных стиев – потомков Стихий, чья кровь смешалась с людским родом лишь в первом поколении, – Эстиан не избегал весьма тесного общения с человеческими женщинами, несмотря на опасность, которую подобный контакт для него представлял. За всю свою не короткую жизнь герцог превосходно научился препятствовать если не всегда зачатию, то, безоговорочно, рождению собственной погибели. Он не скрывал своих убеждений и методов ни от Урсулы, ни от тех, кто был до нее, уважая право женщины на власть над собственным телом, но раз за разом удивлялся – почти каждая пассия верила, будто именно ей суждено стать особенной и заставить его поступиться принципами.

Мраморный Герцог проснулся в седьмом темном часу оттого, что ему стало трудно дышать. Открыв глаза, в слабом свете догорающих свечей он увидел прямо перед собой лицо мальчишки в обрамлении светлых волос. По круглым мягким чертам и видимой даже в полутьме гладкости кожи Эстиан легко догадался, что еще не пришло то лето, за которое паренек вытянется на добрую ладонь, а его голос начнет трещать и ломаться, как расстроенная лютня. Однако возраст пришельца не умалял того факта, что над герцогом навис наемный убийца: плотно сжатые черные губы и желтые, как у волка, глаза могли принадлежать только маланийцу.

Эстиан открыл рот, но вместо крика из него фонтаном вырвалась кровь. Не было кашля или рвоты, просто поток смердящей железом жидкости изливался из него, стекал по щекам и подбородку на постель, шею и грудь. Выпучив глаза, Мраморный Герцог дернул было рукой в отчаянной попытке расправиться с нападавшим, но его запястья оказались крепко прижатыми к ложу сапогами убийцы. Однако податливому металлу лепнины с изголовья, чтобы откликнуться, было достаточно судорожных, едва ли продуманных движений пальцев.

В водовороте неожиданно захлестнувших его чувств представитель славного рода Шадэнвойдов потерял ощущение заклинаемой бронзы и лишился возможности сопротивляться. Боль, мягкое золото канделябров, отчаяние, простой серебряный кулон Урсулы на тонкой цепочке, холод, недосягаемый и неукротимый черный полумесяц, медь и железо крови, ужас, тяжесть на ладони от перстня-печатки с морским чудовищем, которого там быть никак не могло. Суча ногами и сбивая одеяло, фаворит и советник Правительницы Вавстравии испустил дух. Он так и не успел до конца осознать, что убило его серповидно закругленное лезвие из черного металла, впившееся в шею чуть выше кадыка.

2

Все продлилось шесть размеренных ударов маланийского сердца.

Глаза Эстиана были открыты, он лежал на спине, широко раскинув руки. Растянувшись практически на шпагат, убийца стоял на запястьях грузной жертвы, от которой ожидал большего сопротивления. Его тело было напряжено и вытянуто, стелясь над свежеиспеченным покойником; одной рукой он упирался на неподвижную грудь, второй – все еще надавливал на рукоять. С глухим скрежетом лезвие опустилось на позвоночник, и маланиец второй раз за время, что находился в роскошных покоях, услышал, как изменилась частота дыхания женщины, лежащей на другой стороне поистине исполинского ложа. Первый раз это случилось во время хруста гортани ее мужчины.

Как и любому наемнику из Малании, мальчику были не интересны биографические сведения о нанимателях или целях, поэтому он ничего не знал о личности любовницы герцога. Все, что убийца мог о ней сказать, – это то, что не назвал бы ее сон чутким. Женщина потянула на себя одеяло, сместившееся от предсмертных судорог ее покровителя, перевернулась на бок и затихла.

Выждав несколько секунд, убийца практически стек с кровати, не только не потревожив покой спящей, но и не запачкавшись в продолжающем растекаться озере крови. Как только маланиец оказался ногами на полу и выпрямился, его сердце прекратило свою спокойную работу и, затрепыхавшись, рухнуло куда-то в брюхо: он увидел изголовье ложа. На мгновение ему показалось, что это тянутся худые руки толпы мертвяков – с длинными тонкими пальцами и опасными когтями. Мимолетный образ развеялся быстро, но реальность все равно пугала: места́, где раньше была лепнина из цветов и то ли поросят, то ли жирных младенцев, покорежились и выгнулись внутрь десятками острых штырей разной длины и толщины. То, что его не задело, было, без сомнения, невероятным везением.

Испуг, так быстро сместивший воодушевляющую гордость, поспешил уступить место яростной злобе. Мальчик вырвал свою каму из шеи отозвавшегося хлюпаньем трупа и метнул оружие в большую картину, изображающую, без сомнения, Ракгара – славного сына величайшего из Великих. Маланиец знал, что людям-заклинателям и тем более чистокровным стиям нужно в первую очередь калечить руки, иначе могут возникнуть проблемы, но пожелал повторить позу нарисованного воина, затейливо проводившего время с женой.

Медленно подходя к полотну, наемник ругал себя, беззвучно шевеля губами. Он не хотел выказывать непочтение духу и все еще считал свою забаву стоящей, явно впечатлившей жертву в последние секунды жизни. Но то, что он не заметил, как по воле стия начали расти металлические шипы и колья, едва не распоровшие его, было непростительным.

Довольно шумно втянув носом воздух, молодой маланиец высвободил из полотна свое оружие. Поглядел на окровавленное ложе поверх лезвия из черной стали – металла, который невозможно заклинать, – и вернулся к телу герцога за трофеем. Пока мальчик извлекал жилы, он искренне дивился тому, как вавстравийка продолжала наслаждаться миром грез.

Движение воздуха, скользнувшего по волосам, привлекло внимание наемника к закрытому окну, в котором, видимо, притаилась щель. Убийца сразу перехотел уходить по уже зачищенным коридорам, решив спуститься из окна и тихо умертвить несколько стражников еще и в саду. Обледеневшая стена и скрипучий снег будут непростыми препятствиями, которые помогут ему доказать самому себе, что он не просто везучий, а хоть чего-то стоит. На просьбу нанимателя обойтись наименьшим числом непричастных жертв уязвленному мальчишке было плевать.

Покинуть место преступления юному маланийцу, уже доставшему из небольшого заплечного мешка моток веревки и аккуратно вглядывающемуся во тьму, царящую снаружи, помешала женщина. Ведь каким бы крепким ни был сон любовницы герцога, он явно был тревожным, так как та в очередной раз перевернулась, обнажив значимую часть своих прелестей и обняв одеяло, которое должно было их прикрывать. Кинувший прощальный взгляд на ложе мальчишка не смог сдержать интереса.

Женщина спала. Золотые волосы рассыпались по подушке шелковым ореолом. Вытянутое лицо с длинным острым носом и вздернутыми бровями хмурилось и шевелило тонкими губами. Худые белые руки крепко прижимали к себе голубую ткань, закрывая маленькие грудки, однако спина, талия, подтянутые бедра обнажились перед неотступным оком ночи. Перед желтыми глазами убийцы.

Маланиец не находил ее красивой – тощая, поджарая, – он не сомневался, что, если до нее дотронуться, твердость мышц под бледной кожей не уступит его собственным. Наемник слышал, что любая вавстравийка умеет обращаться с оружием. Но он был молод и еще не имел собственной жены, поэтому отвести полный юношеской завороженности взгляд оказалось ему не по силам.

Женщина спала. А граница между голубой и черной от крови тканью уже почти дотянулась до нее, несмотря на колоссальные размеры ложа. Со стороны убитого алые капли одна за другой едва слышно падали на пол. Ни этот звук, ни тошнотворный металлический запах, пропитавший комнату, не мешали сну любовницы убитого. Чего говорить о стоящем над ней пришельце, который был не громче ее собственного дыхания. Бесшумный гость провел рукой по воздуху над ее изгибами.

Вдруг маланиец почувствовал присутствие. Затем увидел боковым зрением, как смутные очертания, только лишь напоминающие человеческие, словно ткутся из теней. Мальчик знал, что стоит ему повернуть голову, чтобы постараться рассмотреть своего потустороннего спутника, как того уже не будет на прежнем месте. Было ли это верным духом, желающим ему помочь, или чем-то иным, враждебным и неизвестным, – юный наемник не знал, но всегда, когда это появлялось, все нутро маланийца скручивалось от смеси ужаса и благоговения.

Бесполый голос, не имеющий силы, высоты, тембра – ничего, кроме сладкого давления. Будто отчетливый шепот, странно громкий, мгновенно заставивший вспотеть, но едва ли отличимый от собственных мыслей и уж точно не способный потревожить чужой сон. «Давай, – искушал его голос, – ты ведь хочешь. Развлеки нас обоих. Раскрась все красным. Докажи, что никто, пусть даже Правитель, не имеет права спокойно спать, пока живы лучшие из лучших. Давай. Ты не веришь, но она воин. Попробуй. Сильный противник и вкусная женщина… Первая женщина… Разорви ночь криком. Развлеки нас обоих…» Мальчик отпрянул от ложа. «Нет. Я не буду слушать. Уже скоро я смогу выменять себе жену. Я не хочу чью-то женщину».

«Она ничейная. Ты ее такой сделал. А теперь сделай ее своей. Давай». Маланиец сглотнул. Свет догорающих свечей с издевкой отразился в скатившейся по щеке слезе. «Нет. Нельзя. Здесь… все другое. Я не смогу забрать ее. Она не подарит мне сына». «Убей. Ты же хочешь. Убей не как женщину, а как воина. Ты же жаждешь увидеть вавтравийку в деле. Победи, а потом убей. Разрежь, разруби, поломай, разорви». «Молю, замолкни! Мне разрешили убрать на своем пути всех солдат, но никого больше. Я должен сделать работу чисто. Должен. Она… она осознает свою никчемность, когда поймет, чего избежала. Поймет, как ей повезло».

Женщина шумно вздохнула и открыла глаза.

Сказ о сотворении Мира. Отрывок первый

«Но лишь казались пустыми бескрайние просторы бесконечности. Переплетаясь в недоступных смертному разуму формах, шесть сил, первооснов всего сущего, заполняли собою всеобъемлющее пространство. Были то <…>. Путаясь и закручиваясь, но никогда не объединяясь, сии первородные материи кружили, следуя наивысшему ритму <…>.

Но однажды сплелись все шесть сиих субстанций в одном месте столь плотно, что произошло их слияние в ранее невиданную материю, <…> выделилась она из нескончаемого водоворота крутящихся сил совершенно новой сущностью, имеющей сознание и форму. <…> Тело его было неописуемо прекрасным, ибо соткано было из шести первозданных и древнейших сил, что не могли стать причиной уродства или несовершенства. Разум его был настолько острым, что, будучи единым со всем, что его окружало, осознавал он свою особенность и причины ее <…>, ощущал и свою обособленность. <…> Научился он по прихоти своей сливать воедино первородные материи, что наполняли его, создавая вне собственного тела нечто новое и ранее никогда не существовавшее. <…> И стал он Первым Великим. И нарек он себя Куперусом. <…>

Беспредельной мудростью обладал тот, кому суждено будет стать Старшим из Богов. Понимал он, что, несмотря на силы воплотить любую свою задумку, не сможет он обуздать тоску и страдание одиночества. <…> Принялся тогда Куперус закручивать шесть первоначальных субстанций, собирая их по бесконечному пространству, <…> и отделил он переплетение первооснов и создал тем самым по образу своему и подобию Второго Великого. Сам себя нарек тот Брутаном – братом был назван Куперусом. <…>

Поровну всех первородных материй несли в своих божественных сущностях братья, но не поровну каждой. И посему столь же схожи были двое Великих, сколь и различны. Равным Брутан был брату по мудрости, силе и красоте, и не мог он смириться, что суждено ему быть вторым и нет возможности сие исправить. Зависть распалялась в нем, разжигая злобу и ярость. <…> Пытался Старший из Богов найти подход к брату: изобрел он речь, дабы лучше, полнее и красочнее передавать свои чувства и желания, облекая общение в прекрасную форму. До чего красив был язык Богов! Шелест сочной зеленой листвы и грохот горных рек, звон первой весенней капели и раскаты грома, шорох переносимых ветром песчинок и удары прибоя о скалы – все слилось в неповторимой гармонии Божественного Слога. <…> Несравненным красноречием отличался Брутан, привнес он ложь и лицемерие в творение старшего брата, ибо увидел в речи могущественное оружие. Понял тогда Куперус, насколько непохож он на другого Бога. Опечалился, осознавав, что общество брата принесло ему больше мук, нежели одиночество, и увидел причину вражды в равенстве. Решил создать тогда другого Великого, который имел бы сил чуть меньше. И столько работы провел он, столько любви и терпения вложил в новое творение, что, обретя облик и сознание, Первая из Богинь вначале сама нарекла его супругом и лишь опосля дала имя себе. Куни-Мэй. <…> Не смог Куперус создать что-то ущербное, и лишь немногим по силе и уму уступала Богиня враждующим братьям, а красотой и вовсе обоих затмевала. <…>

Быстро поняла Куни-Мэй причину ссор и разлада, видела в глазах возлюбленного своего супруга страх, что и ее преданная нежность уступит место озлобленной обиде. <…> Дабы не смущался и не опасался Куперус могущества ее, самолично разделила она сущность свою божественную на десять одинаковых частей и девять из них запечатала в сердцевинах – ядрах равных, кои по собственной воле открыть не смогла бы.

Подивился самоотверженности новоприбывшей Брутан и также возжелал иметь супругу. <…> Нарек он ее Гадэнией. <…> Слабее других Великих была она и разумом всем троим уступала, но являла собой самое прекрасное из всех созданий, что были и что когда-либо будут. <…> Боялась Гадэния мужа, ибо понимала, что всегда будет на ней он вымещать злобу свою. Но не могла не любить его за то, что потом он становился красноречив и ласков. <…>

И жили в бескрайних просторах бесконечности четверо Великих, те, что позже будут нарекаться Старшими Богами. <…> Сотни лет царила между ними гармония, но заметил Первый Великий, что супруга его становится молчаливой и задумчивой, что подолгу проводит она время в одиночестве, что гложет ее какое-то горе. Спросил Куперус жену свою о причинах печали ее. Долго не отвечала Куни-Мэй, но все же поведала, что мучается она, так как некому больше дарить любовь и заботу, что наполняют ее. «Гадэния не принимает моего тепла, так как опасается гнева брата твоего. Брутан злоупотребляет моей добротой, из-за чего я страдаю, а ты досадуешь. Ты же, супруг мой, могущественен и мудр. Не нуждаешься ты в том количестве заботы, которую я хочу дарить».

<…> И стали жить в бесконечном пространстве двенадцать Великих. Старший из Богов Куперус; супруга его Куни-Мэй; четверо детей его – Джулиус, Марчиус, Ватэро, Локития; двое внуков – Лортэк и Дэндус; братья его – Брутан с женою своей Гадэнией и Кет-Оциль; и сестрица меньшая Куни-Мэй – Эмилианна. Создания они были совершенные и могущественные, ибо вместе полностью впитали все шесть первоначальных субстанций, ранее круживших и извивавшихся в бескрайних просторах бесконечности. <…> Силою непостижимой обладали Боги, ибо каждый из них черпал ее из своей сущности, образованной слиянием первородных материй. <…> Мановением рук строили и разрушали они свои дворцы, выдумывали и создавали приспособления для собственного увеселения и не ведали о существовании нужды и необходимости.

<…> Молчаливой затворницей слыла Гадэния, редко покидая дворец Брутана, но всякий раз поражая Великих своей красотой. Днями напролет ткала она неповторимые воздушные наряды, все великолепие и нежность которых не смог повторить никакой другой Бог. Всегда радовались ее подаркам Всесильные, хотя самые лучшие творения берегла она для супруга. Подобно переплетению тонких нитей видела она ткань чужих снов и мыслей, доступно ей было чтение судеб, но не делилась она ни с кем тайными знаниями, ибо понимала, что уступает большинству Великих в мудрости и не сможет предугадать последствия своей болтливости.

Но однажды Богиня проснулась с криком, ибо было ей страшное видение. Долго не мог успокоить супругу свою Брутан, в конце концов предоставив ее Куни-Мэй и Локитии. Когда же наконец вытерла слезы Гадэния, попросила она возможности выступить перед всеми Всесильными. И собрались Великие во дворце Куперуса, и рассказала недоумевающим Богам Гадэния, что познала она ночью о естестве столь невероятном и значимом, что не просто неподвластно оно Всесильным, но и само ими правит. И имя ему – Время.

Поведала Великим Вторая из Богинь о том, что строго и беспощадно Время, могущество его непомерно, но стремления кристально ясны. Угодно ему, дабы все сущее приходило из ниоткуда и уходило также в никуда. <…> И знаменовало сие откровение, что всем Великим однажды суждено исчезнуть.

Долго сидели Боги в молчании, пораженные новостью страшной, пока Джулиус неожиданно не рассмеялся. Заявил он, что странную забаву Брутана видит в случившемся и что считает бесчестным со стороны своего дяди подбивать на ложь скромную супругу. Шепот раздался среди Великих, а Брутан впал в ярость, разозлившись на клевету, <…> едва удержали его от расправы над племянником братья. <…> Разошлись опосля этого Боги, предпочитая верить, что лишь непонятную шутку придумал самый неистовый из них. А Куперус не остановил никого, ибо не знал, что говорить и что делать».

Глава 2 О Крылатых

1

Молодой человек с шумом втянул носом воздух и открыл глаза. Лицо сразу же исказилось гримасой: его разбудила святая уверенность, что сотни иголок просочились ему под кожу и теперь раздирают руку изнутри, нещадно двигаясь во всех направлениях и разрезая плоть на своем пути. Шипя и ругаясь, он перевернулся и начал остервенело растирать ледяную конечность, на которой так легкомысленно заснул. Ему потребовалось не много времени, чтобы понять, где он находится и что его друг, компаньон и учитель, скорее всего, спит. Не переусложненная лишними конструкциями брань сменилась тихим недовольным постаныванием. Однако стоило юноше заметить, что его спутник лежит по другую сторону от едва теплящегося костерка с открытыми глазами, как он вновь начал вслух поминать младшего полубога несчастий.

Было около полуночи, ну, возможно, шестой темный час, если судить по затухающему огню и взявшему перерыв соловью. Луна как бы нехотя показывалась из-за туч и сразу же скрывалась. Ни одной звездочки видно не было. Земля стремительно расставалась с накопленным за день теплом, а ветер, который вечером дарил приятную прохладу, сейчас заставлял ежиться и вспоминать, что это всего лишь первая ночь лета.

– …тыщу раз ему в жопу, еще и холодно – рындец! Э, Розд! – выкрикнул молодой человек, доведя свой монолог до логического завершения. – Чего не пишь?

Дрозда на самом деле звали Еремией, но в их кругу было принято обращаться друг к другу по прозвищам. Вернее, в кругу Зикари – Стервятника. Это было одно из странных, но, наверно, оправданных правил, которое молодой человек понимал не полностью. То есть, ладно, сам он осел в Стэржеме всего два года назад и мало с кем общался, но зачем этот спектакль практически выросшим там Еремии и Зикари, которых каждая собака в Перепутье знает?

Так или иначе, ему нравилась игра, в которой он участвовал, поэтому юноша безоговорочно принимал ее условия. Не говоря уже о том, что Еремия здорово бесился от того, что его друг не мог – на самом деле, приложив усилие, мог, но не хотел, – произносить его кличку правильно.

– Кончай наяривать, Стенолаз, и спи, – приказал Дрозд голосом, звучащим совсем не так, как речь только что проснувшегося человека.

Стенолаз было смутился, но тут же ответил хмыканьем, поняв, что над ним в очередной раз подтрунивают. Перестав мучить руку, юноша вернул умирающий костер к жизни, после чего, потягиваясь и вкушая благодатный жар, принялся глядеть по сторонам. Игры языков пламени разогнали черное окружение и подчеркнули теплыми коричнево-желтыми оттенками траву, дорогу, деревья, красные, что вареный рак, волосы Дрозда и стоящую чуть поодаль кобылу.

– Ляча, кажись, уже ришла в себя. Мы не обязаны ночевать под открытым небом.

Положив руки под рыжий затылок, Еремия растянулся на спине и молча смотрел вверх. Он словно не услышал.

– Погляди на небо! Вот-вот ливанет, – продолжал Стенолаз тоном, будто пытался что-то донести до туповатого ребенка, хотя сам был младше спутника на пять лет. – Пара верст – и мы на че-нить наткнемся, я уверен.

На этот раз Дрозд устало ответил:

– Посмотри на эту скотину, Джорри. Она вот-вот сдохнет и без твоего южанского зада на ней. Спи.

Это было недалеко от истины: они едва не загнали лошадь. Именно ее паршивое состояние заставило их остановиться практически в чистом поле.

– Кажешь, вой зад легче? – фыркнул Джорри, проглатывая начало некоторых слов на южный манер. Он ничем не выдал удивления, услышав из чужих уст собственное имя вместо «Стенолаза».

Не дождавшись больше никаких ремарок, Джорри вздохнул, потеплее закутался в кафтан и, положив голову на худую сумку, закрыл глаза. Ему оставалось только гадать, в насколько паршивой ситуации они находятся на самом деле. То есть когда Стервятник встретил их фразой, обращенной к Дрозду: «Живо бери лошадь и вали из города нахрен!» – уже можно было заподозрить неладное. А после его старшие друзья провели небольшую беседу наедине, Еремия почти что за шкирку выволок ничего не понимающего Джорри из дома Зикари, и уже через четверть часа они мчались галопом по Новому морскому тракту.

Позже Дрозд пояснил, что в Стэржеме в последнее время многовато ряженых и пока не понятно, кого они высматривают. Стервятник решил, что народу лучше разбежаться на некоторое время. Чем дальше – тем лучше. А собираться вновь уже после Дня Лета.

Джорри верил, что Еремия пересказал разговор без лжи и утайки, но его содержание казалось Стенолазу слишком гладким для бессонной ночи и того бледного лица, с каким их встретил Стервятник. Однако каким-то настоящим влиянием на своих старших друзей Джорри не обладал; полностью отдавал себе отчет, что не просто не видит картины в целом, но даже и не знает, где она висит; и, разумеется, не может посвятить себя другим занятиям, кроме тех, что ему велят Стервятник и Дрозд – поэтому тревога о случившемся или сомнения в правильности полученных указаний не беспокоили юношу. Стенолаз быстро погрузился в крепкий сон.

Когда его разбудила трясущаяся земля, соловей вновь драл глотку, ветер утих, а облака рассеялись, позволяя луне лить свой ледяной свет на землю. Стало холоднее, но дождю явно не суждено было случиться. Джорри сел, одновременно пытаясь сообразить, что происходит, и радуясь своим далеким от совершенства умениям предсказывать погоду. Еремия приподнялся на локтях; судя по лицу, он так и не заснул. Стреноженная лошадь в свете луны выглядела все еще паршиво, хоть уже и не была в мыле.

Вздымая пыль, два десятка всадников пронеслись мимо устроившихся на ночлег путников. Молодые люди без труда смогли разглядеть как хорошо знакомые коралловые гербы с белой птицей, так и несколько отличительных знаков законников из других дэминий.

Будь это обычный патруль земельного, солдаты пристали бы к ним с вопросами, может, что-нибудь отняли бы, может, побили. Однако, скорее всего, просто бы почесали языками. Но этих было слишком много, и они очень спешили. Зрелище, которое могло бы стать поводом для интереснейшего обсуждения, если бы молодые люди точно не поняли, куда и с какой целью едут солдаты.

Всадники скрылись из виду раньше, чем улеглась пыль на дороге. Дрозд и Стенолаз вскочили одновременно.

– Еремия, – указал пальцем на рыжеволосого более юный из спутников. Он решил, что обращение по имени придаст его словам весомости. – Ты не вернешься. Они, возможно, даже не за нашей компанией. – Джорри не верил тому, что говорил. Если в самом большом Перепутье Берии останавливался кто-нибудь, на кого могли бы натравить двадцать порядководов, люди Стервятника узнавали об этом первыми.

Дрозд вновь не счел нужным отвечать. На его бледном веснушчатом лице отражалось все, что терзало душу: гнев за обман, которым его вытурили с Перепутья, обида на человека, солгавшего, что у него еще будет время, злость на себя за то, что повелся, страх и, наконец, решимость.

– Не будь дураком! – закричал Джорри, сжимая кулаки. – Зикари тебя прогнал именно поэтому. Думаешь, он будет частлив, если тя поймают?

– Меня не поймают, Стенолаз, – едва слышно ответил рыжеволосый.

Они стояли по разные стороны от затухающего костра и не сводили друг с друга глаз.

– Ты. Ничем. Ему. Не. Поможешь, – медленно и четко произнес Джорри.

Еремия поднял с земли седло и потник, служившие ему постельными принадлежностями.

– Не смей мешать мне, – тихо сказал Дрозд. Он развернулся и резким шагом направился к кобыле, накинул ей на спину потник, но седло дернулось у него из рук. Юноша, схвативший его, всем своим видом показывал, что отдаст снаряжение только с боем. Лошадь же всем видом показывала, что крепко спит и никуда ехать не собирается.

– Стенолаз, не заставляй меня драться с тобой.

– Ты меня не победишь. Не делай лупостей, Розд!

Рыжеволосый хмыкнул, видимо, отметив твердость и уверенность в голосе друга. Джорри был рад, что фраза прозвучала именно так, ведь убежденности в победе не было и в помине: перед глазами стояло ясное воспоминание о вывихнутой руке и прижатом к лицу лезвии ножа – финале их первой и последней настоящей драки. Дрозд нагнулся, чтобы снять с клячи треногу, но Стенолаз, отбросив седло, обхватил его поперек груди и дернул назад.

– Не будь дураком! – почти что взмолился младший из друзей.

Несколько минут Еремия просто извивался в неожиданно крепких объятиях, но злость быстро завладела им, и он дважды всадил локоть в ребра своего компаньона и ученика. После второго удара хватка ослабла, Дрозд вырвался и, развернувшись лицом к Стенолазу, получил под дых. Они сцепились и покатились по траве, пыхтя и вскрикивая. В пылу драки все связывающее их в прошлом, да и сама причина ссоры, быстро отошли на дальний план перед необходимостью, или даже желанием, отвесить самый сильный тумак, тычок или пинок.

Джорри не раз доводилось махать кулаками, но крайне редко по серьезной причине. На самом деле, он не считал себя задирой и обычно старался избегать мордобоя. Дрозд же, несмотря на способности блестяще подражать манерам богатеев, начиная от сложно-построенной речи и заканчивая бесящими периодами напыщенного артистизма, рос бродягой в самом большом Перепутье Берии. Так что Стенолаз совершенно не удивился, когда обнаружил себя распластанным на спине с сидящем верхом на нем Еремией. Он точно не понял, сколько раз получил по лицу, прежде чем забылся от боли.

Слезы текли против воли, не давая разглядеть смеющуюся над ним луну. В конце концов, он заставил себя сесть, но сразу завалился набок, обхватив рукой ребра. Мало того что нос, казалось бы, теперь совершенно не годился для дыхания, так еще и малейшее движение разрывало болью грудную клетку. Джорри дважды в жизни ломал ребра. И сейчас быстро вспоминал все эти ощущения. Продолжая лежать на боку, одним движением стер слезы и кровь с лица, но задел отозвавшийся жутким жжением нос, чем сделал попытку очиститься полностью бессмысленной.

Когда к Стенолазу более-менее вернулось зрение, он смог разглядеть, что его друг уже заканчивает седлать лошадь. Затянув подпруги, Еремия выпрямился и обернулся. С мрачным удовлетворением Джорри отметил на чужом лице рассеченную надвое нижнюю губу и сильно щурящийся левый глаз. На мгновение встретившись с чужим взглядом, Дрозд отвернулся и положил руки на седло. Он застыл, опустив голову.

Стенолаз вновь постарался встать, кряхтя от боли. Он прекрасно знал, что Еремия быстро подавит в себе чувство вины. Несмотря на то, что холодный ночной воздух истязал грудную клетку, Джорри удалось оторваться от земли. Почти сразу припал на колени из-за сведенного бедра. Он не помнил, когда получил удар по ноге.

Еремия нагнулся, чтобы таки растреножить кобылу, но между ним и ногой лошади золотистой куницей пронесся огонь, опалив их. Лошадь заплясала с испуганным ржанием, резко отскочив на два десятка локтей.

Дрозд в задумчивости уставился на краснеющую руку. Пальцы на ней дрожали, а костяшки были сбиты.

– Только попробуй, – тихо сказал Джорри, понимая, что это прозвучало не угрозой, а несчастным стоном. Запястье его правой руки, свисающей вдоль тела, было разогнуто, будто он на что-то опирался, а пальцы по очереди выдавались вперед, словно нажимая на невидимые клавиши. После каждого «нажатия» из-под ладони отходили горячие желто-красные круги, напоминающие рябь от прикосновения к гладкой поверхности воды во время заката. Заклиная огонь, Стенолаз все еще стоял на коленях.

Еремия медленно обернулся и, оценив предлагаемое зрелище, холодно заметил:

– Если мы танцуем по-взрослому, то я буду быстрее.

Как по волшебству в его чуть дрожащих пальцах оказался клинок метательного ножа.

И вновь их глаза встретились. Они смотрели друг на друга, побитые, тяжело дышащие, и никто не собирался уступать. Напряжение сгущалось в воздухе, доходя до своего пика. Оно напоминало огромный пузырь, который рос, угрожая поглотить все вокруг и перемолоть в труху кости любого оказавшего ему сопротивление. Раздуваясь все сильнее и сильнее, пузырь вдруг лопнул. Нож выпал из обожженной руки рыжеволосого.

– Да пойми же ты наконец! – взвыл он, упав на колени и согнувшись, словно выпрашивающая хлеб старуха. Сразу закрыл лицо руками, но через ладони прорвался громкий всхлип.

Джорри нашел в себе силы подняться. Не без труда кое-как доковылял до сотрясающегося в рыданиях друга, чувствуя, как рубашка прилипла к груди из-за натекшей из носа крови. Лично его ничего не держало в Перепутье. Он хорошо относился к Зикари, к остальным был равнодушен, но настоящим другом считал только Еремию. И, несмотря на явные страдания Дрозда, не мог отпустить его на верную погибель.

– Лушай, что кажу. Се может обойтись. – Он положил руку на дрожащее плечо. – Он же тебя редупредил, начит, был готов. Давай делать се, как было велено. Вот увидишь, когда вернемся после Ня Лета, не ройдет месяца, как он тоже риедет.

Молодому человеку вдруг стало неловко за свою речь. Не за ее содержание, но за исполнение. Ему нравились многие фразы и мудреные слова, которые использовал Еремия. Подражая ему, Джорри невольно стал говорить почти что как северянин. Ну, так казалось ему – деревенскому пареньку с самого юга Берии. А сейчас ему очень хотелось доносить свои мысли правильно, чтобы слушатель не отвлекался на говор.

– И ты в это веришь, Стенолаз? – оторвал красное распухшее лицо от ладоней рыжеволосый.

– Да, – соврал Джорри.

Он помог другу подняться на ноги, сам едва не упав.

– Я хорошо научил тебя лгать, – сказал Дрозд, вытирая лицо. – Добавил знаний к твоему потенциалу, научил трюкам…

– Не делай этого, рошу, – перебил Джорри шепотом. Он все больше осознавал бесплодность своих попыток. – Я не наю, то ты чувствуешь, боясь за жизнь настолько дорогого тебе человека. Я терял тех, кого люблю, быстро и незапно. – Запнулся, почувствовав ком в горле. К счастью, слезы из-за разбитого носа и не прекращались. – Я не хочу узнать это чувство. И я не готов нова, – дрожащий вздох, – остаться один.

Еремия вдруг обнял Стенолаза, непроизвольно дернувшегося из-за боли в ребрах, но не ставшего сопротивляться теплому жесту.

– Ты хороший друг, – сказал Дрозд ему на ухо. – Я рад, что Зикари не дал мне тебя прикончить. Он, – теперь рыжеволосый с шумом втянул воздух, – он всегда думал наперед. Но в этот раз ошибся. Не рассчитал время.

– Он не ошибся, – тихо ответил Джорри куда-то в чужое плечо. – Он нал, что ряженные не дали бы ему покинуть город. Я даже не думаю, что он кому что казал, окромя тебя. Массовое бегство вынудило бы их напасть раньше. А он не хотел, тобы тебя ватили. И мне люто повезло, что я ошивался поблизости. Не заставляй его понять, то он тарался зря.

Дрозд отстранился. Подняв голову, Джорри увидел, что опухшее лицо того сильно вытянулось. Радость от самодовольства на мгновение вспыхнула в море тяжелых мрачных чувств, наполнявших сейчас Стенолаза: его друг никак не ожидал от него такой прозорливости. Молодые люди долго стояли молча, периодически хлюпая носами и вытирая с лиц кровь.

– Я все равно поеду, – наконец сказал Еремия. – Просто оценю обстановку. Если смогу помочь, помогу. Я обещаю, Стенолаз, я не дам им себя схватить.

– Чего ради?! – заорал Джорри. – Там, где Тервятник не равится в одиночку и помощи пятерых будет мало! Не дашь себя поймать?! И что? Хочешь лядеть, как его, покромсанного под пытками, повесят? Думаешь, вид воих рыжих патл с эшафота подарит ему удовольствие?! Думаешь, он этого хотел бы?

Еремия с бесящим спокойствием выслушал тираду Джорри, а затем обратился к младшему спутнику тоном, которого тот никогда не слышал:

– Когда придет время и моя шея покроется мурашками от ледяного дыхания Брата и Сестры, надеюсь, рядом будет тот, кто мне дорог. Я бы очень этого хотел. И я знаю, что Зикари – тоже. Поэтому я должен ехать, Джорри.

Наступила тишина, прерываемая отдаленным пением соловья. Стенолаз молча обошел друга и похромал в сторону лошади. «Поэт хренов».

– Я не наю, как могу помочь. Разве что не быть тебе обузой, – сказал Джорри, отдавая узду многострадального животного, всем своим видом показывающего убежденность, что люди желают ей смерти. – Дадут Боги, видимся еще с тобой. С вами обоими.

Пока делили скромные пожитки, Еремия рассказывал Джорри о Пауке – человеке, подмявшем под себя всё севернее леса – и посоветовал искать у него убежища и работы. «Зикари говорил, что он не нашего уровня, скорее тех, кому отстегивают за одно их существование. Но он всегда упоминал его с уважением, значит не козел какой-нить. Ты сможешь его впечатлить, тем более после всего, чему научился… Глядишь, вернешься к нам из Хуадад-Сьюрэс его наместником, и все Крылатые будут тебе кланяться. Хе-хе».

Когда начал белеть рассвет, утренний холод достиг своего пика и все приготовления были сделаны, Еремия еще раз крепко обнял Джорри, за что получил машинальный удар кулаком по спине. Освободившись, Стенолаз согнулся от боли, отрывисто дыша. Медленно выпрямившись, он обнаружил Дрозда на том же месте, только теперь с виноватой улыбкой на отекшей веснушчатой физиономии.

– Все нормально, – прохрипел Джорри. Дрозд вдруг провел пальцем по правой щеке друга в направлении от рта к уху.

– Как же я рад, что все-таки не убил тебя, – сказал Еремия, сохраняя улыбку, на которую были способны рассеченные губы. После этого он запрыгнул на лошадь.

Кобыла отчаянно заржала, когда каблуки врезались ей в бока, заплясала, получая тычок за тычком, обошла кругом их стоянку и, пройдя мелкой рысью мимо Джорри – так как ее наезднику взбрело в голову проделать прощальное рукопожатие, – была вынуждена пуститься в галоп.

Оставшийся в одиночестве юноша смотрел на ладонь, где лежала подаренная на прощанье монета. Чудна́я монета со странной руной с одной стороны и профилем обладателя крючковатого носа с другой. Очень старая. Еремия сам не знал, из каких она краев и сколько может стоить. Это была его счастливая монета. Стенолаз крепко сжал кулак.

2

Между полным фабрик квадратом мина Стиниана и землей мина Борэнса находился небольшой участок, где помимо трех длинных зданий на съем располагалась купальня. Обслуга сего славящегося слизью по углам заведения не любила оставаться в долгу и, в случае чего, сразу отвечала как тумаком, так и крепким словом, а ее женская половина отнюдь не давала распускать рук. Зато всего за медяк посетителям предоставлялся стакан отменной картопляски, отличающейся нехарактерной для данного напитка мутностью. В не самом чистом бассейне в лучшие дни – в Праздники Времен Года, разумеется, – с комфортом сельдей в бочке могло находиться до пяти сотен человек, а в драках из-за очередей в парильные кабинеты людей забивали до смерти.

Хозяин данного заведения построил здание для иных целей и не ожидал от «Нового начала», как он назвал купальню, ничего, кроме прикрытия. Однако самые низкие цены в Хуадад-Сьюрэс и близость как к месту работы, так и к дому сделали «Новое начало» невероятно популярным среди рабочих и присланных в город на заработки батраков. Среди фабричных не было человека, который не тратил бы часть своего небольшого дохода на смывание с себя слоя трудовой грязи и не упивался бы вусмерть в этой купальне.

Стабильная прибыль от данной затеи веселила землевладельца ничуть не меньше, чем то, что название «Новое начало» не прижилось и простой люд говорил «впереться в зад Стиниану». Отчасти именно из-за этой присказки квадрат мина Стиниана продолжал так называться в народе несмотря на то, что уже десятилетие был разделен между тремя другими владельцами и на картах значился «Вторым фабричным».

Так или иначе, в здании имелось несколько небольших залов, которые плиткой, мрамором, фресками, чистотой и комфортом едва ли отличались от тех, что находились в купальнях в центральных квадратах города. Были там два бассейна, парильные кабинеты, комнаты для массажа и грязевых процедур, альковы для развлечений. Эти залы не предназначались рабочим, лишь изредка в пьяном угаре рассуждавшим, что здание снаружи кажется больше, чем есть на самом деле. Именно в этой части купальни содержалась ее суть и причина строительства. Она была местом встреч.

Хозяину этой земли, которого в некоторых кругах называли Пауком, очень не нравились слова «вертеп» и «притон». Ведь он не был вором, грабителем, убийцей, вымогателем или еще каким-то похожим ублюдком, чтобы принимать людей в таком месте. Он был мостом между неизбежным злом преступного мира и холодной справедливостью закона, имеющей мало общего с исполняющими ее волю; единственным светом, защищающим север Берии от погружения в хаос. И именно поэтому он настаивал, чтобы купальню называли «местом встреч» и никак иначе. Пусть и собирались там воры, грабители и убийцы, многие из которых по своим странным ублюдским суждениям называли его главарем.

Последняя запланированная встреча перед скорым Днем Лета прошла довольно напряженно, поэтому Пауку, несмотря на массаж, еще долгое время не удавалось расслабиться и увести свои мысли прочь от недавно закончившегося собрания.

Вот лысеющий господин что-то мямлит о проблемах с поставкой и невозможности вернуть долг. Худой старик щерится золотыми зубами. Молодой человек разглядывает кольцо с тяжелым зеленым камнем. Близнецы хитро переглядываются. Мужчина с заячьей губой ласкает взглядом фреску.

Вот по команде братья неохотно перестают пинать плешивого. Тот, хромая, уходит, осыпая присутствующих благодарностями за отсрочку. Смотрит он в основном на фрески.

Вот настает неприятный момент, когда Пауку приходится вежливо напомнить одному из присутствующих, что не стоит вести дела у всех за спиной. Сломанного носа достаточно, чтобы сделать первое предупреждение более запоминающимся. Во взгляде выступившего карательным инструментом близнеца читается обида ребенка, у которого отняли игрушку, когда ему велят остановиться. Братьев вообще приходится все время осаживать: разводят между всеми сор и так и норовят пересчитать кому-нибудь зубы. Черные глаза обоих то и дело пересекают голубые молнии: след недавно принятой лазури.

Вот вбегает мальчишка. Рассказывает, что видел два ареста. Пытается не смотреть на изображения под потолком. Это третий донос за день.

Вот все наперебой начинают поносить Стервятника, в чувствах перечисляя, что бы они с ним сделали. Близнец опрокидывает поднос.

Пришла девица и сообщила, что грязевая ванна готова. Паук рассеянно кивнул. Чувства расслабления не было, а лечебный массаж для спины создал «прекрасное» ощущение побитости. Голова была невероятно тяжелой. До него доходили слухи о Стервятнике – мальчишке из Стэржема, собравшем вокруг себя шулеров, щипачей, домушников и прочий сброд Перепутья. Паук не мог не оценить стремления молодого человека налаживать связи с другими бандами юга, но не видел смысла проявлять к нему интерес: Крылатые копошились слишком далеко и, насколько ему было известно, не имели никакого покровителя. Как и почему эти дети перешли дорогу новому Верховному судье, Паук мог только предполагать. И первые полдекады после облавы в Стэржеме северу Берии было откровенно плевать на произошедшее.

Никто не ожидал, что главарь Крылатых может знать так много. И что он окажется пташкой с настолько длинным языком. И что птичье пение будет столь заразительной хворью. Разумеется, подонка уже не единожды пытались заткнуть раз и навсегда – безрезультатно. Верховный судья подошел к вопросу охраны самой певучей из всех птичек с большой тщательностью. Оставив грубые методы более заинтересованным – географически близким к проблеме – лицам, Паук решил пойти с другого конца и удостовериться, что Стервятник свое еще получит. Пользуясь положением в высшем обществе, мужчина вел работу, направленную на то, чтобы никакие обещания помилования ни для самого главаря Крылатых, ни для других языкастых не были выполнены. Это не решало текущих проблем, но должно было стать предостережением для будущих стукачей. К счастью, пока аресты касались лишь неудачников с юга, стремящихся разбежаться подобно тараканам, но проблема катилась снежным комом, росла и не собиралась останавливаться. Еще не прошло и месяца со cтэржемской облавы, но уже не раз и не два покровителю преступного мира Хуадад-Сьюрэс приходилось выручать людей, находящихся в кругу его интересов, и чем все это могло закончиться, знали лишь Великие.

Залезая в ванну, мужчина все еще слышал фразы, прозвучавшие около двух часов назад.

– Потому что прутся они все сюда. Вот порядководы и дерганые, как кобель, впервые на суку запрыгнувший. – Монотонный с небольшим придыханием голос человека с расщепленной губой.

– А куда им еще бежать-то с юга? Ток выше, на север. Не в Маланию же, в самом деле. – Звонкий смех мужчины с проседью. Паук почему-то запомнил, что, произнося слова, тот выковыривал грязь из-под ногтя.

– Можно подумать, городов больше нет, – гундосит молодой человек, ненадолго оторвав полотенце от заплаканного окровавленного лица. Его вовлеченность в разговор тогда очень удивила хозяина купальни: он был уверен, что после проведенного урока парень будет сидеть молча в углу и периодически скулить в тряпку.

– А скок людей дохнут на фабриках! Лишние всегда нужны. Вот они и думают, что смогут тут залечь и никто их трогать не будет, – хрипит кто-то сзади.

– Может, это, надавить на Сишеля? – Бас какого-то из близнецов. Оба пялятся на фрески.

– Ага. Пусть риструнит воих парней, а то сил нет. – Старик вновь демонстрирует золотые коронки. Его неизменно проскальзывающий после нескольких косушек характерный говор всегда раздражает Паука. – Есть у него один. Особо борзый.

– Нет. Сишель и так бесится, что о нем говорят как о судье, который на слишком многое смотрит сквозь пальцы. Как он недавно сказал? Что-то вроде, что если прослывет в столице «слепым котенком», то не сможет удержаться на должности. А если его снимут сейчас, то пришлют кого-то совсем ошалелого с жаждой проявить себя, так жгущей жопу, что…

– Судья еще что-нибудь сказал? – Паук тогда прервал очередную красочную метафору человека, обезображенного заячьей губой.

– Да как всегда. Все сваливает на Норри.

– А Норри, небось, руками разводит и говорит, что ничего не знает. И что приказы раздает в соответствии с распоряжениями Сишеля.

– На Норри-то и не надавишь нормально. Он все делает «в меру своих сил».

– Мотивации у него недостаточно, – сказал тот же или другой близнец, поразив Паука знанием этого слова. – Может, пригрозить его семье?

– Нет у него никого. Даже собаки нет. – Молодой человек вновь подает гнусавый голос, протягивая украшенную бессовестно дорогим перстнем с изумрудом руку за новым полотенцем, принесенным обслуживающей девкой.

– Может, подарим ему собаку?

Смех.

Паук улыбнулся. Он не запомнил, кто именно бросил эту шутку.

Пузырьки газа в теплой жидкой грязи сделали то, чего не удалось массажисту: собрание начало потихоньку отпускать хозяина купальни. Рассеянно бродя взглядом по фрескам, мужчина подумал, что, к своему совершенно неискреннему стыду, не знает основателя этого направления. Кому первому пришло в голову рисовать овладение полубогом несчастья так? Почему это стало популярным?

На изображениях красивые девушки с формами по вкусу художника возлежали на перинах или таяли от неги в креслах, а рядом с ними или даже на них в каких-то противоестественных позах, словно гимнасты с вывернутыми суставами, к невинным обнаженным телам прижимались, прикрывая всё наиболее целомудренное, темные полубоги. Конечно, фрески в этой части купальни несколько отличались от картин, которые благородные господа вешали в своих спальнях. Но посыл был тот же.

– Внешне полубоги, как и их родитель, прекрасны. Ты, случайно, не знаешь, кто первым додумался изобразить всю злобную суть детей Брутана через эти ломанные изгибы и скалящиеся лица? – зачем-то спросил он у девки, пришедшей с сильно пахнущей чашей в руках.

– Я… Я не знаю… Я принесла мазь, – совершенно растерялась девушка.

– Значит, делай то, зачем пришла, – рассмеялся мужчина, позабавившись ее смущением.

Пока ему наносили на лицо густую зеленую субстанцию с довольно резким запахом, Паук думал, что и он сам, и все его гости с удовольствием наслаждаются фресками и что это совершенно не надоедает. Полным равнодушием к искусству отличался разве что Кэол, по прозвищу Оторва, который на встречах подобного рода представлял любезную Дайон, хозяйку борделя.

Клубы пара поднимались из фигурных решеток на полу, черная жидкость слегка бурлила, а крепленое вино согревало нутро. Девица закончила с лицом и стала массировать облепленные грязью плечи Паука, снимая остатки напряжения и давая его мыслям, зацепившись на ощущениях легкого покалывания и стягивания кожи под зеленой – чудодейственной, как его заверяли, – глиной, улететь прочь от насущных дел и принять даже несколько философский характер.

«Почему недолюди практически не стареют? Громкий шесть лет выступал на Арене и совершенно не изменился, хотя поймали его явно не молодым. Признаки старости – это отражение высоких душевных переживаний, на которые способен человек, благодаря большей человечности, чем у недолюдей? Но как же тогда стии? Взять Летана. На него посмотришь и по глазам поймешь, что он из тех сорокалетних мужей, которым дал бы тридцать с небольшим, если бы не этот мудрый взгляд. А потом узнаешь, что ему идет восьмой десяток. Или этот мелкий выродок Евсо. При его образе жизни он удивительно хорошо выглядит. А он даже не наполненный, и стий-то только по званию. Но если дело не в человечности, то в чем? Чем руководствуется Халена, выпивая молодость именно людей с такой жадностью?»

Не успел мужчина в своих рассуждения дойти до конфликта высокого и низкого в человеческой природе – что, разумеется, было не его собственным откровением, а лишь отголосками изысканий мудрецов, которые он через силу учил в молодости, а к нынешнему времени благополучно позабыл, – как стук каблуков по плитке заставил его открыть глаза. Управляющий несколько неуверенно сказал, что пришел человек, которого, возможно, господин ожидает.

– Я сказал им, что все окончено. Я никого больше не хочу видеть.

Слуга неуверенно переминался с ноги на ногу.

– Господин, это… – Вместо окончания фразы мужчина пальцем дважды быстро коснулся лица рядом с внешним углом глаза.

Поняв, в чем дело, владелец купальни велел впустить гостя и попросил обслугу покинуть зал. Вскоре его одиночество было прервано человеком, здорово согнувшимся, чтобы пройти через элегантный арочный проем.

– Ора, бэрэйнэр, – поприветствовал его маланиец, подходя ближе.

Все еще продолжая пребывать в рассеянной неге, к которой он так долго стремился, Паук подумал, что не знает ни одного маланийского слова без звука «р». «Бывают ли маланийцы картавыми или это так же невозможно, как варвар с глазами не желтого цвета?» Владелец купальни присмотрелся к вошедшему через клубы пара и расплылся в улыбке, узнав гостя.

– Просто «бериец»? И это после всего, что между нами было, Диро?

Тот несколько нагнулся, приглядываясь.

– Ора, Паук, – снова поздоровался он. – Не узнал. Тебя выглядишь. Глупо.

Паук немного понимал гавкающе-рычащий маланийский язык и знал несколько любопытных моментов – вроде того, что у дикарей одни и те же слова обозначают и детей, и собак, – но при всем желании он не смог бы воспроизвести эту диковинную речь. А когда несколько южных соседей Берии ругались, вообще не верилось, что человеческое горло может издавать подобные звуки. Сами же маланийцы правильно произносили слова и строили предложения на многих языках. Единственное, они кидали фразы отрывками, делая паузы в совершенно случайных местах. Это можно было найти забавным, если бы эти сукины дети не были такими страшными.

– В чувстве такта тебе не откажешь, – фыркнул мужчина с серо-зеленым лицом. – Ты получал вести из дома? Как мой подарок?

– Пока. Рано судить.

Наемник явно был не настроен к болтовне и обмену любезностями. Как, собственно, и всегда. Однако он выглядел несколько напряженнее обычного, раз за разом медленно обводя взглядом зал. Бериец быстро догадался о причине.

– Здесь больше никого нет. Мин, которого ты искал, – это я. Паук – мое прозвище. Как Рэрок – твое.

Маланиец кивнул. Сладкая расслабленность начинала улетучиваться, побуждая берийского мина переходить к делу:

– Работа не трудная, я говорил, что мне подойдет и кто-то молодой, и не обязательно очень опытный. Не думал, что такому, как ты, это может быть интересно.

Уже не считающийся в своей стране и близко молодым, Диро, которому Паук не дал бы и тридцати, странно улыбнулся и, выставив вперед руки, сжал их в кулаки. На правой кулака как такового не получилось: только указательный палец прижался к ладони, легший сверху большой придавил средний, который не согнулся полностью, а безымянный и мизинец лишь едва наклонили последние фаланги, из-за чего кисть в таком положении напоминала лапу птицы. А то, что на правом запястье и ладони Паук принял за столь любимые варварами лоскуты жил и кожи, оказалось грязными бинтами. Демонстрацией увечья наемник наглядно объяснил, что ищет, чем занять себя, пока рука приходит в норму. Или учится пользоваться тем, что осталось.

– По правде, дело действительно простое. Нужно будет поехать в Вегу, это на границе с Южными провинциями почти сразу за лесом, ты, верно, знаешь. Там в банке тебе отдадут одну вещь, которую просто нужно будет доставить мне. И убедительно тебя прошу говорить обо мне как о человеке, к которому ты пришел на встречу сегодня, а не называть меня Пауком, как ты привык.

Маланиец презрительно фыркнул. Берийский землевладелец подумал было, что это знак неодобрения всякой лжи и ухищрений, которых не понимали дикие соседи его страны, но причина оказалось в другом.

– Я похож на посыльного?

Паук медленно осмотрел Диро с ног до головы. Вздумай мужчина встать, он макушкой достал бы маланийцу только до подмышки, несмотря на то что ванна находилась на некотором возвышении. Одет наемник был в бруру – так варвары называли свои рубахи, хотя это слово вроде бы переводилось как «отрез ткани». Просто отрезом шириной по плечи и с дырой в центре под горловину бруры, по сути, и являлись. Они прижимались к телу замысловатыми плетеными поясами и были не короче середины бедра. Полностью оголяющий руки наряд демонстрировал вязь черных татуировок, которые подробно рассказывали знающим их язык о достижениях своего владельца. О его ошибках говорили пересекающие рисунки шрамы.

Многие и могли отличать маланийцев только по этим ритуальным татуировкам: все рослые, смуглые, желтоглазые, с жесткими черными могавками, изредка бритые наголо или с копнами спутанных дредлоков. Но с Диро, которого собратья называли Рэрок, что переводилось как «борода», было проще: уродливые, бугрящиеся рубцы искривляли губы, расплывались по подбородку и нижней челюсти, местами заползали на шею и щеки. Работающий с Бородой уже не один год бериец так и не узнал: ожог возник после того, как наемника угостили кипящим маслом? Или это следы третьего наказания Богов? А поводом прозвищу послужила густая растительность на лице до увечья или это варварский юмор, подчеркивающий новую уродливую «бороду» не из волос?

Сообразив, что он уже достаточно долго просто пялится на пришедшего на зов убийцу, мин ответил:

– Ты сам сказал, что ищешь несложную работу. И все же знай, что посыльный, который выкупал для меня этот предмет на аукционе, едва успел спрятать товар в хранилище, как ему перебили спину. Бедняга если и сможет ходить, то в седло уж точно не сядет. И если бы владелец банка не был моим приятелем, то эта покупка, скорее всего, «пропала» бы. Так что я не думаю, что твое путешествие из Веги в Хуадад-Сьюрэс будет таким уж легким.

Бериец с некоторым сомнением остановил взгляд на изувеченной руке наемника. Не знай Паук Диро, он бы засомневался в его возможностях. Но этого маланийца он знал очень хорошо.

– Плата? – спросил Борода после паузы. Она была вызвана не раздумьями, а попытками перевести пространную речь нанимателя.

– Работа не пыльная. Десять золотых.

Диро заржал. По телу Паука побежали мурашки, хоть он и понимал, что вспышка веселья ничем страшным ему не грозит. Борода был далеко не единственным маланийцем, с которым хозяин купальни вел дела. Но ни один из них не смеялся так.

– Сколько ты хочешь? – спросил мин.

– Пятьдесят.

– А ты, случаем, не одурел, Рэрок?

Паук даже сел, из-за чего засохшая на плечах грязь потрескалась и пластами плюхнулась в ванну. Не то чтобы это были такие уж баснословные деньги, но, посыльный, для которого все кончилось плачевно, за поездку получил бы пять.

– Я не посыльный, Паук, – словно прочитав чужие мысли, сказал маланиец. – Я потрачу. Время, которое мог. Заниматься интересной работой. Ты мне не нравишься. Но твое дело. Ценно для нас. Поэтому я. Уступаю тебе себя.

«Уступаешь мне себя? Высокого же ты о себе мнения, сукин сын».

– Двадцать, Диро. Не нравится – проваливай. За пятьдесят я смогу нанять двоих, с двумя руками у каждого!

Паук облизал резко пересохшие губы, не заметив горького привкуса «возвращающего молодость» средства. Он перегнул палку, а маланийцы очень болезненно относятся к оскорблениям и отвечают на них отнюдь не вербально.

То ли Борода не очень понял последнее предложение, то ли не захотел марать руки, а может, что было самым невероятным, смотрел на будущие перспективы, но наемник просто развернулся и пошел к выходу.

– Будь по-твоему! Акхар с тобой! Пятьдесят. Но вещь эта крайне хрупкая. Если на ней будет хоть трещинка, ты и медяка не получишь, понял?

Закрашенные черной татуировкой губы маланийца расплылись в усмешке. Он кивнул. Это приравнивалось к заключению договора с подписями и печатями.

– Пока ты не ушел, Диро, у меня к тебе вопрос. – Паук снова откинулся в ванной, погружая спину в горячее бурление. Подавив в себе желание блаженно застонать, мин начал говорить медленно, делая паузы между предложениями. Сейчас ему было особенно важно, чтобы наемник все понял правильно. – В Вавстравии два месяца назад в собственной спальне был зарезан землеправитель. Дэмин Эстиан-нэки си Шадэнвойд, герцог по-ихнему. Я не сомневался, что это работа вашего брата. Но когда мои люди пытались выяснить, кого именно, то либо не получали ответа, либо им говорили, что нужно обратиться к тебе. Так ты знаешь убийцу из Кайнреста? Мне было бы интересно поработать с парнем, который сумел такое провернуть.

Что-то изменилось в лице Бороды.

– Знаю. Но ты не станешь с ним работать.

– О-хо-хо! Ничего себе! – Паук невольно рассмеялся. – А ваш кодекс такое, вообще, позволяет?

Маланийские варвары погибали, но не предавали заказчика, никогда не врали о собственных заслугах, выставляя на всеобщее обозрение пояса из жил поверженных врагов, татуировки и иногда небольшие украшения из клыков и когтей, и, в отличие от любых других солдат, бандитов, наемников и убийц, легко могли признать, что не справятся с предлагаемой работой и посоветовать кого-то другого. Их культура была поистине удивительной, ведь в ней братское единство и способность умереть в бою за другого маланийца, даже не зная его имени, сочетались с перерезанием глотки лучшему другу за то, что тот наступил тебе на ногу.

Черная сталь врезалась в плитку за спиной берийца. Тот успел почувствовать, как что-то пронеслось рядом с головой, но движения огромного наемника, стоящего прямо перед ним, не заметил.

– Он не сделает такого, чего не смогу я, – прорычал маланиец удивительно целостным предложением.

Паук примял ладонью волосы, проверяя, не укоротились ли они.

– То есть ты смог бы незамеченным пробраться в хорошо охраняемый замок, бесшумно расправиться с десятком солдат и парочкой слуг, всегда готовой помахать мечом вавстравийской миньей, или как она там называется, и, мать его, чистокровным стием? А сделав все это, уйти совершенно незаметно? – язвительно уточнил бериец, вспылив из-за выходки наемника. Если бы Диро захотел его убить, он бы это сделал. Маланийцы не промахиваются. Нашел кого запугивать, дикарь!

Борода молчал. Владелец купальни знал, что произвел на наемника хорошее впечатление тем, что не испугался.

– Будучи младше – да, – наконец ответил Диро.

«Младше» шло в значении «мельче».

– Скажи мне, как его зовут. И я объявлю, что ищу его, – сказал Паук несколько устало.

Маланиец обошел ванну.

– Дэро. Мой первенец. – Борода выдернул оружие, глубоко врезавшееся в пол. Учитывая толщину плитки, берийский мин в который раз подивился силе трижды проклятого Богами народа.

Наемник продолжил:

– Он не тот. Кто тебе нужен. Какую бы работу ты. Ни предлагал.

– Это мне судить, так? – холодно спросил Паук. Лицо маланийца его поражало. Он впервые видел, чтобы Диро хмурился.

– Не тебе. На ваших землях за него пока еще решает мужчина. И своим бесчестьем мой сын очернил его. И меня.

– Просто передай Дэро, что я его ищу, когда встретишь, – попросил берийский аристократ, несколько потерявшись в чужих нравственных особенностях.

Борода пальцами стер пыль от расколотой плитки с лезвия. Характерные желтые глаза вперились в Паука с нездоровым блеском:

– Я передам. Что ты его ищешь. Если не убью его.

3

Джорри Ухарта никогда не думал, что сможет к кому-то или чему-то испытывать такую сильную злобу, как к этому Миридайскому лесу. Он нагляделся на самых разных птиц, научился отличать черную с длинным красным клювом по голосу, отметил появление одних деревьев и исчезновение других, придумал названия для этих деревьев, полночи отгонял худого отчаявшегося волка; набирая воду, навернулся в ручей; потыкал палкой свернувшегося ежа, мечтал стать невидимым, чтобы не привлечь внимание медведя; забыл, как назвал дерево, и дал ему новое название, сочинил пару похабных стихов, увидел черную птицу с длинным красным клювом, которая поет не так, как все; забыл, какие рифмы придумал, научился свистеть, разглядел, что у одних на красном клюве есть бугорок, а у других нет; изодрал и так расходящуюся по боковому шву рубашку в кустах ежевики, а Акхаров лес все не кончался.

Тропа, по которой он шел, также являлась отдельным поводом для негодования. Она была такой извилистой, что юноша постоянно задавался вопросом: «Ее прокладывали люди с настолько жестоким чувством юмора или же просто никогда не просыхающие?» Осилив очередной крутой поворот, молодой человек предался отдыху. Безуспешно подгрызая кусок сыра, свободной рукой он подкидывал счастливую монету Еремии – благо прошло достаточно времени, чтобы чувства перестали его терзать. Счет был двадцать восемь рун против тридцати двух профилей, когда играющий своими звуками лес сфальшивил топотом копыт.

Стенолаз вскочил и сдавленно охнул – ребра все еще напоминали о себе. Несмотря на мысленное обещание избегать лишних встреч, он медлил, ведь его последний прыжок в кусты окончился тесным знакомством с топью, чуть не стоившим ему жизни. Да и кроме куска сыра, которым можно было бы проломить кому-нибудь череп, у него ничего из еды не осталось.

Раньше, чем замешательство Джорри прошло, перед ним выросла гигантская вороная лошадь и едва не затоптала юношу, так и не сдвинувшегося с места. Высокий широкоплечий всадник что-то прорычал, осаживая животное, а потом обратился ко встреченному пешему с неприятной усмешкой:

– Мирта рэго, бэрэйнэр.

– Мирта каррэго воргхрахн, – подверг насилию свои голосовые связки Стенолаз, слегка поклонившись.

Маланиец показал зубы в улыбке. Волчьи зубы, подходящие волчьим глазам. Несмотря на это, лицо наемника стало несравненно мягче.

– Тэрэдор, – то ли спросил, то ли утвердил он.

Джорри знал, что когда-то давным-давно между Берией и Маланией существовала страна Тередия. Детей из Новых южных провинций Берии с ранних лет учили, что назвать себя тередийцем, даже в шутку, приравнивалось к государственной измене. А еще чуть ли не с пеленок тренировали рвать глотку этой маланийской фразой, значения которой никто, кроме наемников, не понимал.

– На реке Тики жил. В Ухарте, – кивнул молодой человек. То ли ответив на вопрос, то ли просто пояснив.

Великан разглядывал Джорри с благодушным любопытством, Стенолаз больше сосредоточился на огромном, пышущем жаром жеребце. Наемники были не любители говорить попусту, но юноша хотел отдалить момент, когда вновь останется один на один с бесконечным зеленым коридором. Он собирался похвалить чужую лошадь, но маланиец перебил его:

– Подвезти?

Наверно, любой другой человек похлопал бы своего огромного скакуна по шее и чванливо добавил, что «зверю не помешает дополнительная нагрузка» или «это чудовище тебя даже не почувствует». Но маланийцы лишних слов не бросали.

– Не в ругую торону, – вздохнул Джорри, мысленно застонав. В компании наемника ему вряд ли бы что грозило. «Интересно, чем вызвана такая щедрость? Я выгляжу настолько жалко? Или он уже вкрай задолбался общаться с людьми, пачкающими при нем штаны?» – Я же так дойду до Хуадад-Сьюрэс?

– Здесь. Одна дорога, – последовал лаконичный ответ человека, принявшего отказ с полным равнодушием.

– Эм, тречал еще кого? – спросил юноша, почти физически ощущая возвращение давящего одиночества.

– Чиро.

Джорри подумал было, что это обращение – так маланийцы называли мужчин, не владеющих оружием, – но продолжения фразы не последовало, и молодой человек догадался, что слово было ответом. Значит, желтоглазый видел не солдата, не наемника, не торговца – была бы охрана – и не посыльного, которые тоже чаще всего вооружены, а какого-то другого умалишенного, попершегося через лес. Чудно́ это.

– Понял, – ответил южанин. А потом, решив, что он ничего не потеряет, если спросит, заискивающе улыбнулся: – Едой, лучайно, не поделишься?

Маланиец заржал. И хотя это был веселый смех, вызванный так редко встречаемой у берийцев безобидной наглостью, звучал он очень странно. По спине невольно побежали мурашки.

– Норха, бэрэйнэр! – выкрикнул всадник между приступами хохота. Потом обвел лес могучей рукой: – Охоться!

Пожав плечами под этот странный смех, Джорри с сожалением отметил, что дальнейшего разговора не склеится.

– Ну, тогда… – Со вздохом отходя в сторону, юноша оттарабанил еще одну заученную фразу, но уже на своем родном языке: – Да не оставят тебя духи!

– Удачной охоты, тэрэдор! – подколол его на прощание наемник. А еще говорят, что у варваров нет чувства юмора.

Закашлявшись от пыли, поднятой ветром, когда жеребец рванул с места в карьер, Джорри пропустил, как всадник исчез за поворотом. Только удаляющийся стук копыт еще некоторое временя был свидетельством странной встречи.

Шаркая почти отвалившейся подошвой, Стенолаз побрел дальше. Несмотря на внутреннее сопротивление, он начал медленно утопать под волной воспоминаний. В восемь лет он впервые побывал на ярмарке в Стэржеме. Самое большое Перепутье Берии находилось почти на границе Южных и Новых южных провинций. Но тогда ему это казалось далеким-далеким севером.

Его поразило очень много вещей, и по возвращении он несколько дней никому не давал себя заткнуть. Внимательность в сочетании с любознательностью породили в нем бесчисленное количество впечатлений и вопросов. Одной из крайне удививших его вещей было то, что люди боялись маланийцев: уступали им дорогу, показывали оберегающие знаки вслед, менялись в лицах, если говорили с наемниками. Когда Джорри спросил у матери, почему так, она сказала, что, возможно, у этих людей не чиста совесть и они боятся, что чья-то месть придет с желтыми глазами.

Не избегающие бездорожья наемники, кто держал путь к Богатому заливу или возвращался оттуда домой, составляли три четверти редких гостей Ухарты – маленькой деревни, где родился и вырос Джорри. Молчаливые, непьющие, редко торгующиеся из-за цен на ночлег, не трогающие женщин, но без церемоний и переживаний о чужих моральных устоях предлагающие купить одну из приглянувшихся. Конечно, новостей о том, что творится в мире, у них узнать было нельзя, но зато всегда было интересно наблюдать за каким-то запомнившимся дикарем: за новыми татуировками и шрамами, за тем, вернется ли он домой, как всегда, примерно через шесть-семь месяцев и выйдет ли снова на промысел еще через один-два.

О, сколько барахла – бесценных сокровищ в то время – дети Ухарты теряли и выигрывали в спорах, чей маланиец дольше протянет! И сколько раз получали по шее за то, что забирались на чью-то крышу, чтобы в полном восторге подглядывать, если варвару взбредет в голову размяться. Несколько раз на памяти Джорри глупые девицы даже убегали с наемниками после такой выразительной игры мышц. А дважды он видел, как маланийцы выясняли отношения друг с другом: быстро, кроваво, совсем не так, как на тренировке. Ему навсегда запомнилось, как один великан швырнул другого, поломив стену сарая. И заплатил за нее позже.

Так или иначе, даже после жизни в Стэржеме во взрослом возрасте Джорри так и не понял, почему люди боялись маланийцев. Ведь, видят Боги, с наведывавшимися в его деревню берийцами всегда было больше проблем. Эти чаще всего были молодыми минами со свитой, разглядывающими чужие владения то ли с целью покупки, то ли – иногда – мародерства или поджога. Часто бухие вдрызг, распускающие руки, не гнушающиеся побить крестьян, голосящие о том, что большей дыры они не видывали.

Из-за того, какой «дырой» была Ухарта – лежащая в стороне от трактов и отделенная всего двумя десятками верст да рекой от проклятой Богами Малании, – такие гости были редкостью, но всегда запоминающимся неприятным событием. Так, в двенадцать Джорри второй раз в жизни ломал ребра, отстаивая честь сестры. Мать потом две декады ему вставать не разрешала, хотя было не так уж и больно и возмутительно скучно. Но еще через декаду он уже забыл о травме.

Болезненное жжение при поворотах, наклонах и глубоких вдохах, продолжающее его мучить, доказывало, что мать Стенолаза была очень мудрой женщиной и что после драки с Еремией ему следовало какое-то время поваляться, несмотря ни на что. На возникшие одновременно дорогие сердцу образы тут же откликнулась неприятная тяжесть где-то в груди. Пытаясь не дать развиться совсем уж горьким воспоминаниям, Джорри начал нарочито пристально глядеть по сторонам.

Дорога-тропа полого уходила куда-то вниз. Появились еще какие-то новые деревья с более рваными краями листьев. Засмотревшись на листву и отметив на одной из веток красивую вязь паутины, молодой человек попал ногой в чью-то нору и растянулся лицом вниз. С усталым вздохом уперся подбородком в ладони и, продолжая лежать на животе, задумался о своей судьбе. Имеет ли он право жаловаться Ватэро на то, что тот отгоняет от него ветры удачи? Или то, что он все еще не в кандалах, – неоспоримое доказательство благосклонности Богов?

Не найдя ответа, но наглядевшись на занятую вереницу муравьев, Джорри осторожно пошевелил лодыжкой и, не почувствовав боли, встал и отряхнул грязь с одежды. Продолжил путь, теперь смотря преимущественно вниз. Любопытные следы мелких лапок пересекали дорогу. Проследил за ними взглядом и увидел ягодки-синявки, торчащие из травы вдоль дороги. Не смог удержать улыбки.

С теплотой вспомнил о том, как в детстве стреляли ими через соломинки, как водянистые шарики легко лопались, выпуская сине-зеленый сок, окрашивающий кожу в цвет ядреного синяка. Пусть кто попробует заявить, что в него не попадали! Правда, такие «синяки» быстро исчезали от простого трения слюнявых пальцев. Пойманных на жульничестве заставляли съесть целую ладонь синявок, кисло-горьких и вызывающих такие колики, что потом по спинам всех, кто участвовал в каре мошенника, лихо проходились палками и было непонятно, кому в итоге оказалось хуже.

Погруженный в воспоминания Джорри резко замер, неожиданно поняв, что леса нет. Деревья мрачным массивом остались за спиной, а перед ним раскинулась не то что прогалина или поляна, но целая долина, полная травы и – юноша пригляделся, не поверив глазам, – коз. Тут же вернувшись под защиту стены стволов, он быстро сосчитал пастухов. Наверно, из всех «чиро», что он мог встретить, ему не удалось бы нарваться на бо́льших болтунов и сплетников, чем пастухи. Разумнее и безопаснее было бы дождаться ночи и пересечь долину незамеченным, но донесшийся до Стенолаза сквозь запах коз аромат еды не позволил этого сделать. Юноша медленно пошел назад, разглядывая траву в поисках синявок. У него родилась идея.

4

Легендарный Миридайский лес протянулся с запада на восток, пересекая практически всю Берию и разделяя ее Центральные и Южные провинции. Он был славен тем, что невероятно затруднял путь каждому, кто, к примеру, хотел попасть из Чападо-Эро в Мармадос или из Хуадад-Сьюрэс в Агаслентэс. Две его западные трети скрывали в своей глубине коварную топь, унесшую не одну сотню жизней и, как говорят, кишащую мертвяками. Стоит отметить, что те из бесстрашных путешественников, кто бросил вызов болоту и вернулся, все же чаще упоминали в своих рассказах волков и грабителей, а не мертвые тела, наделенные жизнью.

Столичный, Центральный берийский и Подлесный тракты, обросшие гостиницами, трактирами, почтовыми станциями с гнездами вест и прочими признаками комфортного путешествия, обходили Миридайский лес и прилегающие к нему небольшие поселения с трех сторон, что заставляло все торговые караваны и дорогие экипажи, которые держали путь с юго-запада на северо-запад и наоборот, проделывать огромный крюк, регулярно поминая Акхара со всеми его братьями и сестрами.

От стоящей на Подлесном тракте Веги, напрямик через лес, несколько выгибаясь к его восточному – относительно безопасному – краю, проходила Широкая дорога, на севере вливающаяся в Столичный тракт в пятнадцати верстах от Хуадад-Сьюрэс. Позволяющая сэкономить около декады, она своей шириной могла бы поспорить с трактами – отсюда и название, – но большего уюта, чем от пары сторожек лесников, она не предоставляла. Это было только на руку облюбовавшим ее торговцам, которым не приходилось платить за размещение свиты под крышей.

Самой же экономящей время была Змеиная дорога – тропа, по сути. Непроходимая для карет и даже телег, она пользовалась успехом у торопящихся на запад всадников. Змеиная дорога тянулась по запущенным и густым участкам зарослей, все время петляя, дабы обходить овраги и нетвердую почву находящейся в опасной близости топи, и впадала в Широкую дорогу как с северной, так и с южной стороны леса.

По периферии Миридайский лес рассекали множество проложенных охотниками тропинок. По некоторым из них можно было провести лошадь и скостить порядка шести-восьми часов, а пеший мог выиграть и день-полтора, если знал, куда идти.

Осушать болото или вырубать лес, как и заходить вглубь с целью охоты берийцы опасались, ведь где-то в нем жила Миридая – похотливая женщина, отдавшаяся жестокому Брутану и ставшая матерью семи полубогам несчастий. Первая и самая могущественная чаровница. Поэтому разнообразная живность Миридайского леса чувствовала себя вполне фривольно: зайцы то и дело без опаски перебегали дороги и тропы прямо перед людьми, пересекающими их владения, птицы без остановок драли глотки, а стрекотание диких вест в ночи могло вызвать приступ мигрени и у самого тугоухого пришельца. Однако в какой-то момент весь гвалт копошащейся в зарослях живности померк в сравнении с воплем, пронесшимся меж деревьев.

– Я убью эту тупую скотину! – заорал Питио на редкость дурным голосом.

Мирно дремавший в седле до этого возгласа Дэнлир всхрапнул и обернулся. Его напарник, ругая свою лошадь на чем свет стоит, пытался вернуть животное на тропу. Бойкая, которая должна была идти за кобылой Дэнлира, утонула в растительности и всем своим видом демонстрировала непреодолимое желание лично поучаствовать во всех делах лесных тварей.

– Что ж ты ее спускаешь, раз знаешь, что норовистая? – спросил старший стражник младшего, останавливая свою лошадь.

Питио не ответил, продолжая бороться в пляшущей Бойкой. Когда тот наконец вернул животину на тропу, гнедая кобыла смиренно опустила голову и изобразила невинность получше многих барышень.

– Ненавижу лошадей, – зло прошептал молодой стражник.

Дэнлир хмыкнул, потрепал свою Пыльную за холку и пустил ее шагом. Бойкая смиренно двинулась следом, делая вид, что ее совершенно не интересуют звуки за пределами протоптанного участка леса.

– Не ослабляй поводья, – не оборачиваясь, сказал седой с вкраплениями рыжих прядей мужчина, – а то она опять начнет безобразничать.

– Сам знаю, – кинули ему в спину.

– Если б на дороге, то и пусть, – продолжал Дэнлир, наслаждаясь усиливающимся недовольным сопением сзади, – а тут, глянь, какие здоровые корни. Если ноги переломает, мы с тобой на одной лошади ко Дню Лета не управимся. Да и жалко тварину-то. Молодая еще.

Питио молча проглотил поучения, и какое-то время мужчины ехали без разговоров. Солнце стояло достаточно высоко, чтобы коридор из сплетающихся ветвей радовал игрой солнечных бликов. Лес жил: на разный лад перекликались птицы; кабан что-то не поделил с семейством оленей, но, встретив достойный отпор, с громким визгом пустился наутек, перемахнув тропу буквально в пяти локтях от первого всадника; несколько раз в зарослях мелькнули любопытные лисьи глаза.

Лошади фыркали и водили ушами, прислушиваясь к тем звукам, что напевал лес. Серая в яблоках Пыльная шагала мерно и спокойно, возможно наслаждаясь видами, подобно своему седоку. А Бойкая не давала молодому стражнику спуску, периодически пытаясь резко нырнуть в кустарники, папоротники и прочую зелень, которая за пределами тропы местами доставала ей до брюха. После очередной почти удачной попытки Питио не выдержал:

– Это невыносимо! Дрянное животное! Тупая мошкара! Акхаров лес! Что мы вообще здесь делаем?!

Разглядывающий сидящего на ветке желтохвостика Дэнлир вздохнул: его в этом патруле раздражало всего одно.

– Ты младшего-то полубога зазря не поминай. А здесь мы, потому что ты вынудил нас срезать по Змеиной, – начал седеющий мужчина. – Ты всю дорогу вдоль Центрального скулил, что, возвращаясь запланированным путем ради пары деревень у самого леса, которые мы должны были посетить, мы застрянем непонятно где на День Лета. Ты клялся всеми Богами, что возьмешь ответственность перед капитаном на себя. И после моего отказа у тебя случилась страшная желудочная хворь, ты выл, что нуждаешься в помощи, которую тебе смогут оказать только в Хуадад-Сьюрэс и уж никак не в Веге. Но, к счастью, Великие смилостивились, и ты чудесным образом излечился, как только мы оказались довольно глубоко в лесу.

Старший стражник обернулся на Питио, дабы убедиться, что тот пошел красными пятнами стыда. Но его двадцатилетний лопоухий спутник только гримасничал:

– Я, между прочим, мог умереть. Так что есть за что благодарить Богов, – сказал он. И, помолчав, добавил уже тише: – Да и ты, скажем прямо, не долго ломался-то.

Это было правдой. Несмотря на то что Дэнлир не имел ничего против отмечания Дня Лета в деревенской обстановке, такой простой и милой сердцу, Лапочка подобного ему бы не простила. Будь это Праздник Осени, Зимы или Весны, точно так же стоящий в середине своего сезона – она бы не серчала. Но жена Дэнлира родилась летом и ждала подарков и особых знаков внимания за то, что стала на год старше. Поэтому он сделал вид, что поверил очевидному притворству, дабы успеть домой к торжеству.

– Но я же не мог допустить, чтобы младший брат моего капитана просто взял и умер в патруле, – ответил он, не скрывая улыбки.

– Вот! Патруль. Об этом я и говорил, спрашивая, что мы здесь делаем. – Питио указал пальцем на дырявое полотно из листьев, закрывающее голубое небо, а его спутник отвернулся, услышав уже ставший привычным ноющий тон. – Я служу в гарнизоне Хуадад-Сьюрэс. Рискую своей жизнью. – Звук кулака, стучащего по мундиру. – А как что случится? Ведь даже воришка, просто срезавший сумку и убегающий от рассерженных горожан, с удовольствием пырнет стражника, преградившего ему путь. А этому, между прочим, только руку терять! Или пару пальцев. И ведь должен, сука, понимать, что из-за нападения на представителя закона он уже не сможет отделаться конечностями. Там уже, между прочим, петлей будет попахивать. Но ведь все равно нож под ребра всадит и не задумается! А на какие зверства по отношению к солдатам пойдут те, кому и так в случае поимки суждено расстаться с жизнью? Представить страшно! Со всех сторон выходит, что в работенке приятного мало, но нет! Они, – судя по паузе, указательный палец молодого человека вновь пытался пронзить небосвод, – решают, что этого недостаточно. Давайте отправим его Акхар знает куда. – Питио в запале и не подумал прервать речи, поэтому предложение напарника вымыть ему рот с мылом просто потонуло в продолжающихся причитаниях. – Дадим ему лошадь, которую этот самый Акхар словно под хвост ужалил. И пусть отбивает себе все внутренности в седле, пока ищет людей по приметам «две руки, две ноги, и голова тоже есть»! А те, кто описан довольно подробно, между прочим, не выглядят гражданами, которые согласятся просто так надеть кандалы.

– О, а ты двуличен, любезный Питио Жан, – протянул Дэнлир, не оборачиваясь. И тут же продолжил, пока юноша не втянул воздух для пространного и полного жалоб на судьбу ответа: – Не ты ли так радовался новому Верховному судье, который «наконец-то что-то делает с этими в край обнаглевшими уродами»?

– Нет. Миссия благая, разумеется. Но какого Акхара мы должны этим заниматься? Почему не следователи, которые, между прочим, находятся под началом судьи? И разве у дэминов нет специальных патрульных? Разве землеправитель в таких ситуациях не создает специальные отряды из более подходящих людей?

Старший стражник закатил глаза:

– Мы и есть такой отряд, Питио. Поздравляю. Это входит в твои обязанности, служащий гарнизона Хуадад-Сьюрэс. И мы не покидали провинцию, если ты не заметил. И уже с тобой об этом говорили. И не один раз. И да помогут тебе Старшие Боги, если ты еще раз при мне назовешь по имени младшего сына Брутана.

Какое-то время из-за спины доносилось только недовольное сопение.

– Но почему я? – спросили сзади, плаксиво.

– А куда еще девать молодежь, как не на утомительную и, скорее всего, бесполезную работу?

Повисло молчание.

– А почему ты? – неуверенно спросил Питио.

«Потому что я не умею отказывать хорошим людям, а твой брат очень нуждался в человеке, который не прибьет тебя во время столь долгой совместной поездки».

– Ну кому-то же надо учить эту молодежь.

– И все равно это несправедливо! – вновь начал было скулить молодой стражник, но старший товарищ прервал его, подняв руку. Он услышал тяжелую дробь галопа.

– Надо освободить путь, – сказал Дэнлир, сводя лошадь в растительность.

– Но почему мы должны…

– Живо!

Берийские верховые были некрупными лошадьми. За их ноги стоило волноваться, глядя на пересекающие тропинку толстые корни. Хозяин элегантной и легкой вавстравийской скаковой никогда не полез бы в эти дебри. Выходило, что галопировать по такой местности могли лишь риссирийские тараны. А для верховой езды их использовали люди, которым не следовало перекрывать дорогу.

Взмыленный вороной жеребец выпрыгнул из зарослей как порождение ночного кошмара и, не достав до замешкавшегося Питио двух локтей, встал на дыбы. Бойкая дернулась и отскочила, врезавшись ногой своего всадника в дерево, затем начала пятиться. Молодой стражник, шипя от боли, натянул поводья, с трудом заставив животное остановиться. Черная бестия грузно опустилась на землю и принялась яростно рыть копытом и грызть удила. Исходящий от нее жар, казалось, мог сварить заживо. Удивительно, что оседлавший ее человек был так расслаблен. Риссирийский таран остановился, проехав мимо Пыльной, и был повернут к ней крупом, из-за чего старший стражник видел только затылок всадника – бритый, с гребнем коротко стриженных волос. Дэнлир не сомневался, что на лице того в глазах цвета мочи плещется недоброе веселье.

Жеребец медленно зашагал вперед. Из его пасти капала пена. Он вжал кобылу Питио в плотный ряд стволов. Бойкая была на добрых две ладони ниже акхаровской бестии, а сам Питио едва бы доставал темечком маланийцу до подбородка. Наемник, а кто же еще, нагнулся к своей испуганной жертве.

– Мирта рэго, бэрэйнэр, – прорычал он.

Дэнлир кое-как разворачивал Пыльную, которая, хоть и отличалась покладистостью, не испытывала желания приближаться к черному гиганту.

– Эй! Заблудился? – спросил он, справившись с лошадью. Выпучивший глаза Питио стал белее снега и, похоже, был готов разрыдаться.

Наемник медленно повернул голову на голос Дэнлира. Стражник не умел «читать» маланийцев, предполагал лишь, что черные вытатуированные губы, встречающиеся всегда, – знак после обряда инициации.

– Мы тут в патруле. Если нужна помощь, скажи, – продолжил он со всем спокойствием, на которое был способен рядом с дикарем под четыре локтя.

Неожиданно Питио всхлипнул. Среди пения птиц раздался его быстрый, но запинающийся шепот: «О, Куперус, Первый Великий, Родитель Божеств, Создатель Круга Мироздания, людей и сущего всего, Золотой Медведь, защитивший Плато от гнева Черного Волка, не дай горю страшному стать на моей судьбе, не дай пути моему прерваться, молю.

О, Гадэния, Покровительница ночи, Жемчужная Змея, закручивающая пути и дороги, Хозяйка знания, открывающего ту сторону, где…»

Маланиец заржал, запрокинув голову. Дневной свет, пробивающийся сквозь листву, показал Дэнлиру неприятно бугрящуюся кожу наемника на подбородке и шее. Резко развернув своего жеребца и толкнув при этом обеих кобыл стражников, наемник послал коня в галоп, продолжая смеяться. Он быстро скрылся из виду.

Дэнлир был в два раза старше Питио и, соответственно, застал юношей войну. Вот где он навсегда научился понимать, когда маланиец работает, а когда развлекается. Ничто не веселило варваров больше, чем пугать мужчин других народностей.

– Странный у него смех, – заметил старший стражник. – Островные псины издают звуки, чем-то похожие на человеческое хихиканье. А он смеется, как если бы островная псина умела хохотать. – Посмотрел на бело-зеленого напарника. – Ну что? Наложил в штаны?

– Иди к Акхару, – сдавлено пискнул тот, вытирая прыснувшие слезы.

В этот раз Дэнлир ничего не сказал о грубости молодого спутника: сейчас тому было простительно. Вот только Акхар всегда приходил, когда его звали. Возможно, держи Питио язык за зубами, и никто не шепнул бы маланийцу, что юный стражник будет отличной потехой.

Они продолжили путь, как и до странной встречи. Обе кобылы притихли. Дэнлир ехал первым, слушая периодическое хлюпанье носом сзади. Питио невероятно раздражал его своим нытьем, но все же ему было немного жаль паренька, испугавшегося не на шутку.

– Они никогда, слышишь, никогда тебе ничего не сделают. Только хорохорятся. Не думаю, что кто-то не любит тебя настолько, чтобы нанять убийцу-варвара, – попытался подбодрить юношу Дэнлир.

– Да знаю я! – пискнул тот и медленно шумно выдохнул. – Стремные они просто. Сука, какие стремные. И пялится он на тебя… Глаза волчьи… Взгляд волчий. Будто каждую кость уже твою обглодал.

Дэнлиру не надо было поворачиваться, чтобы знать, что молодой человек поежился.

– Ну, это не самые страшные глаза на свете.

– Опять про жену свою шутить будешь? – невесело спросил Питио.

Старший стражник обернулся на понурую фигуру, а потом вновь повернул голову вперед. Некоторое время помолчав, он начал:

– Однажды я остановил карету. Дорогая, стерва, но незнакомая. Сам понимаешь, что некоторые богатеи любят, чтобы их сопровождали пару улиц, если предложить. Я уже прикидывал, сколько смогу наварить, когда шторка отодвинулась. Со одной стороны сидел богатый хрен, которого я не знал. А с другой – мин Летан-акве.

Дэнлир перестал говорить. Он испытывал те характерные чувства, когда раскрываешься малознакомому человеку. С одной стороны, хочется облегчить душу и это намного проще сделать не перед другом. А с другой, задаешься вопросом, зачем ты вообще это делаешь. Если бы Питио поторопил его, спросил: «Ну, и что дальше?» – он ушел бы от ответа. Но молодой человек рта не раскрыл.

– Я никогда не видел чистокровного стия так близко, – тихо продолжил мужчина, когда-то бывший рыжим. – Вроде бы мужик и мужик. Красивый только, холеный, как с картины в храме. Ну ты знаешь, как такие, как он, выглядят. А тут его лицо было прямо передо мной. И вот это глаза, скажу тебе. Серые, холодные. Он будто смотрел прямо в душу. Будто знал обо мне все. Я не могу это объяснить, но стоял перед ним будто голый. Голый душой, мыслями, всей своей сутью. Я не помню, что он сказал, что я ответил. Но никогда в жизни мне не было так страшно.

Какое-то время стояла тишина, а потом Питио прыснул. Дэнлир дернул поводья, разворачивая Пыльную. У него в груди неприятно давило. Он пытался подбодрить паренька, открылся ему, ведь ни что не греет так, как откровенность. А в итоге был оплеван.

– Не знал, что ты поэт, старик. «Голый душой»! Ха-ха-ха. Вот умора. Прости, ладно? Не хотел. Но не пойму тебя. Вот маланиец, он на свой серп тебя насадит, сладко не покажется. Ноги там сломает, глаза выколет, что ему еще в башку может ударить. Стий же… Вот если б ты испугался, что Летан-акве тебя утопит, я бы понял.

– Ты, сопляк, тоже выражался о «волчьем взгляде», который тебе «уже все кости обглодал», дрянной-то ты выродок. – Теперь Дэнлир стоял к мальчишке лицом к лицу. Неугомонная Бойкая начала тыкаться мордой в нос Пыльной.

– Скажешь тоже, – ответил с некоторым смущением Питио, отводя лошадь на несколько шагов назад. – Между прочим, маланийцы-то – каннибалы. Поэтому подумать, будучи в такой ситуации, что желтоглазый хочет тебя сожрать, вполне естественно. А Летан-акве не смог бы читать твои мысли. Он же стий воды. А мысли – они не водные. Ведь так?

Обида быстро отступила. А чего он ждал от молодого нытика, озлобленного успехами старшего брата и затравленного постоянными сравнениями с ним? Младший стражник в принципе обладал талантом любую, даже самую дружественную беседу свести, как говорится, к разведению сора. Дэнлир усмехнулся:

– Я не ученый, чтоб говорить, из чего состоят мысли. Но ты, возможно, прав, – вновь развернул кобылу, заставляя Питио беседовать со своим затылком. – С моей стороны было глупо испугаться господина, наверно, половины минэрий Берии. Да еще и прямого потомка первых живых существ, созданных Богами. Кстати, маланийцы, между прочим, – передразнил он манеру речи спутника, – едят только мужчин, которых считали достойными воинами. Тебе бы это не грозило, даже если б желтоглазому до смерти захотелось человечины.

– Ну, знаешь… – зло прошипели ему со спины.

Продолжили путь молча. Солнце начало потихоньку садиться, когда Змеиная тропа вошла в один из своих редких промежутков, где было возможным двум, а то и трем лошадям ехать в ряд. Но Питио все равно отставал на полкорпуса. Бросая на него взгляды, Дэнлир практически видел все те места и занятия, куда его послал бы молодой человек, если бы имел хоть каплю мужества. А так он просто демонстрировал сердитое обиженное лицо.

Дорога начала постепенно уходить вниз. Они приближались к Стреле.

5

Миридайский лес нигде не имел опушки, сразу встречая путников плотной стеной из высоких стволов, и точно так же резко обрывался в одном месте, обнажая неширокую долину в низине, проникающую в него с востока и пересекающую обе дороги. Считалось, что когда-то здесь была река. Но после того, как по Мировому Плато пошли многочисленные расколы земной поверхности, в одной части русло пересохло, а в другой – заболотилось.

Пронзающая лес, словно стрела, долина шириной с версту славилась своей зеленой травой и была облюбована пастухами из близлежащих деревень. Несмотря на то что Миридайский лес также был известен своими волками.

Двум стражникам повезло: они не просто успели в Стрелу до темноты, но и были радушно встречены четырьмя молодыми людьми, почти сотней коз и пятью собаками. Пастухи помогли им расположиться и угостили весьма недурной похлебкой. Они все были из разных деревень, в трех из которых патрульные должны были побывать, если бы не спешили в Хуадад-Сьюрэс к концу первого из двух месяцев лета. Дэнлира особо совесть не грызла, но он поблагодарил Богов за возможность исполнить свой долг.

Старший стражник спрашивал о путешественниках через деревни или о новых там людях, но узнал лишь, кто у кого пытался увести осла, чья жена, возможно, ходит к соседу, чья корова родила целых двух телят явно после обращения к чаровнице, и еще эту невероятную историю с исчезновением тяпки. Питио продолжал дуться, не скрывая посмеивался над простотой деревенских и периодически морщился от запаха коз.

Когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, Дэнлир заметил, что молодые люди стали постоянно оглядываться по сторонам и явно тревожиться. Когда он спросил, в чем дело, те вначале уклонялись от ответа, а потом наперебой рассказали, что сегодня видели желтоглазого. И что опасно это, так как за ними все время ходят волки.

В деревне, где Дэнлир жил до военного призыва, тоже существовало такое поверье, но и на маланийцев за свою жизнь он наглядеться успел. И стаи хищников рядом с ними не замечал. Переубеждать пастухов смысла не было, поэтому он просто пообещал им, похлопав по арбалету, что обязательно поможет, если ночью что случится.

Питио не поверил деревенским, заявив, что все это чушь, и долго потом выслушивал жуткие истории о хищниках и желтоглазых выродках, совсем недавно произошедшие прямо в этом лесу. Лицо юного стражника становилось все бледнее, а Дэнлир с теплотой отметил, что события, имевшие место в рассказах, очень похожи на те, что он в детстве слышал у себя в деревне, находящейся совсем в другой части Берии.

Уже полностью стемнело, когда старший стражник сжалился над младшим, вздрагивающим от каждого шороха и крепко вцепившимся в арбалет, и попытался отвлечь пастухов, смакующих страшные байки. «Не хватало, что б он еще кого случайно подстрелил ночью».

– А скажите, любезные. Помимо желтоглазого в лесу никого не встречали?

Пастухи очень оживились и сказали, что прошлой ночью делили стоянку с молодым человеком по имени Гаспар. О нем они рассказывали так же, как и обо всем до этого: активно перебивая друг друга и жестикулируя.

– Сын кэнга. Но откуда – не сказал.

– И имени отца не сказал. Боялся он.

– И про возлюбленную не сказал. Только то, что она самая красивая девушка на свете.

– Сказал, что минья. И что не доверяет нам.

– Нет! Ты дурак? Говорил, что боится, что не по злому умыслу, а случайно кто-то из нас может что кому сказать.

– Я так и сказал. Не доверяет.

– За честь ее он переживал. Ведь их встречи и беседы были наполнены лишь целемудрёной любовью и речами о прекрасном.

– «Целомудренной» ты хотел сказать, – поправил Дэнлир, а Питио похабно усмехнулся.

– Зря вы так, господин служилый, – покачал головой пастух, глядя на молодого стражника. – Вы бы слышали, как он говорил и как по ней вздыхал.

– И платочек ее, на память оставленный, то и дело к самой груди прижимал.

– Очень красиво сказал, что если, пока она ждет его на их месте в лесу, с ней что-то случится, то он вот прямо сразу из жизни уйдет. Не перенесет этого горя. Вот так вот прямо и сказал!

– И как от помощи отказался, боясь не встретиться с возлюбленной.

– А ему помощь была нужна? – спросил старший стражник.

– Лошадь его скинула. Испугалась чего-то.

– Волков, верно. Желтоглазого чуяли, вот и взбесились. Одного человека, пусть и всадника, им за раз плюнуть.

– Вот он и пешком хромал. Все переживал, что не успеет к любимой, и очень расстроился, когда узнал, что его лошади мы не видели.

– Про тропы охотничьи спрашивал. Но не сказал, куда хочет выйти.

– Боялся, что мы тогда догадаемся, откуда госпожа, к которой он спешит.

– Днем сегодня ушел.

– И не стыдно вам было его одного в лес отпускать? – покачал головой Дэнлир.

– Конечно, совестно немного, господин служилый.

– А как его остановишь? Руки, говорит, наложу, если не встречусь с ней!

– Да и кто мы, чтоб господам указывать. Хотя тяжело ему пеший путь дался. Взопрел, что мужик простой. Но все равно – как ел, какие манеры! Оно, знаете, всегда приятно с благородным человеком пищу разделить.

– И кафтан у него такой справный. Я таких и не видал никогда. Дорогой, видно. Красный.

В голове у стражника словно звякнул колокольчик.

– Питио, достань-ка наши бумаги, – велел он.

– А сам встать не можешь? – огрызнулся было Питио, вглядываясь в темноту за кругом света от костра, но, встретившись взглядом со старшим спутником, встал и побрел к лошадям, спотыкаясь о коз. Те отвечали недовольным блеянием. Когда молодой человек вернулся с бумагами под любопытствующие взгляды пастухов, Дэнлир сказал:

– Любезные, мы ищем некоторых людей. И сейчас мой напарник зачитает вам описание одного человека, а вы скажете, походит ли он на господина Гаспара.

Пастухи согласно закивали, предвкушая интересное развлечение, а молодой стражник несколько раз перебрал бумаги и вопросительно уставился на когда-то рыжего мужчину.

– А кого мне читать?

Дэнлир вздохнул. Питио не очень дружил с грамотой, но изучить приказ и представлять, кого они ищут, он должен был. И запомнить, что среди тех, о ком не так уж много известно, есть только один, у которого в описании значится красный кафтан.

– Стенолаз, – холодно ответил старший стражник.

Молодой человек еще раз перебрал бумаги и начал отрывочно выкрикивать приметы, перед каждой немного щурясь и беззвучно шевеля губами. Деревенские отвечали нестройным хором, кивая или качая головами.

– Возрасту молодого. Годов от пятнадцати до двадцати пяти.

– Да, господин Гаспар был молод.

– Росту среднего.

– Да, господин Гаспар был и не низок, и не шибко высок.

– Внешних уродств или примет особых не имеет. Ладен, крепок.

– Господин Гаспар, с лошади упал когда, лицо разбил. Под глазом синяк у него был, и щека вздулась.

– Но второй половиной лица был не дурен.

– Волосы темные, неряшливые, на лицо спадают.

– Господин Гаспар ухожен был, дорогой пешей только измучен. Назад волосы носил в ленту, как господам положено.

– Одет обыкновенно в кафтан красный. Стенолазом себя кличет. Ярко-выраженный южный говор.

– Не-а. Нормально господин говорил.

– Но невнятно немного.

– Он ладонью рот и щеку закрывал, так как болела та.

– Не так много говорил, на самом деле.

– Но южного говора не было. Этих вообще не поймешь, а с ним понятно все было.

– Эм, тут дальше про Дрозда, – негромко обратился Питио к Дэнлиру.

– Ну что ж, ясно. – Старший стражник кивнул. – Спасибо, любезные. Вы нам очень помогли. А теперь, с вашего позволения, я бы хотел отойти ко сну.

6

Стражники покинули стоянку пастухов с первыми лучами солнца. Отдохнувшие за ночь лошади охотно шли быстрой рысью, хотя Бойкая то и дело норовила вырваться в галоп. Благо пока дорога была достаточно широкой, чтобы они могли ехать бок о бок и не мешать друг другу. Питио, судя по запавшим глазам, спал мало, видимо опасаясь нападения стаи волков. Он с трудом справлялся со своей лошадью и угрожал в любой момент выпасть из седла. Подстегивающий Пыльную Дэнлир постоянно ловил на себе вопросительный взгляд, но не собирался объясняться перед не самым смышленым напарником. В конце концов молодой стражник не выдержал:

– Не ты ли мне повторял про корни и переломанные ноги? И что мы успеем аккурат вовремя, и что спешка, между прочим, ни к чему хорошему не приводит?

– Я бы хотел догнать этого загадочного господина в красном. А когда начнутся охотничьи тропы, наши шансы на встречу уменьшатся, – объяснил старший стражник.

Змеиная постепенно сужалась, обрастая ямами, колдобинами и часто упоминаемыми корнями. Дэнлир осадил лошадь, переходя на медленную рысь. Уменьшение темпа езды разочаровало Бойкую, и она попыталась игнорировать поводья всадника. Питио пришлось с ней повозиться.

– Слушай, – сказал он, все-таки управившись с кобылой, – а вот догоним мы энтого Стенолаза, как его повезем? И наградят ли нас за это?

«Стенолаза? Питио, ты чем пастухов слушал?» – мысленно обратился Дэнлир к спутнику, одаривая его печальным взглядом.

– Пешком пойдет, разумеется. В цепях, – ответил седеющий мужчина шутки ради.

– Но мы тогда точно не успеем ко Дню Лета! – воскликнул молодой человек голосом полным отчаяния. – А он, между прочим, уже послезавтра! Я считал!

– Ну, значит, не повезем. – Старший стражник подмигнул, надеясь, что молодой человек хоть что-то заподозрит.

– Эм, убьем его? – аккуратно спросил Питио после непродолжительного молчания.

– Боги с тобой, щенок! – не выдержал Дэнлир. – Ну подумай сам! Сколько на свете людей в красных кафтанах! Мы же не можем арестовать человека за то, что он примерно того же возраста и сложения. Господские манеры и особенно отсутствие южного говора, указывают на то, что он не наша цель. Не говоря уже о том, что Стенолаз и Дрозд всегда были вместе. Ты думаешь, в случае опасности закадычные друзья просто разойдутся в разные стороны?

– Я, между прочим, на следователя не учился, – огрызнулся молодой стражник.

– А я, можно подумать…

Повисла несколько напряженная тишина.

– Но зачем ты тогда хочешь его догнать? – Лопоухий юноша, похоже, не собирался работать головой.

Дэнлир шумно вздохнул и принялся объяснять:

– Скорее всего, он действительно какой-то безумно влюбленный паренек с глупыми романтическими идеями. Но зачем столько таинства, да еще и отказ от сопровождения? Пастухи бы обрыдались от умиления при виде молодых, столько всего преодолевших ради любви, да еще и вопреки социальным различиям. – Старший стражник остановился, поняв, что его немного занесло. – Понимаешь, к чему я веду?

Питио молчал.

– Ну подумай сам уже! Не первый день работаешь! Смотри. У тебя молодая дочь. Допустим. Пустишь ли ты ее куда-нибудь через лес? Пусть и с прислугой.

– Да ни в жизнь!

– А бабу свою? Уже далеко не молодую и никогда особо не любимую. Например, в тот же Хуадад-Сьюрэс на Праздник Времени Года. На пару дней раньше срока, что б она могла нагуляться по всем этим прилавкам, да и ты бы отдохнул немного.

Питио мерзко улыбнулся:

– Хех. А ты не прост, старый хрыч, баб отправлять да отдыхать потом.

Вдруг его лицо озарилось мыслью, одновременно с падением на него пробившего листву луча солнца. Дэнлир едва удержался, чтобы не заржать.

– Постой-ка! Этот хрен встречается с замужней дамой! – выкрикнул лопоухий стражник.

– Ну, слава Богам!

– Вот о таком деревенские мужики точно бы молчать не смогли. Даже если б та была одета как женщина свободная, то о разнице в возрасте они бы трепались. Или, – молодой человек уставился на Дэнлира, выпучив глаза, – она весьма примечательная и известная госпожа! И если мы их застанем, то что-то выручим за молчание наверняка!

– Поездка не пройдет зря, да? – усмехнулся старший стражник, глядя, как юноша чуть ли не подпрыгивает в седле от возбужденного предвкушения.

Они продолжили свой путь, и Дэнлир очень скоро начал жалеть о том, что поделился мыслями с напарником. Питио не затыкался ни на секунду, то вспоминая симпатичных замужних миний – его осведомленность в этом вопросе несколько озадачила старшего стражника, – то перечисляя, на что он может потратить вырученные шантажом деньги. Он ударялся в мечтания о каких-то баснословных суммах, потом перескакивал на то, что они поступают неблагородно, но затем на словах уже покорял минью своим обаянием, заставляя молодого человека в красном отойти на второй план. А через секунду – убегал от наемников, которым было приказано убрать свидетелей незаконной встречи.

Он так увлекся своими фантазиями, что не заметил два символа, вырезанных внутри сердечка, на стволе одного из наступающих на тропу деревьев. На вид надпись была свежей. «Влюбленные, особенно юные, бывают крайне глупы. Этот Гаспар не захотел что-либо говорить пастухам, боясь опорочить замужнюю даму, но не удержался от романтического порыва», – подумал Дэнлир, приглядываясь к интересной находке. Стражник не знал полнописи, но в первом знаке, несмотря на закругления и, возможно, декоративные завитушки, распознал «ма». Вторым символом мог быть как «гас», олицетворяющий второго влюбленного, так и любой другой, с которого бы начиналась следующая часть имени неверной женщины.

Седеющий мужчина ничего не сказал своему напарнику: ход мыслей Питио и так был сродни петляющей дороге, по которой быстрым шагом семенили их кобылы. После полудня от тропы стали отходить тропинки поменьше, и к начавшим уже повторяться размышлениям молодого стражника добавилась тема, что они уже никого не встретят, и нападки на старшего спутника за медленную езду.

Давно приструнивший бы сопляка, если бы продолжал его слушать, Дэнлир после очередного крутого поворота увидел человеческую фигуру, шмыгнувшую в заросли. Ему пришлось цыкнуть на размечтавшегося Питио, который, разумеется, вновь ничего не заметил, витая в облаках.

Остановив лошадь примерно там, где исчез человек, стражник потребовал именем землеправителя, чтобы тот показался и назвал себя. Через некоторое время кусты зашевелились, и из них на четвереньках выполз человек. Неуверенно встал, поглядев вначале прямо на Дэнлира, а потом на Питио, после чего, к облегчению обоих, опустил голову.

– Ж-ж-жуфро я. Я к-к-коз п-п-потерял, – произнес он.

Стражники переглянулись. Это был юноша, сутулый и кособокий. Шапка, свисающая колпаком, и потрепанный кожух без рукавов явно указывали, что он далек от понятия «благородный господин». Жуфро держал в руках несколько веточек и нервно их перекручивал. Его глаза сильно косили на переносицу, а выражение лица было настолько неприятно тупым, что в его хвори не оставалось сомнений.

– Чего? – опешил Питио.

– Д-д-д-двух. М-м-м-мне с-с-с-с-сказали с-с-с-с-следить.

– Ты нас что, боишься? – спросил Питио. Дэнлир почувствовал сильное желание отвесить тому затрещину.

– Не-е-е-е-ет. – Молодой человек поднял голову и улыбнулся стражнику. Тот тут же отвел взгляд. – М-м-м-мама г-г-г-говорит, с-с-с-ст-ст-стража п-помогает. Вы м-м-мне п-поможете?

– Ты из тех пастухов, что сейчас в Стреле? – спросил Дэнлир.

– Ага. – Юноша обратился к старшему стражнику, и настала очередь того неловко разглядывать деревья над серой шапкой-колпаком. – М-м-меня в-в-в-вз-вз-з-з-взяли п-помогать. К-коз д-д-д-дали. Д-д-двух. А я п-п-п-потерял. – Юноша неожиданно всхлипнул и закрыл лицо пучком прутьев. – Я д-д-д-должен н-н-н-найти. Или они м-м-меня б-б-больше н-н-не в-в-в-возьмут.

Дэнлир ловил на себе красноречиво скривленное лицо Питио, полное смеси омерзения и нетерпения. Его явно раздражало заикание и так не самой содержательной речи. А Жуфро тем временем добавил к ней еще и завывания.

– Мам-ма-а-а-а-а б-б-бу-у-у-удет п-п-пла-а-а-а-акать. Не х-х-хочу-у-у-у-у, чтобы мама п-п-пл-плакала-а-а-а-а.

«Какого Акхара они такого одного в лес отпустили?»

– Тебе надо вернуться к остальным, – сказал старший стражник, пытаясь звучать убедительно, но ласково.

– Не-е-е-ет! Йа-йа-йа н-н-найду! Йа-йа-йа уж-же н-н-не в-в-в-вернулся к н-н-н-н-ночи. Н-н-н-н-не в-в-в-в-выполнил об-об-об-обещание. Р-р-р-ругать б-б-б-будут. А йе-йе-если н-н-н-найду, н-н-не б-б-б-б-будут.

Теперь Дэнлир понял, почему пастухи выглядели взволнованными, когда солнце село. Но почему не упомянули о божевольном вовсе, хотя языками чесать были горазды?

– Спорим, его нарочно отправили в лес в надежде, что его волки сожрут? – негромко спросил Питио, пока заикающийся продолжал причитать.

– …У р-р-рыжей г-г-гнойник н-н-на ухе. А у ч-ч-ч-черной б-б-б-б-бубенчик. Б-б-б-был с-с-с-след…

Старший стражник поджал губы. «Вот почему пастухи не особо напрашивались провожать этого Гаспара. Боялись повстречать того, кто должен был потеряться в лесу. Наверное, верили, что так будет лучше. Несчастной матери этого выродка так точно». Дэнлир не считал себя злым человеком. Но сказать, что однозначно осуждал поступок деревенских, тоже не мог. И сопровождать юродивого, перечеркивая возможность вернуться ко Дню Лета домой, не собирался.

– Мы там проезжали сегодня, – сказал Дэнлир, кое-что придумав. – И видели таких коз в стаде. Правда, Питио?

– Да, да, наверно, – отмахнулся второй стражник. – Может, мы поедем? Пока он опять не начал свою бесконечную…

– П-п-п-правда? В-в-в-в-видели? Ч-ч-ч-черную с б-б-б-б-бубенчиком? И Р-р-р…

– Ну, понеслась. – Молодой стражник закатил глаза.

– …Р-р-ры-ры-рыжую с г-г-г-гнойник-к-ком?

– Да. – Дэнлир кивнул с улыбкой безграничного счастья на лице. Божевольный, до этого попеременно поворачивавший голову то к одному, то к другому всаднику, вдруг застыл, уставившись на свои стоптанные башмаки. Через несколько секунд ступора он запрыгал, хлопая в ладоши и смеясь. И каждая из составляющих этого действа была неправильной и отталкивающей: Жуфро не прыгал, а лишь пружинил на соединенных вместе ногах, сгибая их в коленях, но не отрывая от земли; хлопая, он продолжал держать ветки, то есть просто бил по ним ладонью, осыпая себя и дорогу трухой; а его смех в принципе был больше похож на крик осла, испугавший лошадей.

– Прекрати это! – заорал Питио, выхватывая дубинку, за которую тут же схватился Дэнлир.

– Оставь, – холодно приказал возрастной стражник молодому.

Проиграв непродолжительную битву взглядов, молодой человек вновь пристегнул дубинку к поясу и, фыркнув, плюнул под ноги неудачливому пастуху. Юродивый этого не заметил: он уже перестал хохотать, отвлекшись на растрепавшиеся веточки. Высунув кончик языка, Жуфро внимательно их рассматривал, выбирал сломавшиеся и выкидывал.

– Почему мы еще здесь? – сдавленно спросил Питио.

Божевольный повернулся всем телом к старшему служителю закона, видимо признав в нем более дружелюбного, и доверительно прошептал, тыкая в лицо своей находкой.

– Ч-ч-ч-черненькая л-л-л-любит т-т-такие г-г-г-грызть. Д-д-д-думаете, ей п-п-п-п-понравится, г-г-господин с-с-с-служилой?

– Да, разумеется, – промямлил Дэнлир, стараясь не смотреть на косоглазое лицо.

– Й-й-й-й-йа х-х-х-хотел ее им-ими п-п-п-п-пр-пр-приманить.

«Ты что, стал еще больше заикаться?» – печально подумал седой мужчина, начиная жалеть о собственной человечности.

– Прекрасная идея, – прыснул в кулак молодой стражник. И, судя по лицу, тут же пожалел об этом, так как божевольный повернулся к нему.

– Йа-йа-йа-йа еще с-с-с-с-следы ис-ис-искал, – похвастался Жуфро.

– М-м-молодец, – передразнил молодой стражник, после чего вытащил ногу из стремени и пнул юродивого в грудь так, что тот упал. – Во имя Богов, поехали уже!

– Негоже над божевольными издеваться, – покачал головой седеющий всадник. – Вернется к тебе это. Отродья Брутана…

Но молодой служитель порядка, не дослушав предостережения, пришпорил Бойкую. Пастух довольно бодро поднялся и вновь обратился к оставшемуся патрульному:

– А в-вы т-т-т-точно их в-в-в-видели? Там м-м-м-много к-к-к-козочек.

– Ага, – вздохнул старший стражник, думая о том, что́ такого ужасного в другой жизни могла натворить мать несчастного ублюдка. – Черная с бубенцом и рыжая с гнойником на ухе. На привязи были. Видать, чтоб снова не убежали.

После окончания повторного радостного припадка Дэнлир заговорил как можно более ласково:

– Возвращайся к остальным, пока не стемнело. И так уже далеко в лес забрел.

И, не дожидаясь бесконечного заикающегося ответа, мужчина стукнул каблуками бока Пыльной. Обернувшись, он увидел постепенно уменьшающуюся кривую фигуру, то ли яростно машущую ему на прощание, то ли отгоняющую от себя невидимый рой ос.

Через несколько крутых поворотов Змеиной тропы Дэнлир нагнал ожидающего его Питио, и они продолжили свой путь до Хуадад-Сьюрэс, так и не встретив ни господина в красном кафтане, ни распутную минью и ни одного волка.

7

Божевольный Жуфро махал удаляющемуся стражнику, глядя, как уменьшающийся круп серой в яблоках лошади то пропадал, то вновь появлялся на холмистой тропе, пока не скрылся за очередным резким поворотом. Когда и стук копыт растворился в птичье-звериной трели, рука наконец опустилась. Молодой человек застыл посреди дороги, прислушиваясь со всей тщательностью, после чего выпрямился и расправил плечи, сразу сделавшись выше. Его лицо приобрело если не благородные черты, то уж точно не черты юродивого.

Глаза давно отлипли от переносицы, и если бы порядководы не кривили рожами, таращась куда угодно мимо его лица, то заметили бы, что радужки юноши стремились к носу не так уж и часто. Никто не захочет смотреть на нечто омерзительное. По крайней мере, при посторонних. Молодой человек понимал это и до того, как старшие соратники рассказали ему о человеческой псилогогии.

– И дернул вас Акхар переться через эту лушь, – негромко сказал юноша невидимому патрулю без единой запинки и, шумно выдохнув пополам с нервным смешком, вытер мокрые ладони о штаны. Сердце, так бешено прыгавшее, что его должно было быть слышно всякий раз, когда Жуфро открывал рот, начало успокаиваться. По телу же, наоборот, вдруг побежала мелкая дрожь. Он не был готов ко встрече со стражей один на один и сильно испугался.

Молодой человек делал все, чтобы избежать подобной встречи. В Карседоне – перепутье несравненно меньшем, чем Стэржем, – он сорвал с мужика дурацкую шапку-колпак, от которой теперь нещадно чесалась голова; в трактире недалеко от Идрида получил от разносчицы ленту на память, что позволило ему успешно прятать отпущенные чуть ниже плеч волосы. В Неале он «нашел» утерянную состоятельной барышней подвеску и был награжден малым серебреником, на который смог не только поесть и скоротать ночь под крышей, но и чуть позже купить у пастуха видавший виды кожух и сумку, куда смог спрятать свой приметный кафтан. О том, чтобы избавиться от него, не могло быть и речи. К тому же юноша всеми силами избегал больших дорог, на которых велик был шанс нарваться на патруль. К сожалению, по этим же крупным трактам предпочитали путешествовать богатеи, с которых молодой человек всегда мог что-нибудь поиметь. Крайне редкие удачные встречи сделали его путь трудным, но Южные провинции он пересек без проблем.

Впервые его ощутимо прижало в небольшом городке Вега, расположенном на Подлесном тракте. Местная стража начала расспрашивать о путешествии госпожу на «Ма», к эскорту которой юноше повезло примкнуть примерно за полдекады до этого. Довольно подробно порядководы выясняли, не встречались ли ей некоторые лица. Тогда-то он и услышал о южанине в красном кафтане. Наверно, обернись в тот момент один из солдат или кто из слуг глазей по сторонам, а не на людей в мундирах, беседующих с миньей, и все было бы кончено: он заметно побледнел, услышав собственное описание. Ему и в голову не могло прийти, что его будут разыскивать по особенностям речи. Еремия, которого, судя по вопросам, тоже еще не нашли, наверняка смеялся где-то далеко.

За два года в Стэржеме молодой человек так и не смог полностью избавиться от южного выговора. Да это и никогда не было по настоящему необходимым, ведь в самом большом Перепутье Берии каких только акцентов и языков не встречалось. Его рыжий друг любил повторять, что речь Джорри мешает серьезной работе, что он может говорить как пожелает, но должен уметь по-всякому, если не хочет всю жизнь забираться в чужие окна.

О, Дрозд был настоящим мастером перевоплощений, но Стенолаз учился быстро и был от природы одарен проницательностью. Он хорошо справлялся с простыми «тренировочными» заданиями, а позже и с настоящими делами, никогда не встречая проблем, связанных с местом своего рождения. Его друг и наставник лишь фыркал на чужие успехи, говоря, что все это заслуга «на редкость смазливого личика».

Иногда Джорри пытался скрывать свое произношение и подчеркивал начало сложных для него слов, но это часто звучало заиканием, да еще и невольно перекидывалось на те слова, которые он вполне четко говорил по-северному. Разумеется, дефект речи получался не таким серьезным, как у бедняги Жуфро, бывшего чистой импронизацией.

Ну, то есть когда Стенолаз снова надевал кожух, то уже знал, что его будут звать Жуфро и что он будет одним из пастухов, остановившихся сейчас в этой так называемой «Стреле». Ему, в отличие от остальных, совесть не позволила отпустить господина в красном одного, и, пусть и не сразу, жалостливый пастух отправился на его поиски. Но этот образ был не для стражников: порядководы не дали бы ему долго подбирать слова, напрягшись его задумчивости, а забудь он случайно выделить первые буквы по-северному – это стало бы началом конца. Но, слава Всесильным, план побыстрее спровадить патруль с помощью мерзкого юродивого удался.

Постепенно успокаиваясь и с чувством растирая костяшками правый глаз, Стенолаз вернулся в заросли, откуда его вызвали стражи порядка и где его ждала брошенная сумка. Совершенно не удивился, обнаружив на своей поклаже дикую весту. Юноша предполагал, что грязно-серый материал принимается ящерицами за поверхность уютного камня, на котором можно погреться со всеми удобствами, и поначалу на привалах был не против такой любопытной компании. Пока однажды не провел целую вечность, стирая с холщовой ткани помет.

Джорри спихнул недовольно застрекотавшее животное с сумки – веста тут же расправила крылья и исчезла где-то в листве над головой, – перекинул лямку через плечо и, выйдя на дорогу, неспешно побрел на ватных ногах в сторону исчезнувших стражников. В сторону Хуадад-Сьюрэс.

Спустя несколько часов Стенолаз уже был абсолютно спокоен. В его расслабленной из-за безлюдья башке мысли носились бойко и бессвязно, то взмывая к воображанию дворцов Богов, то камнем падая к пустым низменным рассуждениям. Например, о том, есть ли у птиц предпочтения в разрубленных червях и будут ли они всегда брать первой ту половину, где голова, или ту, где хвост. Когда наполненный животными звуками зеленый коридор в очередной раз раздвоился, вынудив молодого человека тереть глаза, он клятвенно пообещал себе никогда в жизни их больше не скашивать. Хотя без этого образ юродивого был бы не полным. За вспыхнувшем воспоминанием о недавно появившемся на свет Жуфро вереницей потянулись размышления о его других недавних масках, словно те были живыми людьми.

Заик, на самом деле, мало кто воспринимает серьезно. Особенно если те не увешаны дорогими побрякушками или устрашающим оружием. Поэтому молодой сын кэнга, пытающийся преодолеть все препятствия на пути к возлюбленной и выглядящий все-таки на порядок хуже, чем если бы просто сверзился с лошади, заикаться уж точно не мог. Это бы разрушило последний налет благородства. Гаспар говорил мало, ссылаясь на боль в опухшей щеке. Несчастный же взгляд, которым он обводил окружение во время частых тяжких вздохов, лишь уверил простоватых пастухов, что юноша глубоко страдает от разлуки со своей любимой. А уж точно не судорожно пытается подобрать слово, не начинающееся с сочетания согласных звуков.

Его приняли тепло и с забавным почетом, дав хорошо отдохнуть, накормили обедом и ужином, а на следующий день – двумя завтраками и вновь обедом. И пусть почти вся еда имела привкус травы, затолканной за «опухшую» щеку, жизнь все равно заиграла новыми красками. Еще ему любезно организовали повязку на подбитый глаз, которая не просто отменно скрыла стирающийся фингал, но и позже послужила креплением для отваливающейся подошвы. Гаспар выслушал много веселых баек и – главное – узнал, как можно здорово срезать по тропам путь до города, если повернуть вскоре после указателя «60 верст», достигнув цели на день быстрее. А на прощанье один из сердобольных чуть ли не силой впихнул ему в руки пару сухарей, которым суждено было на долгий срок стать компанией ломтю сыра со следами зубов.

Джорри затряс головой, пытаясь увести мысли прочь от еды: скромные припасы надо было экономить. А то, что он в обществе коз съел больше, чем, наверно, за всю предшествующую декаду, лишь превратило чувство голода из привычного в невыносимое. Сейчас юноша сильно жалел, что отказался от предложенного в дорогу провианта, «уговорившись» лишь на несколько кусков отличного вяленого мяса, хотя это и было единственно правильным решением. Если бы пастухи во время его сборов вдруг заметили, что весь скарб, придающий наполненность сумке молодого господина, – это старый кожух, то не смогли бы не смутиться от подобной детали и вся игра стала бы под угрозу. Еремия много раз повторял Стенолазу о важности деталей.

Возможно, ради них, а возможно, потому что быстро заскучал, юноша резьбой на стволе попытался повторить символы, написанные на кружевном платочке, что ему подарила госпожа с именем на «Ма». «Маргоя?» Он не верил, что пастухи станут его преследовать, но знал, что история о неудачливом влюбленном господине будет рассказана каждому, кто пересечет Стрелу. Да и сама идея о том, что до ушек миньи – «Марии?» – может дойди слух о тайном обожателе, ее собственных секретных лесных встречах или Боги знают о чем еще, порожденном сплетнями, показалась ему весьма забавной. Разумеется, Джорри не был проходимцем и никогда не позволил бы себе подобной вольности в сторону замужней дамы, что могло не только испортить ее репутацию, но и действительно сломать жизнь, если супруг оказался бы ревнивым.

К счастью, дама с именем на «Ма» – женщина средних лет, благородных кровей, не очень красивого лица, но выдающегося достатка, – была вдовой и, без сомнения, кокетничала с ним. Вернее, с изнывающим от неразделенной любви Гаспаром – совсем не тем Гаспаром, что позже повстречается пастухам.

Столкновение с ее эскортом пришлась Джорри как нельзя кстати: вдовы, старые девы и просто неверные потасканные бабы были его хлебом. Нужно лишь подбирать правильную дозировку стеснения и вожделения, а также сразу давать понять, что он не претендует на узаконивание отношений по тем или иным причинам. Да и жертва обманутой любви была его любимым образом и одним из самых действенных. Благородство происхождения отвергнутого юноши зависело от простодушия и статуса объекта лжи. Несколько раз он даже побывал мином, в чем ему, без сомнения, помогло знание примерно десятка сложных слов. Еще около тридцати он знал не точно, но отсутствие запинки, грамотное встраивание в речь и понимание их значения производили сильное впечатление на служанок, торговок, трактирщиц и молодых дочерей всех вышеперечисленных.

Не осталась равнодушной к глупому влюбленному и госпожа на «Ма». «Марилла?» Тронутая его историей, она надавала уйму наставлений о делах любовных и, несмотря на поступируемую убежденность, что юноша должен «воротиться домой» и «не творить глупостей», позволила «упрямому мальчишке» присоединиться к ее конвою.

Это стало самой большой удачей за все его путешествие! Дама с именем на «Ма» – «Марчилла?» – не просто направлялась на бал в особняк дэмина, находящийся недалеко от Хуадад-Сьюрэс, но и из-за спешки велела ехать Широкой дорогой – наезженной, но пустынной – через лес, не выезжая на основные тракты. Не говоря уже о том, что с каждым днем он становился все приближеннее и приближеннее к знатной даме. Хоть она и годилась ему в матери, а то и в бабки.

А потом случились порядководы в Веге. Несмотря на то что ответы миньи на вопросы патруля были милы и лаконичны, весь следующий день Джорри ловил на себе взгляды некоторых охранников и кое-кого из прислуги. Возможно, они задумались о его произношении куда больше своей госпожи, а возможно, ему просто показалось. Стенолаз начал бояться, что кто-то может залезть к нему в сумку и обнаружить красный кафтан. А в лесу раскидать вещи могли даже звери, в чем он позже убеждался и не раз. Да и мысль о том, что в эскорте госпожи Марчии – «Да! Марчии!» – было достаточно людей, чтобы в случае чего скрутить его и передать законникам, не давала юноше покоя. В конце концов он повернул назад и вскоре сошел на Змеиную тропу. Разумеется, обыграв свой уход должным образом.

Джорри миновал знак «Хуадад-Сьюрэс 60 верст» с самодовольной ухмылкой, вспоминая, как подкормил на прощанье гордыню немолодой женщины. За это ему достался ненужный платок и весьма ценные монеты. Ориентируясь на наставления пастухов, прошел еще примерно полверсты и сошел на тропинку, которой ему следовало держаться. Как дурак, улыбаясь наступающим с боков деревьям, он бойко шагал вперед, зная, что уже завтра к обеду все его приключения не будут иметь никакого значения, ведь он сможет наконец-то нормально поесть в трактире.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.