Дельфина Пессан
Фиалки цветут зимой

Моей бабушке Жоржетт, которую я нежно люблю.

Вот бы крохой

Размером с фиалку

Родиться мне.

Нацумэ Сосэки[1]

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издательства «Тинбук».

Originally published under the title Deux fleurs en hiver by Delphine Pessin

© Didier Jeunesse, Paris, 2020

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Тинбук», 2024

Глава 1. Синие волосы

Я не привыкла вставать в такую рань. На улицах никого, иду по тротуару, шаги отзываются эхом. Странно, но меня это не смущает, а, наоборот, успокаивает. Мне нравится запах ночи, нравится холодный воздух, обжигающий легкие, и даже мелкий дождик – тоже нравится.

Дом престарелых – в здании бывшего монастыря. По-моему, это дико смешно: древние старики в древних стенах. Только вот когда я подошла к воротам, чтобы позвонить в домофон, меня постигло разочарование. Здание оказалось совершенно обыкновенным, недавно оштукатуренным и безликим: два больших прямоугольника, соединенных в букву L. Так себе местечко для того, чтобы завершить свои дни.

– Это Маргерит из лицея Жана Мермоза, на практику, – сказала я, и двухметровые ворота с жалобным скрипом раздвинулись.

Потом потребовалось нажать на кнопку домофона еще и перед дверью – и опять назвать свое имя.

«Что-то у них тут прям как в тюрьме», – подумала я.

Интересно, они весь этот сыр-бор затеяли, чтобы не впускать непрошеных гостей или чтобы не выпускать наружу стариков?

В регистратуре никого не было, поэтому я свернула направо и оказалась в пустой комнате отдыха. Запах моющего средства смешивался с запахом затхлости, было ужасно жарко, и я начала потеть. Бабульки на фотографиях играли в лото или занимались незатейливой гимнастикой. Целый информационный стенд был посвящен Рождеству: елка, явно бутафорские подарки, завернутые в красивую бумагу, всё в гирляндах. Нарядные дети с кислыми минами позируют рядом с инвалидными креслами, а родители старательно улыбаются на камеру.

Я двинулась дальше, и меня накрыло абсолютной тишиной. На линолеумном полу подошвы не производили вообще никаких звуков, было даже как-то жутковато.

Ну и обстановочка.

Наконец я добрела до столовой. Некоторые столы были уже накрыты, и я вспомнила сказку про трех медведей, мама мне ее читала, когда я была маленькой. Я представила себе, как пробую содержимое тарелок: «слишком горячо», «слишком холодно», «несладко». Ну а вообще-то нет, Златовласка[2] из меня получится неубедительная, ведь у меня волосы вон какого цвета.

– Могу я поинтересоваться, что вы тут делаете?

От неожиданности я подскочила и даже ойкнула, а потом промямлила:

– Извините, мне открыли, но в регистратуре никого не было.

Женщина смотрела на меня во все глаза. «Мартинсы» и огромная куртка с капюшоном – это еще куда ни шло, но волосы цвета синий электрик из-под ушанки на всех так действуют.

Я сделала голос потверже, чтобы произнести свою вступительную речь:

– Меня зовут Маргерит, я из лицея Жана Мермоза, и сегодня у меня начинается практика.

Она прищурилась, примиряясь с моей внешностью. Одни люди надо мной откровенно посмеиваются, другие стараются сдержать улыбку, а третьи вообще ведут себя враждебно. Она не сделала ни первого, ни второго, ни третьего. Просто пошла куда-то со словами:

– Пойдем, покажу раздевалку.

Коротко и ясно.

Я последовала за ней, думая, что, может, было бы лучше, если бы она надо мной посмеялась. От нее несло таким холодом, что можно околеть, у меня даже мурашки побежали.

Комнатка оказалась тесной, все стены сплошь заставлены стеллажами.

– Так, раздевайся и надевай форму. Ты ее хоть принесла?

А, ну понятно, считает меня двинутой. Я порылась в сумке и потрясла в воздухе формой, как трофеем.

– Хорошо, даю тебе пять минут и жду в столовой, поможешь накрыть на столы.

Я торопливо переоделась в белый халат. Желтая кайма на карманах совершенно не сочеталась с париком, но я не пожалела, что выбрала именно его. В такой день мне непременно нужно было чувствовать себя сильной и энергичной, и синий подходил идеально.

На груди у меня красовалась нашивка, которая сообщала всякому, кто поинтересуется: «Маргерит Б., практикант СУОЧ». Расшифровывается как «Сопровождение, уход и обслуживание человека». Я училась в последнем классе и этой двухмесячной практики ждала с самого начала школьного года. Предыдущую попытку – с детишками – я провалила, так что здесь все должно окончательно проясниться. Теперь-то я точно пойму, не безнадежно ли лажанулась с выбором направления. И если все-таки лажанулась, то у меня нет ни малейшего представления о том, что делать со своей жизнью дальше.

Радует то, что, в отличие от большинства одноклассников, меня совершенно не пугает работа с «людьми преклонного возраста». Это такой политкорректный термин. По-моему, чушь полная. Еще говорят «пожилые» и «пенсионеры», но я больше всего люблю слово «старики». По-моему, нет ничего оскорбительного в том, чтобы называть их старыми, ведь они действительно старые, чего уж. Если вдуматься, в этом есть даже какая-то красота: размотать вот так нить всей своей жизни и стоять теперь у самого ее завершения.

Если ты стал стариком, значит, жил, любил, страдал. Был отважным, боялся, вел себя глупо, влюблялся. Ошибался, выбирал – и почему бы теперь откровенно во всем этом не признаться?

Как бы мне хотелось, чтобы мама стала старой.

Я одарила улыбкой зеркало, и оно улыбнулось в ответ. А потом пошла в столовую, где меня дожидалась Снежная королева.

Глава 2. Обман

Нас вышла поприветствовать директриса, мадам Дербрук. Я уже виделась с ней, когда мы с сыном впервые приезжали познакомиться с этим заведением. Она мне тогда показалась милой, ну разве что немного высокомерной.

– Добро пожаловать в «Бель-Эйр», – объявила она с таким гонором, будто распахивала перед нами двери курортного отеля.

Я поморщилась: помещение пропиталось запахом моющего средства, в котором не было ровным счетом ничего приятного.

Тоже мне, «Бель-Эйр»[3]… Со свежим воздухом у них тут явно какая-то недоработка.

Мы проследовали за директрисой в столовую, было как раз время полдника.

– Естественно, вы можете, если угодно, принимать пищу у себя в комнате, но еда в столовой – это прекрасная возможность приятно провести время в компании других резидентов.

Я обежала глазами пенсионеров, вяло обмякших на стульях, и мне не показалось, будто они приятно проводят время. Одни угрюмо пялились на меня, не переставая пережевывать фруктовое пюре, другие улыбались во весь зубной протез, а кое-кто шептал что-то на ухо соседке.

Я была главной сенсацией дня.

Я заметила, что в столовой собрались в основном женщины. Один из немногочисленных мужчин, худой и сухой как деревяшка, развернул кверху ладонь и послал мне воздушный поцелуй. Прекрасно: мало того что придется терпеть всех этих полуживых горемык, так еще и отбивайся от заигрываний старого извращенца!

Директриса представила нам дежурную бригаду.

– Вот эти люди будут о вас заботиться, – просюсюкала она на прощание и поспешно вышла. У директрисы в таком заведении наверняка забот хватает.

Сиделка по имени Лили предложила мне фруктовое пюре и печенье. Я мотнула головой в знак отказа.

– Что-то ты все молчишь, – заметил сын.

С тех пор как мы выехали из моего милого дома, я действительно не проронила ни слова. Антуан преодолел более четырехсот восьмидесяти километров лишь для того, чтобы сопровождать меня сюда, и вечером ему предстояла обратная дорога. Я дала себе слово его не тревожить.

Слова застряли глубоко в горле.

Лили проводила нас до комнаты. Мой новый дом площадью двенадцать квадратных метров. Помещение светлое, но тесное. Я окинула взглядом мебель, которая здесь едва помещалась, линолеумный пол и стены, выкрашенные в бежевый цвет, и выдохнула:

– Ах, как тут симпатично!

Медицинская кровать, стоявшая у стены, занимала бо´льшую часть пространства. Она напомнила мне о том, почему я здесь очутилась. Я больше не была Бабулей, женой и матерью, не была мадам Флоран, школьной учительницей, вышедшей на пенсию, не была даже Виолетт, на общественных началах работавшей в местной библиотеке. Я была теперь лишь одной из обитательниц дома престарелых, скрюченной старухой, неспособной передвигаться без помощи ходунков.

Женщиной, которая больше не может жить в собственном доме из соображений безопасности.

Это одна из любимых тем моего сына – безопасность.

«Тебе нельзя больше оставаться в доме одной, – сказал он мне. – Это вопрос безопасности».

А все из-за одного дурацкого несчастного случая. Я хотела нагнуться и опрокинулась набок. Ударилась головой о край раковины, на секунду потеряла сознание, а потом никак не могла подняться. Когда открыла глаза, почувствовала, что лежу в луже ледяной мочи. Ночная рубашка облепила тело, как старая кожа, которую я приготовилась сбросить. Было холодно, стыдно и страшно. Неужели вот так я и окончу свои дни – на полу в кухне, описанная с головы до ног? Обнаружила меня Женевьев, соседка, которая пришла прибраться. Несмотря на мои протесты, она вызвала скорую и сообщила Антуану. Он устроил из этого настоящий переполох, его было не остановить. Необходимо срочно найти «решение», нельзя «рисковать». Он всегда таким был, мой сынок. С самого раннего детства. Серьезный и внимательный к другим, он заодно опасался всех катастроф, которые в любой момент могли свалиться на голову и ему самому.

Вот почему я на него не сержусь. Вот почему согласилась приехать сюда. Он из-за всего беспокоится, а я не хочу ни для кого становиться причиной для беспокойства.

Над кроватью в стене – встроенный шкаф, на нижних полках – книги. Напротив – гардероб из «Икеи» (мой толстяк нормандец ни за что не втиснулся бы в такую крошечную комнатенку) и мой комод, на который поставили новенький телевизор с плоским экраном.

– Нравится? – спросил сын таким дрожащим голосом, будто в него добавили желатина.

Телевизор был сюрпризом, его доставили в то же утро. Сын суетился, открывал чемоданы, вынимал мои безделушки.

– Ты видела, я развесил твои фотографии.

Целая стена была занята снимками, большинство – изображения его самого в разные периоды жизни. Его дочь Леан. Мои правнуки. Сама я была только на двух фото: на одном – с моим дорогим Леоном, а на другом – с котом Репейником на коленях. Обычно я стою по другую сторону объектива.

Антуан сгреб все фотографии, которые нашел у меня дома, и обклеил здесь ими каждый свободный миллиметр стены. Как будто хотел законопатить все щели, чтобы моя жизнь полностью сосредоточилась в этом тесном пространстве.

– Антуан, – сказала я, преодолев спазм в горле. – Посмотри на меня.

Он наконец остановился и, будто спотыкаясь, произнес:

– Мамочка, я понимаю, как это тяжело…

Глаза его стали необыкновенно большими. Он решил, что мне будет здесь лучше, потому что очень за меня беспокоился, а теперь он беспокоился из-за того, что мне может здесь не понравиться.

И вот я сделала то, что делает любая мать, когда хочет успокоить испугавшегося ребенка. Я его обманула.

– Ничего тяжелого в этом нет. Просто новый этап, который нужно пройти. Мне будет здесь очень хорошо.

Глава 3. Улыбки-бумеранги

Первые дни я только наблюдала за другими и старалась никому не мешать.

– Пока ты должна просто смотреть, – сказала Снежная королева. – Смотреть и учиться.

Сиделку, которая встретила меня в первый день, на самом деле зовут Патрисия. Она тогда окинула меня оценивающим взглядом и, похоже, не сочла заслуживающей доверия.

Чтобы заставить ее изменить мнение, я постаралась стать совсем маленькой и незаметной, а это задача не из легких, когда ты выше большинства людей на целую голову. Патрисия поручала мне разные увлекательные задания – как, например, мытье полов и выбрасывание отходов с тележек. Благодаря этому я узнала, что, прежде чем открыть большой мусорный бак, надо набрать в легкие воздуха и задержать дыхание, иначе получишь поток вони прямо в лицо. А еще, если вам интересно, когда разбираешь тележку после ухода за больным, там подгузники и использованные влажные салфетки, так что аромат тоже не божественный.

Я наводила порядок в комнатах, выставляла еду на подносы, накрывала на стол и убирала со стола, застилала каталки. К счастью, мы с моим синим париком были настроены гиперрешительно, так что я ни разу ни на что не пожаловалась.

Что мне действительно давалось тяжело, так это смотреть на стариков и не иметь возможности с ними разговаривать. Патрисия строго-настрого приказала ни во что не вмешиваться. Я «осваивалась». Я обошла все учреждение, увидела большинство резидентов, но возможности сказать им хоть слово у меня не было. Я просто стояла в своих желтых кроксах и молча прислушивалась к тому, как мельница в голове безостановочно мелет слова. Я чувствовала себя гвардейцем у Букингемского дворца. Ну ладно, это я, конечно, загнула. Я все-таки не совсем столбом стояла, мне можно было говорить «Здравствуйте, мадам» и «До свидания, месье», и к тому же я улыбалась.

У меня, кстати, по этому поводу есть одна теория. Я уверена, что улыбка – это как бы такой бумеранг: когда отправляешь ее кому-то, она к тебе возвращается. И хотя это не всегда работает, мне все равно приятно так думать. В общем, я стояла и пачками рассылала всем эти свои улыбки, и многие даже бросали мне их обратно.

Когда заходишь в очередную комнату, ритуал каждый раз один и тот же.

– Это практикантка, она здесь на учебе, – с порога объявляет Патрисия, не дав мне представиться.

А потом спрашивает:

– Ничего, если она посмотрит?

Ответа она, впрочем, не дожидается.

В большинстве случае старушки сами тоже на меня таращатся, так что все честно. Некоторые смотрят удивленно, а кто-то даже встревоженно. Думаю, это волосы производят на них такое впечатление. Другие, более любопытные, разглядывают меня потихоньку, чтобы я не заметила. Многие тут же обо мне забывают, не обращают внимания, как будто я невидимая. Они печально смотрят куда-то в пустоту все время, пока их моют или помогают им поесть. Интересно, они делают как я – мысленно придумывают разные истории – или по-настоящему не понимают, что происходит, потому что слишком глубоко погрузились в себя?

На четвертый день произошла смена бригад, и я познакомилась с Лили.

– Привет, – сказала она, протягивая руку. – Теперь тобой я буду руководить.

Она меня старше лет на десять, не больше, могла бы быть моей сестрой. Невысокая, с короткой стрижкой и очками в зеленой пластиковой оправе. Она уже выходила из раздевалки и вдруг бросила:

– Классный цвет волос.

Я сразу поняла, что мы сработаемся. Поскорее натянула халат и, не говоря ни слова, последовала за Лили. Она постучалась в дверь к одной из подопечных и тут же направилась к окну.

– Здравствуйте, мадам Боссон! Скоро завтрак. Я пришла с Маргерит, это наша новая практикантка, сегодня она будет весь день меня сопровождать.

Я шепотом поздоровалась и забилась в угол – стояла там все время, пока Лили поднимала жалюзи.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Ну, эм-м… Смотрю.

Она нахмурила лоб, и тут ее лицо прояснилось:

– А! Ты раньше была в паре с Патрисией, да?

– Да…

Лили рассмеялась, и комнату залило светом – одновременно с солнечными лучами, которые она впустила в окно.

– Подойди-ка, поможешь мне отвести мадам Боссон в ванную. А потом мы сменим ей постельное белье и проводим в столовую.

Полетт Боссон была огромна. Она восседала на кровати подобно статуе Будды. Лили взяла старушку за руку и поискала глазами ее взгляд.

– Мадам Боссон, если не возражаете, мы сейчас покажем Маргерит, как это делается, чтобы потом она могла управляться сама.

– Вперед! – воскликнула бабуля, улыбнувшись ртом без единого зуба.

– Итак, сначала поднимаешь подопечного повыше, он может тебе помочь, ухватившись вот за эту перекладину. Потом одну свою руку заводишь за спину пациента и крепко давишь ладонью на противоположное плечо.

Затем Лили ухватила мадам Боссон за колено и перевернула. И вот бабушка уже сидит на краю постели – с таким триумфальным видом, как будто только что сквозь снежный буран взошла на Эверест.

– Вот видишь, – сказала Лили. – Ничего сложного. Только обязательно сама ноги сгибай в коленях, чтобы поберечь спину, а то к концу дня она начнет отваливаться, если сразу не выработать правильных привычек.

Пока Лили мыла мадам Боссон, та не переставая шутила, и я себя почувствовала почти в своей тарелке. Глаз я не отводила, но все-таки меня очень тревожил вопрос, смогу ли я это делать сама.

Первая половина дня промчалась со скоростью света. Лили привлекала меня к выполнению всех задач и показывала гораздо больше, чем просто механическую последовательность действий. Она сразу дала понять, что доверяет мне. Конечно, я все делала медленно и неуклюже, но знала, что с каждой новой попыткой буду справляться лучше. Домой я в тот вечер вернулась в ужасно странном состоянии. Выжатая как лимон, но при этом исполненная какой-то незнакомой решимости. Я повалилась на кровать, взяла мамину фотографию и прижала ее к груди. Впервые после Аварии я не чувствовала себя пустой ракушкой, которая бессмысленно болтается туда-сюда по волнам.

Я чувствовала себя полезной, на своем месте.

Глава 4. Цветочные имена

Я отвернулась к окну, настроение пасмурное. Взгляд теряется где-то там, за воротами, и даже дальше – за рельсами железной дороги. Сегодня поездов почти нет, да и те, что есть, – товарные.

Я представляю, какой была моя жизнь до.

Конечно, я больше не вспоминаю ту энергичную женщину, какой была раньше, ее нет уже очень давно. Я думаю всего лишь о последних годах, о ритме дней, медленном и надежном. Вызываю в памяти образы того ушедшего времени. Перед глазами проносятся картинки, мимолетные и многочисленные, будто хайку, японские стихи, которые я так люблю.

Утренний кофе и кот, сидящий рядом в ожидании, пока я его накормлю.

Рев старого пылесоса Женевьев.

Как она болтает, разогревая мне обед.

Газета, над которой я засыпаю, пока Репейник лежит, свернувшись у меня на коленях.

Сад, я совсем перестала за ним ухаживать; запахи земли.

Птицы, что щебечут в бамбуке, подступившем к самому дому.

Высокая слива, под которой я люблю сидеть и думать о том, какое хорошее варенье получится в этом году.

А здесь время течет по-другому. Я постоянно чувствую усталость и много сплю. Мир выглядит иначе: такое ощущение, будто я наблюдаю за ним откуда-то снаружи.

Другие суетятся, с деловитым видом входят и выходят из своих комнат. У них каждая минута на счету. А я все время тут. Я жду.

Я как будто сошла с карусели, а она продолжает вертеться без меня.

Сегодня, как и каждое утро, в дверь постучали ровно в семь тридцать.

– Здравствуйте, мадам Флоран, пора просыпаться.

Это была не та суровая женщина, которая командовала тут всю неделю. На кармане халата написано «Лили», и я вспомнила, что виделась с этой сиделкой в самый первый день. Девчонка, длинноногая, как фламинго, подняла жалюзи. Халат едва доходил ей до коленей, но в глаза бросалось не это, а два цветных пятна. Ярко-желтые сабо, украшенные ромашкой, и синие волосы.

«Молодежь уже не знает, что бы еще придумать, чтобы их заметили», – подумала я.

Бледной кожей и челкой, скрывающей лоб до самых бровей, девочка напомнила мне персонажей из японских альбомов, которые любила читать моя внучка, когда приезжала погостить. Я все никак не могла понять, что такого она в них находит; по-моему, начинать эти книжки полагалось с конца.

– Хорошо выспались, мадам Флоран?

Сиделка разговаривала со мной как с трехлеткой, поэтому я в ответ буркнула что-то невнятное. Она как ни в чем не бывало продолжила безмятежно болтать. Малышка, которую звали Маргерит, помогла мне встать. Ужасно не хочется признаваться, но без подмоги мне это уже не осилить.

Едва я встала с постели, как тут же проснулась боль в спине. Покатилась от шеи к ногам, отдаваясь в каждом нервном окончании. Я поморщилась и направилась в уборную.

– Может, вам помочь, мадам Флоран? – спросила девочка.

Я сердито мотнула головой. Не знаю, что меня разозлило сильнее – то, что она смеет мне такое предлагать, или то, что помощь мне и в самом деле не помешала бы.

– Уж наверное поссать я как-нибудь смогу сама!

Слова вырвались внезапно, я не успела их удержать, – твердые, как пули. Щеки у молоденькой девушки вмиг покраснели, она стиснула губы. Я закрыла за собой дверь уборной и с трудом уселась, вцепившись в поручень, который тут специально прикручен.

Подумала о том, что становлюсь злой.

Когда я вышла, сиделки сменили белье на кровати и вовсю болтали. Маргерит украдкой посмотрела на меня, робко улыбнулась. Я разглядела там, под синими волосами, совсем еще маленькую девочку, и мне стало за себя стыдно.

– Проводить вас в ванную? – предложила она, но на самом деле это был никакой не вопрос.

Мне хотелось опять послать ее куда подальше. Но я прикусила язык и позволила ей постоять рядом, пока я моюсь.

– Очень хорошо! – похвалила она меня, протягивая полотенце.

Подумаешь, подвиг!

Вообще-то я тоже всегда считала, что доброта – это очень важно. Когда поправляла ученика, обязательно находила, за что его похвалить, вместо того чтобы указывать на одни только ошибки. Поэтому я взяла себя в руки и ничего не сказала. Она старалась как могла, а я усложняла ей задачу. Просто уж очень это унизительно – прибегать к чьей-то помощи в таком интимном деле, как туалет. Я не злилась: я сгорала от стыда. И она тут была ни при чем.

Лили разложила на кровати одежду, которую я выбрала.

– Дальше вы справитесь без нас. Мы пойдем, а вы спокойно одевайтесь, хорошо?

Я молча кивнула, а она заглянула в карточку.

– Вижу, вы предпочитаете завтракать в комнате. Если вдруг передумаете и захотите спуститься в столовую, нажмите на звонок.

Я ничего не ответила. Снова отвернулась к окну и смотрела на рельсы. Если они считают, что я еще в состоянии самостоятельно одеться, значит, я, наверное, и позавтракать могу в тишине и покое.

– Увидимся, мадам Флоран, – бросила Лили, направившись к двери.

Младшая не сдвинулась с места. Она вглядывалась в меня своими темными глазами, будто безмолвно спрашивая: «Что такое? Что-нибудь не так?»

А она упрямая, эта малышка. Возможно, со временем из нее получится прекрасная сиделка. Пока же мне совсем не хотелось разговаривать. Да и к чему? Я застряла в этой тюрьме на веки вечные, и никому нет до меня дела.

Даже моему коту.

– Маргерит! – позвали из коридора.

Она не сводила с меня глаз и всё не решалась уйти. Наконец нагнулась ко мне и сделала вид, будто поправляет букет на тумбочке.

– Виолетт, – прошептала она. – Вы заметили, что нас обеих зовут именами цветов?[4] Забавно, правда?

И она вышла из комнаты, оставив после себя аромат ванили.

Глава 5. Соблюдать дистанцию

Я начинаю входить в ритм, но по утрам это просто жесть. Из кровати себя вытаскиваю в пять утра, чтобы успеть на автобус в пять сорок пять, а потом всю дорогу в автобусе еле держусь, чтобы не уснуть. Вчера пришлось зевнуть раз сто, глаза закрывались. А от автовокзала до «Бель-Эйр» еще минут десять пешком. Замотаюсь в шарф почти с головы до ног и иду на автопилоте.

Синий парик сменила на светло-каштановый. Каре до подбородка, просто и практично. Я заметила, что старичков этот цвет меньше шокирует. Даю им время ко мне попривыкнуть, приручаю.

В шесть тридцать начинается смена, и нужно быть в полной боевой готовности. Сначала – прием дежурства: те, кто ишачил всю ночь, передают пост следующим. И дальше уже ни минуты отдыха. Побудка, умывание, помощь с туалетом лежачим, завтрак, обход всех комнат, вниз в столовую, обед (помочь тем, кто сам есть не может), обратно в комнаты – укладывать всех на послеобеденный сон, сдача дежурства.

И так без конца по кругу.

Я пыталась вспомнить разочарование, которое испытывала в первые дни, когда ничего не делала, а только смотрела. Как же давно это было! Теперь-то у меня ноги чуть ли не дымились от того, с какой скоростью приходилось носиться туда-сюда всю смену.

В то утро я помогала Патрисии с ее пятнадцатью подопечными, из которых десять – лежачие. Я решила проявить инициативу и – была не была! – спросила у нее, можно ли мне самой помыть одного лежачего господина. Месье Пупляра, 94 года по счетчику, весом не больше пятидесяти килограммов. Она кивнула, и я приготовила тележку для мытья, положила туда все необходимое. И повторяла себе под нос, как мантру: «Нежность и эффективность».

– Не забывай предупреждать его обо всем, что собираешься делать, – напомнила Патрисия. – И не забывай про стыдливость.

Стыдливость.

Интересно, чью – этого тощего старика со сморщенной кожей или мою собственную?

На мгновение меня прямо парализовало. Абсолютная паника. Я подумала: «Нет, ни за что не смогу!» – и через секунду: «Какого черта я здесь вообще делаю?» Но резкий голос сиделки привел меня в чувство:

– Маргерит! Ты что, заснула?

И тогда я сказала себе, что, если не смогу принять эту реальность, мне здесь действительно не место. Сделала глубокий вдох и принялась объяснять дедуле, что сейчас буду его мыть. Если вода вдруг слишком холодная, или слишком горячая, или если где-то больно, пускай обязательно мне скажет.

Он никак не отреагировал.

Медленными и мягкими движениями я накрыла его до пояса простыней и намочила варежку-мочалку. Стала нежно протирать ему лицо, а он тем временем не мигая смотрел в потолок. Будто замкнулся внутри себя, окопался и спрятался в убежище, куда не добивали никакие ощущения.

Омывая высохшее тело, я думала о том, что ведь это мог бы быть мой дедушка, который давно умер. Под совершенно белой кожей пульсировали вздувшиеся вены, а взгляд поблек: ни за что не догадаешься, что там за ним скрывается.

– Давай скорее! – поторопила Патрисия. – Нам еще четверых полностью помыть и двоих частично.

Я не ответила, но увидела, что ее замечание не осталось незамеченным. Старик перевел взгляд на меня, в потускневших глазах блеснула веселая искорка.

– Вообще-то юная барышня занята – не отвлекайте ее от общения со стариком-развалюхой.

Патрисия не нашлась что ответить.

– Не такая уж и юная, – поправила я его. – Скоро восемнадцать.

– А, ну тогда совсем другое дело!

Он не скрывая насмехался надо мной, но зато меня вроде отпустило.

Я промокнула кожу-да-кости полотенцем, и Патрисия помогла мне дедулю одеть. Он потянулся к тумбочке и знаком попросил меня выдвинуть ящик.

– Там блокнотик, подайте-ка.

Я вытащила блокнот, потертый от долгого использования, с крошечным карандашиком, прикрепленным сбоку резинкой.

– Не будете ли вы так любезны назвать мне дату своего рождения? – попросил он, открывая блокнот на чистой странице.

– Весной, – ответила я. – Пятого мая.

Он неровным почерком записал мое имя и дату рождения. Патрисия вздохнула – достаточно громко, чтобы услышали и я, и месье Пупляр. Я расчесала его поредевшие волосы и пошла в ванную. Я еще раньше заметила там рядом с раковиной флакон одеколона. Патрисия уже толкала тележку к выходу, и тут я подхватила флакон.

– Мы не уйдем без заключительного штриха! – воскликнула я, пшикнула из флакона себе на ладонь и от души похлопала месье Пупляра по шее.

В чистом свитере, слегка помятом, и с волосами, расчесанными на боковой пробор, он стал похож на мальчишку, только с морщинами. Патрисия ждала меня с недовольным видом. Я поскорее вышла, но перед тем, как закрыть за собой дверь, подмигнула дедуле, и тот тихонько рассмеялся. Он попытался подмигнуть мне в ответ, но вышло так себе. Ничего, главное – намерение.

После этого Патрисия стала еще холоднее, чем обычно. Даже немного меня проработала. Нельзя терять время зря, каждая минута дорога, и теперь по моей вине мы выбились из графика.

– Неужели непонятно, как важна в нашей работе эффективность? Мы не можем себе позволить часами болтать с подопечными – как мы тогда все успеем? К тому же… – Она понизила голос. – Надо соблюдать дистанцию. Вот увидишь, это самый ценный совет из всех, что я могу тебе дать.

Она остановилась посреди коридора и посмотрела на меня со значением:

– Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я пробормотала, что понимаю, но это было неправдой. Я не понимала. Почему у нас нет времени на то, чтобы поговорить с подопечными? А этот бред про дистанцию… Мы же, в конце концов, не роботы! Разве можно совершать настолько интимную процедуру, как мытье, и не установить с человеком дружеского контакта? Я проглотила свои мысли и решила, что завтра надену парик блонд. Превращусь в кудрявую медовую блондинку с небрежной косой до середины спины.

Мед – чтобы быть ласковой, а кудри – чтобы не забывать делать все только так, как я хочу.

Глава 6. Черный кот – к несчастью

Аппетит пропал напрочь. Комок, вставший в горле, проскользнул вниз – в желудок. А какая уж тут еда, когда желудок заполнен комом?

Вчера вечером, как всегда по воскресеньям, звонил Антуан.

– Как ты? Все хорошо?

Его голос показался мне невозможно далеким, не знаю, дело в большом расстоянии или во мне – в том, что я уже где-то не здесь.

– Да, все хорошо.

Но он хотел знать наверняка:

– Точно хорошо?

У меня не было сил сочинять, как проходят здесь мои дни. Медсестра, которая вчера приходила измерить давление, отчитала меня, как ребенка. «Мадам Флоран, вам нужно есть, нельзя себя так распускать!» Я дождалась, пока буря уляжется: знай она, скольких учеников я за свою жизнь сама отругала, поняла бы, что меня так просто не проймешь. Пообещала ей, что постараюсь. Сказала то, что она хотела услышать.

В конце концов я все-таки задала Антуану вопрос, который меня беспокоил. Кляла себя за то, что не спросила раньше.

– Новостей нет? Он не вернулся?

Смешно, наверное, так переживать из-за кота. Голос Антуана стал как будто еще бесцветнее.

– Нет, – ответил он и сделал выразительную паузу. – Мама, он, может быть, вообще не вернется.

Я не стала спорить. Я знаю, о чем он думает. О том, что в каком-то смысле именно из-за кота я тогда упала. Поскользнулась на ровном месте, когда нагнулась, чтобы поставить на пол его миску.

Но Антуан ошибается.

Он не знает, что за последний год я уже несколько раз так заваливалась. Вот вроде только что стояла и все было нормально, а через секунду лежу на полу. Ну и ничего страшного. Надо просто подождать, пока контуры предметов снова станут четче, и можно потихоньку подниматься. Синяки на руках прятала под длинными рукавами, так что никто и не догадывался. Старушки ведь вечно мерзнут.

Репейник сбежал в день переезда. Антуан приехал, чтобы помочь мне определиться с тем, что брать с собой в «Бель-Эйр». У меня от одного только взгляда на вещи, упакованные в коробки, сердце переворачивалось. Вся моя жизнь – в нескольких картонных коробках. Остальное – мебель, книги, цветы в горшках – я взять с собой не могла. Мало места. Ну а тут еще и кот пропал – чтобы уж все сразу.

Антуан пытался меня утешить. Соседка Женевьев обещала позаботиться о коте, как только он объявится. Она вот уже несколько лет вела в моем доме хозяйство. Немного болтливая, но зато сердце доброе, и я знала, что она сдержит слово.

Когда я уезжала, дом стал почти нежилым. Репейник так и не вернулся. Я сказала себе: «Ну что ж, его, по крайней мере, никто не отправляет в хоспис».

Но все равно очень жаль, что я не смогла с ним попрощаться.

Мне вспомнился тот день, когда я его подобрала. Я тогда пошла вынести мусор, предназначенный для переработки, и вдруг услышала плач младенца. Так мне сначала показалось – будто младенец плачет. Я порылась в желтом мусорном баке, из которого доносился звук, и тут увидела его – в обувной коробке. Маленький дрожащий комочек, нежный как шелк. Не представляю, кто мог такое сделать. Я где-то читала, что от черных котов часто избавляются. Якобы они приносят несчастье. Но я не суеверна. Ни секунды не раздумывая, взяла коробку и внесла в дом. По-моему, все несчастья – как раз от тех, кто способен выбросить животное на помойку.

Потом я сунула коробку в велосипедную корзину, котенок лежал там, завернутый в одеяло. Я крутила педали и думала, что долго он не продержится, а я просто выжившая из ума старуха, раз так ради него стараюсь. Ветеринар сказал, что это мальчик, весит восемьсот граммов и до утра, скорее всего, не доживет. Посоветовал кормить его из шприца молочной смесью, и я ушла с коробкой под мышкой, со средствами от блох и от глистов и с кошельком, который стал гораздо легче, чем прежде. Несколько недель я вскармливала котенка, как новорожденного младенца. Скоро он окреп и теперь повсюду ходил за мною словно тень. Я говорила: «Ну надо же, прилип как репей!» – да так имя к нему и прицепилось. И месяца не прошло, как он уже носился по всему дому и драл когтями большое кресло – то, что перед камином. Вечером, стоило мне прилечь, чтобы почитать, он тут же усаживался прямо на раскрытую книгу. Я его тогда гладила, и он устраивался за подушкой рядом с моей головой и урчал там, пока я не усну.

Это было у нас что-то вроде ритуала.

С тех пор как я переехала сюда, мне очень трудно засыпать. Скучаю по его урчанию, и место за подушкой кажется слишком пустым.

Я каждый день звоню Женевьев и спрашиваю, не вернулся ли Репейник. Она пытается меня успокоить. Она его не видела, но мисочка с кормом, которую она оставляет за домом, каждое утро оказывается пустой. «Виолетт, не волнуйтесь, он вернется», – обещает она и сразу же меняет тему разговора. У нее ведь всегда так много новостей.

Но вот уже неделя, как мисочка с кормом стоит нетронутой.

– Тебе надо свыкнуться с мыслью, что он больше не придет, – осторожно проговорил Антуан.

Интересно, что означает эта перифраза, скругляющая слова, будто реальность чересчур уродлива или жестока, чтобы озвучивать ее как есть?

«Он больше не придет».

Это означает, что он мертв? Довел себя до голодной смерти? Попал под машину или просто ушел, потому что я оставила его одного в доме со всей этой громоздкой мебелью?

Антуан сменил тему. На работе у него сейчас все непросто, но команда вроде мотивированная, так что он надеется довольно быстро добиться результатов. Он инженер и часто уезжает за границу. Лично мне кажется, что из-за этого у них брак и распался. Я сама теперь его почти не вижу. Ну ладно, в конце концов, мы же не для себя детей рожаем. Думаю, он счастлив, и мне этого достаточно.

Я слушала, как он говорит о работе, о своих внуках (я стала прабабушкой уже три раза), и думала, что у него все в порядке. Жизнь идет себе потихоньку своим чередом, без меня. Когда я положила трубку, она показалась мне ужасно тяжелой. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, скудные и горькие, и в гневе их утерла. Не может быть и речи о том, чтобы заплакать. Я никогда не плачу.

Когда сиделка вкатила тележку с едой, я увидела, что это та, малышка. Я ее узнала, хотя она и была с другими волосами. Чудно´, если вдуматься, носить парик в таком возрасте. Впрочем, новая прическа мне больше нравится, так лицо помягче. Она была бы даже хорошенькой, если бы не была настолько тощей. Вообще-то Маргерит напоминает мне скорее не маргаритку, а стрелицию. Это очень яркий цветок на длинном стебле. Его еще называют «райской птицей», такой он красивый.

Малышка поставила поднос на прикроватный столик и пожелала мне приятного аппетита. Я буркнула под нос «спасибо» и тут же попрощалась, но она не сдвинулась с места. Посоветовала мне есть осторожно, суп горячий, и я поняла, что она не уходит, потому что хочет убедиться, что я стану есть. Я поднесла ложку ко рту, суп действительно был горячий и к тому же безвкусный, я невольно поморщилась.

– Пресно? Согласна, без соли отстой, – сказала она и, пробежав глазами мою карточку, сообщила: – Противопоказаний нет.

После чего порылась в недрах тележки и протянула мне пакетик соли – с таким видом, как будто вручает билет на гастрономический ужин.

– Я люблю, когда еще и с перцем, – проговорила я.

Не хотелось капризничать, но я всегда предпочитала острые блюда. Пряности и все, от чего щиплет в горле. Маргерит дала мне другой пакетик, и я почувствовала, что теперь обязана проглотить хотя бы несколько ложек. Малышка вроде осталась довольна. Возможно, она из тех, кто считает, что сытый желудок избавляет от печали.

– Вам не хочется спуститься в столовую к остальным?

Я положила ложку. Ей мало того, что я силой заталкиваю в себя пищу?

– Мне больше нравится одной, – буркнула я.

Она молча посмотрела на меня, как будто дожидаясь продолжения.

– О чем мне с ними разговаривать? – попыталась я придумать оправдание.

– Но ведь вы их даже не знаете!

– Директриса меня им представила – еще в первый день. Там один мужчина послал мне воздушный поцелуй.

Малышка прыснула, прикрыв рот рукой.

– Вы ему понравились, как круто!

Я надула губы. Можно было взглянуть на вещи и под таким углом. Девочка задумчиво разглядывала фотографию Репейника.

– Какой красивый у вас кот.

Она медленно прочитала вслух стихотворение, которое я переписала и повесила под фотографией.

Кончается год.
Уютно свернулась кошка
У меня на коленях…[5]

– Это хайку, – пояснила я.

Вид у Маргерит был мечтательный, и она, будто насквозь пропитавшись стихотворением, направила тележку к выходу.

«А она необычная, эта девочка, – подумала я. – И к тому же очень добрая, ведь он далеко не красавец, мой Репейник».

Жирный суп тяжестью лег в желудок.

– Он пропал.

Слова сорвались с моих губ прежде, чем мозг успел отдать приказ молчать.

«Не забывай, старуха, – напомнила я себе, – жаловаться нельзя».

Малышка развернула тележку и через секунду уже сидела на краю кровати, совершенно не беспокоясь о том, не оскорбит ли меня такая фамильярность.

– Расскажите, – попросила она и перекинула косу на плечо, устраиваясь поудобнее.

И поскольку эта почти незнакомая девочка, которая не прожила еще и четверти моих лет, была тут и слушала меня, я взяла и выложила перед ней всю свою тревогу, как сваливают со спины на землю тяжелую сумку.

Глава 7. Златовласка

Я двигалась по маршруту, проложенному в телефоне, и прошла уже больше девятисот метров.

Сен-Мишель-де-Воланжи. Я даже названия этой глухомани раньше не слышала, а теперь вот ввела в телефон, и оказалось, что это не так уж и далеко от моего дома. Погода была такая, в какую хороший человек собаку на улицу не выгонит, и я все спрашивала себя, какого черта здесь делаю. Было ясно как день, что кошара сбежал окончательно и я только бессмысленно проезжу туда-обратно.

«Пф, подумаешь, каких-то пятнадцать минут автобусом», – приободряла я себя. Вот только холод стоял прямо полярный, и, несмотря на две пары носков, ноги у меня напрочь заледенели.

В голове все звучал голос Патрисии: «Ты должна сохранять дистанцию и ни к кому не привязываться».

Я делала все с точностью до наоборот.

Когда я впервые увидела мадам Флоран, она только-только приехала в «Бель-Эйр». Она тогда была похожа на заключенную, которая не может понять, что же такого натворила, чтобы здесь очутиться. Иногда она ворчала, но не очень часто. Все время сидела одна у себя в комнате и смотрела в окно, и глаза такие, как будто она конца света ждет или вроде того. Ну и, в общем, когда она вдруг решила мне довериться, я не могла поступить по-другому.

Я дрожала под толстой курткой и думала: «Да ладно, это ведь быстро. Просто заеду и посмотрю, как обещала, не бродит ли эта скотина где-нибудь поблизости».

Вдруг брякнул айфон.

Жюстин: Че как?

Я: Иду ловить призраков.

Жюстин: Опять с бабулями?

Я не ответила. Жюстин классная, но тут она просто не врубается.

Я познакомилась с Жюстин через несколько месяцев после Аварии, в первый день учебы, когда мы только перешли в лицей. Я сидела одна на предпоследнем ряду. Слушала, как учитель рассказывает, что нам придется усиленно работать, чтобы успешно закончить этот год, – обычная проповедь. Через пять минут я слушать перестала. Жюстин явилась с опозданием, вся из себя в черной кожаной куртке, с пирсингом, извиняться и не подумала. Уж такой она человек – ни в чем не видит проблем: ни в парнях, ни в родителях, ни вообще в жизни. «Зачем грузиться тем, что будет завтра? Важно только то, что сегодня», – вот ее философия.

В тот день она села со мной и решила, что мы будем подругами. Спустя какое-то время я ее спросила почему. Она пожала плечами и сказала: «Место было свободное». Лично я уверена, что дело в моем парике. Я тогда была в синем, он у меня талисман, если куда-то прихожу в первый раз. Из-за парика она наверняка решила, что мы с ней похожи. Я такая в стиле «отвалите от меня», она – в готическом прикиде. Но она, конечно, промахнулась по полной программе. Она, когда чувствует угрозу, смеется и отвешивает какую-нибудь мерзкую шутку. А я – кусаюсь. Жюстин говорит, я – натуральный питбуль.

Весь первый семестр мы прогуливали. Ходили на пустырь за городской стадион. Садились по-турецки, пили пиво, купленное в «Монопри»[6], и чувствовали себя ужасно взрослыми. Замечательно пинали балду.

Родителя моего вызвали в школу: надо было переводиться на другую программу[7].

– Что ты хочешь делать? – спросил он меня.

– Не знаю, – сказала я со вздохом. – Мне по барабану.

Это было правдой. От меня осталась лишь оболочка, пустая кожа, не способная испытывать эмоции. Внутри – ничего.

Папа потащил меня на ярмарку профессий. Изо всех сил старался, чтобы я определилась, останавливался перед каждым стендом, задавал вопросы. Мне хотелось исчезнуть.

И тут я увидела плакат о профессии сиделки. Девушки в белых халатах суетились в чистых светлых комнатах, у больных был очень довольный вид. Сиделка с идеально уложенными волосами стояла, опустив руку на плечо дедули, и тот улыбался – прямо как в кино. Меня эта фотография жутко взбесила. Ясно же было, что он несчастен, этот старикан.

– Вот что я хочу делать, – сказала я, кивнув на плакат.

И стала делать именно это.

С Жюстин нам пришлось разделиться. Она тоже сменила направление, выбрала технический профиль. У нее в классе только две девочки, но ей все равно. А я оказалась с кучей счастливых девиц, которые мечтают работать с детишками, но с учетом моей прошлогодней трагедии я тут, конечно, выбиваюсь из коллектива. А с Жюстин мы все равно остались подругами. Возможно, все дело в том, что наши различия идеально друг друга дополняют.

Короче говоря, мне неохота было ей объяснять, почему я болтаюсь полдня неизвестно где вместо того, чтобы тусоваться с ней. Я быстро набрала в телефоне: «Важное дело. Потом напишу», – и выключила звук, чтобы больше не отвлекаться.

Навигатор сообщил: «Вы прибыли в пункт назначения», но я уже и сама узнала домик. Мадам Флоран показывала мне фотографию, правда, сейчас ставни были закрыты. Крыльцо заросло сорняками, и, когда я потянула ржавую калитку, та заскрипела. Вытянутым в высоту фасадом, похожим на обиженное лицо, дом напоминал свою хозяйку. Я пошла через двор, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не примет меня за взломщика. Впрочем, я зря беспокоилась: на улице не было ни души. Казалось, в этой дыре вообще никто не живет. Может, здесь все давно умерли, очень уж было похоже на декорации для фильма ужасов.

Я завернула за дом и увидела перед закрытой кошачьей дверкой миску для корма. Она была полная. Репейник явно удрал, и я только зря проездила. От досады мне захотелось как можно скорее отсюда свалить, но тут перед глазами возник образ моей старушки. Ладно, раз я все равно здесь, можно и в дом войти.

Я вставила ключ в замок и немного надавила на ручку, как учила мадам Флоран. Внутри пахло затхлостью и немного плесенью, так что, несмотря на холод, я приоткрыла окно. В доме стояла мертвая тишина, но страшно мне не было. Наоборот, показалось, что это очень круто – оказаться в таком тихом месте, где нет соседских квартир: никто не хлопает дверью, не спускает воду в унитазе и не включает музыку на полную мощь.

Я медленно обошла комнаты: все здесь будто замерло в ожидании возвращения Виолетт Флоран.

– Мы забрали то, что я смогла увезти, то есть почти ничего, – рассказывала она мне. – От остального сын избавится, как только дом будет продан.

Я молчала, но она все равно бросилась защищать сына.

– Антуан вообще-то хотел немного подождать… с продажей дома. Это я его уговорила не затягивать и выставлять дом сразу. Если удастся продать по хорошей цене, я не буду для него обузой. И потом… какой смысл его сохранять? Ведь всем известно, что те, кто попадает сюда, уже не возвращаются.

Она не мигая смотрела вдаль перед собой, как будто видела там что-то такое, чего я разглядеть не могла.

– И зачем я все это рассказываю? Очень вам нужно тратить время на старую развалину!

Я помотала головой:

– Во-первых, как хочу, так время и трачу. А во‐вторых, дайте мне адрес, я поеду и сама посмотрю, что там.

Я почувствовала на руке ее холодную ладонь – и вот я уже связана обещанием.

– Если увижу его, скажу вам. А если его действительно нигде нет, мы расклеим объявления, разместим информацию в соцсетях – есть куча способов его найти! В общем, перестанем мотать себе нервы и начнем действовать.

Вот что привело меня в этот мрачный дом и заставило морозить себе задницу.

Я вернулась в кухню и отперла кошачью дверку. Стол был покрыт клеенкой. В одном месте цветочный узор почти полностью вытерся – и я представила себе, как моя старушка протирает тряпкой свой уголок стола, единственный, которым пользовалась, потому что ела она одна и напротив нее никто не сидел. Я пробормотала: «Я тут с ума сойду», – и пошла немного посидеть в гостиной. Старомодный диван был придвинут вплотную к большому креслу, наполовину скрытому под пушистым пледом. Куда лучше сесть? Я выбрала кресло и съежилась под пледом, потому что теперь, без движения, стало уже совсем холодно. «Вот опять ты вляпалась черт знает во что!» – подумала я, но с места не сдвинулась. Полчаса, даю себе только полчаса. Если он за это время не явится, ухожу.

Я закрыла глаза, оглушенная тяжелой тишиной, которая укрыла меня еще надежнее, чем пушистый плед. Я и не заметила, как задремала прямо в кресле, в котором до меня дремали, наверное, бесчисленное количество раз.

Глава 8. Незваный гость

Когда я проснулась, за окном было темно. С каждым выдохом изо рта вырывалось облачко пара. Чувствуя, что промерзла насквозь, я достала телефон – взглянуть на время. Час, я проспала целый час! Скоро вернется папа – представляю, что он устроит, если обнаружит, что меня до сих пор нет. Я вскочила с кресла, сбросив с себя плед. Плед тихонько пискнул. Я осторожно приподняла край и обнаружила под ним костлявого и грязного кота, совсем не похожего на откормленного котяру, чья фотография висит на стене у мадам Флоран.

И все-таки это был он, и он взирал на меня с негодованием.

– Репейник! Иди сюда, Репей, не бойся!

Надо было его поймать – решить эту проблему и поскорее вернуться домой.

Сейчас кот совершенно не соответствовал своему прозвищу. Весь взъерошенный и с прижатыми ушами, он забился в угол под креслом, сверлил меня зелеными глазами, и из его приоткрытой пасти вырывалось еле слышное рычание.

Я решила пойти на хитрость. Не пытаясь к нему приблизиться, продолжала звать кота по имени и при этом коварно пятилась к шкафу в прихожей. По дороге я играла в Мальчика-с-пальчика и разбрасывала кошачий корм, который с самого начала отыскала в буфете на кухне.

«Сначала думать, потом действовать», – всегда говорил мой папа.

Кот приподнял голову, навострил уши. Бока его двигались в такт дыханию, он очень давно не ел. Больше не обращая на него внимания, я порылась в шкафу в прихожей и нашла то, что искала, – пластиковую переноску с решеткой. «Он к этой штуке не очень-то приучен, – предупреждала меня мадам Флоран. – Я с ним почти никуда не выезжала – разве что к ветеринару».

Репейник настороженно умолк и дальше уже не двинулся. Я вздохнула.

– Ну ничего, попробуем еще раз.

Понадобилось не меньше получаса, чтобы наконец его поймать. Всю дорогу обратно я чертыхалась, потому что ручка от переноски больно впивалась в ладонь. Хоть этот котяра и был тощий как смерть, весил он целую тонну! Но хотя бы дергаться перестал. Оказавшись в ловушке, он сначала отчаянно мяукал, а потом зарылся под платок, который я сунула в переноску. Я его теперь и не видела – только комок бесформенный. Платок я нашла в гардеробе в прихожей, большой атласный квадрат, расписанный подсолнухами, – бабуля, похоже, всегда уважала цветы.

Ветер обжег мне щеки, я надвинула ушанку поглубже. И направилась к соседке. Мадам Флоран уверяла, что та непременно позаботится о коте. Ну конечно! Дверь Женевьев оказалась безнадежно заперта. Сколько бы я ни стучалась – сначала тихонько, а потом кулаком, – мне никто не открыл. Я подождала какое-то время, а нервы-то уже были на пределе! И что мне делать? Ведь я все-таки поймала наконец эту скотину кота и теперь ни за что его не выпущу! Мысль о том, чтобы оставить переноску у соседки на крыльце, была крайне соблазнительной, но я быстро от нее отказалась. А что, если никто не придет? Я же совсем ничего не знаю об этой Женевьев, а вдруг она, например, в круизе?

Не паниковать.

Я закрыла глаза и машинально провела рукой по парику. Шелковистые кудри проскользнули между пальцами, и внутри стало потихоньку расти спокойствие. Просто нужно принять решение. Я стала думать и прямо-таки физически ощутила, как в голове закрутились шестеренки.

О том, чтобы бросить кота на произвол судьбы, не могло быть и речи. Если переноску оставить на крыльце, на таком холоде чертов кот скоро околеет. Выход оставался один – везти его к себе.

Я поспешила на автобус. Но можно было не бежать – он, конечно, опоздал. На сегодняшнее приключение у меня ушло чуть ли не полдня, и, когда я явилась домой, папа уже был там. Именно в эту минуту скотина кот решил заорать, и я затаилась на лестничной площадке. Мои абсолютно логичные доводы вдруг перестали мне казаться такими уж безупречными.

Папа крикнул из кухни:

– Маргерит, это ты?

Конечно, это была я, тут, кроме нас двоих, вообще-то никто не живет. Я просипела: «Да-да, сейчас!» – и помчалась к себе в комнату в конце коридора. Сбросила куртку прямо на пол и открыла переноску. Сверток с подсолнухами не шевелился. Я шепнула: «Скоро вернусь, старик!» – бросила на пол горсть корма и бесстрашно отправилась на встречу с родителем.

– Что случилось? Почему ты так поздно? Какие-то проблемы?

Ну все, папочка включил нервный режим. Как только я нарушаю правила, он начинает стрессовать. С тех пор, как произошла Авария, он вечно на нервах. Изводит меня рекомендациями и бесконечными вопросами, смотрит искоса – пытается проанализировать. И я, ясное дело, постоянно чувствую себя так, как будто меня засунули в сканер.

Сначала мне было на всё плевать. Я отклоняла приглашения, отказывалась выходить, никого не хотела видеть. Вечно находила какое-нибудь дурацкое оправдание, чтобы не высовываться из комнаты. Хотелось до конца времен просидеть одной взаперти и в темноте.

А потом начался учебный год, и я познакомилась с Жюстин. Эта нахальная девчонка с невероятной внешностью и презрительной улыбкой вытянула меня из ямы. Мамина смерть зашвырнула меня в пропасть, а подружка сбросила веревку, чтобы вытащить меня на свет божий. И я потихоньку поднималась.

Когда я снова начала выходить из дома, папа, с одной стороны, был ужасно рад, но с другой – впал в панику. Советовал пойти прогуляться, а потом присылал по пятнадцать СМС в час, чтобы убедиться, что все в порядке.

Сегодня мне ни за что не вынести тяжести его взгляда. Я все думаю о том, чтó он сделал.

Приклеила на лицо улыбку.

– Две сиделки заболели, и я предложила немного задержаться.

Папа тут же купился на эту ложь. Ему только одно важно – чтобы я была дома, в целости и сохранности. А на то, что важно для меня, ему плевать.

Но он для порядка еще поворчал.

– Ты, конечно, молодец, но они как-то перегибают палку. Все-таки тебе всего семнадцать…

– Скоро восемнадцать, – возразила я.

– Неважно, все равно они не имеют права заставлять тебя работать сверхурочно.

– Но ведь ты сам вчера говорил, что они «заслуживают восхищения», потому что посвятили себя этой профессии.

Ну и опять пошло-поехало. Стоит ему сказать «белое», как я сразу говорю «черное». Я с ним теперь все время спорю, по-другому не бывает.

Как только я наконец определилась с учебным направлением, он тут же запротестовал:

– Почему бы тогда уж сразу в дворники не пойти? – Как будто профессии хуже просто не придумаешь! – Ты представляешь себе, какая у сиделок тяжелая работа? И к тому же очень грязная.

Он день за днем пытался меня отговорить. Каждый его новый аргумент становился кирпичом в стене, которая росла между нами. Я отвечала, что он ничего не понимает, что мы разговариваем на разных языках, а может, вообще живем на разных планетах! Мне так важно было почувствовать себя полезной, я хотела помогать другим, хотела что-нибудь для кого-то значить. А он видел только неудобный график и неблагодарный труд.

В тот вечер, когда нашелся Репейник, я предоставила папе возможность говорить одному, пока сама торопливо заглатывала макароны. Он глубоко вздохнул и пошел в гостиную – включать телевизор. На мгновение – совсем короткое – я подумала встать и пойти за ним. Представила себе, как мы сидим вдвоем на диване, я разливаю чай по чашкам, а он притворяется, будто не может решить, какой пакетик выбрать.

Как раньше.

Но жизнь так не работает. Я сунула грязную тарелку в раковину и вернулась к себе в комнату. Представляю себе, как бы папа озверел, если бы узнал, что у меня там прячется незваный гость.

Тоненький голосок в голове проговорил, что, возможно, отчасти именно для этого я и притащила сюда несчастного котяру.

Глава 9. Капитуляция

Малышка нашла Репейника, и я снова начала есть. Уговор дороже денег.

Маргерит объявила мне эту прекрасную новость сегодня утром, когда принесла поднос с едой. У нее опять новый парик. Нежно-розовый, волосы собраны в аккуратный хвост.

– Мадам Флоран, вы должны проглотить этот чудесный завтрак, иначе придется тыкать вам в руку иголки.

Накануне очаровательная Патрисия уже предупредила меня о том, что, если я и дальше буду отказываться от еды, меня придется подкармливать внутривенно. Я на это проворчала, что никого ни о чем не просила. Я чувствовала, что силы меня покидают. Ком в желудке заменила болезненная пустота, которая скручивала все внутренности. Ладно, неважно. Я не объявляла голодовку, никакого обдуманного плана у меня не было. Просто хотелось позволить себе потихоньку соскальзывать к точке невозврата.

Но малышка решила по-другому. Она подняла жалюзи и впустила в комнату беспардонный солнечный свет. Я зажмурилась – никогда не привыкну к этим утренним побудкам. Ночи мои уже давно кромсала бессонница, а теперь стало еще хуже. Когда на рассвете мне удается наконец задремать, тут же наступает время подъема. Я ответила слабым голосом – рот высох, будто картонный:

– Спасибо, что принесли мне этот чудесный завтрак, но я не голодна.

Маргерит состроила такую физиономию, будто не расслышала, и, нагнувшись поближе, пристально на меня посмотрела. Я почувствовала запах мыла на ее коже.

– Я его нашла.

Она не уточнила, о ком речь, в этом не было необходимости. Во мне будто что-то развязалось. По телу побежала дрожь, и я напрочь забыла о том, что умираю. Я попыталась сесть.

– Подождите, я вам помогу, – вызвалась она.

Маргерит подняла изголовье кровати, и я слегка подтянулась, держась за свисающую сверху перекладину.

– Где он? С ним все в порядке?

Вопросы завертелись у меня в голове, они перемешивались, наталкивались друг на друга. Я уже свыклась с мыслью о том, что кот исчез навсегда, и теперь невольно отнеслась к известию с недоверием. А что, если она меня обманула, просто чтобы утешить?

Малышка подняла обе ладони вверх – точь-в-точь как делала я, когда хотела успокоить чересчур разволновавшегося ученика.

– Послушайте, у меня сейчас времени в обрез, но ужасно хотелось поскорее вам рассказать. У него все хорошо, честное слово, я не вру! Он у меня. Я привезла его к себе домой в переноске. И даже не буду вам рассказывать, сколько времени я его ловила!

Она говорила так быстро, ну просто ураган, я едва поспевала за ее словами. Но хотя я и не все поняла, ясно было, что она говорит правду. Я видела это по ее глазам.

Я не успела никак отреагировать, а она поспешила к выходу. Мне хотелось крикнуть, задержать ее, попросить рассказать все заново, говорить помедленнее, но ей пора было бежать.

– Мне надо развозить еду, вернусь, как только смогу!

Она уже закрывала за собой дверь, но вдруг просунула в комнату голову и добавила:

– Обещаю!

И я опять ей поверила.

А потом исполнила свое обещание: взяла нож и намазала тост маслом.

Через два часа и двадцать три минуты она вернулась и обо всем рассказала в подробностях. Даже показала мне фотографии Репейника: свернулся клубочком на кровати. Он ужасно исхудал, но это точно он, я уверена. Малышка листала фотографии у себя в телефоне. Удобная все-таки вещь эти их устройства.

– Он забрался под стол у меня в комнате и весь вечер там просидел. В какой-то момент я уже не знала, что делать, и погасила свет. А когда легла спать, он вылез из-под стола и запрыгнул ко мне на подушку. Не хочу никого обидеть, но урчит он как газонокосилка!

Я улыбнулась, и это была моя первая искренняя улыбка с тех пор, как я сюда приехала.

А я-то думала, со мной этого больше никогда не произойдет.

– Он очень ласковый, но к незнакомым относится с недоверием.

Я вообще удивлена, как быстро он ей доверился. Наверное, почувствовал ее особую ауру, внутреннюю доброту, которая делает малышку настолько неотразимой. Я это и сама в ней чувствую.

– Я должна что-то придумать, у себя я его оставить не могу. Вчера постелила газету, чтобы он делал на нее свои дела, но это, конечно, не лучший вариант.

Она наморщила нос.

– Сегодня схожу и куплю все необходимое – лоток и пакет корма, но все-таки надо, чтобы вы позвонили соседке.

– Да, разумеется, я этим займусь. Скажите, Маргерит… вы не могли бы мне помочь встать с кровати?

Она так и засияла:

– Yes! Круто, что вам захотелось встать! Разве это жизнь – целыми днями валяться?

Встав, я вцепилась в чертовы ходунки и доковыляла до шкафа. С трудом достала с полки кошелек и протянула ей деньги.

– Что вы делаете? – изумленно спросила она.

И перевела взгляд на купюру. Я, похоже, сделала что-то не то.

– Это на покупки. И немного сверху, чтобы вас отблагодарить.

– Да нет же, мадам Флоран, я не возьму!

Она нахмурила брови и, кажется, даже разозлилась. Замотала головой, хотя розовые волосы и не пошевелились. Я застыла на месте с этой своей бумажкой в пятьдесят евро, понимая, что обидела ее, и не зная, как теперь быть. Все у меня не слава богу.

Но тут ее черты смягчились.

– Я как-нибудь справлюсь, – спокойно сказала Маргерит. – Ваши деньги мне не нужны. Я не ради денег за ним ездила. Вы… – Она помялась. – Вы мне нравитесь, и было очень тяжело смотреть на то, как вы грустите.

Сердце заколотилось где-то в горле. Пожалуй, можно было бы и разозлиться на ее сочувствие. Насколько жалкое я, должно быть, произвожу впечатление, раз она так отреагировала. Но против правды не попрешь. Она угадала: я действительно грустила. Грустила ужасно. И она меня не пожалела, нет, просто была со мной искренней, вот и все.

Ноги подкосились, и я вынуждена была опуститься в большое кресло рядом с кроватью.

– Но зато теперь вы знаете, что у Репейника все в порядке. Он в безопасности. И я здесь, с вами. Вы не одиноки.

Малышка присела передо мной на колени и заглянула мне в глаза.

– Вы совсем не одиноки, ведь здесь столько народу! И вам совсем не обязательно все время сидеть взаперти. Если хотите, спускайтесь сегодня пообедать в столовой.

Об этом меня просить было бессмысленно, мне совершенно не хотелось спускаться.

– Сделайте это для…

Многоточие повисло в воздухе так ощутимо, как будто на самом деле она все-таки договорила фразу.

Сделайте это для меня, ведь я вам помогаю, хотя вы меня даже ни о чем не просили.

Получается, у меня и выбора-то не было. Разве можно сказать «нет» девочке с розовыми волосами?

– Ладно, – капитулировала я. – Попробую. Пообедаю сегодня внизу… но при одном условии.

Она встревоженно насторожилась.

– Вы больше не будете называть меня «мадам Флоран». Меня зовут Виолетт.

Глава 10. С чистого листа

Субботу я провела с Жюстин. Мы вместе поехали к Женевьев, соседке мадам Флоран – точнее, Виолетт: она попросила, чтобы я называла ее по имени.

Воздух был морозный, камешки потрескивали под подошвами, и солнце светило так весело, что, казалось, путешествие предстоит ужасно приятное. А вот ничего подобного. Репейник, запертый в переноске, всю дорогу орал так, что у меня уши в трубочку сворачивались. Он как будто понял, что я собираюсь его отдать. Похоже, у животных нюх на подобные штуки – скот, например, отправляясь на бойню, всегда чует, что его посылают на гибель.

– Ну и шуму от него! Не представляю, как ты выдержала почти неделю! – проворчала Жюстин.

На самом деле это было несложно. Репейник сжирал все, что ни дадут, днем пропадал в саду, а по вечерам, возвращаясь из дома престарелых, я обнаруживала его лежащим на подоконнике. Казалось, он поставил крест на прежней жизни и решил начать с чистого листа.

Когда в первую ночь он устроился у моей подушки, я не возражала.

– Ты хоть представляешь, насколько ты страшный? – спросила я, почесывая его облезлую башку.

Мы будто заключили на эти несколько дней что-то вроде договора: я его кормлю, а он приходит и устраивается рядышком по ночам, когда тьма сгущается и понемногу застилает все вокруг.

И вот теперь я собралась договор расторгнуть. Слушала, как он орет, и задавалась вопросом: он умоляет меня его не отдавать или желает мне отправиться в ад – подлой обманщице, которая сначала вернула ему веру в жизнь, а потом снова засадила в переноску?

Соседка приоткрыла дверь и выставила в щель недоверчивый глаз. Внимательно изучила нас с ног до головы, не снимая с двери цепочки. Девушки вроде нас ей, наверное, нечасто встречались. К счастью, как только я ей объяснила, зачем мы приехали, она распахнула дверь настежь. Рассказала, что ездила в гости к внучке, которая недавно родила. И тут же согласилась забрать Репейника, хотя по рычанию, раздающемуся из переноски, можно было подумать, что мы привезли с собой тигра или льва.

– Кажется, он не очень доволен, – заметила она, скрестив руки на груди.

– Ну, это понятно! – воскликнула я. – Он не любит, когда его сажают в переноску, ему там страшно.

Честно говоря, мне и самой было не по себе. Я чувствовала, что поступаю жестоко, привезя кота туда, где все напоминает ему о том, что он потерял. Женевьев ничего не ответила, но я прекрасно слышала, как она настороженно цокала языком, забирая у меня переноску.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод А. Семиды.

Вернуться

2

В Европе известна английская версия сказки о трех медведях – «Златовласка и три медведя». В 1875 году ее переложил на русский язык Л. Н. Толстой, который не стал давать главной героине имени, она у него просто «одна девочка». – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

3

Bel air – прекрасный воздух (франц.).

Вернуться

4

Violette – фиалка (франц., от лат. viola), Marguerite – маргаритка, ромашка (франц.).

Вернуться

5

Нацумэ Сосэки, перевод А. Долина.

Вернуться

6

Сетевой супермаркет.

Вернуться

7

Во Франции в середине первого года обучения в лицее (примерно соответствует десятому классу нашей школы) можно выбрать себе направление на следующий год: есть класс для тех, кто собирается после лицея поступать в вуз, а есть классы, которые дают среднее профессиональное образование.

Вернуться