Лина Николаева
В красный

0.5. Мальчик и зверь

В доме была всего одна дверь, которую запрещали открывать. Ран пробовал подглядеть – его высекли розгами. Ран спрашивал – за каждое слово он получил по губам. И когда отец протянул ключ и предложил открыть дверь, знать, что за ней, уже не хотелось.

Мальчик прикрыл замочную скважину спиной, чтобы отец не видел, как дрожат руки, но, наверное, ему даже не требовалось видеть: он знал это наверняка. Что Ран не справляется, отец говорил всегда: на математике и географии, уроках верховой езды, фехтовании, стрельбе. Мама твердила: «Нужно время, нельзя столько взваливать на восьмилетнего ребенка!» Отец отвечал, что время – роскошь, которую они не могут себе позволить.

Ран потянул дверь на себя. В комнате горели лампы, пахло древесиной, хотя ничего деревянного, кроме стула, в ней не было, да и вся она казалась не интереснее каморки со швабрами.

– Садись, – приказал отец.

Ран сел. Хотелось спросить, зачем он здесь, однако мальчик хорошо знал: если отец смотрит таким тяжелым взглядом, он зол, а значит, лучше молчать. Хотя рядом с ним всегда было лучше молчать.

Вслед за отцом зашли двое из его личной охраны и девушка: маленькая, тощая – такая и на ветру не удержится.

– Закрой глаза и считай.

«До скольких?» – этот вопрос Ран тоже побоялся задать и громко начал:

– Один.

Сбиться он боялся еще больше, чем спрашивать. Отец никогда не наказывал сам, это делал воспитатель, но он оставался рядом, и его взгляд бил сильнее розог. Рем как-то шепнул, что в такие моменты отец смотрит с разочарованием. Старшего брата наказывали реже, но тяжелее, потому что на наследника дома возлагали больше надежд. Так уже говорила мама, когда думала, что ее не слышат.

– Два.

Было тихо. Хотелось открыть глаза, проверить, остался ли кто в комнате, однако отец учил ждать. Он говорил, главное оружие хищника – не клыки и когти, а терпение. Нельзя сразу бросаться на добычу, надо выследить ее, выждать момент. Отец любил охотиться и, наверняка, говорил правильно. Еще его слова вспоминали, когда речь заходила об истории семьи. Что они сполна возьмут свое и покажут, кто есть кто.

– Три.

– Бери, – приказал отец,

В руки Рана вложили металлическую миску – из таких ели стерегущие двор псы.

– Четыре.

– Пей.

Ран послушно поднес миску к лицу. Как же хотелось взглянуть что там! Пахло ужасно, даже хуже отваров, которыми поили при простуде: кислятиной и протухшим мясом. К горлу подступила тошнота, вместо уверенной пятерки получилось слабое и дрожащее:

– Пять.

Сделав глоток, Ран зажал рот рукой. Ко вкусу гнилого мяса прибавилась затхлость, как если бы он отпил застоявшейся воды.

– Ше… – мальчик смог произнести только первые буквы.

– Чью кровь отведал, будет тем, – голос у девушки был легкий и нежный, но он, казалось, прикрывает что-то страшное, гнетущие.

– Семь.

За такое блеяние отец тоже мог наказать, ведь второй наследник дома не имеет права быть жалким. Ран старался, но страх пережимал легкие, а противный вкус еще стоял во рту, и говорить совсем, совсем не хотелось и не получалось.

– В-в-восемь, – выдавил он.

– Громче, – в голосе отца послышался нажим, он прозвучал ближе.

Пальцы девушки коснулись лба: они были горячими и липкими.

– Чьей кровью помазан, будет служить тому.

– Девять, – почти выкрикнул Ран, резко выпрямившись. Одной рукой он продолжал сжимать миску, но вторую сунул между поясницей и спинкой стула – только бы скрыть дрожь.

Сделалось тихо, как-то по-особому тихо, как бывает, когда зверье прячется от охотника, и лес оставляют всякие звуки.

– Десять! – крикнул Ран, вместе с этим открывая глаза.

На запястье отца алел порез, руки девушки были испачканы кровью. Двое из охраны смотрели на стену, по которой двигалась похожая на зверя тень. Она наливалась красным, пока не стала ослепившей вспышкой, и боль рванула грудь.

1. Намеки и надежды

«А танцы будут?» – спросил зверь.

«Надеюсь, нет», – откликнулся Ран, сползая с кровати. Кошмар преследовал его с восьми лет, год за годом и почти что ночь за ночью, но уже давно перестал волновать. Сбывшихся кошмаров не боятся.

«Жаль». – Зверь скалился и ходил кругами. Танцами он называл интересное ему: спор, перепалку, драку и даже бойню. Себя он считал опытным танцором и мечтал вальсировать едва ли не всю жизнь.

Зверя звали Первый, а иногда – Второй. Настоящим зверем он не был, не мог ни ходить кругами, ни скалиться и жил только внутри Рана. Таким проклятьем он владел уже тринадцать лет, с тех пор как стараниями отца в него засунули чужую душу.

Вернее всего говорили шепчущиеся за спиной: «Эй, смотри, это тот ублюдок, внутри которого живет какая-то тварь». На звание «ублюдка» Ран плевал, а вот Первый за «тварь» рычал и скалился. Второй только смотрел свысока, но все подмечал, а мог бы – записал, чтобы потом воздать по заслугам.

Зверем Рана был дух, с которым он делил тело, но уступал контроль, когда нуждался в магии. Тот помнил последние жизни и говорил разными голосами, олицетворяющими их. У них даже было подобие семьи: мудрый и ответственный отец, вдумчивый старший сын и младший – без ума и тормозов, но с бешенством и силой. Плохо разве, когда в настоящей семье чертов беспорядок?

Утро в очередной раз напомнило о нем: хмурыми взглядами отца, заранее осуждающего за все возможное, холодным молчанием Рема, лебезящими голосами слуг, не оставившими страх перед этими двумя даже спустя годы службы.

После завтрака братья сели в автомобиль: по моде, с открытым верхом – в смысле, подороже, чтобы уж точно знали, кто едет. Едва машина тронулась, Ран поднял воротник пальто и поплотнее скрестил руки. Мода не учитывала, что весна в Норте хватает ледяными зубами и отпускать не смеет – да и у лета доброты не больше.

Ветер бешено трепал волосы, пряди мигом выбились из хвоста и полезли в глаза. Рем искоса глянул – говорливым брата нельзя было назвать даже в самых смелых мечтах, и Ран научился безошибочно читать его лицо. Сейчас выражением старший давал совет: подстригись – весьма дельный, но прическа делала Рана менее похожим на аристократа. Так, может быть, кто-то не догадается, что он – «тот ублюдок с тварью» из дома Алванов.

«Сам такой», – заворчал и ощерился иглами Первый. Конечно, никаких игл не было – эта фантазия пришла из детства, когда Ран еще не знал, как выглядит засевший внутри него зверь, и рисовал ему клыки и когти, иглы, рога, шипастый хвост – все самое страшное, что удавалось представить. Даже будь иглы, ощериться Первый не мог: права действовать у него не было, но Рану нравилось придумывать возможные жесты для каждой фразы. Это тоже пришло из детства, когда его начали сторониться – только засевшая внутри семейка и была рядом.

– Рем, где будет встреча? – спросил Ран.

Автомобиль ворвался в центр Норта и понесся по широкому проспекту, вдоль которого тянулись лысые черные стволы деревьев. Хмурое небо с низко висящими облаками грозило обрушить на них новую порцию снега – ему-то уж точно было плевать, что зима кончилась месяц назад.

– В «Саду». – В отличие от Рана, Рему не пришлось перекрикивать ветер. Голос у него всегда был громким, звучным, на ум приходила ассоциация только с военным маршем.

В «Саду», ну конечно. Чертяки из дома Рейтмиров просто не могли выбрать что-то менее пафосное, чем этот ресторан. Будь его воля, Ран бы отказался от встречи, но приказы отца не обсуждались. Да что там, при нем даже Первый смирел. Зверь знал, кому служит на самом деле и чье слово – закон.

Кажется, Рему тоже никуда не хотелось. Он продолжал изображать глыбу льда, но периодически брат сжимал левое запястье – это был единственный признак нервозности, который Рем позволял себе. Неудивительно, зная характер отца! На наследника он возлагал слишком много надежд, отказавшись замечать, что тот не рад своему месту. От предстоящей сделки зависело немало, и права на ошибку Рема лишили.

«У меня оно есть», – хмыкнул Первый, следивший за ходом мыслей. А он только и ждал, что что-то пойдет не так, его позовут и, завладев телом, он снова почувствует жизнь. Говорили, все духи хотят этого. Про других Ран не знал, а своего точно не мог назвать правильным: жизнь-то он хотел почувствовать, но только чтобы разнести все к чертям, отомстив за свое прошлое.

Водитель свернул с проспекта на улицу, немногим уступающую тому по ширине. Сплошное стекло – так можно было про нее сказать. Все самое дорогое – про расположившиеся здесь рестораны, магазины и бары это прозвучало бы столь же уместно. Обычно дороговизну подтверждали припаркованные автомобили: всегда самых современных моделей, с водителями в дорогих костюмах, но судя по пустым дорогам, просыпаться в такую рань для аристократов было ниже их достоинства. Если так, утренняя встреча Алванов и Рейтмиров означала, что этого самого достоинства у них куда меньше.

Машина остановилась напротив входа в «Сад» – еще одной стеклянной громадины. Стены увивали цветы и лозы – иначе как магией объяснить цветение в этом холодном и ветреном городе, не знавшем лета, Ран не мог. Особенно красив ресторан становился в закатное время, когда стекла отражали красное или оранжевое солнце и здание казалось столбом пламени.

Приняв одежду и передав ее в гардероб, метрдотель проводил Рана и Рема в частный зал. Ресторан принадлежал дому Рейтмиров, а Гердар, сегодня представлявший семейство, облюбовал его в качестве своего кабинета. С равной частотой говорили, что это из любви к еде и из любви к зеркалам, множество которых украшало ресторан. Так или иначе, несмотря на приближение сорокалетия, Гердар сохранил стройную, подтянутую фигуру, да и зеркальные стены зала закрывала зелень, мешающая самолюбованию.

– Дан Рейтмир, к вам посетители: дан Реман Алван и дан Киран Алван, – чинно объявил метрдотель.

«Чертовы даны», – Первый ворчал и скалился, как делал всегда, когда встречал любого, к кому относилось это уважительное обращение. О своей жизни зверь говорил редко, но что хорошего там было мало и что эти самые «даны» сломали его судьбу, Ран догадался едва ли не с первых дней вместе.

Он осмотрелся. Одна дверь вела в коридор, а вторая? Рейтмиры были известны своей осторожностью, поэтому Ран предполагал, что за дверью поджидает дополнительная охрана. Окно без единой перегородки указывало на статусность места, и оно же мешало побегу: открыть такое или сломать было сложнее. Однако случись что, главной преградой окажутся трое охранников за спиной Гердара – впрочем, таким ли остановить зверя?

Внимательность к деталям стала сродни инстинкту. Отец всегда был честен и не скрывал правды: жизнь наследника – все, жизнь второго сына – ничто. Ран был щитом Рема, и ему же первому полагалось умереть за брата. Хочет ли такой жертвы хоть один, не спрашивали. Так решил отец – этого оказалось достаточно, чтобы внутри засел зверь, способный защитить.

Отметив входы и выходы, возможные пути отступления, Ран обратил внимание на мелочи: включенную люстру из хрусталя, граммофон в углу, выдающий нежную, убаюкивающую мелодию, льняные скатерти, стулья из синего бархата – все такое лощеное, как сам Гердар.

«Музыка уже есть», – обрадовался Первый.

– Дан Рейтмир. – Рем поклонился: недостаточно низко, чтобы счесть, что его положение ниже, но достаточно, чтобы выразить уважение. Ран последовал его примеру. – Мы благодарны, что вы согласились принять нас.

– Дан Алван, дан Алван. Дорогие племянники. – Гердар встал и с долей театральности развел руки.

Родная кровь между двумя семьями началась и закончилась на уровне прабабок, но в течение последнего года главы домов начали вести общие дела и при встрече подчеркнуто любезно вспоминали о былом родстве.

– Здравствуйте, дядя, – Рем выдавил из себя улыбку.

– Желаете позавтракать? – Гердар быстро сменил показное дружелюбие сухим тоном и сел. Он откинулся на спинку стула: двинулись полы белого пиджака, показывая кобуру с револьвером. Наверное, это была случайность, но Ран в случайности не верил.

«Ничего не изменилось», – подал голос Второй. Он привык давать бесстрастные оценки, и эмоции в них появлялись, только когда речь заходила про прошлое или про ответственность. Этого молчуна Ран уже разгадал и уверенно мог сказать, что Второй, вспоминая собственную жизнь, обличал аристократов: за твидовыми костюмами и шелковыми платками те, как прежде, прятали замашки преступных королей. Ну да, не будь это мир животных, внутри бы не засел призванный оберегать стаю зверь.

– Спасибо, дан Рейтмир, однако мы ограничены во времени. Необходимо закончить обсуждение вопроса, который вы поднимали с нашим отцом. Нам нужно разрешение.

Гердар махнул официанту, тот принес кофейник, наполнил чашки гостей. Сам Рейтмир уже позволил себе стакан виски, и Ран почувствовал зависть. Никакой кофе не мог избавить от оскомины, набитой десятками, сотнями подобных переговоров, хотя кислинка в послевкусии очень старалась.

– Что же, – Гердар тянул это так долго, что напомнил сломавшуюся пластинку граммофона. – Вам нужен корабль, который ходит до Кирийских островов.

На предыдущих встречах дом Рейтмиров представлял другой – старик, ныне впавший в беспамятство. Ран знал, как тот действует, да и отец уважал его, Гердар же был новой картой, разыгрываемой Рейтмирами – пока она казалась не больше десятки, да к тому же с помятыми краями.

– Нам нужно разрешение на пересечение пролива Яра, – уточнил Рем. – Корабль мы снарядим самостоятельно.

Гердар сел полубоком, зажег сигару. Ран снова почувствовал зависть: его сигареты остались в кармане куртки, которую ради поездки пришлось сменить на шерстяное пальто.

– Я уже говорил, что разрешение на пересечение пролива дает морское министерство. Почему вы пришли ко мне? – Гердар изобразил почти что искреннее недоумение.

Брат продолжал притворяться океаном спокойствия, но Ран практически слышал, с каким усилием вертятся шестеренки в его голове, как не хочется ему подбирать слова и держаться этих чертовых правил. Ну да, за маской льда прятался огонь и не так уж много хитрости, мог бы – Рем просто прижал всех к стенке да заставил принять условия силой.

– Дан Рейтмир, будем честны: решения морского министерства – это ваши решения. Мы все прекрасно понимаем, что происходит на самом деле. Кажется, дан Кольван даже рассказывал, что прибыль от первой партии проданных в Кирии товаров с трудом покрыла «пошлину». Откуда корабли у бедной вдовы дана Лингара тоже все знают. Соглашусь, ее «знания» достойны и не такого.

А Рем заговорил как отец: с легким, но выразительным нажимом, обнажая правду и демонстративно преподнося ее, буквально тыкая под нос.

– Хорошо, дан Алван, – Гердар заговорил подчеркнуто вежливо. – Давайте еще раз обсудим предложение вашего отца. Что вы собираетесь перевозить, с какой периодичностью, в каком количестве?

– Обычные предметы быта. Кирия до сих пор не восстановилась и во многом нуждается. Все позиции будут задекларированы. Как часто? При наличии заказов. Объемы тоже зависят от этого.

Слова так и отлетали от зубов. Интересно, Рем придумал ложь сейчас или заготовил заранее? Он говорил легко, уверенно: уже и не скажешь, что обычно этот парень цедит слова с такой неохотой, будто они – монеты в кармане бедняка.

Ран подлил себе кофе и поерзал в кресле, устраиваясь поудобнее. Игра затянется.

– Полагаю, подобное прошение может быть рассмотрено любым служащим. Среди «обычных предметов» ведь нет лекарств, алкоголя, табака и оружия?

– Учитывая положение Кирии, вы прекрасно знаете, в чем она нуждается.

Послышался тоскливый вздох – это Второй подал голос, как всегда, едва речь заходила про островное государство. Свою жизнь он провел в Кирии, и случившееся с ней вызывало у него едва ли не вой.

Пятнадцать лет назад ленгернийцы перешли пролив Яра, чтобы захватить богатые месторождения Кирии. Ленгерну острова сдаваться не хотели, война длилась шесть лет, пока не закончилась серией бомбежек, которые превратили кирийские города в пепел и пыль. До сих пор жизнь там была – сплошное выживание. Зато ленгернийцы получили свои месторождения.

На островах не хватало примерно всего, и торговцам из Ленгерна даже ветошь удавалось продавать втридорога. Конечно, отец мог последовать их примеру, но Ран знал о его делах достаточно, чтобы сделать ставку – тот хочет возить изготавливаемое на его заводах оружие. Чего у кирийцев было с лихвой, так это ненависти, и словно пороховая бочка, она нуждалась только в быстром чирканье спички, а у отца этих «спичек» производилось по сто тысяч ежегодно.

– Если я верно понимаю, наличие «заказов» сейчас поставит всю торговлю под угрозу потом.

Гердар затушил сигару и принялся настукивать по столу мелодию. Каждый удар напоминал звук, с которым работает счетная машинка, и Ран буквально слышал, как такие же вычислительные операции идут в голове Рейтмира.

– Нет, – Рем ответил тоном, словно услышал детскую глупость – снова один в один, как умел отец. Однако тот после короткой паузы всегда продолжал речь, а вот пауза Рема затягивалась, и меркла вся сила короткого, насмешливого «нет».

– Дядя, вы же видите положение дел не хуже нашего, верно? И если так, вы знаете, что наше предложение отвечает и нашим, и вашим интересам, – Ран расплылся в улыбке, нарочито медленно выливая из кофейника остатки. Официант дернулся с таким видом, словно за невнимательность к гостю его могли высечь.

Что там за интересы и положение дел Ран мог только фантазировать – это был выстрел вслепую и надежда, что глупая гордость не позволит Гердару спросить.

– Интересы Адванов вам не важны? – тише уточнил тот и отодвинул ворот рубашки, словно от одного упоминания правящего дома ему стало душно.

Первый зарычал, зарыл землю лапой. На эту фамилию он реагировал особенно остро, но свято хранил тайну, связана ли его прошлая жизнь с ними. Так или иначе Алваны и Адваны были связаны точно: не только четырьмя буквами – еще одними «пра». И, конечно, у каждой семьи имелась своя правда.

Прошло уже больше восьмидесяти лет, а историю двух братьев до сих пор разбирали да выискивали, кто виноват и кого ненавидеть правильнее. Естественно, настоящего интереса к прошлому не было – так потомки выстраивали стену из противоречий, чтобы спрятать за ней борьбу за власть. Ряды кирпичей все множились: форма правления, права и свободы, судьба магов, военная экспансия – хорошая такая получалась стена, многие действительно считали, что Алваны и Адваны представляют собой два пути развития государства, но Ран иллюзий по поводу своих родственников не питал.

Все Адваны были костью в горле отца. Именно они создали союз городов, который затем превратили в империю, и к их роду так и лепили одно «самый» за другим: самый богатый, самый благородный, самый сильный… Отец все пытался проглотить эту кость, не желая выплюнуть да успокоиться, и ей же заставлял давиться всех в семье.

– Важнее всего – империя, – отчеканил Рем таким голосом, что едва не впечатал слова в воздух – а следов точно не осталось? – Вы знаете, какой налог с торговли идет в бюджет. Мы хотим его поддержать.

– Вам не дадут торговой лицензии.

– У нас уже есть лицензия. – Рем улыбнулся едва-едва, но и ответ, и улыбка покоробили Гердара: перед ответом ему понадобилось взять паузу.

– Как насчет небольшой прогулки, дорогие племянники?

Он навесил на лицо показную улыбку, при которой жесткие складки у рта становились только глубже, и сделал охране знак рукой, чтобы та шла в отдалении.

– С удовольствием, дядя, – лицо Рема напоминало гримасу.

Устал держаться положенного тона? А это он еще хорошо справлялся. Не то чтобы Ран не верил в брата – просто его сила была не в словах. Тот сам признавался, что на подобных встречах чувствует себя цирковой собачкой на середине круга, которую заставляют быть маленькой, красивой и лаять по команде, а она такой не является, да и лаять не любит.

Не одеваясь, Гердар вышел в примыкающий к ресторану сад. Тот не сдался холодам и цвел вопреки всем законам. По краям стояли тоненькие яблони и груши, и белые бутоны наполняли воздух сладковатым ароматом – еще совсем тонким, будто они сами не верили, что обманули природу. Беседки укрывали ветви акаций и сирени, вдоль каменных дорожек тянулись линии тюльпанов. А вот последние вели бой с посмевшими посягнуть на законы природы – успешно, и так и остались торчать зелеными палками. Какого-нибудь мечтателя или фантазера атмосфера сада заставила бы думать, что он, прыгнув в лето, очутился в лесу или парке – и Ран сам позволил себе поверить, но затем увидел высящийся над кронами ряд зданий-монолитов из стекла и бетона, идущие за ними шпили и башни старого города…

«Хватит глазеть», – фыркнул Первый.

«Жалко, что ли», – так же ворчливо откликнулся Ран.

Дорожка вмещала только двух человек, и он шел, уткнувшись взглядом в спины Рема и Гердара. Они яро перекидывались словами, будто отбивали подачи и от силы удара зависел исход игры. Хотя это походило на правду, вот только подача Рема слабела с каждым ударом. Нет, голосом, силой взгляда, непоколебимым выражением лица он вполне походил на достойного соперника, однако отец так и не смог научить его видеть поле.

Рем забыл, что про жадность Гердара известно чуть ли не каждому – давно пора было повысить оплату и сказать не намеком, а прямо. Еще Рем забыл, как подшучивают про самолюбование – стоило надавить на то, что Рейтмиры заслуживают большего и в союзе с Алванами они оставят Адванов позади. Еще, пожалуй, можно было вспомнить какую-нибудь из упущенных сделок Гердара, намекнув, что старший Рейтмир прозорливее. Ничего из этого Рем не сделал, но терпения у него оставалось все меньше, и рука скользнула к поясу – туда, где была пристегнута кобура.

«Да, да, да», – радостно скакал Первый, но Ран не мог дать волю ни ему, ни Рему. Отец хотел другого.

– Дан Рейтмир.

Тот повернулся. Ран медленно снял очки и зацепил дужкой за петлицу жилета. Зрением он обладал отменным, просто затемненные стекла помогали прятать глаза от посторонних. Ему было приятнее, когда его принимали за придурка, даже зимой не снимающего темных очков, чем когда, приглядевшись, понимали, что не в порядке не его мозги, а он сам.

Это был еще один подарок от зверя: темная медь волос давно превратилась в огненно-красный, да и синева глаз – тоже в красный. Ран порой спрашивал себя: каким бы он стал, не открой дверь той комнаты? Ответа не было, а вот влияние чужой души и магии было, и от него настоящего остались крохи – даже нищим на смех.

Впрочем, в таких вот случаях, как сейчас, взгляд красных глаз шел только на пользу. Вместе с этим приходил Второй, а этот шельмец знал, что сказать, как сказать, какую интонацию взять – и даже как положить руки, чтобы добиться своего.

Ран специально взял паузу, давая Гердару наглядеться. Он улыбался легкой, открытой улыбкой и даже повертел головой, буквально выставляя себя напоказ.

– Так это правда, ты – тот… – Рейтмир не закончил, забыв все свои вежливые словечки, но и на повторение чужих оскорблений не осмелившись.

Правда, правда! Отец не делал из Рана тайны, но зверинец у него был большой – уследи за каждым. Другие главы домов шли тем же путем – слуг кромсали разве что, а не детей.

– Да, дядя. – Ран широко улыбнулся, слушая, что нашептывает Второй. – Кажется, ты удивлен сейчас? Я тоже был удивлен, когда ты отказался от договора, который твой отец практически заключил с моим. Чего же тебе не хватило? Денег? Возьми! Уважения? Оно было, но закончилось, когда ты струсил перед Адванами. Мы ожидали от Рейтмиров большего. Не устали плясать под их дудку?

Гердар скривил губы в пренебрежительной улыбке:

– Что же, сожжешь здесь все? Или горло мне перегрызешь, если я откажусь?

Первый радостно захихикал, уже предвкушая «танцы». Рану хотелось бы сказать, что «сожжешь», «перегрызешь» – преувеличение и выдумка, но это было бы наглой ложью. Бывало. По-всякому. Ради этого к нему и привели Первого.

Рану всегда приходило на ум сравнение с лампочкой: ее вставили внутрь, и когда она была включена, появлялся Второй – его наставник. Но чаще лампочка оставалась выключенной, а в темноте блуждал Первый. Он давно сорвался с цепи и ушел на охоту.

– Нет, – Ран скромно улыбнулся, пожал плечами. – Зачем? Я хочу предложить…

Сад накрыл вой сирены, не слишком громкий, но дребезжащий, как старый будильник. Так оповещали о пожаре – не о каждом, конечно, только о тех, которые вышли из-под контроля. Хотя с распространением газовых плит в домах они перестали быть редкостью.

«Пожар».

Сначала Рану захотелось фыркнуть на Второго: будто он сам не понял! – а потом он увидел, что в коротком слове спрятана большая идея. Время дипломатии прошло – момент был безвозвратно упущен. Теперь условия следовало диктовать с позиции силы. Этот язык в Норте понимали независимо от положения и статуса.

– Знаешь, дядя, откуда доносится звук? Если солнце у нас там, – он ткнул пальцем в желтоватое пятно под серым маревом облаков, – это восток. Значит, с севера. А что у нас на севере? Эм-Нор, красивый район богачей. Мы живем там. Вы тоже. И это не вопрос.

Какую-то секунду на лице Рема отражалось удивление, но Гердар, точно крыса перед дудочником, слушал каждое слово, не глядя на старшего Алвана.

– Вот бы знать, какой дом горит! Лишь бы не твой, да, дядя? У вас такие красивые балконы, – мечтательно протянул Ран. – Особенно тот, с зеленью. С маленьким столиком, за которым она так любит сидеть теплыми вечерами, смотреть вдаль или читать. Какой был бы кошмар…

Гердар держался: не дрогнули руки, не дернулись уголки рта – даже задержать взгляд дольше положенного он не посмел. Только на виске набухла синяя вена, но это казалось самым ярким знаком.

Где дом Рейтмира, Ран знать не знал. Про его балконы, кто такая «она» – тем более. Это был второй удар вслепую, а ставку он делал на то, что Рейтмиры, как и вся аристократия, живут в Эм-Норе и что у Гердара, вроде бы, есть жена. Она вполне могла любить «смотреть вдаль или читать». Женщины в Норте сплошь страдали от меланхолии и сплошь любили зелень на балконах: это стало модой, так что особая смелость для ставки не требовалась, – и Гердар тут же проиграл.

– Кто такая «она»?

Но признаваться в проигрыше он не хотел. Что же.

– Наверное, она выбежала на балкон, едва зазвучала сирена. А может, это не газ, а может, это магия огня? Как же страшно! Он такой беспощадный, такой скорый на расправу. Пшик – и полыхает целая улица.

– Что вы задумали? – голос Гердара перешел в змеиное шипение.

Охрана так и стояла поодаль, ожидая приказа хозяина, однако, что-то уловив в его позе, она придвинулась: трое мужчин одинаковым движением положили ладони на рукояти револьверов. Рем последовал их примеру, но это было более легкое, естественное движение, похожее на рефлекс.

– Ничего. – Ран пожал плечами и достал из кармана приемник – пластину размером с ладонь с кнопками и цветными лампочками. Самая крайняя мигала через равные промежутки времени – один непросмотренный сигнал. – Пришедший сигнал – это не подтверждение начавшегося пожара. Ответа от меня не ждут. И, конечно, это вовсе не магия, и никакие маги не пойдут дальше, если я разозлюсь после неудачного разговора.

Будто танцоры, охранники снова двинулись синхронно – сделали пару шагов, посильнее сжали револьверы, наметили траектории. Первый тоже заворчал, зарыл землю лапой. Его хотелось отогнать, но Ран забыл сказать, что ту лампочку он выключает сам – и сам же сейчас зовет Первого, направляя сделку к тому, что вместо разговора будут «танцы».

Рем демонстративно щелкнул курком. На доли секунды Ран засомневался: это в нем говорила любовь к дракам или он включился в игру?

– Все это ничего не значит, – ледяной тон брата казался идеальным дополнением к словам Рана. – Алваны умеют получать отказы, не переживайте, дядя.

– Чего вы пытаетесь добиться? – И все же Гердар поднял руку, давая охране знак остановиться. – У вас нет магов. Где вы их взяли, из клеток, как Адваны, достали?

Окончание резануло слух: Ран попросту не знал, про какие клетки идет речь, но расспросы были последним, чем могла закончиться эта беседа. Он наигранно рассмеялся:

– У нас свои секреты, у них – свои. Можешь просто посмотреть на меня.

Подвинувшись, Ран позволил Первому явить себя. Он поднял раскрытую ладонь: по ней пробежали искры, собрались в пламя. Оно, как прирученное, закружилось по спирали и так же быстро исчезло. Первый заворчал – за подобные фокусы он бы и Рану голову откусил. Танцы, танцы пора начинать, а не эти чертовы «па» делать.

«Переходи к делу», – скомандовал Второй, скрываясь в тени и снова уступая дорогу Первому, продолжающему выть, что его лишают танцев.

– Но сейчас секреты ни при чем, клянусь, дядя. У огня хозяев нет, а случайности порой случаются. Лучше вернемся к делу. Так что, дорогой дядя, ты готов принять наше предложение?

Помедлив, Гердар процедил:

– Хорошо.

Сирена уже стихла, но он все смотрел на север, думая об увитых зеленью балконах и о «ней».

«Что хорошо? Нападаете? С чего ему сдерживать обещание, когда вы уйдете?» – Первый все ворчал и ворчал. Конечно, смысл в его словах был: одно «хорошо» не могло стать гарантом. Однако документы в таких сделках не подписывали, а прямые угрозы или драка превращали уговор в уличные разборки. Гердар верно оценит выгоду, просто придется еще раз напомнить ему расчеты.

По лицу Рема пробежала такая же тень разочарования, как у Первого, было отчетливо видно, с каким усилием он заставил себя убрать руку с револьвера и заговорить:

– Через десять дней право перехода пролива Яра будет дано Альтеру Алвану.

А вот в эту часть плана отец не счел нужным посвящать Рана. И каким это образом ему удалось привлечь на свою сторону другую ветвь Алванов, забытую, скитавшуюся по миру и худо-бедно ведущую торговлю? Кажется, одно время Альтер даже имел с Адванами какие-то дела. Тень отца за ним увидят не скоро.

– Два процента от выручки он будет жертвовать приюту Ланы Рейтмир.

Рем улыбнулся, показывая, что о бухгалтерии Гердара ему известно все. Он сделал шаг к дяде: то ли угроза, то ли сердечное прощание; раскрыл руки: то ли прихлопнет, то ли обнимет – и, круто развернувшись, зашагал к ресторану. Гердар сразу схватил свой приемник и яростно тыкал на кнопки, ожидая ответа – мигания лампочек в заданном порядке.

– Случайность, говоришь? – уточнил Рем, едва они отошли от ресторана на десяток шагов.

– Мне повезло, – Ран улыбнулся. – Рейтмир – мелкий жук, его нужно было прижать к ногтю.

«Говорить с ним следовало тебе», – заметил Второй, но Ран только отмахнулся. Будто бы ему дали такое право. Будто бы многие хотели говорить с таким, как он.

– Еще не прижали. Он все забудет, но мы напомним.

Первый рыкнул и запросился вперед, уже готовый жечь и рвать. Поднявшийся ледяной ветер не умерил его пыла. С этим вообще мало что справлялось.

1.5. Захватчики и проигравшие

В Алеонте не любили снег: с ним приходили ветра и холода, с которыми жители юга совсем не умели бороться. Снега в городе не было уже три года, и в этот раз, помимо холодов и ветров, он привел Их.

Голоса, кричавшие, что Они с позором уйдут, смолкли через неделю. Бои закончились через две. Если кто и навлек позор, то это Алеонте, впервые сдавшийся.

Четыре века город-государство терпел нападки со стороны северных и южных соседей и ни разу не проиграл. Говорили, это из-за верности жителей родине, из-за их тяги к свободе. Считавших, что секрет победы в том, что соседи отказались от магии, а Алеонте – нет, было меньше, их не любили слушать, но, наверное, они оказались правы. Ленгерн объединился, взял магию под уздцы и с новыми силами двинулся войной на восток, на запад, на юг – и шел он широкими уверенными шагами, оставляя после себя кандалы и кабалу.

И вот эти ленгернийцы стояли перед Арло, а он разглядывал их неприятные белые лица, светлые волосы, черные мундиры. Ударом по груди его отогнали назад, в линию, хотя он пытался выйти вперед, показывая, что из четырех братьев главный – он.

Так наказал перед смертью отец. На самом деле Арло был вторым принцем, но Альвар не отличался крепким здоровьем – и умом, хотя об этом старались не говорить.

Северные псы не таились и обсуждали будущее пленников прямо при них. Двое стояли совсем рядом:

– Алеонте не простит, – сказал один.

Хоть они и были одеты по-военному, на солдат не походили: такие холеные руки и самодовольные лица Арло видел только у городских аристократов.

– Дан Адван не простит, – без тени колебаний заметил второй и дал солдатам знак: – Свяжите, заткните рты и посадите в кузов. Мы уезжаем.

– Ой, – пискнул Эрике, младший, и по штанам поползло темное пятно.

От стыда хотелось закрыть лицо руками. Наставник говорил, у них нет права на страх: они принцы, они защитники города. И что, что самому старшему двенадцать едва исполнилось? У смелости нет возраста. Это тоже были слова наставника, и больше всего стыда Арло испытывал из-за себя: его оставили за старшего, а он не справился.

Все знали, что такое «мы уезжаем». Северные псы не только вернулись к магии, они изучали ее, точно она была подопытным зверем, а для этого они забирали владеющих магией. Не всех, конечно, некоторые способности интересовали их больше, но привилегий за благородное происхождение ленгернийцы не давали.

– Хватит! – Арло выпрыгнул из ряда, зная, что если позволит себе более медленное движение, сил у него останется только на шаг назад. – У них нет и не будет магии! Вся сила передается первому сыну.

Арло заставил себя вложить во взгляд презрение и указал на Альвара, в счастливом неведении надувающего пузыри из слюны.

– Нормальному сыну, – уточнил Арло и хлопнул себя по груди. А ведь наставник учил говорить правду. – Заберите меня, а их оставьте, вам нужен только я!

– Нет, – снова пискнул Эрике, сжимая коленки.

Один из тех, в мундире и с холеными руками, улыбнулся: улыбка была хищная-хищная, больше похожая на оскал. Подобную Арло видел, когда отцу привезли волка, а тот яростно бросался на прутья клетки. Его чучело выставили в трофейном зале, но даже смерть не стерла оскала с черной морды.

– Мы должны ехать. Заткните его.

Еще один знак рукой: вперед, подняв ружье, выступил пожилой солдат. Перед лицом мелькнул приклад, и Арло нырнул в боль.

После того дня у него остались шрам, мечта вернуться на теплые берега Алеонте и клетка.

2. Прошлое и будущее

Ран рывком сел и положил ладонь на грудь. На ней опять алели царапины: то ли своей рукой он хотел вынуть чужую душу, то ли пытался достать свою и оставить место другому, а может, это другой рвался наружу.

«Нет, не я», – лениво откликнулся Первый.

– Но сон твой, – ощущение реальности увиденного еще не спало, и вместо обмена мыслями Ран заговорил вслух, точно зверь стоял рядом, да и зверем уже не был.

«Думаешь, я – тот писающийся мальчик?»

Фарс Первого ощущался так же явно, как холодный ветер, заглядывающий в наполовину открытое окно, или жужжание дурехи-мухи, проснувшейся раньше времени. Ран все прижимал руку к груди, будто мог дотянуться до духа и стребовать с него правду. Обрывки старых мыслей, мимолетные образы – подобно заевшей мелодии, они всегда крутились на краешке сознания, но столь ярких видений у Рана еще не было. Конечно, он хотел узнать своего зверя, хотя тот никогда не открывал двери больше положенного, неустанно напоминая, что они просто двое заключенных, скованных одной цепью, не более.

«Нет, тот, что постарше», – откликнулся Ран и, подойдя к окну, открыл раму до конца.

Ему принадлежал целый этаж – чердак. Отец говорил, так нужно, чтобы не мешать другим: получив зверя, Ран ходил по ночам и подвывал, словно сам стал зверем; вырывалась из-под контроля магия. Только внутри все давно улеглось, а места в доме он так и не получил, оставшись выгнанным во двор псом.

Нет, на чердаке было хорошо. Дальнюю стену от пола до потолка занимали газеты и книги – уже пожелтевшие, потрепанные, но с приятным ароматом старой бумаги. Рядом выстроились в ряд целых семь граммофонов – все модели популярной некогда марки «Братья Рейр» – и один патефон. Дед любил музыку, а отец подхватил его увлечение – это было единственной слабостью, которую он позволял себе. Книги и граммофоны отделяло пестрое покрывало, висящее подобно флагу. Рем говорил, что чердак больше напоминает цветастый шатер кочевого народа оша. Хотя осматривая вторую часть: сваленную в кучу одежду, вынесенную с кухни еду и посуду, покрытый пылью подоконник, брат многозначительно кривился, взглядом передавая более меткое – «свалка».

«Может быть», – нехотя согласился Первый, скрываясь в тени.

«Мне жаль. Сложись иначе, мы могли быть знакомы».

История из сна была проста. После революции Ленгерн распался на отдельные города-государства, просуществовал в таком виде шестьдесят лет, затем Кион и Норт – культурный и промышленный центры – объединились и войной пошли на другие города, силой присоединяя их к новому Ленгерну. Финальным аккордом, который должен был продемонстрировать силу возродившейся империи, стала попытка выйти за прежние границы. Ленгерн напал на южный Алеонте, и город пал, не прошло и месяца. История гласила, что четверо принцев погибли под завалами разрушенного дворца, но… О том, что творилось пятьдесят лет назад, предпочли забыть: и о кровавых войнах, и о кабальных договорах, и об экспериментах с магией.

«Мы и так знакомы, чертов ты северный пес», – Первый рассмеялся хриплым, лающим смехом, который отдавался в голове подобно раскатам грома.

«Почему ты поделился со мной сейчас?»

Первый опять затаился, он стал Вторым, и вместо смеха послышалось уверенное, четкое:

«Ты знаешь».

Ран действительно знал. И хотел другого ответа.

Ловцам духов было известно: если в одно тело поместить две души, сломаны будут обе – уже никогда не переродятся, а помимо этого, сократится срок жизни носителя. Об оставшемся времени не мог сказать никто, но с каждым месяцем груз второй души становился все больше, он уже сравнялся с собственным весом – только и можно, что волочь за собой, а скоро станет так тяжело, что останется камнем пойти на дно. Интуиция, намеки Второго и шепотки видящих духов подтверждали, что осталось немного. Но громче о том, что рушится душа, говорило тело: странными снами, потерей контроля, растущей тяжестью в груди.

Ран даже не спорил – а как тут поспоришь? Правила игры он принял давно, прекрасно зная, что не ему их менять, и все, что остается – держать голову да не захлебнуться потоком раньше времени.

«Мне жаль, – искренне добавил Второй. – Я не оставлю тебя на той стороне».

Ран изобразил улыбку и вернулся в кровать, но едва тонкое одеяло коснулось подбородка, зазвучал будильник. Он звенел всем корпусом, издавая резкий противный звук, и день ото дня ненависть к нему только росла – куда уж больше, казалось бы.

«Немного осталось». – Первый вернулся и, конечно, свое ехидство прихватить не забыл.

«О таких плюсах я не думал», – Ран покивал ему и нехотя слез с кровати.

Для отца обязательной традицией был завтрак в семь утра. Мало того, что это давно набило оскомину, так еще и говорить порой требовалось: вот как сейчас, когда следовало обсудить разговор с Рейтмиром. Вчера отец отсутствовал, хотя вряд ли он еще чего-то не знал. Порой казалось, прошлое и настоящее он умеет читать буквально по движению воздуха – такой проницательностью он обладал.

Ран спустился в столовую. Картина немногим отличалась от предыдущего утра. Во главе – отец, уже в жилете и пиджаке, будто домашней одежды у него нет вовсе, неизменно с прямой спиной и острым взглядом – зачем вообще на столе ножи? По правую руку – Рем. Он хотя бы позволял себе носить рубашку из более мягкой, чем у выходной, ткани, но Ран ни разу не видел, чтобы брат зевал или тер глаза, чтобы у него появились мешки – любая тень, отличающая от машины. Впрочем, как Рем смазывает шестеренки, он тоже не видел. А вот толстячок-слуга блеклым взглядом невыспавшегося человека напоминал самого Рана, хотя это не мешало ему ловко прислуживать за столом. Будь мать здесь, своей мягкой улыбкой она бы разбавила этот парад хмурых героев, но уже второй месяц она отдыхала на минеральных водах, леча желудочные боли.

Ран с удовольствием набросился на яичницу, бекон, вафли, пока отец и Рем медленно попивали кофе. Завтракать они не любили, но какого-то черта придерживались традиции собираться ежедневно в семь. Когда кофейник опустел, а слугу отпустили, Рем доложил, как прошла встреча с Гердаром Рейтмиром.

– Трус, – это была единственная оценка, которую позволил себе отец. – Реман, узнай, запустил ли Рейтмир делопроизводство, и сделай пожертвование в их приют, скажем, на десять процентов, в качестве аванса. Хватит угроз, обиженные союзники хуже врагов.

«Как заговорил», – фыркнул Первый.

Отца и правда будто подменили: раньше оставлять обиженными он не боялся и ради успеха задумки не брезговал любыми методами.

«Он хочет большего, – пояснил Второй. – Теперь он будет действовать иначе».

– Хорошо, – кивнул Рем. – Что мы собираемся возить?

Ран оторвал взгляд от тарелки. Брат не менял выражения, не показывая ни интереса, ни обиды, что отец не дал ответов раньше и заставил заключить сделку буквально на воздух. В этом тот остался прежним: говорил немного, а задания давал охотно – и крутись как хочешь.

– Оружие, – отец улыбнулся, повернувшись к окну и прищурившись на солнце, забывшее, что в Норте ему не положено светить так ярко.

Рем кивнул. Тоже не поверил, что отец решил заделаться честным торговцем, и догадался, о чем говорит с Гердаром на самом деле.

– Отец, я хотел повторить вам, – начал Ран, – слова Рейтмира. Он сказал, что у нас нет магов, и удивился, откуда мы их взяли – как Адваны достали из клеток? Думаю, это важно.

Хоть отец и сидел неблизко, Ран отчетливо видел, как расширились у него зрачки. Он прижал руку к голове, кивнул каким-то своим мыслям.

– Зайдите ко мне в полдень, – обронил отец, вставая. – Я хочу кое-что проверить, а затем мы обсудим, что делать дальше. У меня будет поручение для вас обоих.

Прежде чем выйти, отец задержался на Ране взглядом и улыбнулся, словно довольный котяра. Похвалой или одобрением это не было – исправно работающий инструмент хвалить не принято.

***

У отца всегда пахло кофе, сигарами и книгами. Каждый из этих запахов Ран любил, но в кабинете они почему-то отдавали горечью на языке.

Ран и Рем еще не опустились на стулья, отец уже начал:

– Как я сказал, мы наладим торговые связи с Кирией. Кроме этого, мы будем направлять на острова гуманитарную помощь. Делать это необходимо не от имени Альтера – от твоего, Реман.

Ран наблюдал за отцом, восседавшем в массивном кресле, подобно королю на троне, и по взглядам, по позе, по тону пытался разгадать его замыслы. Он ухватился за Кирию крепче, чем утопающий – за деревяшку. Хотел открыть там свои заводы? Долгий и странный путь. Стремился кого-то из семьи сделать наместником на одном из островов? В этом была польза, но назначением занимался секретарь по делам колоний, преданный Адванам до мозга костей. Все указывало на то, что отцу нужно восстание – он хотел показать несостоятельность их управления?

– Мы никогда не проявляли к Кирии интереса. Это вызовет ненужное любопытство, – заметил Рем.

Отец благосклонно кивнул ему:

– Верно. Поэтому ты, Реман, возьмешь в жены кирийку. Она так давно оставила родину, воспитывалась по ленгернийским традициям, но доброе сердце не позволило ей забыть дом, – отец заговорил певучим тоном умелого рассказчика. – Конечно, сначала она боялась, молчала о том, что помогает – ты узнал об этом и поддержал жену, а затем вместе с ней отправился на острова, чтобы познакомиться с ее родными и своими глазами увидеть, какая помощь требуется. Да, благотворительностью мы прежде не занимались, но ты другой, а я, конечно, не имею права препятствовать твоим добрым намерениям.

Из горла вырвался похожий на рычание смех – это вылез Первый, от вида изумленного лица Рема начавший бесноваться. Так быстро эта глыба оттаяла и превратилась в растерянного мальчишку, который, как в детстве, сидел перед отцом и искал в себе силы оправдать его надежды, даже если сами замыслы вставали поперек горла. Но если раньше, чтобы отринуть эмоции, собрать волю для «Да, отец», ему требовалось время, а иногда и розги, сейчас Рем стер растерянность с лица уже в следующую секунду. Послышалось то самое:

– Да, отец. Кто она? Она знает о… Настоящих замыслах?

– Она тебе понравится, Реман, – жесткий тон сделал ответ похожим на приказ. – Ее зовут Эльста, и хоть она действительно последние семь лет жила в Ленгерне, ради свободной Кирии она готова на все. Позаботьтесь об этом вместе.

– Свободная Кирия? – повторил Ран.

Второй тоскливо вздохнул, рука сама потянулась вверх и прикрыла левую щеку. Ран подглядел в чужих воспоминаниях, что у того на щеке было клеймо, и за прикосновением к нему он прятал раздумья, стыд или горечь.

– Да, – просто ответил отец и сделал длинную паузу, по которой казалось, что продолжения не будет, но он все же соизволил добавить: – Народ заслуживает свободы и равных прав, а колонии – независимости.

Первый хохотал и улюлюкал, и Рану хотелось того же. Как приторно звучало! Говорящий о свободах сам возвел вокруг себя подобную Ленгерну империю, и ни конституций, ни законников в ней не было. Отец забыл добавить, что его интересовало другое «заслуживает»: что получит дом Алванов.

– Да, отец, – повторил Рем. – Что-нибудь еще?

– Реман, можешь быть свободен. Киран, останься, – отчеканил отец, и Рем немедля вышел. – Киран, у меня для тебя особое задание. Ты отправишься в Кион, но я не знаю, что будет дальше – тебе придется решать самому.

«Роскошь». – Ран шикнул на Первого, хотя словам отцам был удивлен не меньше.

Тот устремил взгляд на старинную карту на стене. Она изображала Ленгерн до первой революции, но Норт и Кион – две точки на морском берегу – существовали и тогда. Разница заключалась в том, что обозначающей столицу звездочкой раньше был отмечен Норт, а сейчас ее получил Кион.

– Слушай внимательно, Киран. – Отец так и не смотрел на сына, продолжая разглядывать карту. – Корабли Рейтмиров перевозят груз Адванов. Я видел документы: его страхуют на миллионы линиров.

Ран подался навстречу, ловя каждое слово. Если интуиция и существовала, сейчас она роптала и слушать не хотела, заранее говоря, что хорошим дело не кончится. Другого от задания, в котором замешаны Адваны и грузы на суммы, знакомые не каждому богачу, ждать не стоило.

– Что они перевозят, никто не знает. Это первое. Адваны продолжают эксперименты с магией, хоть и используют только добровольцев. В большинстве своем маги не возвращаются, а что это за эксперименты, никому не известно. Второе. За последние тридцать лет Адваны открыли несколько научных центров в Атаре и его окрестностях – слишком много для этого никчемного города. Города на границе с Баларом, к тому же. Это третье. Про какие клетки говорил Рейтмир, я не знаю. Вероятно, добровольцев нет – это ложь Адванов. Четвертое. Найди для меня ответы.

Адваны, Адваны, Адваны. Отец все не менял пластинку. Он говорил, что они выбрали путь автократии, военной экспансии, сокращения прав и свобод, монополий, но такими их видел только он. Да, войны продолжались, спорить с этим не стоило, но именно Адваны получили звание «светлых умов», их стараниями наука и техника шли вперед, все передовые разработки принадлежали им. Звучало слишком хорошо, и Ран тоже не верил, что на этом небе нет облаков, но паранойей отца он не был заражен.

– Ты подберешься к Аларту Адвану. Ему шестнадцать, и он сбежал из дома – почему, снова неизвестно. Он считает, что обманул всех, никто не знает, где он, но по приказу семьи ему подыгрывают. Младший Адван поступил в школу и живет по поддельным документам. Возможно, он увидел что-то, что шло вразрез с его убеждениями, и он сбежал. Узнай.

– Я слишком приметен.

Отец закатил глаза и демонстративно фыркнул:

– А мне казалось, ты убежден, что очки скрывают тебя. Эта та школа, где подобным тебе не удивляются. Чандера сейчас работает там, она поможет приблизиться к мальчишке.

Первый радостно взвыл, заскакал. Он любил Чандеру. Ран тоже любил.

– Родители не приставили охрану к своему сыну?

– Ты предлагаешь, чтобы я сделал работу за тебя? Слушай, смотри, узнавай. Это твое дело, Киран.

«Молчи», – предостерег Второй, когда резкий ответ уже был готов.

– Если понадобится, – отец продолжал, – уведи Адвана. Узнай, что знает он. Что не знает – заставь захотеть узнать.

– Хорошо, а после? Его будут искать, и когда найдут, они поймут, кто я.

Отец вздохнул:

– Киран, ты умеешь работать и не нуждаешься в моих инструкциях, поэтому не задавай глупых вопросов и берись за дело. Если что-то будет угрожать нашей безопасности, заставь мальчишку замолчать. Даже если навсегда. Он не так важен Адванам, как старший сын, на нем уже стоит клеймо «не такого». Ты отправляешься на следующее утро после помолвки Ремана. Возьми документы с моими подписями, деньги и верхолет. – После каждого предложения отец делал в блокноте пометку.

«Роскошь», – повторил Первый, но уже с удовольствием. Сбежать из Норта ему хотелось не меньше. Правда, столица была хуже: Норт хотя бы не прятал свое хищническое лицо, а показывал его через ветра и холода. Кион зеленел, пел журчанием фонтанов и гордо тянулся к небу резными шпилями, но жизни в нем не было – только выживание. Ладно, там хотя бы теплее. Тепло Ран любил, а его зверь – еще больше.

«Скажи ему», – велел Второй и сразу отступил, снова став ехидным Первым. «Хочу увидеть его лицо», – добавил тот.

– Пап, это мое последнее дело.

Говорить «папа» или обращаться к старшим родственникам на «ты» было не по этикету, но Ран решил поступиться им, надеясь хоть один чертов раз поговорить по-человечески.

Оторвавшись от записей, отец смотрел на сына всего секунду, не больше: достаточно для него, чтобы понять, что это не бунт, а заявление о смерти.

– Хорошо. Выполни его как полагается.

Первый скривился, рванул вперед, зарычал. Отец не повел и бровью – к проявлениям зверя он давно привык. Сделав глубокий вдох, Ран заставил Первого вернуться на место, но и у него из горла рвался рык.

Есть личное, а есть долг, и верно чувствуя границу между ними, точно это было инстинктом, отец всегда знал, как отделить одно от другого. Хотя что там отделять – все его личное умерло двадцать четыре года назад, и тогда свою жизнь он положил на алтарь служения дому: но не людям, а фамилии.

У отца была любимая жена, которая подарила ему наследника – Рема, но умерла при родах. И была вторая, из хорошей семьи, с хорошим приданым. Твердой рукой она вела хозяйство, а ее сын всячески старался угодить отцу, но любви у того не стало больше ни к ней, ни к нему. Ран всегда знал, что ему не дотянуться до Рема, и, конечно, ответ отца удивить не мог – хотя удивиться так хотелось.

– Как и всегда.

Ран встал, когда отец елейным голосом спросил:

– Разве я тебя отпускал? – он смотрел, склонив голову набок.

– Да, отец, что-то еще?

– Не забывай про правила, Киран. Ты можешь уйти, только когда разрешит глава семьи. Теперь ты свободен.

Семьи? Ран оставил и ухмылку, и вздох при себе, но Первый взвился: снова из горла вырвался рык, а губы против воли разъехались, по-звериному обнажая зубы.

Ран вышел, и по ту сторону на него лавиной хлынули воспоминания: как растет смуглый черноволосый мальчишка, но не меняется клетка, как его способность превращаться в зверя развивают и контролируют, а потом дополняют новой и как он все скалится и рвет цепи подобно волку, которого всегда вспоминал. Итог у них был схож: один стал трофеем в пышном зале, а другой – строчкой об успешно выполненном деле. Ран знал, что через месяц и он превратится в строчку, в трофей.

2.5. Покой и свобода

Рейн ненавидел революционеров, и это было мнение того, кто двадцать лет назад устроил революцию. Оказалось, когда стоишь у власти, все видится с другой стороны. Раньше борцам с Ири, сражающимся за независимость острова, он сочувствовал. Сейчас – видел угрозу: сепарация означала минус пять миллионов человек, тысячи гектаров урожайных полей и семьдесят процентов поставок древесины.

Открылась дверь зала. Голос секретаря ударился о высокие мраморные потолки и перешел в эхо:

– Кир Л-Арджан, к вам Киро и Лито.

Выступив за равенство, ирийцы-революционеры отказывались от принятого обращения «кир» и от фамилий, и называя их по именам, секретарь показывал уважение, однако сейчас это прозвучало так, словно он говорил о мальчишках, пожаловавших в кабинет отца. Впрочем, на мальчишек пришедшие не походили: слишком высокие, слишком крепко сложенные, со слишком большим количеством ожогов и шрамов на лице и руках. Хотя не нужно было их видеть, чтобы знать, на что они способны – вместе с Рейном Киро участвовал в революции, а его сын Лито буйным характером пошел в отца и даже обогнал его.

– Постарел, – протянул Киро, садясь за другой конец стола – слишком далеко для разговора не на повышенных тонах, – потолстел. Предал былые интересы.

Без разбега – сразу прыжок. Хорошо. Борьбу за независимость Ири Киро вел уже двадцать лет, но за это время Рейн не встречался с ним лицом к лицу – его оказалось недостаточно, чтобы забыть, как разговаривать с ирийцем.

– Да. Отменив грабительский хлебный закон – предал. Смягчив трудовое законодательство – предал еще раз. Дав вам двадцать пять процентов мест в Народном собрании – предал окончательно. Знаешь, Киро, я старался. Я шел навстречу, пока не понял, что вам не самоуправление нужно – вам сама идея борьбы нравится. Даже с таким расчетом я бы искал компромисс, но вы начали брать пленных и пытать их. Кое-кто дорогой мне оказался среди них. Выдать его вы отказались, поэтому время дипломатии прошло.

Киро не перебивал. Тоже постарел. Раньше он бы и слушать не стал – оборвал, обругал, проклял и сжег.

– Как будто вы не берете пленников, – рявкнул Лито. – Точно, не берете. Вы казните на месте.

Киро исподлобья посмотрел на сына, и тот замолчал, но плотно сжатые губы указывали, сколько брани он пытается удержать.

– Кто? – спросил старший ириец, постукивая пальцами по столу.

– Сын.

Этот паскудник всегда лез куда не надо. В тринадцать он бунтовал и едва не сбежал с добровольцами, записавшимися в ирийский освободительный корпус. В семнадцать – уже пересмотрел взгляды и улизнул с солдатами, сражающимися против революционеров. Злость нашептывала, что так ему и надо – может, выучит урок, но надолго ее не хватало, и от того, чтобы направить на Ири все войска, останавливало уже немногое.

– Жаль, – Киро равнодушно пожал плечами. – Мой брат умер за ту революцию, а твой сын умрет за эту. Какие шутки выдает жизнь.

Не забыв старых привычек, Рейн всегда носил с собой револьвер, да и за дверью ждала охрана. Что угодно можно было придумать, чтобы вышибить из Киро его дурные мозги, но такого желания не возникло. Это были старые счеты, дополненные новыми, – для финальных подсчетов они сойдутся вдвоем и без оружия.

Может быть, он и правда изменил тем идеям, за которые боролся двадцать лет назад. Но в огне Кирия горела достаточно, и теперь от него требовалось защитить покой в государстве и семье. Если цена этого – свобода одного острова, ее он заплатит.

3. Хозяева и гости

Ран не верил Второму. Тот все нашептывал: «Поговори с ней, она может знать о замыслах твоего отца больше». Ран знал, что это не забота, Второму хочется услышать про Кирию, но у него самого желания лезть куда не зовут было не больше нуля. Да и не нравилась ему Эльста – она слишком напоминала отца.

Наверное, странно было так думать про девушку, которая со всеми своими платьями, прическами и украшениями напоминала принцессу. Слуги от ее улыбок разомлели и всячески старались угодить. Идиотина Рем хоть и держался своего привычного образа куска льда, постоянно косился в ее сторону, купившись на милое личико и грудь, которую она подчеркивала цепочками да кулонами. Даже отец проявлял к девушке куда больше расположения, чем стоило от него ожидать. Всего за пять дней Эльста и ее наставница, одаряющая всех такими же ясными, светлыми улыбками, сорвали гнетущую вуаль, накрывшую дом после отъезда матери.

Но за всем этим пряталось что-то неприятное, неприглядное, и не надо было зваться знатоком душ, чтобы заметить, что каждый взгляд и каждый разговор – часть сделки; чтобы получить свое, Эльста готова играть в любые игры. Однако держать маску воспитанности, благочестия и доброты она умела отлично – всего краешек отошел, да и то Ран заметил это потому, что внимательность и усердие в него вбили ударами розог.

Помолвка состоялась, и в честь этого устроили большой прием. Дом наполнился чужими людьми: громкими, крикливыми, не дающими проходу, в пропахших духами пестрящих одеждах. Если что Ран и ненавидел больше переговоров, так это подобные приемы.

Единственное, что радовало хоть сколько-то – дом. Из патефонов лилась красивая мелодия, и пусть изредка слышалось, как игла царапает пластинку, это ничуть не портило музыку, а добавляло ей какого-то скрипучего очарования. Залы и комнаты украсили цветами, зеленью, и сладкие травянистые ароматы дразнили воспоминаниями о лете. Лучше всего был свет: мягкий, в меру приглушенный, чтобы создать ощущение тайны и сделать всех красивыми; чтобы напомнить, как в детстве в полумраке всегда поджидали рожденные фантазией приключения, яркие и будоражащие. Только фантазии остались в детстве, а вместо приключений пришла необходимость строить из себя достойного Алвана и между делом присматривать за гостями.

Прежде чем оказаться в зале, Рану пришлось пройти коридор с четырьмя портретами, и историю их семьи они рассказывали лучше любых хроник.

Мужчина с забранными в хвост медными волосами – про сходство с ним Рану не переставали напоминать – и золотоволосая женщина. Раз Алван, который некогда был Киразом Адваном, и Рена Рейтмир. Те самые «пра», связанные с Адванами и Рейтмирами. Их портрет выделялся на фоне остальных, как пятно света: яркими красками, точно они позировали в залитой солнцем комнате, счастливыми лицами. Наверное, так счастливы они были, потому что жили не в чертовом Норте и не в проклятом Кионе, а в южном Алеонте.

Следующая пара напоминала чету солдат: военная выправка, суровые лица. История решила стереть их имена: они выступали против объединения городов-государств, а затем – против войны, однако их назвали не борцами за свободу, а диссидентами. Но Алваны помнили, помнили и чтили, преподнося дело пары как то, что следует продолжать. В свете борьбы против Адванов, конечно.

Еще одна пара – настоящие хитрецы, судя по виду. Если старший сын Раза и Рены выбрал путь политической борьбы, то младший хотел выиграть иным путем. Поговаривали, что обладателем военных заводов и железных месторождений он стал благодаря незаконной сделке, но, конечно, Алваны не признавались в этом и преподносили его историю как путь борьбы и превозмогания.

И последний портрет – отец с первой женой. Ран не знал, как может мать спокойно смотреть на него – сколько же сил понадобилось воспитательницам, чтобы сделать ее столь покладистой. Так или иначе, справились они хорошо: портреты и фотографии мертвой женщины по-прежнему украшали дом, и протирать их от пыли не забывали.

Ран вошел в зал одним из последних – и дольше бы не заходил, будь у него такая возможность. Очки пришлось снять, да и рубашка жала в подмышках. Хорошо, не жала, но этот чертов аристократический наряд с костюмом-тройкой удовольствия не доставлял. Сигарет уже не покурить – как же, всякие напыщенные индюки, собравшись в курительной комнате, брались только за сигары, в крайнем случае за сигариллы. И не выпить нормально: подавали в основном шампанское – дурацкую сладость с пузырьками.

В центре внимания, конечно, находились Рем и Эльста. К ним так и липли, а самый юркий журналист едва на цветочную арку не влез, чтобы сделать фотографию пары. Кирийка отвечала с доброй улыбкой, каждому уделяя равное количество внимания. Рем стоял с покровительственным видом, а внутри, наверное, молился за ее здоровье, радуясь, что благодаря девушке он избавлен от необходимости говорить.

Отец стоял в окружении своих партнеров: хозяина железных дорог, свинцового короля и правителя леса – за этими пафосными прозвищами скрывались весьма посредственные люди. Норт вообще любил давать прозвища: Ран не раз слышал, как его отца называют «королем железа и пороха» – это из приличного.

Среди гостей были представители и других знатных семейств – все из «большой пятерки». Это было еще одно данное нортийцами прозвище, хотя так говорили немногие. Рану больше нравилось придуманное клерками: «крохоборная пятерка».

Он шатался по залу. Сначала постоял позади Рема и Эльсты, слушая, как щебечет девушка и с какой легкостью – наигранной, наверняка – отвечает даже на каверзные вопросы. Женщины постарше ахали и говорили: «Хорошая партия». Мужчины с видом знатоков одобрительно кивали Рему. Хотя большинство проявили ровно то, что требовали правила приличия, прекрасно понимая, что это не вечер в честь помолвки – еще одна деловая встреча для укрепления связей.

После Ран послушал, о чем говорят в курительной комнате: рост акций железных дорог, открытие алмазного месторождения на юго-востоке, крушение дирижабля «Алдебург»… От «интереса» сводило челюсть, и Ран вышел, чтобы поберечь ее.

Стало посвободнее: молодежь перешла в танцевальный зал, оставив «стариков» развлекаться деловыми разговорами. Без нее они зажгли еще одну люстру, сделали музыку тише, воздух наполнился дымом сигар и ароматом виски, со всех сторон опять зазвучало: акции-облигации, месторождения-заводы, открытия-крушения…

«Потанцуем?» – хищно спросил Первый, скалясь.

В последние годы снова расцвела дуэльная традиция, и танцы нередко заканчивались тем, что одна горячая голова вызывала на дуэль другую громким: «Стреляемся!». Ран сторонился всех и не участвовал в подобном, за что Первый постоянно обижался на него, а вот Рем отвечал охотно, и если отец узнавал об этом, он закатывал глаза с такой силой, что казалось, они повернулись на сто восемьдесят градусов.

«Ты мне пятки отдавишь». – Откликнувшись, Ран обратил внимание на отца.

Тот мотнул головой в сторону Гердара Рейтмира – так легко, что заметит не каждый, но Ран давно научился читать его приказы по взгляду, по шевелению руки, по тону, подобно тому, как реагирует чувствительный инструмент, едва мастер меняет нажим или направление.

Ран медленно провел ладонью по волосам, давая себе немного времени на раздумье. Гердар явился с Ланой, старшей сестрой. Ей было немного за сорок, и она распоряжалась финансами семьи. Многие считали, что под ее руководством дом поднялся бы выше, чем мог при Гердаре, и вроде бы старик Рейтмир хотел того же, но Лана предпочла остаться в тени.

«А где „она“?» – ехидничал Первый

«Используй это», – предлагал Второй.

Едва Гердар и Лана отошли от четы железнодорожников, Ран устремился к ним.

– Дан Рейтмир, дана Рейтмир. – Он поклонился больше, чем следовало, но быстро, чтобы чужой взгляд не увидел, как низко Алваны склоняют голову. – Я должен извиниться за последний визит.

Выпрямившись, он увидел неприкрытое недоверие на лице Гердара, хищную, достойную опытного торгаша улыбку Ланы, но ее женщина прикрыла почтительным:

– Дан Алван, прошу простить меня, я обещала побеседовать с даной Гертвал. – С долей кокетства она тронула свои золотые локоны, улыбнулась и плавной походкой направилась в другой конец зала.

«Хе, – выдавил Первый. – А мальчик не струхнет без своей сестренки?».

– Дан Рейтмир, – решительно начал Ран. – Вы знаете, что я вел нечестную игру, и я признаю, что ошибся, начав тот разговор, – он понизил голос и сделал небольшой шаг к Рейтмиру, чтобы не перейти рамки приличия, но создать атмосферу доверительного шепота. – Я заговорил с позиции силы, однако мы должны были обрести настоящих союзников, а не вынужденных. Вы знаете, как наш отец ценит, – Ран особенно выделил следующее слово: – успех, и я был готов на многое, чтобы добиться вашего согласия.

За подобные слова отец мог надавать по губам, однако к тому, как Ран исполняет поручения, он давно не проявлял интереса. Между ними установилось определенное доверие, хотя сказать так можно было только с натяжкой. Получили Алваны свое или нет – по-другому он не оценивал.

– Знаю, – протянул Гердар, поглаживая острый, гладко выбритый подбородок. – Дела давно перестали решаться за столом переговоров. Но в одном вы правы, племянник, – если мы хотим быть союзниками, то и разговоры у нас должны быть другими. Хотя от лица дома Алванов все равно говорит другой – ну что мне дадут ваши слова?

Рядом остановился лощеный официант в черном кителе, и Гердар взял бокал, но не пригубил шампанского. Этим он напоминал других мужчин, собравшихся на вечере: они охотно брали бокалы и стаканы, но не пили, оставаясь хищниками, не позволяющими себе ослабить хватку.

– Не без этого, – Ран засмеялся. – Кстати, посмотрите – у нас есть маги.

Гердар проследил за рукой, поочередно отметившей мужчин в разных частях зала. Строгая темная форма, револьверы в кобуре, вшитые в рукава приемники – со стороны мужчины казались обычной домашней охраной, уродливой, но принятой деталью интерьера. Однако каждого окружали похожие на золотое руно нити. Такие опутывали весь мир, но только маги были ходячим скоплением нитей – катушкой на двух ногах.

Заучи жесты, подергай ниточки – и будет тебе магия. Система казалась простой, однако за ней прятались огромные возможности и еще большая плата. Ран видел нити, потому что сам был магом. Весьма слабым, но это оказалось необходимым условием, чтобы подселить соседа.

– Допустим, – протянул Гердар, нахмурился, покривил губы. Возможности проверить истину сказанного у него было – увидеть нити мог только маг.

Действительно, не каждый дом мог позволить себе подобную охрану. Праведные говорили про кару богов, умники – про вырождение, а большинство просто пожимали плечами: за последние десятилетия магов стало меньше. Многие из них трудились на Адванов, остальные же выполняли частные заказы за огромные деньги. Впрочем, пули оставались быстрее магов, и те больше воспринимались как скрытая угроза, символ влияния.

– В Норте таких осталось не больше пятидесяти человек. – Немного помолчав, Гердар добавил: – В моем детстве в городе было три тысячи зарегистрированных магов. Тридцать лет назад, – последние слова он произнес с особой выразительностью, точно намекал на значимость указанного времени.

«В шестьдесят раз меньше, – заметил Второй. – Куда они пропали?»

Конечно, многие погибли в войне с Кирией – с другой стороны, отец обмолвился, что участвующие в экспериментах Адванов уже не возвращаются. Даже будь оно так, разница оставалась колоссальной.

– Разве в магах есть настоящая нужда? – Ран пожал плечами, надеясь продолжить разговор и получить возможность упомянуть клетки. – Адваны создают нити синтетически, и вы знаете, как многое это изменило.

Такова была главная причина, по которой превозносили Адванов. Под их руководством магические нити не просто создавались – их наматывали на катушки и использовали как запчасть или деталь. Магия воздуха – для верхолетов. Магия света – для световых батарей. Впрочем, это были общие слова, а всей технологией владели только Адваны и тщательно оберегали секрет – и как отец в общий перечень загадок не добавил эту?

– Изменило, – Гердар с презрением хмыкнул, и что-то переменилось в его лице, Рану показалось, мужчина сейчас выругается и выложит все, яро и со злобой, но ответ оказался еще более сдержанным: – Маги – это основа благосостояния и силы Ленгерна. Спасибо, что объяснились, дорогой племянник.

Последнее предложение он произнес практически на одном дыхании и, шагнув в сторону, присоединился к беседе двух мужчин с одинаковыми жидкими усиками, носить которые некоторым было бы стыдно.

Ран направился в другую часть зала, ухватил у официанта бокал шампанского и принял довольный вид, будто наслаждался вечером. Наслаждения не было и раньше – сейчас оно ушло в область отрицательных чисел, а вместо него появилась рожденная словами Гердара тревога.

«Твое дело начнется завтра», – заворчал Первый.

«Я могу что-то узнать уже сегодня. Мне надо успеть закончить, времени слишком мало».

«Надо отцу», – рыкнул Первый.

Да, это было верно, но соглашаться и тем более спорить Ран не стал, уже зная, что подобные разговоры заканчиваются только склокой по поводу того, кому он должен больше: себе или отцу.

Ран сделал еще один круг по отведенным для гостей комнатам. Собравшись в пеструю стайку, девушки мило щебетали, матери и старшие сестры следили за ними, но и они приспустили привычные маски меланхолии или холодной сдержанности и показали улыбки. В курительной комнате осталось всего несколько человек, многие вернулись в зал, снова заведя свою шарманку деловых разговоров. Эстеты гуляли по коридорам, рассматривая картины и коллекцию статуэток – гордость матери, а одиночки укрылись в оранжерее, любуясь диковинными деревьями и цветами. Ран и сам прошел ее нарочито медленно, но затем вернулся в игральную комнату.

В ней было шумно и дымно. С одинаковой частотой звучали фразы вроде: «Удваиваю», «Ставок нет» и «Перетасуйте и раздайте» – и куда чаще разочарованное и протяжное: «У-у-у…» или громкое, радостное и еще более длинное «О-о-о!». На зеленое сукно столов то и дело метали карты и фишки и с охотой доставали из карманов купюры.

Когда Ран зашел, Рем поднимался из-за стола. Выражение лица не говорило ни о чем – куча фишек на его месте и злое пыхтение соседей указывали на выигрыш. Судя по положению карт, собравшаяся за столом пятерка играла в игру, где для победы следовало блефовать – наверное, для нее Рема и родили с таким холодным выражением лица.

Сидящих за столом Ран знал: все они были ровесниками брата, отец вел с их семьями дела, и в гостях они появлялись достаточно часто. Пока трое хоть и бурчали из-за проигрыша, но уже были готовы к новой игре, четвертый злился и нес какую-то чушь. Ну да, Дойран всегда был той еще задницей – и по характеру, и по выразительной ямке на подбородке.

Встав рядом с Ремом, Ран предложил:

– Сыграем?

Играть он умел, но предпочитал делать это с незнакомцами в прокуренных пабах, где про его соседей не знали ничего. Садиться за стол Ран не собирался – ему просто хотелось перекрыть этот фонтан дерьма.

– Киран, – Дойран улыбнулся. – Как погода наверху?

Первый тихонько зарычал, клацнул зубами, Ран закатил глаза. Что сейчас, что в детстве шутки несильно изменились. Выходцы из южных, беднейших кварталов Норта были высокими и тощими – то, что у Рана такая же фигура, смешило некоторых. Даже Рем однажды назвал его подкидышем: и он, и отец были ниже ростом, шире в плечах, хоть и ненамного. Обидным это перестало казаться лет десять назад, тогда же отзвучали последние шутки.

Ответив вместо брата: «Дождливая», Рем смачно плюнул, и хорошая такая порция слюны шмякнулась Дойрану на темечко.

Первый бесновался, вставал на задние лапы и вилял хвостом, гавкая от восторга. Ран сдержал улыбку, а вот парни за столом засмеялись, чем привлекли внимание других игроков, и среди них тоже промелькнули ухмылки. Дойран вскочил, Рем смерил его взглядом и подтолкнул Рана к выходу. За порогом тот от души рассмеялся, но брат уже вернул свое ледяно-глыбовое выражение и ровным голосом сказал:

– Я видел, ты говорил с Рейтмиром.

– Это часть дела. Я уезжаю завтра.

«Рем, я умру через месяц».

– Куда? Надолго?

Брат остановился в коридоре с семейными портретами, где стояла благостная тишина. Смолкли голоса, смех и музыка, и только аромат духов и шампанского напоминал о гостях.

– Сначала в Кион, а там как получится. Я не знаю.

«Может быть, навсегда».

– У меня скоро свадьба, и мне важно, чтобы мой брат был рядом. Возвращайся. – Рем позволил себе улыбку. – Тебе нужна моя помощь перед отъездом?

Пауза кончилась, и снова зазвучали разговоры и смех, а к ним добавились аккуратные гитарные переборы.

– Заверни три корочки хлеба в дорогу.

«Пару сигарет, бутылку виски и слова прощания».

«Хватит ныть, уже сопли рекой текут – подтирать некому!» – рявкнул Первый и мог бы – когтями ударил.

«Да пошел ты», – Ран скривился.

– Все в порядке?

Как и отец, Рем научился не удивляться внутренним диалогам и своеволию зверя, а знатоком душ он никогда не был – и вдруг что-то уловил? Рассказать хотелось: что дело последнее, что остался месяц, полтора – как карты лягут. Но с таким раскладом счастливее за этот месяц Рем не станет – пусть лучше злится на брата после.

– Я просто собираюсь в путь, это не первое задание отца, ты же знаешь, Рем, – Ран пожал плечами. – Идем? – он указал рукой на приоткрытую дверь.

Потекли пустые разговоры с гостями. Их скрашивали только мелодичный звон бокалов да вино, которое из ягодно-терпкого превращалось в медовую сладость и оставалось приятным послевкусием во рту. Что-что, а выбирать вина отец умел и никогда не скупился на них.

Ран так и остался рядом с Ремом, едва слушая, что говорят другие да как брат бросает несколько скупых слов в ответ. Немного оживленнее стало, когда в комнате появилась Эльста с компанией девушек в цветастых платьях. Выбранные ею светлые тона хоть и не были столь наигранно-праздничными, но они придавали ей более достойный вид и подчеркивали темные волосы.

Сдержанно извинившись, Рем оставил группу гостей и подошел к Эльсте. Он встал под портретом своей матери, и казалось, это две работы одного мастера: настолько ничтожной была разница. Мать Рема приехала из Балара – государства беловолосых, холодных, как снег, людей, и про нее говорили, что она была самой холодной из них. Однако это только делало ее привлекательнее и, судя по вниманию девушек, Рем унаследовал красоту полностью. Его ледяная внешность и всякое отсутствие улыбки говорили: смотри, я не такой как все, никто не растопит мое сердце – и каждая считала своим долгом спасти «не такого». Однако у Эльсты были другие цели: спасти девушка хотела не одного человека, а всех кирийцев, и она даже не смотрела на Рема, пока он распинался перед ней.

Ран встал немного в стороне, но слушал внимательно: брат перестал затыкаться вовсе, слова так и лились потоком, будто он копил их годами, имея всего один шанс высказаться. Рем что-то спрашивал, делал паузы, ожидая ответа, но Эльста только блуждала взглядом по сторонам и улыбалась другим гостям.

Очередная пауза затягивалась, и тогда он спросил:

– Вы игнорируете меня?

– Простите, что вы сказали? – Эльста кротко улыбнулась в ответ.

– Великолепно. Вы великолепны.

Ран едва не закатил глаза. Как все просто оказалось: спасать «не такого» не надо – надо самой стать «не такой».

Эльста смущенно опустила взгляд и покраснела – только через несколько секунд, словно ей понадобилось время, чтобы включить свои женские уловки.

– Так жарко, вы не могли бы принести что-нибудь из напитков? – проворковала кирийка.

Вернув на лицо более спокойное выражение, хоть и с намеком на улыбку, Рем поклонился девушке и исчез среди гостей.

Эльста выпорхнула на балкон и подскочила к балюстраде, свесилась вниз, оглядывая сад. Этим быстрым порывистым движением она напомнила сорванца, бегущего гулять да сделать какую-нибудь шалость, однако выпрямилась девушка уже с прежней горделивостью.

Наверное, Эльста хотела отделаться от всех и постоять в одиночестве, но Ран остановился рядом. Пока он смотрел на сад, Первый ворчал: «Некрасиво». То ли ему не нравились цветущая мимоза и ее медовый аромат, то ли его раздражали протянутые на манер шатра гирлянды, а может, он невзлюбил петляющие каменные дорожки или скучал по птицам, которые селились у пруда с приходом тепла. «Красиво», – поспорил Ран и облокотился о балюстраду, продолжая разглядывать огоньки, деревья и сумрак.

– Правда, что у вас есть демоны?

Религиозные фанатики называли кирийцев проклятыми, а ленгернийские ученые считали островитян результатом необычного эксперимента – кажется, даже сами кирийцы не знали всей правды. У каждого из них был так называемый демон – этакая воплощенная часть души, образ, видимый только хозяину. Пока на островах властвовала церковь, она учила, что демона слушать нельзя: он будет толкать на ложь, на предательство, на убийство, но после революции доктрина сменилась, и его назвали голосом разума.

Спрашивал Ран всего с одной целью – лучше понять Второго, который свои воспоминания держал крепче Первого. Если он когда-то видел, слушал демона, а потом сам стал голосом в голове, какой же злой насмешкой над ним это было.

– Да, – Эльста неопределенно махнула рукой, что можно было принять и за нежелание продолжать тему, и за раздумывание, что сказать допустимо, а о чем стоит умолчать.

«Наверное, наша кровь и правда проклята, раз для того, чтобы уничтожить демона, нужно пересадить костный мозг, – по-особому холодно начал Второй, и Ран уже понял, что последует дальше. – Так наша церковь лечила оппозиционеров – они становились покорными, безвольными. Моего демона убили, но этого оказалось недостаточно, чтобы остановить революцию».

Рука сама легла на левую щеку. Контроль ушел всего на мгновение, но, вернув его, Ран так и не убрал ладонь, через этот жест пытаясь стать ближе ко Второму и понять его.

– Как там, в Кирии? – помолчав, Ран задал новый вопрос. С Эльстой он впервые остался наедине и не знал, о чем спросить ее, да и не хотел особо, но молчание казалось гнетущим. Возможно, ответ хотя бы порадует Второго.

– Плохо. Еда, которую не купишь, но ее можно получить за карточки. Закрытые школы и университеты. Комиссия, распределяющая рабочие места, – девушка говорила с мягкой улыбкой на лице, певучим голосом, и от того сильнее казался контраст с ее словами. – Больницы без лекарств. И в каждой семье по умершему в шахтах мужчине и умершему от голода ребенку.

Второй рвался, как собака с цепи, скулил и бросался на дверь. Рука опустилась на грудь, ногти царапнули кожу, а затем пальцы уже заскреблись, точно пытаясь разорвать ее и достать того, кто так отчаянно просился наружу. Только усилием левой руки удалось убрать правую, хотя это напомнило схватку.

«Извини», – сказал ему Ран.

Он ждал, Эльста вспомнит что-нибудь красивое, интересное, это будет ни к чему не обязывающая болтовня, которой они заполнят паузу, пока ждут Рема. Но подобно отцу Эльста говорила прямо, без утаек, не стесняясь грязной правды, и Ран почувствовал себя полным идиотом, что от девушки, пережившей войну, бомбежки и кто знает какие еще ужасы, он ждал красивой истории.

– Мне жаль. Я понимаю, вам не нужна моя жалость, но это правда. Не знаю, чем закончится, – Ран потер подбородок, подбирая более нейтральное слово, – мероприятие отца, но я надеюсь, Кирия поднимется.

– О таком не принято говорить вслух, – Эльста удивилась и немного наклонилась вперед, ловя взгляд Рана.

– В Ленгерне есть поговорка: в стае – не без паршивого щенка. Здравствуйте, – помедлив, Ран продолжил: – Почему вы так заинтересованы в… «Гуманитарной помощи» Кирии? Я понимаю, что такое патриотизм, но вы ставите на кон свою жизнь.

«У вас-то есть выбор», – слова, которые могли прозвучать с детской обидой, остались невысказанными. Первый всегда ворчал, называя Рана «плюющим в небо», но ему действительно было важно думать о том, как сложилась бы жизнь, дай кто тогда выбор. Он чувствовал себя лишенным всего: собственных целей и мечтаний, интересов, увлечений, прав, свободы – на это Первый тоже ворчал, говоря, что Ран был бы меланхоликом и наводил на всех тоску, и уж лучше так, как сейчас.

– Есть слово «ответственность», и это врожденный порок.

Эльста улыбнулась, показав зубы – единственную неидеальную черту лица, но после этого Ран подумал, что вовсе она ему и не не нравится. Чертяке Рему повезло.

– Все в моем роду служили государству. Конечно, я не была обязана, но мне хотелось этого. Пока подруги играли в куклы, я вырезала газетные заметки, где говорилось про заседания Народного собрания. И сейчас: как можно спокойно жить, зная, что половина нации умерла в пожарах или под завалами, а другая половина нищенствует?

Громыхнуло, и воздух взорвался тысячей красных, зеленых и белых искр, которые собирались в фигуры драконов, птиц, созвездий. Эльста дернулась, присела, закрыла голову руками – это было быстрое инстинктивное движение: оно длилось не дольше секунды, и, выпрямившись, девушка посмотрела на Рана с вызовом. Слов у него не нашлось.

Те, кто был в зале, бросились к окнам, гуляющие по первому этажу выскочили в сад. Они указывали на небо пальцами, охали, а когда заканчивался один залп, радостно, как дети на празднике, хлопали в ладони.

На балкон вышел Рем.

«Опоздал, дурачина. Тебе она не скажет ничего из этого».

Без лишних слов Ран взял бокал из рук брата и вернулся в зал, оставив пару наедине. Скажет, не скажет – это их дело, а у него есть свое. Последнее, и к нему пора подготовиться.

3.5. Зверь и мальчик

Внутри и снаружи было тесно. Он не понимал, как оказался здесь. Где – здесь? Он – кто?

Поднялась рука, заскребла по груди. Маленькая, мальчишеская, и хоть он видел, что это его рука, не ощущал ее. А вот боль была реальной, но пальцы все скреблись – вот-вот доберутся до сердца и вытащат на свет.

– Хватит, Киран, – раздался властный голос, и уже другая, взрослая рука схватила за запястье, с силой отводя ладонь мальчишки от груди.

– Да, отец, – прошелестел голосок. – Мне больно, внутри так давит, – после каждого слова раздавался всхлип.

Короткостриженый светловолосый мужчина хмыкнул, скривил губы. В пустой комнате, помимо него, находились двое в форме и при оружии и худющая девчонка.

Он знал ее. Она была из созданных учеными. Подобные ей ходили на другую сторону, общались с духами, ловили в свои клетки. Она была там. Схватила, привела сюда. Заточила его душу в чужое тело, заставила служить.

Вместо рыка из мальчишеского горла вырвалось только слабое «р». Он рванул вперед, чувствуя ярое желание обратиться в зверя, вцепиться – в каждого, разорвать. И бежать, бежать как можно дальше, оставить мальчишеское тело, зажить на этой стороне новой жизнью…

Те же крепкие взрослые руки схватили, приподняли над полом и встряхнули, как нашкодившего пса. Это он все придумал. Убить светловолосого хотелось с особым желанием, вырвать ему легкие, печень, сердце, испачкать беленые стены кровью.

– Ты знаешь, кому ты служишь? – продолжая удерживать, спросил светловолосый.

Он пытался вырваться: кусаться, лягаться, рычать, но ни руки, ни ноги не слушались, только мальчишка все хныкал, и слезы уже душили.

Он знал, да. Созданные учеными использовали не нити магии, а более древние силы. Девушка, побывавшая на той стороне, пыталась заключить сделку: его способности в обмен на жизнь – в чужом теле, под чужим контролем, но с мгновениями свободы. Он не хотел, он отказался. Но она что-то сделала – и он очутился здесь, внутри, вынужденный действовать, едва прозвучит команда. Приказ хныкающего. Или приказ светловолосого, настоящего хозяина. И даже если мальчишка взбрыкнет, слово мужчины останется верховным законом.

А затем он вспомнил. На той стороне не носили имен, но помнили носимые в каждую из жизней имена. Арло Авойский. Рейн Л-Арджан. Кьяси Менч. И-Сей Немет. Их было больше, но помнились только последние. А сейчас, кем он был сейчас?

Арло – был. Его продержали в клетке всю жизнь и заперли снова. Шкура та же – замок уже покрепче. Арло сосредоточился, пытаясь оттеснить мальчишку, забрать его волю, прыгнуть на светловолосого черта. Из горла вырвался рык – ниже, громче голоса мальчишки. Извернувшись, он выскользнул, но мужчина схватил его за ворот, швырнул на пол и поставил ногу на расцарапанную грудь.

– Кому ты служишь? – его голос напоминал скрежет льда.

Так кем он был сейчас? На этой стороне, запертый в чужом теле?

Рейном он тоже был. Когда-то рядом с ним стоял демон – слушающий, знающий, помогающий. Он сам таким стал! Благословения в этом не было, и оставалось только нести свое проклятье, как всю жизнь он нес службу государству, направлять мальчика и вместе с ним искать свою свободу.

Другие имена стерлись. Он был Арло. Он был Рейном. Арло рычал и рвался, но на него быстро надели намордник. Тогда он опустился в омут рейновых воспоминаний и шепнул ребенку:

«Ответь, согласись».

– Да, отец, – прошелестел мальчик, приподнимая голову. – Я служу тебе и он тоже.

4. Какао и кровь

Долгих сборов и прощаний не было. Отец не покинул своего кабинета: дал новые указания и отпустил кивком головы. Рем вышел на улицу, но вместо обещанных трех корочек хлеба он только пожелал удачи да хлопнул по плечу.

Пока механик заканчивал осмотр и заправку верхолета, Ран стоял рядом, покачиваясь с носка на пятку, и смотрел на дом. Слишком большой, слишком мрачный – таких «слишком» подбиралось достаточно, но мысль о том, что сюда он, возможно, не вернется, все равно занозой сидела в груди и колола при каждом движении.

Вон три пики на заборе – Ран как-то поспорил с Ремом, кто быстрее окажется наверху. Он забрался, но, испугавшись высоты, полетел вниз, зацепился курткой, да так и провисел, пока брат, отсмеявшись, не помог. А вон круглое окно его чердачного королевства – разводы да пыль. Каменные птицы на углах крыши – такие страшные, что в детстве снилось, как они оживают и выклевывают глаза. Ран просыпался с криком, но хоть спальня матери находилась далеко, она всегда слышала его и будила кухарку, чтобы та сделала теплое молоко. После кошмары уходили.

«Опять, – с отвращением простонал Первый. – Тоской так и воняет от тебя».

«А ты не нюхай».

– Дан Алван, все готово.

Механик закончил проверку. Ран осмотрел верхолет с удовольствием: уж что-что, а летать он любил, хотя постоянно обещал себе, что собьется с курса, осядет в каком-нибудь лесу, подальше от всех, где будет охотиться, рыбачить и делать настойки из ягод.

Вытянутый фюзеляж напоминал рыбину с серой блестящей чешуей, киль и стабилизаторы вполне соответствовали хвосту – только попышнее, как у какой-нибудь южной рыбки. Несмотря на внешнюю легкость и простоту верхолеты служили идеальным примером сотрудничества науки и магии. Нагрузка на крыло, коэффициент сопротивления, влагостойкость, охлаждение – вместе они решили все задачи, и за каких-то тридцать лет медленные, неповоротливые, часто взрывающиеся воздушные судна превратились в быстрые, маневренные и безопасные верхолеты.

Их изобретение позволило уместить дорогу из Норта в Кион в какие-то четыре часа – и это против десяти на поезде! Конечно, второй и третий класс продолжали использовать железную дорогу – море, на худой конец, но аристократы считали ниже своего достоинства прокладывать путь землей, а не воздухом.

Ран бросил сумку в кабину, пробрался через второй ряд кресел, которые могли бы занять пассажиры, да, на счастье, не заняли и сел на место пилота. Торопливо надел летный шлем – скорее, дань прошлому: благодаря особому «топливу» двигатель производил минимальное количество шума. Проверил катушки магических нитей, спрятанные на приборной панели под защитным стеклом. Они уходили вглубь, к внутренностям верхолета, и укорачивались с каждым пройденным километром, словно невидимая рука разматывала их.

Кнопки зажглись цветными огнями, изнутри донеслось ровное, похожее на урчание сытого кота гудение. Верхолет проехал через площадку на заднем дворе и взмыл, задрав морду. Он поднимался медленно, но как же хотелось с силой ударить по рычагам и кнопкам, покрепче ухватиться за штурвал, чтобы нестись вверх, вдаль. Сделать это Ран смог, только когда верхолет преодолел рваную пелену облаков и приборы показали верные параметры.

Мир превратился в солнце и снег. Облака напоминали ледяную пустыню. Они сходились подобно скалам, затем разбегались, не позволяя забыть, что там, внизу, земля, леса, реки, чертов Норт и проклятый Кион – от них не сбежать, с курса не сбиться. Но время еще было, и Ран наслаждался облаками: мягкими, как пух, – руку протяни да хватай, тонкими и гладкими, как шелк, или могучими громадами, похожими на заснеженную гряду. Вскоре над ним появилась другая линия облаков, которую верхолет уже не мог пробить – напоминающая сигаретный дым легкая белая взвесь.

Ран продолжал полет, сверяясь с данными приборов – заблудиться не получалось, как бы ни хотелось. Катушки магических нитей потихоньку разматывались, но в запасе оставалось еще не меньше трех полетов на такое же расстояние.

В какой-то момент Рану почудилось, что он видит горы, однако сине-белые вершины оказались обманом – это была еще одна линия облаков.

«Не увидишь ты свои горы», – закривился Первый.

«Увижу», – буркнул Ран. Это было мечтой, которая пришла с детства, со случайной фотографии. Вместо этого ему достались Норт, возведенный между морем и рекой да окруженный лесами, и Кион, точно так же стоящий у моря и точно так же окруженный лесами.

Приборы не подвели: гор на пути не оказалось, а вот столица появилась. Ран вынырнул из облаков и, сбавив скорость, направился к посадочной площадке, перед которой принялся мигать сигнальными огнями. Приземление, проверка документов, осмотр дежурным механиком, оплата отсека в ангаре – все это заняло ровно сорок минут, точно, как всегда, но их было достаточно, чтобы, выйдя в город, Ран под ворчание Первого потянулся к сигаретам и с удовольствием закурил.

По улицам он шел нарочито медленно, оттягивая появление в школе. Конечно, парты, доски, мел – это неприятно, но куда страшнее ученья были учителя. А страшнее учителей – учащиеся. Но страшнее учащихся – те, на ком они тренировались.

«Ты обещал выполнить задание – выполняй», – строгим тоном произнес Второй, и Ран послушно ускорил шаг.

С высоты Кион напоминал город из стеклянного шара со снегом: весь такой аккуратный, красивенький, в блестках – поднесешь поближе, и клей станет видно, и облупившуюся краску, и стыки неровные.

Нет, определенно, Кион заслуживал внимания. В нем властвовали белый, серый и черный цвета, и это была холодная, неприступная красота, которую дополняли частые туманы. Город принадлежал высоким башням из стекла и бетона, широким, заполненным людьми и автомобилями проспектам, каналам, мостам, набережным. Однако найти здесь можно было и каменное кружево, и стрельчатые крыши, и арочные галереи – как бы Кион ни тянулся к будущему, прошлое он чтил так же свято.

С каждым годом деревьев становилось все меньше. Они заняли строго отведенные места, чтобы не рушить бело-серо-черную гамму города, но там, где им позволили расти, уже властвовали цвета: желтизна березовых сережек, розоватость пушистых цветков ив, яркая зелень кленовых соцветий.

Путешественники всегда поражались, как в Кионе чествуют искусство. Целые улицы принадлежали выставкам художников, то с одной стороны, то с другой слышались гитарные переборы, сыгранные на скрипке мелодии, песни, но и театралы, скульпторы, архитекторы – все получали свое право быть услышанными.

Да, Кион был красив. Наверное, на эту красоту и покупались, не замечая, как надежды город подменяет нищетой и прозябанием. Шансы-то столица давала, но ухватиться за них удавалось единицам, а остальные присоединялись к армии воров, попрошаек и шлюх, которых было так много, что они уже выглядели неотъемлемой частью города подобно фонарям, скамьям и дорогам.

Первый заметил: «Норт ваш сучий и Кион такой же. Некрасиво. Мне не нравится».

«Мне тоже не нравится».

Первый довольно проурчал, и в голове не осталось голосов, кроме собственного. Под приятное молчание Ран подошел к школе, миновал охрану – от нее было одно название: на посетителя едва посмотрели, то ли приняв за своего, то ли вконец обленившись.

Начинать здесь и сейчас Ран не собирался – ему хотелось осмотреться, разведать обстановку и уже после искать пути подхода к младшему Адвану. Он отметил два учебных корпуса школы и один жилой, пониже да поскромнее, оглядел центральную башню, такую высокую, что ее шпиль вонзался в низкие, налившиеся темным облака, прошел на задний двор, откуда доносились возбужденные крики. И едва Ран увидел голосящих учеников и их жертву, рыча и гавкая, Первый рванулся вперед.

«Нет!», – отчаянная мысль превратилась в громкое:

– Стой! – а оно стало воем.

Кости ломило, что-то внутри стягивалось в узел, который давил сильнее и сильнее, словно пытался выдавить сердце, печень, легкие. Чесалось все: лицо и шея, руки, ноги, спина – этот зуд был даже внутри и жег сильнее огня.

Будет им. Черти. Они увидят, что такое настоящий зверь.

Ран двигался, как сломанная марионетка: нога запинается о ногу, руки тянутся к груди, царапают ее, скребутся; он пытается убрать их; плечи дрожат, они то клонятся к земле, словно он уже готов встать на четыре лапы, то выворачиваются так, что позвонки едва не сходят с места.

«Стой! Хватит!», – этого Ран уже не мог произнести, слова превращались в вой.

Боль последний раз крутанула кости, и огромный зверь, косматый, темношерстный, оскалившийся, с рычанием кинулся вперед.

Он сам мог оказаться на месте того, другого – он был там. Эти суки увидят, какими бывают звери.

Им было от силы четырнадцать-пятнадцать. Мелкие противные твари. Озлобленные, жестокие. Вот кому надо носить звериную шкуру.

В центре компании стоял тот, кого тоже сделали зверем. А потом отправили в школу, быть учебным манекеном. Пусть тренируют магию, пусть учатся сражаться – этого хотели чертовы ученые ублюдки для своих мелких ублюдков-магов?

А вот на, смотрите, у зверя может быть стая, и стая придет. Разорвет на куски, выпьет кровь, выгрызет сердце.

У Арло не было тех, кто мог спасти его, но он мог спасти другого.

Тесно было снаружи, и эта же теснота сдавливала внутренние органы. Ран видел, как компания подростков, ударами заставлявшая мага в облике зверя выть и крутиться, поворачивается на шум, как бросается в разные стороны, как кто-то из них, кто посмелее, поднимает руки, переплетает пальцы, готовый ударить по нитям и ответить магией. Слышал, как тонко взвыл один, как закричал второй, как страх, безрассудство и боль переплелись в одной ноте. Чувствовал, как крепкие лапы ударяют по влажной земле, отталкиваются от нее; как клыки хватанули за плечо первого – и вкус крови; как в пасти остается кусок кожи и мяса другого; как он задерживается во рту, затем проходит в горло; как крошечная частичка застревает между клыками, мешается. Было тошно, хотелось выть, кричать и дергаться, но воли на это не хватало, и Первый, счастливый, продолжал свою пляску.

Прочь, прочь, прочь. Мелкая погань, они такие же, как их отцы и матери, которые резали его, изучали, разглядывали – и переделывали, забирая изнутри все человеческое.

Тупые. Они так нелепо размахивали руками, думая, что успеют, что коснутся своих чертовых нитей, что ударят. Или пытались бежать. Трусы.

Как приятно хрустели сломанные пальцы, запястья, лучевые кости, как хорошо с холодом снаружи сочетался вкус теплой крови во рту. Но они не умрут. Просто пусть знают, каких зверей создали, что достали изнутри. Пусть платят по счетам и учатся.

Один-один, черти.

Крики становились все громче. Выбегали люди, появилась охрана. Оставив на руке ученика последнюю отметину, Первый выпустил его и рванул в сторону. Раздался выстрел – зверь скакнул правее. Земля запузырилась, как бурлящая вода, пошла буграми. Первый подскочил и, перескакивая с одной вершины на другую, понесся к забору, запрыгнул на решетку и так резко отступил, что Ран не сразу овладел телом и перевалился на другую сторону мешком. Вскочив, он помчался по улицам, на ходу хлопнул себя по карманам. Документы лежали в куртке, и ничего в оставшейся на школьном дворе сумке не могло выдать его.

Пробежав квартал, Ран подпрыгнул, зацепился за пожарную лестницу и пополз. Куски ржавчины царапали кожу, липкая грязь приставала к рукам. Лестница скрипела и шаталась, и с каждым хватком Ран прижимался к ней все крепче, снова и снова ожидая падения. Наконец он зацепился за парапет, подтянулся и залез на крышу. Вырвался стон, Ран вцепился в волосы, затем сел, не отрывая руку от головы.

Он не хотел спрашивать зачем. Он понимал Первого и его боль. Единственный вопрос был к самому себе: как он позволил этому случиться? Зверь мог рычать, смеяться, кричать и огрызаться – в большее это не переходило. Только сегодня. Сломались последние замки – и был ли еще хоть один, способный удержать того, кто грезил местью всему миру?

Во рту по-прежнему стоял привкус крови, тело казалось меньше обычного и тяжелее. Ран достал сигареты, закурил. Легкие саднило, но горечь перебила железистый привкус. Он провел языком по зубам. Ничего не осталось. Проглотил. Желудок свело судорогой, рука снова потянулась к голове, хватанула волосы. Он уже отдавал Первому контроль, бывал зверем сотни раз и знал эти ощущения слишком хорошо, но сегодняшнее упало на плечи грузом более тяжелым, чем прежде.

«Этого не должно было случиться», – заговорил Второй. Его рассудительный голос не успокаивал, ругать, проклинать и бежать хотелось все сильнее.

Ран начал ходить по крыше кругами, изредка поглядывая вниз – нет ли преследователей.

«Это не твоя вина, ты не мог никого остановить. Ты знаешь, что если в одном теле две души, повреждаются обе. Моя давно сломана, твоя – еще не до конца, но осталось немного. Ты камень, который подтачивает вода, пока от него не останется одна лишь пыль. Тебе больше нечем давить на меня, и уже…»

Второй не закончил, но ясно было и без этого. Затушив сигарету, Ран медленно выдохнул и с силой провел рукой по лицу. Хозяином он больше не был, и теперь это его выпускали на волю, а не наоборот.

Однако еще оставалось порученное отцом дело. Его следовало закончить, найдя в себе силы усадить Первого обратно на цепь.

Прежде всего следовало найти Чандеру. Ран знал ее адрес, но встречи с ней он избегал. Дело было не в нежелании видеться – наоборот, этого он хотел слишком сильно для того, кому через месяц умирать. Мог ли он действовать самостоятельно? Да, теряя драгоценное время, но это было непозволительной роскошью.

«Еще десять минут, и я спущусь», – пообещал Ран и опустился на корточки, закрывая глаза.

Первый ходил кругами, что-то бурчал и постоянно косился, словно ждал чего-то. Затем он уселся, завыл, но вой быстро оборвался и стал лающим смехом. Его голос раздавался все ближе, как если бы Первый сидел за плечом и говорил на ухо. Ран точно вспоминал сон: такой реалистичный, красочный и пугающий, что реальность трусливо сбежала, уступая ему место.

***

Два метра в ширину, три в длину – таким был его дом.

Врачи и охрана – такими были его друзья.

Разглядывать стену, материться, ходить из стороны в сторону – таким был его досуг.

Арло давно озверел. Он знал это и уже не пытался держать себя в руках. Хотели зверя? Получили. Может, учтут на будущее, что звери на цепях не сидят. Это было глупой, бессмысленной борьбой: кусаться, орать, биться – зато борьбой. Сдаваться не хотелось ровно в той же степени, насколько хотелось увидеть всех с кишками наружу.

– Эй, а это твой хер вчера сосал Дейк? Я слышал стоны, а вы ведь вдвоем дежурили, – Арло, приникнув к маленькому оконцу в дверях, улыбался и с удовольствием разглядывал покрасневшего Рулана.

В одиночную палату Арло перевели лет так семь назад. А ведь поначалу позволили жить в общей комнате – с натяжкой ее даже получалось назвать уютной. Другие дети растолковали что к чему, научили материться и язвить. Арло пошел дальше и не сдерживал силы. «За братьев», – говорил он в начале, но вскоре это превратилось в «за себя».

О них он забыл. Так быстро – до постыдного быстро! – мысли вытеснили боль, усталость и страх. Они засели с первого же дня, без них Арло уже не представлял жизни, но что-то внутри по-прежнему помогало прятать их, навешивать на лицо ухмылку и орать что есть мочи, оскорблять, дразнить и чувствовать счастье, если слова заденут хоть одного.

Справившись со смущением, Рулан отдал распоряжение записывающей за ним помощнице:

– Три миллилитра лекаина.

Всех ученых и врачей Арло знал поименно. Не так уж много их было, этих ленгернийских сук, проводящих эксперименты над подопытными магами. Что лекаин – усыпляющее лекарство, которое колют перед тем, как начать копаться в его теле, Арло тоже знал.

Им был нужен настоящий зверь. Не маг, способный превращаться в животное, а тот, для кого звериная ипостась будет так же естественна, как человеческая. Изменив положение его нитей, буквально разорвав их и уложив иначе, они справились. А потом сочли, что Арло слишком дик, чтобы пытаться закрепить его способности генетически. Такое слово они произносили. Зато на его примере им захотелось проверить, уживутся ли на нем нити, снятые с человека с другим видом магии. Разгорелся спор, не станет ли эксперимент слишком опасным, но таких вот сомневающихся более смелые легко убедили, что специальная обшивка камер и охрана справятся с любой силой. Они даже не таились, обсуждая, будто и правда считали Арло не способным думать диким зверем.

– Добавьте в какао, – молящим голосом протянул он и рухнул на кровать – пару досок да тощее одеяло.

Но какао давали только детям и только в первые месяцы. Однажды, когда его вывели на прогулку, Арло увидел мальчишку с этим напитком и отнял. Ему не было стыдно, ни на секунду, и он бы отнял что угодно, если бы это могло сделать его дурацкую жизнь хоть на каплю лучше. У зверей стыда нет. Вытравили.

***

«А ты, черт северный, даже какао не любишь», – ворчал Первый, пока Ран спускался.

Внизу с ним уже шел Второй и предостерегал, веля выйти на центральный проспект и смешаться с толпой, а оттуда идти на юг, к жилым кварталам. Его осторожность была излишней: происшествие осталось внутри школьных стен, Кион жил прежней суетливой жизнью.

Южный район встретил чередой улиц с номерами вместо названий. Чем дальше, тем выше становились дома, но это говорило не о размахе и тем более не о величии – Кион превратился в безобразное скопище серых башен. На некоторых окнах висели яркие занавески, между домами устроили клумбы, но этих деталей не хватало, чтобы придать унылой картине достаточно красок.

Ран нашел дом, в котором жила Чандера, – пониже других, поновее, поярче, но, в общем-то, немногим отличающийся от своих унылых соседей. У него был единственный подъезд, и жильцы обставили коридор коробками, ящиками, упаковочными клетями, старой мебелью. За каждый сантиметр шла борьба, и она продолжалась даже сейчас – крик, кто посмел занять место у окна, летел следом еще ни один этаж.

Чандера не могла жить здесь. Она не любила серости, не любила такие вот дома-клетки, не любила Кион. И тем более она не любила Адванов и созданную ими школу. Чандера нарушила все свои «не» – ради чего? Второй нашептывал все новые вопросы, заставляющие сомневаться, но не потребовалось усилий, чтобы забыть их, едва ждущий на лестнице Ран услышал шаги девушки и ее высокое, звонкое:

– Да ты еще живой, Ран?

5. Воспоминания и снимки

– Неужели я и правда выглядел так раньше? Самое худшее превращение, – сказал Ран, когда Чандера вернулась в спальню.

Девушка встала рядом, склонив к его плечу голову с мокрыми после ванной волосами. Одеться она не удосужилась. Люди племени оша вообще редко задумывались о стыде и правилах приличиях, и это была прекрасная черта.

В квартире Чандеры цветы занимали больше места, чем ее вещи. Из горшков на полу тянулись ползучие растения, вились вокруг шкафов и полок, касались стола, стульев, спинки кровати. Редкие свободные пятачки на стенах занимали фотографии. Слева висели совсем старые, черно-белые, с такой малой контрастностью, что издалека люди выглядели серыми пятнами. Следующие снимки потихоньку обретали цвет: сначала – коричневые оттенки, затем – зеленые и красные, пока не стали полностью цветными, ярче любых картин. Это в фотоаппараты добавили катушку с нитями магии света.

На указанной фотографии было слишком много знакомых лиц: строгий и надменный отец, кроткая мать, десятилетний Рем, который тогда еще умел улыбаться от всего сердца, и рыжий коротко стриженый Ран в свои семь, в дурацком костюмчике с шортами и рубашкой с коротким рукавом. Сбоку стояла взятая на воспитание сиротка – во всяком случае, так всем говорили. На вид ей было лет девять – только на вид, на самом деле Чандера была даже старше отца. Потому-то после проведенного вместе времени Первый ехидничал, говоря, что Ран взялся за старое.

– Ты был милым, не то что сейчас. Ты ведь выглядишь на все тридцать, а про твои морщины мне даже говорить страшно.

«Чан, я умираю».

– Зато ты хоть и старше моей бабки, а коленями не хрустишь.

Чандера укусила Рана за плечо, и он взвизгнул так, что Первый громогласно рассмеялся над ним.

– Это можно было и не вспомнить, – бросила девушка и, накинув на плечи цветастый халат, села у трюмо, заставленного миллионом баночек, флакончиков и склянок. Несколько пшиков – комнату наполнил аромат цветов и теплой земли.

Ран шагнул левее, где в центре стены, подобно сердцу комнаты, в окружении листьев висел черно-белый снимок с засаленными краями.

Раз Алван, Рена Рейтмир и два светловолосых мальчика в одинаковых костюмах – семья выглядела настолько счастливой, что счастье проще было принять за постановку, чем за искренность. Левее сидел черноволосый мужчина, на коленях он держал такую же черноволосую девочку. Ей было года три, и фотограф поймал момент, когда она схватила отца за ухо и капризно надула губы. Признать в милом ребенке Чандеру было непросто, но Ран знал это наверняка – так выглядел ее секрет и секрет Адванов.

Когда запрет на использование магии был снят, ее начали изучать, стремясь описать как физический закон или химическую формулу, перенести на страницы научных трудов. Вместе с этим Адваны работали над более грандиозным проектом: наделив человека особыми способностями, они хотели сделать его совершеннее. Замысел растянулся на десятилетия, о нем говорили с гордостью, а согласившихся на изменения добровольцев представляли героями. О том, что раньше добровольцев не было, предпочли забыть.

Хватали всех, чья магия подходила. Как у Чандеры. Как у Первого. Ученые стремились изменить способности магов, преумножить и закрепить, чтобы они передавались по наследству.

Работали в нескольких направлениях:

Эйлами, от старинного «эйло» – дух, назвали тех, кто научился ходить на ту сторону, видеть духов и взаимодействовать с ними. Несколько таких работали на отца. Девчонка-эйл привела Рану зверя, однако прожила она недолго – каждый поход на ту сторону отнимал слишком много сил, но считаться с этим отец не хотел.

«Суре» – зверь. Превращающиеся в животных стали сурреями. Как Первый. Тех, кого изменяли сейчас, записывали в солдаты ленгернийской армии. Поговаривали, есть побочный эффект – они зависят от человеческой крови. Так это или нет, Ран не знал, но сурреи сделались городской страшилкой.

И «фено» – огонь. Праобразом афеноров стала легендарная птица феникс. Сгореть в огне, чтобы возродиться вновь. Вечная жизнь. Ну или долгая, по крайней мере. Именно это случилось с Чандерой. Девушка была одной из первых – она даже не могла знать, что будет с ней дальше, сколько ей теперь жить. Уйдя от Адванов, Чандера попала в замкнутый круг: не могла умереть и каждый раз возрождалась в теле младенца, беспомощная, но с воспоминаниями. Она говорила, это больно, страшно и что в голове у нее – разлад.

Девушка родилась больше восьмидесяти лет назад и проживала пятую жизнь. Ран не знал наверняка, но ему казалось, что не болезни и не убийства были причинами смертей – она сама пыталась прекратить жизнь.

Ран уселся на кровать, разглядывая, как с помощью кремов и двух длинных палок Чандера превращает кудри в прямые волосы. Говорить, что ему больше нравится, как было «до», он не стал.

– Чан, ты не сказала: как ты можешь работать в школе?

– Прячься на виду у всех, – девушка пожала плечами.

Что-то в ее тоне не понравилось Рану, Второй тоже заволновался. Глупой Чандера не была, она ни за что не пошла бы на риск, отправившись в школу, которую Адваны держат под контролем – у нее попросту не было причин ехать туда. Они ведь знали, что она жива, и хотели вернуть ее. Адваны глупыми тоже не были, как и не были слепцами.

К тому же в этой чертовой школе измененные становились учебным снарядом – совершенными их не сочли даже создатели и предоставили место рабов. Они жили в бесконечном круговороте драк: ученики оттачивали на них магические навыки. С Чандерой было иначе. Она командовала прислугой – она, измененная, она, без опыта. Буквально все казалось полным противоречием, и пока Первый млел от присутствия Чандеры, Второй не унимался и задавал все новые и новые вопросы, пытаясь уличить ее.

– Как твои соседи? Передашь им мой «Привет»? – Девушка через зеркало покосилась на Рана. Наверное, заметила его отстраненный взгляд.

– Они счастливы. – «Потому что скоро будут свободны от меня». – Я кормлю их три раза в день и всегда интересуюсь, как спалось. Когда мы не были друзьями!

Чандера скривилась:

– Ой, а кто целый год хныкал и все просил: «Пусть он уйдет!»

«Я что, не нравился тебе?» – Первый тяжело вздохнул, затем еще раз, громче.

– Не помню такого.

Чандера многозначительно покивала и приступила к заплетанию волос. Ран рухнул на кровать, вытянув руки, но изредка он поднимал голову, проверяя, собралась ли девушка.

Она всегда представлялась Рану птицей. В детстве – быстрокрылой птичкой вроде стрижа или ласточки, которая оставалась впереди, сколько он ни гнался за ней. Чандера кормила всех крылатых, и те ходили за ней по пятам, порой над ее окном их собирались столько, что быстрые шаги тонких лапок по крыше будили по ночам. Ран даже видел, как голуби, точно коты, мурлыкали под ее руками.

Та девочка выросла и превратилась в ястреба. Сходства с ним придавали то ли черные волосы, то ли выдающийся нос с горбинкой, то ли какая-то беспощадная жестокость, с которой она бралась за любое дело. Что осталось прежним – глупые птицы все так же льнули к ней, и даже сейчас воронки, облепившие ветки деревьев под окном, казались ее вестниками – конечно, дело было не в том, что жители дома охотно бросали им крошки.

– Говоришь, парень никогда не остается один? – помолчав, спросил Ран, в то время как Чандера крутилась по комнате, выбирая наряд, а дольше этого – украшения.

Сами по себе они были красивы, но она их носила в таком количестве, что отдавало безвкусицей: слишком много колец, слишком длинные серьги, слишком толстая цепочка. Это в ней говорила кровь оша – про любовь кочевого народа к ярким цветам и золоту сложили немало шуток.

«Как оша взяли в школу магов?» – Униматься Второй не хотел, хотя снова вопрос был резонным.

Оша в лучшем случае называли бродягами и конокрадами, в городах их сторонились, а в деревнях гнали палками. И пусть Чандера относилась к ним всего на четверть, ей досталась их характерная внешность, а многим этого было достаточно, чтобы презрительно кривиться и закрывать перед ней двери. Она еще и нарочно выставляла свое происхождение, подчеркивая яркими блузами и золотом.

«Она умеет прятаться, и это ее дело», – отрезал Ран. Отец хорошо вбил урок, как опасно бывает доверие, как оно может перейти в глупую доверчивость, но Чандера была рановым исключением из правил.

С тех самых пор, как, в отличие от других, не испугалась его зверя и не стала сторониться, как насмешками приручила Первого и уверенностью заслужила уважение Второго. Как обняла, когда Ран вышел из той комнаты, пока мать дрожала, прижимая руки к груди, а Рем кусал губы. Им было страшно, но ему было страшнее, и Чандера это поняла. Она вообще всегда все понимала.

– Никогда, – ответила девушка и выудила из шкафа красную блузу и черную жилетку. – Его любят, у него много друзей, да и учителя в нем души не чают.

Когда Ран пришел и выложил суть дела, об Аларте Адване они проговорили не меньше часа. Ран уже отчетливо представлял его, но ничего из представляемого не нравилось ему. Парень наивно верил, что обманул родственников, однако они знали о его местонахождении, так же, как учителя знали о настоящем имени и фамилии. Они внимательно следили за учеником, мечтая уберечь его от чего-нибудь неотвратимого и выслужиться перед Адванами. Появление незнакомца рядом с ним, конечно, вызовет вопросы. В город парень выходил редко, боясь быть узнанным, а в школе от него не отлипали. Хуже всего было то, что он обладал паршивым характером, свойственным шестнадцатилетним: гордый, принципиальный, отзывчивый – весь из себя такой герой. Ран видел всего один способ добиться от Аларта правды: дать ему шанс проявить эти свои качества.

«Подло», – вынес вердикт Второй, но останавливать или предлагать другой вариант он не собирался. Это был просто факт, и Ран мог только согласиться с ним.

Страх да ложь – ему понадобится всего две карты, чтобы сделать комбинацию выигрышной. Первый уже радостно скакал, предвкушая танцы, а Второй все пытался осадить их, говоря, что слишком многое зависит от удачи, слишком много непродуманного. С этим Ран тоже соглашался, но импровизировать ему всегда было проще, чем придумать план и придерживаться его.

– Он уйдет со мной, если решит, что его друзьям грозит опасность из-за него.

Это не было вопросом, но Чандера все равно кивнула.

Даже будь Аларт круглым идиотом, болтать о тайнах семьи с незнакомцем он не станет. Выбивать правду силой Ран не хотел, да и мысль, что парень ничего не знает, только крепла. Скорее, узнавать им придется вместе. Следовало обставить все так, чтобы Аларт ушел с Раном, чтобы не связался с семьей и чтобы семья не отправилась на его поиски – или хотя бы отправилась по ложному следу.

Чандере понадобилась еще одна вечность, чтобы закончить сборы – часы обманывали, говоря, что вечность длилась двадцать минут. На улице медленно ехал выкрашенный голубой краской автомобиль и сигналил, пытаясь поймать прохожих. Дождь с ветром решили заявить, что Ран зря надеялся на тепло, поэтому такси оказалось кстати – после короткого торга водитель помчался в Цай, криминальный район Киона.

На севере стояли лачуги бедняков, а на улицах велись кровавые разборки, но южная граница Цая была неотличима от более богатых, приличных кварталов. Некоторые заведения зарабатывали даже побольше казино, ресторанов и баров в центре города. Это вслух аристократы рассказывали, как ходят в филармонию и театры, как посещают выставки, как собираются на благотворительных вечерах, на самом же деле «шалости» они любили побольше остальных – и возможности для этого у них были.

– Забавно, что мы вернулись в Цай, вдвоем, где жили наши предки, – Ран улыбнулся, разглядывая одетые в сумерки улицы.

«Началось», – фыркнул Первый.

Чандера вторила ему:

– Да, до чего удивительный поворот судьбы. Ведь так сложно найти тех, чьи предки жили в крупнейшем городе Ленгерна.

И отец Чандеры, и прадед с прабабкой Рана жили в Кионе, пока не уехали на юг, в Алеонте. Ему нравилось размышлять, чем они занимались здесь, по каким улицам ходили – а может, он сам стоит там, где когда-то стояли они? Это на портретах и фотографиях предки имели серьезные, вдумчивые выражения, в семейных же преданиях сохранилась история о том, как они разрушили здание, где заседал кионский совет. Между строк осталось, что сделали они это ради спасения брата Раза, того, из Адванов, и вместе с этим урвали изрядное количество денег, что и стало причиной побега из города.

«Да заткнись ты уже, сопля унылая», – буркнул Первый.

«Иди к черту».

Автомобиль замедлился. Улица перед «Зверинцем» пустовала: посетителей в нем хватало всегда, но свои предпочтения кионцы скрывали и бросали машины в соседних кварталах, а то и приходили пешком, пряча лица за воротом плаща, шарфом или маской.

– Может быть, ты останешься?

Ран уже задавал этот вопрос. Ему не хотелось видеть Чандеру в «Зверинце», но ее упрямство не знало границ. Видите ли, сейчас ей было интересно посмотреть на знаменитый бордель, и она яростно замотала головой:

– Нет. Не надо строить из себя моего защитника, я знаю, куда иду. – Она вылезла из автомобиля и стремительным шагом направилась к зданию.

«Ну да, кто ты такой, чтобы запрещать ей?» – ухмыльнулся Первый.

Никем «таким» он действительно не был – они просто иногда проводили время вместе, хоть это и было чертовски хорошее время. О другом тому, кто умрет, не дождавшись лета, и тому, кто будет жить едва ли не вечность, думать не стоило. Так было правильнее. Легче.

Отвечать Первому Ран не стал и молча прошел за Чандерой. Отец не раз поручал ему задания – те, которые творились в тишине и ночи и которые стоило забыть поутру. Благодаря им Ран научился пролезать в любые щели и обзавелся знакомыми наверху и на дне. В списке таких знакомцев был Кириад Ризон, владелец «Зверинца» и один из преступных королей города. Под своим крылом он собрал кионских магов, которые скрывались от закона и не служили Адванам, и был готов отправить их куда угодно, только плати.

– Ужасное место, – подытожила Чандера, когда они осмотрелись, но этого самого ужаса в ее голосе не было слышно, как и жалости.

В «Зверинце» работали девушки и юноши со всего мира, и с помощью макияжа и одежды они принимали образ олицетворяющих их народ животных. Белые волосы, тяжелые меховые плащи – баларские волки. Легкие коричневые туники, подведенные золотом глаза, рога – олени Азарии. Желтолицые, с нарисованными черными полосами – тигры Кимчии. Больше всего взглядов, пожалуй, притягивали лисы Эрении. Их огненные наряды так легко и ненавязчиво, но достаточно, чтобы пробудить желание, приоткрывали то, что обычно скрывали, а пушистые хвосты были вовсе не пришиты к ткани, что отлично демонстрировали изрезанные одежды. Меньше всего внимания заслужили мужчины и женщины северного народа ин. В их движениях и суровых, диковатых лицах не было игры, они по-настоящему вели себя как животные, и меха белых медведей, в которые они кутались, могли, наверное, принадлежать им самим.

Хуже всего оказалось то, что зал, где держали «зверей», был красив. Левая его часть олицетворяла север: стекло, латунь и серебро соединялись прямыми линиями и острыми гранями. Постепенно краски становились ярче, линии – плавнее, и вот уже начинался юг, полный буйства красок и зелени. «Животные» держались своей части света, а гости точно знали, где и кого им искать. Удобно, черт возьми.

Посетители прятали лица под масками, дорогие костюмы они сменили более простой одеждой, но изящность движений, выверенность слов все равно выдавала их происхождение, делая рассказы о вечере в театре, филармонии, на выставке ложью.

Ран видел, что на него и Чандеру обратили внимание – они были как служанки, тайком пробравшиеся на бал господ, да тех мигом засекли. Ран предпочитал куртки, какие носили рабочие, и не считал, что пара минут притворства стоят обновок. Чандера хоть и была хороша в любой одежде и без, но внешность оша всем бросилась в глаза – такой бы примерить звериный наряд, думали они, наверное.

Держась холодно, даже немного отстраненно, Ран жестом подозвал одного из работников и сообщил о визите к Кириаду Ризону. Конечно, всех зашедших с улицы преступный король не принимал, поэтому Ран назвал имя, которым представлялся в первую встречу, хотя Кириаду была известна правда, на меньшее он бы не стал размениваться.

Им предложили подождать в пустой комнате, но чтобы попасть в нее, пришлось пройти через «зверей», одиноких или льнущих к посетителям. «О-о-о», – тянул Первый, уже не способный на слова. Теперь-то Ран понимал, почему тот всегда как идиотина бесновался при виде женского тела: ему любовь и секс заменили операции и опыты.

Минут через десять за Раном и Чандерой вернулись и провели на третий этаж, куда еще долетали отголоски музыки, но в воздухе уже не было тяжелой смеси запахов сигарет, алкоголя и духов, а затем – до кабинета. Даже там, как в чертовом Кионе, все было обставлено в бело-серо-черной гамме, и только аромат цитрусов отгонял возникшую при виде кабинета неприязнь.

– Добрый вечер, – с легкой и снисходительной улыбкой произнес Кириад и указал на два стула перед собой. – Я не привык принимать здесь посетителей, стоило связаться заранее, – в голосе слышался едва заметный нажим.

– Дело срочное, дан Кириад. – Ран сел. – В ближайшее время мне нужны пятеро твоих магов. Они должны устроить небольшое шоу.

Медлить он не собирался – кионец знал цену времени и прежде всего был дельцом, который все мерил линирами, а не требуемыми ресурсами и уж тем более не моралью. Подавшись вперед, тот сцепил руки в замок, готовый вступить в игру.

– Подробнее.

Кириад был не просто со дна – с днища Цая, с такой клоаки, о которой даже говорить не принято. Ран не знал, сколько в разговорах правды, но судьбу ему рисовали только самую несчастную: и мать-то его продала за бутылку, и работал-то он с детских лет на вредном красильном производстве, и банда-то, сколоченная им, была поймана по его вине и забита до смерти.

Так или иначе, несчастным Кириад не выглядел, а держался он с тем же достоинством, что аристократы, да и одет был под стать им. Хотя детали выдавали его происхождение: толстенная золотая цепь для карманных часов и серебряный зажим для галстука не сочетались друг с другом, ворот рубашки не до конца прикрывал черную татуировку на шее, а прическу он носил с выбритыми висками и затылком – так стриглись солдаты и цаевские, чтобы защититься от вшей, и эта привычка не забывалась у них даже с приходом мира и богатства.

Окно за спиной Кириада выходило в ночь. На подоконнике, наполовину скрывшись за занавеской, примостилась девушка с такой темной кожей, что она сама выглядела осколком ночи. По глазам, по улыбке незнакомка казалась настоящей дикаркой, но держалась при этом уверенно, больше походя не на случайную гостью и не на одну из девушек с первого этажа, а на хозяйку.

– Школа магов. Нужен переполох. Твои маги должны изобразить, что они планировали схватить одного из учеников, но их заметили, подняли тревогу, и они, чтобы спастись, использовали магию. Это не должно стать бойней – пусть только изобразят, что они опасны и готовы на все. Может быть, подойдут иллюзионисты или воздействующие на чувства. Пути отступления – их задача.

Чандера смотрела на Рана с не меньшим интересом, чем Кириад. Только Ризон уже просчитывал возможности, а ее взгляд говорил: «Ну давай, расскажи мне». Когда дело касалось работы, она предпочитала вымерять план по шагам и секундам и всегда оставалась недовольна тем, как Ран полагался на удачу. И это в лучшем случае – чаще она просто шипела и бесилась, требуя послушать ее или самому «придумать нормально».

«Не зря же говорят, дуракам везет», – Первый ехидно скалился и от скуки рыл землю лапой.

«Почему тогда тебе не повезло, и ты оказался со мной?»

– Две тысячи линиров за каждого мага, – Кириад, как всегда, был точен. – Условия в случае получения ран или смерти остаются прежними.

С прошлого раза цена поднялась ненамного – итого «шоу» обходилось всего лишь в три зарплаты рабочего с хорошим стажем. Конечно, для любого из цаевских это были огромные деньги, но преступные короли и аристократы в своих делах – а не было ли это вообще синонимами? – мерилом брали другие суммы. За то, чтобы остались только напуганные, но не раненые, Ран был готовить выложить и вдвое больше.

«Для этого нужно узнать, кого нанимаешь, и обсудить с ними действия». – В вопросе планирования Второй всегда поддерживал Чандеру и хвалил ее за рассудительность, а Рана – ругал. Но у Рана было свое видение: в голову всем не залезть, все равно кто-нибудь оступится, останутся неучтенные факторы – лучше сразу приготовиться выкручиваться и импровизировать.

– Идет. Мне нужно пять человек. – Немного помедлив, Ран все-таки решился спросить: – Дан Кириад, что говорят среди магов? У тебя есть те, кто работал на Адванов?

Девушка на подоконнике немного подалась вперед, Ризон обернулся – быстрый обмен взглядами, и на этом все, тайна растворилась в воздухе.

– Нет. От них не уходят, – ответ прозвучал слишком жестко, у рта залегли глубокие складки, разом сделавшие Кириада старше его тридцати.

«Он не будет говорить с тобой. Это город Адванов, и даже преступники считаются с ними», – подал голос Второй.

Ран мысленно кивнул ему и вернулся к делу:

– Половина суммы сейчас, половину я передам твоим людям, когда встречусь с ними и обсужу детали.

– Ифе, – не оборачиваясь, Кириад поднял руку. – Собери пять магов.

Девушка на подоконнике открыла окно и выскочила в ночь так легко и быстро, будто была кошкой, которая всегда приземляется на четыре лапы.

– Завтра вечером они придут.

6. Иллюзии и страх

Наутро от Чандеры остался только запах кофе, который она всегда пила еще дольше, чем собиралась. Девушка отправилась в школу, чтобы командовать парадом поваров, служанок и воспитателей, а между делом послушать разговоры о случившемся во дворе и узнать о принятых мерах предосторожности.

Вернувшись раньше, чем заканчивался ее рабочий день, Чандера принесла тетрадь Аларта Адвана. В подделке почерка ей не было равных – дело оставалось за текстом: прощанием с друзьями, где парень признается, что искали его, и говорит об уходе из школы. Конечно, он не сообщит, куда направляется, но когда родители узнают о втором побеге отпрыска, они обыщут оставшиеся вещи, и чек к билету на поезд до Балара на открытую дату окажется достаточно красноречив.

Прежде чем взяться за прощальное письмо, Чандера, сев в гостиной, зажгла свечи с ароматом шалфея и полыни. Их же она жгла, когда жила у Алванов, приговаривая, что так пахнет в шатрах оша. О том, что с кочевым народом Чандера не провела ни дня своей жизни, она как-то позабыла.

– Ничего они не знают, – пренебрежительно начала девушка в ответ на вопрос Рана про обстановку в школе. – Искали суррея, думали, взбесился один из них. Затем стали болтать, что это выпускник пришел поквитаться за старые обиды. Охрана ничего не видела – те два старика только газеты читать годятся. Твою сумку не нашли. Наверное, кто-то из слуг стащил. У садовника как раз новый помощник, скользкий парень, который сегодня заболел. Совпадение?

– Они предприняли какие-нибудь меры?

Сев на стул рядом, Ран принялся качаться на задних ножках. Поразительная безалаберность со стороны руководства школы – может быть, это было иллюзией и факт поиска виновного предпочли скрыть?

Чандера только отмахнулась:

– Уволили старую охрану и ввели журнал посещений. Точнее, уволят, когда найдут замену. Никто не хочет работать за мелочь. Государство финансирует школу плохо, она держится за счет попечительского совета.

Ран перестал качаться и задумчиво посмотрел на Чандеру. Это было уже интереснее. Школа считалась детищем Адванов, а распределением бюджета они занимались практически единолично. Пока вся империя чествовала магов и считала их силу даром, Адваны не хотели, чтобы юные маги учились – перестали хотеть. Боялись чужого влияния? Считали, что без магов их синтетические нити окажутся востребованнее?

Чандера придвинула стоящую на столе лампу и посмотрела на записку, недовольно скривив губы.

– «Я не назвал своего настоящего имени, но даже без этого с вами я чувствовал себя собой» – аристократишки так пишут?

– Пишут. В шестьдесят. А в шестнадцать они же все бунтари и вольнодумцы. Надо написать коротко и с чувством, это ведь быстрое прощание того, кто бежит нехотя.

Сверяясь с прямыми и аккуратными, будто напечатанными, но мелкими буквами, Чандера продолжила сочинительство. Подделать почерк Аларта, пожалуй, смог бы любой: в нем не было ни одной особенности, не считая того, что у «р» он рисовал длинный хвост.

– Я думаю, мне нужно идти с вами, – неожиданно произнесла девушка.

– Что? – Ран придвинулся к ней, поставив стул на передние ножки, и положил локти на стол.

– Аларт знает меня. Если сказать, что я давно присматриваю за ним, ему будет легче поверить. К тому же… – Чандера сделала длинную паузу, оглядывая ряд фотографий, еще более длинный, чем в спальне. – Я засиделась. Чем дольше я остаюсь на одном месте, тем сильнее давят прожитые годы, а это нелегкий груз, знаешь ли. Если проснется старуха, я буду много ворчать и никому не поздоровится. К тому же, ты ей не нравишься. А дорога дает мне силы, свободу и молодость, словно у меня ни одним годом не больше положенного.

Ран всегда удивлялся, когда Чандера говорила о себе в третьем лице, а больше этого – тому, как менялось ее настроение, ее мнение, точно внутри, как у него, сидели двое: ворчливая старуха и беззаботная девушка. С молодой он поладил, им нравилось проводить время вместе, шутливо огрызаться друг на друга и вдвоем выбираться из передряг, старая же ругала его и гнала палками.

«Не надо, Чан. Не смотри, как я умираю» – эти слова Ран оставил при себе.

С каждым днем груз внутри становился все тяжелее, не хотелось, чтобы она видела, как он теряет остатки своей жизни быстрее, чем мот – монеты. Но, чтобы Чандера была рядом, хотелось. Чтобы они снова шутили про бессмертие и смерть, про свои поломанные души, чтобы превращать все это в пшик и делать вид, что они целые, они могут улыбаться, им хорошо.

– Я буду рад. Но если что-то пойдет не так, и родители Аларта найдут его, то тебя…

– Не тебе учить меня осторожности, Ран, ты сам так не умеешь, – Чандера скривилась. – Я все решила.

– Только не бери слишком много вещей. Не как обычно, – Ран улыбнулся.

Закатив глаза, девушка вернулась к работе над прощальным письмом Аларта.

В квартире они просидели еще час, затем встретились с магами Кириада. Две девушки и трое мужчин были примерно одного возраста и держались как настоящая команда. Ран разговаривал с ними с удовольствием: дело они знали, у них уже был готов план проникновения, побега и самого спектакля. Завет «без жертв» они приняли без всякого пренебрежения или насмешек, характерных для цаевских. Уходя, Ран думал о том, что ему хотелось бы стать частью такой команды, а не бегать по приказу отца, набравшего монстров вместо людей.

К часу ночи все было готово. Верхолет ждал на ближайшей к школе площадке, а механик и смотритель получили достаточно, чтобы на один вечер ослепнуть и оглохнуть. Чандера взяла записку, пятерка магов приготовилась к представлению.

Ран остался на школьном дворе. Он сосредоточил взгляд на переносице, затем рассеял его. Годы тренировок, подкрепленные укоризненным молчанием отца и розгами учителя, научили переключаться между «слоями»: на сумрачный двор, как картинка на картинку, наложились золотые нити. Ран, точно дирижер, вскинул руки, но вместо команды своему оркестру он тронул нити, провел по ним сложенными пальцами. На двор опустилась завеса тьмы, боль крутанула мышцы, заставив до скрипа сжать зубы, ссутулиться. Магия всегда была требовательным ростовщиком, который за каждую каплю силы брал бешеный процент.

«Мог просто разбить фонари, это громче и веселее», – проворчал Первый.

«Вот именно, громче. И этого было бы недостаточно».

«Но веселее же!»

«Мне слишком хорошо живется, немного боли не помешает».

То, что сделал Ран, было только его силой, не зверя, – магией света, доставшейся от прабабки Рейтмир. Достойным магом он не мог стать, но на фокусы длиной в несколько минут его хватало. Сила измерялась не в том, на что способен маг, а в том, сколько усилий требует действие. Ран, наверное, читать не умел и подписал договор, не увидев мелкого шрифта, где говорилось, что его за пару движений магия-ростовщик выпотрошит и по костям разберет.

«Надо было еще нескольких магов позвать, а не самому усердствовать, – заметил Первый, ходя кругами. – Что, жадный? Или в героя поиграть захотелось?»

Виски настойчиво кололо, сердце все ускоряло ритм. Голос зверя звучал подобно удару, разрывающему голову изнутри.

«Иди к черту».

Фонари уже не разгоняли сумрак, не справился и свет из окон, которые зажигались одно за другим. Только по краям корпусов струилось оранжевое марево – дотянуться до заднего двора, приглушить свет, Ран не мог. Вернее, мог, но любви к риску оказалось недостаточно, чтобы решиться проверить, какой окажется плата.

«Держи голову», – подбадривал себя Ран.

Голоса и ропот нарастали, пока не превратились в испуганные крики. Кто-то выбежал во двор и резко остановился, оказавшись во тьме, кто-то лез из окон – и так и замер на подоконнике, не готовый прыгнуть в опасный сумрак.

Как все было? Ран представлял план в деталях, закрываясь фантазией от боли как щитом.

Сначала проснулся сосед Аларта по комнате, увидел, как над тем склонились чужаки, закричал – а он ведь из младших учеников, еще такой впечатлительный и трусливый. От крика Аларт проснулся, услышали его и в соседних комнатах. Что оставалось таинственным чужакам? Бежать. Но волна шума уже поднялась, их заметили. И тогда, чтобы скрыться, они призвали неизвестных созданий, которые бросались на учеников и бесновались. Что? Где? Почему? Ответов не было, но каждый пытался спрятаться или убежать.

«Меньше минуты», – твердил Ран.

«Держись, черт вонючий», – поддерживал Первый. Злость немного разогнала боль, и еще на миллиметр, на грамм тьмы стало больше – вернее, меньше стало света.

Вслед за ним исчезла уверенность. Так быстро улеглась злость, торопливо потухла надежда. Присмирели обиды, не волновала уже боль. Все это было где-то там, далеко, такое маленькое и жалкое, что и думать не стоит. Вперед вышло другое – страх.

«Это Иган и Райла», – напомнил Ран.

Пока трое магов управляли иллюзорными чудовищами, двое воздействовали на эмоции, возводя страх в абсолют и разжигая фантазии о том, что там, в коридорах и во тьме.

Ран боялся за все. Если он не закончит, отец опять будет недоволен. Не скажет ни слова, только посмотрит, склонив голову набок. Отец давно дал понять, что сын не справляется со своей ролью, знал это и Ран, но что-то наивное – детская глупость, что ли? – все равно ждало одобрения, хотело доказать, он не хуже Рема, а мысль, что он так и останется в собственной семье слугой, доводила до исступления.

«Это Иган и Райла», – повторил Ран, но все равно дрогнули руки, и расступилась тьма.

Ищущие света, напуганные ученики метались по двору, и пока одни хранили скорбное молчание, другие говорили или кричали. Подстегнутый разум достал со дна души потаенные страхи, вывернул фантазии, и каждого обступили выдуманные ими убийцы и чудища.

Рану хотелось бы, чтобы и его пугали эти самые убийцы и чудовища, но в проклятую голову забралась другая мысль – о смерти. Не умирать было страшно – так ничего и не сделать. Не великого или важного, как мечтают всякие дурни, а простого человеческого. Успеть на свадьбу Рема, чтобы увидеть, как ледяная глыба вконец растаяла и вспомнила, как это, искренне улыбаться. Еще раз поговорить с матерью. Иногда она сама заваривала чай, добавляя в него кусочки фруктов, – у нее получалось вкуснее всех. Быть с Чандерой без притворства и шуток, так, словно впереди – жизнь. И горы увидеть, конечно, хотелось. Что, разве большой список? Вовсе нет, и чего это судьба пожалела ему еще немного времени да пару возможностей? Чертовка.

И Райла тоже чертовка, и Иган вместе с ней. Ран отмахивался от мыслей, как от назойливых мух, но улетать они не думали и изводили своим жужжанием.

Стоило признать, эти двое были сильными магами. В жилом корпусе находилось около пятидесяти учеников и два воспитателя – умение держать стольких под контролем многого требовало. Кириад продешевил, но порадоваться этому не получалось – снова настиг страх, заставляя ждать подвоха, сомневаться. Нет, Кириад не продешевил, конечно, нет – он что-то знал, маги собьются, сделают неверный шаг, план провалится. Аларт ускользнет, Ран опять покажет, как немного он стоит. Отец не ошибся в оценке.

«Даже если мальчишка сбежит, ты не отступишь и найдешь его. Ты сделаешь свое дело. Всегда делал», – подбодрил Второй.

Тяжесть в висках уже превратилась в стальные штыри, не меньше, и Ран позволил свету вернуться: расступилась тьма, фонари и лампы обрели прежнюю силу. Но страх не уходил, и ученики смотрели по сторонам глазами побитых зверят. Воспитатели пытались их построить, отдавали какие-то приказы – гомонящая толпа так и осталась гомонящей толпой: слабые голоса напуганных взрослых тонули в общем рокоте.

На пороге жилого корпуса появилась Чандера. Ран рванул к ней. Иган и Райла продолжат приглушать остальные эмоции и тянуть страх еще две минуты – те самые минуты, за которые следовало найти Аларта.

Девушка кусала губы и плотно скрещивала руки, но облачать страх в слова она не стала и только буркнула:

– Пошли за Алартом.

Корпус состоял из двух частей: первого – общего – этажа с гостиной и библиотекой и второго, где находились жилые комнаты. Чандера и Ран поднялись на второй, в мужскую часть. Коридор встретил бормотанием из-за дверей, шепотком в конце коридора и хрустом стекла разбитых ламп, когда кто-то делал шаг вперед. Большая часть учеников забаррикадировалась в комнатах, но голоса выдавали прячущихся.

На другом краю собралась группа учеников постарше. Они вооружились досками, открученными от стульев ножками, а вместе с этим каждый поднял свободную руку, складывая пальцы в нужном жесте, готовый ударить. Медленно, тараща от испуга глаза, они шли, звали осмелившихся выбежать младших себе за спины, однако на каждый шаг вперед они делали два назад и уже почти отступили на лестницу. Белесые фигуры с вытянутыми скорбными лицами, похожие на неупокоенных призраков, наступали на них, тянули когтистые, покрытые желтоватой слизью руки и жадно открывали безгубые, беззубые рты.

За тварей иллюзионистам хотелось аплодировать. Спадет пелена страха или зажгутся все лампы – и заметны станут и неровные конечности, как у наспех вырезанной фигурки, и проплешины, будто облупилась краска, но пока этого не произошло, и монстры вызывали омерзение, вплоть до тошноты, а их посвистывания и пощелкивания языком, образующие четкую, ритмичную мелодию, доводили до паники.

Последние фигуры обернулись, разинули рты и заверещали, точно летучие мыши. Выхватив из-под куртки револьвер, Ран выстрелил. Звук оттолкнулся от стен и вернулся назад, резанув по ушам. Тварь упала, вместо крови потекло что-то желеобразное, липкое на вид. Остальные забесновались: верещала каждая, их голоса превратились в невыносимую канонаду. Двигались они с той же медлительностью, но появилась в их движениях какая-то особая решимость, и когда одна рука почти сомкнулась на шее застывшего столбом ученика, подростки отмерли и обрушились на тварей, превратив коридор в череду взмахов, вспышек и цветных ударов.

«Хе», – выдавил Первый. Вид растерянных, но отчаянно пытающихся защититься от монстров учеников радовал его. Они боролись с видениями, а те ускользали, будто дым, и появлялись уже за их спинами. Иллюзионисты заставляли видеть раны, кровь, и оттого это детское воинство только распалялось, превращаясь в отчаянных вояк.

Ран выстрелил снова – для виду, даже не целясь, но иллюзионисты, как умелые художники, нарисовали падение еще одной твари и как обнажилось ее мерзкое нутро.

«Больше не ешь желе, хорошо?», – Первый все ухмылялся и в нетерпении бил себя хвостом по бокам, поджидая оплошности и возможности выйти вперед.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.