# Ненасыть

Ирина Сон

Человечество на грани исчезновения – его истребляет рыжая хмарь, которая проникает во все уголки мира, уничтожая всё на своем пути. Выжившие вынуждены все время бежать от этого неумолимого небесного приговора. Хмарь проникает всюду, портит вещи, продукты, пожирает животных, разъедает растения. Остановка в хмари – это мгновенная смерть. Спрятаться от нее невозможно, в ней можно лишь двигаться. Но однажды группа людей находит старинную усадьбу на холме, где два брата-близнеца радушно накрывают ужин для гостей…

© Ирина Сон, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

## Глава 1

Они едят первую банку тушенки. Серый знает, что банок всего шесть: две еще заводские, в жестянках, остальные – пузатые стеклянные самоделки. Все берегут их как зеницу ока вместе с тремя пакетами гречки и набором сладких козинаков. Их никому нельзя трогать и тем более есть, потому что это – неприкосновенный запас. Он на крайний случай, когда кончится вся другая безопасная еда.

Все эти два месяца, которые мама и Серый живут с этой группой, Прапор и Михась одобряли добычу. Но вот уже несколько дней они не кивают, хотя Серый с остальными перебрали весь продуктовый отдел универмага. Их привередливость понятна. Серый ни за что не стал бы есть то, во что превратилась еда. Всё в пятнах, рыжей плесени и источает неаппетитный запах. За исключением того немногого, которое удалось сохранить от основного запаса, тушенка и сушки – это единственное, что осталось.

И сейчас мама с мрачным видом разделывается со своим куском. В окружении керосинок и фонарей, которые стоят на всех горизонтальных поверхностях мебельного отдела, она кажется совсем молодой, похожей совсем не на маму, а на сестру. Серый наблюдает за ней, и желание уберечь становится только ярче.

Жирный бульон течет по пальцам, по подбородку, необыкновенно вкусное мясо тает во рту, сладкая сушка звонко хрустит. Серый с мамой наслаждаются каждым кусочком и молчат, как и Тимур с Олесей и Верочкой. Рядом на кровати свою порцию ест Михась. Кусок на его вилке очень сочный, с него капает сок. Чтобы уберечь брюки, Михась держит на коленях табличку с ценой. Прапор уже все съел и сейчас сосредоточенно выбирает раскладные стульчики в отделе «Всё для туризма». Весь легкий пластик поражен бурым налетом и от прикосновений разлетается в труху. В свете фонарей она поблескивает золотистыми искрами. Наконец, Прапор находит целые стулья: из бамбука, с синтетическими сидушками. Они отправляются в рюкзаки.

«Крайний случай» выходит на редкость будничным и почти незаметным, совсем не таким, как представлялось.

Серый собирает пальцем последние крошки со стола и встает. Мама тут же забывает про свою еду и тревожно вскидывается:

– Ты куда?

– За обувью, – Серый шевелит стопой, показывает трещину на подошве. Мама кивает, дожевывая сушку, и протягивает руку.

– Я с тобой.

Прапор на секунду поднимает голову и говорит:

– Наберите лекарств.

Мама послушно кивает. Серый переплетает с ней пальцы.

Все эти три года они постоянно держатся за руки и спят по очереди. Ведь ослаблять бдительность нельзя ни на секунду. Иначе – исчезновение. Серый с мамой усвоили это очень хорошо. Их предыдущие группы – не очень. Группа Прапора их третья семья. Тимур с Олесей – ровесники Серого, каждый не старше двадцати. Еще есть Верочка. Она жена Михася. Неофициальная, но Серому без разницы.

Им всем сейчас без разницы всё, кроме еды, которую больше нельзя есть. Это значит, что нужно искать новое убежище. Проблема еще в том, что все склады и мегамаркеты либо уже заняты, либо опустели. Приближаются холода, а они даже запасов сделать не смогли. Без запасов их универмаг, такой замечательный и удобный для зимовки, бесполезен. Пусть здесь рядом вода – установленная неизвестным умельцем колонка в парке, – но ее и тепла недостаточно, чтобы выжить. Выход один – сниматься и уходить в неизвестность.

– Только быстро! – спохватывается Прапор. – Нам скоро выходить.

– Сколько у нас времени? – спрашивает мама.

Михась смотрит на свои наручные часы, дорогие, золотые, потому рабочие, потом на карту с россыпью отметок – намеченным маршрутом – и отвечает:

– Полчаса, не больше. Чем раньше выйдем, тем быстрее дойдем до первой точки.

Верочка тяжело вздыхает и поглаживает круглый живот. Тимур хмурится. Олеся откидывается на мягкое кресло и расслабляется, словно стараясь напитаться отдыхом впрок. Никто не спорит.

Серый и мама идут вдоль полок. Тусклый свет фонариков выхватывает из темноты сваленные в беспорядочные кучи вещи. Кое-где стеллажи пусты, кое-где, например в отделе со строительными материалами, царит идеальный порядок, щедро присыпанный пылью, рыжей, чуть шелковистой на вид. Серый быстро находит себе новые кроссовки, хорошие, дорогие, приспособленные для долгих переходов, и переобувается. Мама по привычке косится на ценник, вздыхает и откапывает из рыжей трухи запасные полуботинки. Да, когда-то они не смогли бы себе позволить такую обувь. Но сейчас можно брать все, что не рассыпается в пыль, – ни кассиров, ни охраны нет. Государства как такового тоже нет. Людей вообще осталось очень и очень мало и с каждым годом становится все меньше. Лишь пустые города, автомобили да склады с магазинами, ломящиеся от призрачного изобилия, напоминают о безоблачном прошлом.

Мама укладывает обувь в рюкзак, подхватывает Серого под локоть, и они идут обратно. По пути Серый берет с полки расписную коробочку и вертит в руках. Та обита тканью, внутри множество отделений и зеркальце. В зеркальце отражаются кусок пепельной челки и серые глаза. Хмурые, усталые, не скажешь, что эти глаза принадлежат семнадцатилетнему парню.

– Это для чего?

– Для драгоценностей, – вздыхает мама, и в таких же серых глазах мелькает грусть. – Ну, хранить кольца, браслеты, сережки, когда их много.

Они с Серым похожи настолько, насколько только могут походить друг на друга мать и сын. Только мама меньше и гораздо красивее, конечно. Она теребит изумрудные серьги в ушах. Они совсем не сочетаются с удобной спортивной одеждой и куцым хвостиком неровно обрезанных волос, но зато дороги маме. Это подарок Вадика. Мама скорее умрет, чем расстанется с ними. И Серым, конечно.

– У тебя такой не было, – вспоминает Серый. Голос у него неуверенный. Спокойная сытая жизнь в собственном доме кажется чужой и далекой, хотя с начала бесконечных скитаний прошло всего три года.

Мама ставит шкатулку на первую попавшуюся полку и тянет его к книжному отделу.

– Была, но поменьше. Я ее редко доставала. Такие вещи не хранили на виду. Возьми что-нибудь почитать, у меня есть место в рюкзаке.

Она подводит его к полкам с разноцветными обложками. Там, под обложками, истории о людях, разная счастливая жизнь, которая когда-то была у Серого. Об их проблемах, бедах, переживаниях – такой разной, но обыденной, а потому такой счастливой жизни. Была она когда-то и у Серого, и он не хочет знать, какого именно будущего лишился.

Чуть в стороне от книжных полок стоят стеллажи с альбомами, скетчбуками и самыми разными ручками, карандашами и прочими принадлежностями для рисования. Серый задерживает на них взгляд, но мотает головой и, вернувшись к книгам, выбирает тоненький учебник по географии и дорожные карты. Пользы в художественной литературе он не видит – только вред. Рисование же в их времена и вовсе может убить. Мама вздыхает, откладывает творчество какого-то Александра Беляева и, проходя мимо хозяйственного отдела, берет новый складной нож.

– Заглянем в аптеку, – говорит она.

Серый согласно кивает.

Лекарства и шприцы – то немногое, что сохраняется почти так же хорошо, как обувь и фарфор. Почему – никто не понимает. По какому принципу вещи разлагаются от хмари, не успели узнать. Знают точно, что герметичные упаковки не спасают.

Пока мама собирает препараты в сумку, Серый безразлично рассматривает копилку на столике фармацевта. Копилка в виде рыжего, очень похожего на настоящего, кота. Кот Серого давно исчез, как отец и Вадик. Серому тоже хочется. Он устал кочевать от города к городу, от склада до супермаркета в поисках нормальной еды и спать вполглаза. Останавливает мама. Он не может бросить ее одну. Он – единственное, что у нее осталось.

Мама набивает пузырьками сумку, Серый застегивает молнию. Они идут к группе и видят, что сборы уже заканчиваются. Только Михась сидит и перебирает семена.

– И что мы с ними будем делать? – устало спрашивает мама.

– Марин, ты чего? Конечно, посадим несколько огородов и будем день-деньской бродить между ними, – улыбается Михась и сгребает пакетики в карманы.

Серый фыркает. Он уже проходил это в другой группе и знает, что большая часть урожая погибнет в рыжей хмари. Но мама кивает и улыбается.

– Дело, Сереж, вот что всем нам нужно, – шепчет она, поймав удивленный взгляд, – а не бесцельное шатание в поисках еды и неизвестно чего.

На ее лице мелькает такая тоска, что Серый прикусывает ядовитый ответ. Маме тоже все осточертело.

Они успевают надеть рюкзаки и поменять батарейки в налобных фонарях, когда из вентиляции просачиваются первые рыжие струйки. Они густые, быстрые, больше похожие на дым, чем на туман. Серый кричит, глядя, как опасность сгущается под потолком и опускается им на головы. Мама крепко сжимает его руку. Группа мгновенно бросает все недоделанные дела и собирается в единую цепочку. Последними подходят Михась и Верочка. Он бережно держит ее под локоть, и Верочка, бледная и сосредоточенная, протягивает руку Серому. Прапор быстро считает их, отвешивает подзатыльник Тимуру, который строит рожи Олесе, и ведет их к выходу. Олеся обиженно дует пухлые губы, щурит голубые глаза и нервно заглаживает за уши свои короткие соломенные волосы. Она все равно прячет косметику в свой рюкзак, даже когда Прапор приказывает этого не делать. Серый отстраненно думает, что тоже смеялся бы над ней, вцепившейся в свои коробочки. Вокруг постапокалипсис, а она с палетками бегает. Но Серому грустно покидать насиженное место, поэтому он молчит. Ведь и Олеся уносит коробочки не потому, что ей так нравится косметика, просто в ней говорит желание унести с собой хоть какое-то напоминание об этом почти что доме.

Хмарь налетает очень быстро. На улице она гораздо гуще и уже окутывает город плотной пеленой. В рыжей мгле не видно даже домов через дорогу – лишь прямоугольные очертания, гротескные и изломанные линии. Тимур все хохочет над Олесей, оглядывается на нее и через несколько шагов закономерно спотыкается о бордюр. Михась тут же вздергивает его за руку, не давая упасть.

– Отставить падение! – рявкает Прапор. – Смотреть под ноги и слушать мою команду!

– Не видно ж ни… – огрызается Тимур и тут же получает подзатыльник от Михася.

– Ни? – угрожающе уточняет Прапор. – Что я говорил про матерщину при женщинах и детях?

– Ни зги, Прапор, не видно ни зги! – после секундной заминки заканчивает Тимур, сверкнув глазами, и с неожиданным чувством добавляет: – Как ты меня достал, Михась! Не дергай!

И плаксиво верещит, когда мужская ладонь сильнее сжимается на его запястье.

– Ай! Ой! Отпусти! Сломаешь же!

– Ну, постой, подумай, оглянись, – насмешливо предлагает Михась. – Только ты прости, но мы по хмари пойдем без тебя. Нам эту гадость кормить не хочется. Смотри под ноги.

Тимур мгновенно замолкает и послушно смотрит вниз. Все топчутся на месте, выстраиваются в единую цепочку, хватают друг друга за руки. Прапор впереди, за ним Верочка, Михась, Тимур, Олеся и Серый. Мама замыкающая. Из-за рюкзаков держаться за руки неудобно, но зато так надежнее. Угадать, в какой момент и какая веревка понравится хмари, невозможно. Так Серый и мама потеряли Вадика – его трос просто лопнул, он замешкался, остановился и…

Правила ходьбы по хмари пишутся кровью. Серый почти привык к этому. И к тому, что даже чесать нос приходится уже потом, после выхода на чистое место.

– Куда дальше, Прапор? Мы идем в город? – спрашивает Олеся.

– Нет. По деревням, – отвечает Прапор на ходу. – В городе больше нечего делать. Если что-то из еды все-таки осталось, то за нее скоро начнется драка. Лучше пошариться по погребам. Возможно, там сохранились консервы. Вопросы есть? Вопросов нет.

План призрачный, но имеющий право на жизнь. Никто не возмущается и не спорит. Все послушно идут за Прапором. Он ведет их спокойно и неторопливо. Лучи налобных фонарей окрашивают клубы тумана в оранжевый свет. От движений ржавая хмарь закручивается в вихри, которые переливаются и блестят под электрическим светом. Хочется остановиться и посмотреть. Но каждый из них знает, что если сделать это, если замереть посреди этой взблескивающей золотистыми искрами красоты, то через мгновение сам станешь этой красотой. Хмарь поглотит без остатка, оставив лишь вещи.

Что это такое, откуда оно взялось, почему мгновенно забирает только тех, кто не двигается, и только крупных животных, а продукты и растения постепенно разъедает – никто не знает. По интернету успело разлететься лишь название: «рыжая хмарь». Самая логичная версия гласила, что она – порождение иной планеты, прилетевшее вместе с метеоритом. Одно Серый знает точно – эта дрянь забрала большую часть населения Земли, ею можно спокойно дышать, в ней нельзя спать, замирать и ходить в одиночку.

Где-то вдалеке перекликаются птицы. Через пару часов тихий шорох гравия под ногами разбавляется журчанием воды. Сквозь хмарь проступают очертания моста. Широкий и просторный, он забит автомобилями. Они стоят беспорядочно, большинство тычутся смятыми капотами друг в друга. Их хозяев хмарь поглотила первыми. С тех пор автомобили никому не нужны. Прапор лавирует между ними, не обращая внимания на жадный шепот Михася:

– Бензину бы собрать… Розжиг…

Мама отчетливо хмыкает за спиной Серого и, судя по заминке, толкает открытую дверцу бака. Та громко хлопает в тишине, и Михась замолкает. Да, он не один такой умный. До него здесь успели побывать другие.

Они идут дальше, город уже остался позади, а туман все не редеет. Шоссе гладко ложится под ноги. Ветра нет, и в сгущающихся сумерках неподвижные деревья кажутся огромными инопланетными чудовищами. Даже птиц больше не слышно, видимо, улетели. Серый отчетливо слышит, как Верочка тяжело дышит и поминутно облизывает губы. Ей тяжелее всех – у нее груз не только в рюкзаке, но и в животе. Она переваливается с боку на бок, как утка переставляет ноги. Все приноравливаются к ее шагу. Цепочка превращается в шеренгу. Идут плечом к плечу, но медленно. Гораздо медленнее, чем шли бы без Верочки.

Серый постоянно оглядывается, ища просвет в рыжей мгле, и ловит взгляд Олеси. Она смотрит не вперед, а на Верочку. Выражение на ее лице хорошо видно в белом свете фонарей: оно презрительное и озабоченное. Да, Серый догадывается о мыслях, бродящих в красивой светловолосой голове Олеси. Еще пару месяцев назад они ходили в поисках нового укрытия, и Верочка была гораздо быстрее. Как она будет ходить по хмари на девятом месяце, если сейчас только шестой? Мама не раз говорила, что у нее слишком большой живот для такого срока и что, возможно, у нее двойня. Близнецы… Еще и роды…

Серому при мысли о родах становится совсем тоскливо. Женщины рожают по несколько часов, а потом совсем не могут двигаться. Как будет рожать Верочка, когда хмарь проникает в любую, даже самую маленькую щель? Что будет с младенцем? А если мама права и их действительно двое? Об этом в группе не говорят, но точно думают.

Еще через час Верочка всхлипывает, и Михась тревожно оглядывается на нее.

– Прапор!

Серый вдруг понимает, что в группе никто никогда не называет Прапора по имени. До сих пор это как-то проходило стороной – не до того им было. А теперь становится интересно, почему у всех есть имена, а у Прапора – прозвище. Неужели его имя настолько сложное? Или есть какая-то другая причина его скрывать?

– Понял, – деловито отзывается Прапор. Серый не видит его, но знает, что тот свободной рукой достает из своей бананки кусок гамака. – Спокойно. Мы тренировались. Народ, слушаем мою команду! Строй раз! И раз, раз, раз-два-три…

Серый тут же забывает свой вопрос. Под ритмичный счет шеренга перестраивается в два ряда. Прапор и Михась прямо на ходу с помощью остальных расправляют переплетение веревок и вешают его себе на плечи. Михась возвышается над Прапором на целую голову, он жилистый, высокий, словно вытянутый. Прапор коренастый и широкоплечий. Если бы это были не веревки, а что-то пожестче, им обоим было бы неудобно. Да, хмарь в любой момент может разъесть узлы, и тогда придется использовать что-то другое. Но пока Верочка опускается в «качели», вцепляется в руку мужа и облегченно вздыхает, плавно качая ногами. Это сложно делать без остановки, в постоянном движении, но захочешь жить – и не такому научишься. Им на самом деле очень повезло, что Прапор военный. Какая еще наука, как не строевая подготовка, научила бы группу людей ходить по хмари так, чтобы ни один не останавливался?

Они вновь выстраиваются в шеренгу, Олеся встает между Тимуром и Михасем, держась за их локти. Карта оказывается у Тимура, и Серый тоже перехватывает его под локоть, освобождая ему вторую руку. Мама придвигается ближе, касается плечом плеча Серого и быстро вытирает вспотевшую ладонь о его плечо. Теперь они еще медленнее, и Серому хочется вопить. Туман все не уходит. Двигаться все труднее. А солнце скоро совсем скроется за горизонтом…

– Слышите? – вдруг говорит Олеся. – Музыка.

– Тебе кажется, – отмахивается мама свободной рукой.

Серый ей слегка завидует. Она, в отличие от прочих, может почесаться.

– Да нет же! – настаивает Олеся. – Играет музыка! Реально!

Серый прислушивается и сквозь тихие шорохи улавливает далекую мелодию. Звук настолько тонкий, что это почти раздражает.

Голоса Михася и Верочки сливаются, перебивают друг друга:

– Ничего нет, тишина вокруг.

– Тут нет ничего. Лес один, – почти сердится Прапор.

– Ребят, вы слышите? – спрашивает Олеся. Свет ее фонаря скользит по лицу Тимура и останавливается на Сером.

– Да, я тоже слышу, – соглашается он. – Что-то тонкое, то ли голос, то ли что-то струнное. Как скрипка. Откуда-то справа.

– Мы только что прошли поворот на деревню. Ну, когда Верочку усаживали, – говорит Олеся. – Там еще был указатель. Ржавый такой, старый. Справа.

– Что-то знакомое, – Тимур, тоже прислушавшись, вдруг напевает: – Здесь нет людей… Здесь тишина… Здесь только Бог, да я… Это Рахманинов.

– А ты откуда знаешь? – изумляется Верочка.

– Я вообще-то в консерватории учился до всей этой байды, – отвечает Тимур.

Серый кашляет. Тимур с его раскосыми татарскими глазами, вечно взъерошенной шевелюрой, слегка раздолбайским характером и язвительным языком никак не походит на студента консерватории. Скорее уж на хакера.

Михась вытягивает шею и недоверчиво смотрит в карту поверх головы Олеси. Прапор рявкает на него и объясняет:

– На карте нет никаких построек. Деревня будет только через час пути и по левую сторону.

– Но поворот-то есть, – резонно замечает Серый. – И кто-то включил музыку.

Все замедляются, переглядываются. Музыка означает, что рядом есть люди и, скорее всего, конец тумана. Ведь никому и в голову не придет включать что-то в хищной рыжей хмари.

– Раз фактически поворот есть, а трое из нас слышат музыку, то разворачиваемся, – командует Прапор. – Вы моложе, слух у вас тоньше.

– Может, не надо? – робко спрашивает мама и сильнее цепляется пальцами за ладонь Серого. – А вдруг там бандиты?

– Бандиты, которые заманивают к себе романсом Рахманинова «Здесь хорошо»? Я хочу посмотреть на этих интеллигентов! – насмешливо тянет Тимур.

Прапор окончательно определяется и, спустив Верочку на землю, командует:

– Группа, кругом! Раз-два!

Шеренга мгновенно разворачивается. Прапор с Михасем вновь подхватывают Верочку в качели, и путь продолжается. Спустя пару минут из золотистых всполохов и ржавой пелены проступают старый дорожный указатель с неразличимой надписью и поворот. Едва слышимая музыка становится чуть четче. Серый кивает:

– Да, она идет оттуда.

Мама нервно сжимает его пальцы и громко говорит:

– Мне что-то не по себе. Может, ну их? Давайте не будем встречаться с этими людьми.

Но дорожный указатель уже остался позади, и узкая дорога ведет их к источнику звука. Необычно опрятная, несмотря на трещины и выбоины, в которых видно землю. Словно кто-то ее кропотливо, неспешно и постоянно чистит.

## Глава 2

– Почему поворот не указан на карте? – спрашивает Олеся.

– Так бывает, когда деревня умирает, – поясняет Верочка. – Дома есть, а все люди, например, давно переехали и не возвращаются. Если деревня стоит пустой какой-то срок, ее убирают с карт, – она на мгновение замолкает, задумавшись. – Должно пройти… Эх, не помню.

Хмарь все еще густая, но песню слышат уже все, а не только чуткая молодежь. Тонкий чистый звук, похожий на пение скрипки, разбавляется то ли фортепиано, то ли синтезатором. Порой мелодия сбивается, замолкает на половине произведения, начинается заново или меняется до неузнаваемости. Тимур радостно называет имена, сыплет непонятными названиями вроде «Этюд соль минор» и прибавляет шаг.

– Это не запись! Это живая музыка! – говорит он. – Там точно конец хмари!

Ему явно очень интересно, как в такой глуши сохранились инструменты и кто так беспечно играет совсем рядом с опасной полосой.

– У них там динамики стоят, что ли? – шипит Тимур то ли восхищенно, то ли возмущенно.

Дорога гладко стелется под ноги уже почти полчаса, а они всё еще не дошли до источника звука. Неизвестные музыканты успели полностью проиграть несколько композиций и вернулись к романсу «Здесь хорошо». В ржавой хмари, в сумеречном лесу нежные звуки звучат дико и сюрреалистично. Жутко, потому что никакие живые инструменты не способны играть так громко, даже с учетом эха.

Чем ближе они подходят, тем сильнее боится мама. Она тяжело дышит, ее пальцы дрожат и судорожно подергиваются. Эта тревога передается и Серому. В звучании есть что-то жутковатое, неправильное.

Прапор и Михась замедляют шаг – тоже чувствуют, – но тут же получают ободряющий «пинок» от Тимура:

– Двигаем быстрее!

– Знаешь, Тима, нам что-то расхотелось туда идти, – шепчет Верочка.

Прапор и Михась соглашаются. Они несколько раз спускали Верочку, но отдохнуть не успевали и сейчас уже покачиваются от усталости, а руки у них дрожат. По-хорошему, Тимуру и Серому пора их сменить, но пока команды нет, они молчат.

– Двигаем! – бодро говорит Тимур. – Звука не смущаемся. Это терменвокс. Он всегда жуть нагоняет.

У него музыкальное образование, ему верят и идут дальше. И вот, наконец, среди деревьев мелькает просвет. Свет закатного солнца высвечивает длинную каменную ограду, полуразрушенную, заросшую мхом. Она похожа на земляной вал, обмануться не дают только фигурные столбики. Дорога разветвляется, заворачивает куда-то влево и теряется в лесной глубине. Они идут по широкой ухоженной части дальше – и им навстречу из рыжей хмари проступает украшенная затейливыми завитушками арка. Ворота открыты настежь. Из них летит музыка, видно свет.

Они радостно делают несколько шагов к арке – и вдруг хмарь резко кончается. В глаза сразу же бьет чуть не звенящий от чистоты воздух, полный свежести и закатного света. Серый моргает, привыкая, смотрит на арку и первое, что видит на ней, – округлую табличку. Пропустить ее невозможно – она яркая, блестящая, начищенная до такой степени, что почти сияет.

Все делают еще несколько шагов и с облегчением встают почти под ней.

– Хозяева примут тебя благосклонно, пока не походишь на Эрисихтона, – читает Тимур вслух, задрав голову.

– Кто такой Эрисихтон? – спрашивает Олеся.

– Какая разница? – выдыхает мама. – Вы посмотрите на хмарь!

Серый мгновенно подбирается, оглядывается, и вместе с ним оглядываются остальные – вдруг они рано остановились?

Хмарь клубится за их спинами сплошной стеной, густая, словно гороховый суп. На ее поверхности взблескивают золотистые барашки волн, закручиваются в спирали, вихри. Хмарь хочет расплескаться на них, обрушиться всей своей громадой и поглотить, но по неведомой причине не пересекает границу и выглядит неестественно ровно, словно ее держит огромное стекло. Мама, маленькая, хрупкая, яркая в своем зеленом спортивном костюме на фоне этой ржавой стены, стоит перед ней и зачарованно шевелит рукой внутри. Хмарь послушно золотится, но не сдвигается ни на сантиметр ближе.

– Вы когда-нибудь такое видели? – спрашивает мама.

– Отойди, мам, – Серому жутко от этого зрелища, и он тянет ее подальше на чистое место.

– Никогда, – кашляет Прапор. – Она обычно расползается.

Но хмарь об этом не знает. Она тянется вдоль каменной ограды очень ровной линией и теряется между деревьев, не клубится, не размывается в дымчатые облака ни разу. Серый смотрит на странную, слишком четкую границу и понимает самое главное:

– Деревья!

– Точно! – пораженно выдыхает Тимур и тихо матерится от избытка чувств. – На них же нет ржавчины!

Да, это так. Стволы за оградой ровные, кора темная, листья нежные, зеленые-зеленые, ни следа бурых пятен и сухости. Серый думал, что уже забыл, какие они – нетронутые хмарью растения. Но он видит эти деревья, и память подсказывает: вот такими они были до. Их ни разу не касалась ржавчина, хотя она колеблется от веток в каком-то метре.

– Это не хмарь… – ошарашенно бормочет Прапор. Они с Михасем наконец-то ставят Верочку на ноги. Она покачивается между ними, прикрыв живот и открыв рот. – Это не хмарь так летит…

– Ее что-то не пускает! – заключает Михась.

Это немыслимо. Ведь нет ни единого уголка, куда бы хмарь не проникала. Ее не останавливают ни наглухо закрытые щели, ни ветер, ни даже дождь. Но перед глазами зеленеют яркие живые деревья. Хмарь бессильно скользит мимо, не пересекая неощутимую границу. Серый понимает, что стоял бы весь свой век, глядя на эту картину. И все остальные разделяют его мнение. Фортепьяно и терменвокс играют что-то торжественное, величественное, очень подходящее моменту, а потом затихают. Никто не обращает на это внимания.

Из созерцательного ступора их вырывает звонкий юношеский голос:

– Поразительное зрелище, не так ли, Зет Геркевич?

– Да, Юфим Ксеньевич, – соглашается с ним другой, более низкий, чуть хрипловатый. – Вы были правы, когда настаивали сыграть приглашение. Будущая мать близнецов – это поразительное зрелище.

Серый моргает и отрывается от созерцания деревьев.

За аркой, придерживая створки, стоят двое в черном. Закат бьет им в спины, подсвечивая фигуры золотисто-розовым и смазывая лица. Серому видно, что один высокий и тонкий, его легкие светлые волосы сияют так, что чудится нимб, а второй, хоть и одного с ним роста, шире в плечах и выглядит в целом крепче, сильнее. Его темная гладкая волна волос на плечах блестит глянцем, чуть отдавая в теплый коричневый. Волосы да черные одежды – вот и все, что можно рассмотреть. Серый поднимает руку, прикрывая глаза, но лучше не становится.

– Здравствуйте, странники. Вы, наверное, устали с дороги? Проходите, отдохните, баня уже прогрелась. Меня зовут Юфим Ксеньевич, я хозяин этого славного имения, – предлагает светлый.

– Проходите, будьте гостями, – присоединяется темный. – Но помните о законах гостеприимства. Можете звать меня Зет Геркевич, я хозяин этого славного имения.

Голоса у них мелодичные, выговор мягкий, слегка певучий. Улыбки одинаковые. Закат пламенеет на темных рубашках, придавая им алый оттенок. Зеленеют деревья, и напротив ворот бессильно клубится хмарь. У Серого ведет голову. Чувство такое, словно они все свернули не в лес, а в сказку братьев Гримм. Мысли путаются, в ушах звучит терменвокс, в груди что-то сладко сжимается то ли в ужасе, то ли в предчувствии чуда. Они все молча бредут к этим двоим, сквозь арку, по аккуратной дорожке парка. Ноги не слушаются, совсем не слушаются, хотя в застлавшую разум пелену бьется желание нырнуть обратно в туман. Ведь хмарь – зло известное, уже почти родное. Им знакомы ее повадки и правила. Эти двое же…

Но взгляд прикован к темным фигурам, которые бесстрашно поворачиваются спиной и легкой пластичной походкой уходят вглубь парка. И ни Серый, ни мама, ни Верочка, ни Олеся с Тимуром, ни даже Прапор с Михасем не могут сопротивляться странному наваждению и идут следом, словно на них набросили поводок.

Ощущение нереальности и сказки усиливается, когда Юфим и Зет выводят их из парка к двухэтажному дому с цветущим садом. Дом не просто большой – он огромный. К двери ведет небольшая лестница, мансарду с затейливыми завитушками поддерживают каменные колонны. Высокие окна украшены лепниной, кажется, это называют наличниками. На первом этаже одно окно распахнуто. В глубине комнаты горит свет, и ветер колышет легкий полупрозрачный тюль. Особняк старинный, так строили в конце девятнадцатого века. В таких домах уже никто не живет. Но Юфим и Зет живут и, кажется, неплохо вписываются.

Серый смотрит в их спины и понимает, что рубашки на них старинного кроя, с кружевными оборками на рукавах. «И ведь не поленились же сшить!» – лениво скользит мысль. Сохраниться подобное никак не могло… Или могло? Ведь здесь не опускается хмарь…

Серый не понимает, как оказывается в бане раздетый и с пушистым полотенцем в руках. В предбаннике пыхтит самовар и заварочник старательно нагоняет крепость чаю. По парилке плывет жаркий, пахнущий травами пар, в деревянном тазу отмокают дубовые веники. Прапор, Михась и Тимур сидят рядком на полке, сжимают в руках полотенца и одинаково таращатся на Серого круглыми глазами. В небольшом зеркале, которое висит у полки с баночками, Серый видит свое отражение – точно такое же ошарашенное, пришибленное – и трясет отросшей челкой, пытаясь прогнать одурь. Одурь упорно не проходит.

– Яблони, беседка, – бормочет Прапор. Вся его суровость, выпестованная годами военной службы, потеряна, светлые брови изогнуты изумленной дугой, по лысине течет пот. – Целые бревна… Целые! Видели?

– Ага… – отзывается Михась. Короткие темно-русые волосы торчат на его голове, словно иголки испуганного ежа, а изумление придает его узкому худому лицу сходство с аквариумной рыбкой: пухлогубый рот так же разинут в букву «о», так же выпучены водянисто-голубые глаза. – И яблоки… Виноград с вишней… все живое…

– А я рояль видел. И терменвокс, – говорит Тимур. Его курчавые волосы курчавятся еще сильнее. Карие глаза не отрываются от бачка с холодной водой. – Целые такие… Терменвокс от розетки работает… В стене которая… У них электричество есть…

Серый садится рядом с ними. Все молчат. Не двигаются. В кои-то веки без опаски.

Конечно, жар заставляет их слезть и помыться. Прапор легко орудует вениками, как заправский банщик. Михась жмурится от удовольствия. Тимур и Серый не выдерживают и выпрыгивают в предбанник первыми, а потом они все пьют чай с мятой и ромашкой, подливая кипяток из пузатого самовара. Серому хорошо, он уже и не помнит, когда мылся толком в последний раз. Река, протекающая в городе, выручала лишь в жаркие летние дни, в остальное время помывка была целым мероприятием: нужно было натаскать воду, как-то ее нагреть и мыться в постоянной готовности схватить полотенце и наматывать круги по универмагу, ожидая, когда уберется рыжая хмарь.

Пар пропитывает каждую клеточку тела. От жесткой мочалки кожа идет катышками, и Серый едва сдерживает довольный стон, чувствуя себя змеей, которая избавляется от старой шкуры. Голову уже не раздирает изумление, разум чист. К хозяевам они возвращаются уже спокойными, одетыми в свежую, хоть и старомодную одежду – ею поделились хозяева.

Навстречу им по саду идут женщины, такие же очумевшие, немного испуганные. Олеся шмыгает носом, прижимая к груди ворох тряпок. Верочка придерживает живот и переваливается с боку на бок. Мама тревожно кусает себя за пальцы, но успокаивается, когда Серый ей кивает.

А хозяева тем временем накрывают стол в резной беседке. Они крутятся друг вокруг друга, передавая ножи, доски и тарелки. По движениям темных фигур, по жестам видно, что они так долго живут вдвоем, что слова им уже почти не нужны.

– Гомики, что ли?

Тимуру хватает ума брякнуть это шепотом, но тихий голос не спасает его от крепкого подзатыльника. Михась никогда не церемонится и не теряет надежды перевоспитать языкастого парня.

– Братья, – громко отвечает Юфим, не обидевшись.

– Близнецы, – уточняет Зет.

Тимур чуть не падает, Прапор и Михась переглядываются. Серый тоже невольно задумывается, смог ли бы он сам разобрать шепот Тимура за десять метров от себя, да еще в шелестящем саду.

– Близнецы? – тянет Михась, подходя ближе и внимательно рассматривая хозяев. – Что-то не похожи…

Юфим и Зет дружно откладывают ножи, подходят к резным перилам и смахивают волосы с лиц.

– А… Теперь похожи, – вместо Михася соглашается Прапор.

Серый смаргивает видение абсолютно одинаковых улыбок и заходит в беседку.

Большой круглый стол застелен скатертью. На скатерти, на симпатичных салфетках, стоят расписанные сиреневыми цветами фарфоровые тарелки с золотой каймой. Рядом с тарелками лежат приборы, стоят стаканы. В салатницах из того же сервиза влажно поблескивают салаты и закуски. Из супницы выглядывает ручка половника, в качестве второго на блюде лежит восхитительно зажаренная курица в окружении золотистого запеченного картофеля. Соусы в фарфоровых соусницах, напитки в хрустальных графинах – картинка торжественного застолья такая аппетитная и красивая, что текут слюнки. И рождаются вопросы.

– Скатерть, фарфор… – пораженно икает Прапор, присаживаясь на краешек стула. – Зачем?

– Когда успели? – тихонько вторит Тимур мыслям Серого.

– Ну как же? – Юфим всплескивает руками. Руки у него тонкие, ухоженные, женственные, пальцы гибкие, как у всякого музыканта. – Вы же пришли к нам! Вы гости! Это же такой праздник!

Прапор крякает и замолкает, не найдя возражений. Тимур и Михась растерянно рассматривают стол. Серый присаживается у салата и тут же получает от Юфима нечто бледно-желтое в бокал. Загадочный напиток оказывается лимонным компотом с мятой. Серый пьет, наслаждаясь приятной полузабытой кислинкой, и скользит взглядом по саду. Теплиц в нем нет. Лимоны не растут. А компот свежий.

Серый не успевает поделиться открытием с остальными – Зет подсовывает ему широкую доску, большой нож и круглую буханку хлеба. Приходится резать и укладывать куски в симпатичную плетеную хлебницу. От занятия его отрывает восхищенный присвист Тимура:

– Красотки!

Серый вскидывает голову и оборачивается туда, куда смотрят остальные мужчины.

Мама ослепительна в светлом кремовом платье, украшенном изумрудной вышивкой в виде листьев и оборками по краю длинного подола. Ее пепельные волосы собраны в высокий небрежный пучок. Локоны выбиваются из прически, вьются от влаги. Изумрудные серьги оттягивают мочки ушей, покачиваются при каждом шаге и блестят в закатных лучах. Серый и раньше считал, что его мама красивее всех, но сейчас с удивлением понимает, что она еще и совсем молодая. Сколько ей? Тридцать восемь? Тридцать семь? Почему он раньше думал, что это уже почти старость?

Рядом идет Олеся. Хозяева для нее подобрали нежное голубое платье с цветочным узором и широким поясом, подчеркивающим тонкую девичью талию. Олесе непривычно с юбкой. Она высоко придерживает подол, поминутно стряхивает короткое светлое каре с лица и резкими, нервными движениями поправляет на плечах пышные короткие рукава. Серый не уверен, но, кажется, они называются фонарики. В сумерках вышитые цветы на голубом подоле почти сияют.

Верочка, горделиво вскинув голову с роскошной темной косой, ступает в белом. Оборки на рукавах, красно-коричневая вышивка и высокий пояс под грудью ничуть не скрывают круглого живота. Наоборот – показывают. Серый присматривается к узорам и понимает, что на них изображены грозди красных ягод.

– Рябина, жасмин и плющ, – говорит над ухом Зет. – Не кажется ли вам, что это излишество, Юфим Ксеньевич?

– Прошу прощения, Зет Геркевич, – в тон ему отзывается Юфим. – Но именно их нам и не хватает.

– Лишь бы не как в прошлый раз, – ворчит Зет.

Серый поворачивает голову и видит, как тот стоит напротив близнеца и, запустив руку в его светлые волосы, гладит большим пальцем шрам на незагорелой шее. Шрам уже почти белый, длинный, тонкий, чуть выступающий. Опасный. Старались попасть в сонную артерию. Не попали, похоже, только чудом – слишком красноречивы взгляд Зета и его бережные касания. А Юфим молчит и виновато улыбается. Серый непроизвольно ежится, чувствуя, как в груди остро вскипает тоска по Вадику. Они с братом тоже были весьма близки…

Тимур, сияя от восторга, тоже поворачивается к хозяевам:

– Вот это да! А откуда у вас… – и захлебывается словами, выпучивая глаза и раззявив рот, словно выброшенная на берег рыба – сцена между хозяевами выглядит очень интимно.

Юфим моргает, смотрит, словно только вспомнив о гостях, хлопает Зета по плечу, и тот неохотно отступает. Но тонкий страшный шрам все еще приковывает взгляд. Серый не понимает, как не заметил его раньше. Пусть и бледный, но розовый цвет сильно выделяется на белой коже.

Юфим подмигивает Серому и хлопает в ладоши, когда Михась галантно подает руку Верочке, помогая подняться в беседку. На воротнике его рубашки и карманах тоже россыпь рябиновых гроздьев. Он и Верочка как никогда выглядят парой. Тимур не отстает – подает руку Олесе. Та надменно фыркает и после недолгого раздумья снисходит. Серый сидит слишком далеко и не может подать руку маме. За него это делает Прапор и двигается, позволяя им сесть рядом. Ее кремовое платье действительно расшито резными листьями плюща. Красиво и подходит под оттенок изумрудов. Хозяева садятся во главе стола.

– Поскольку все в сборе, торжество по случаю гостей можно считать открытым, – слаженным хором говорят они. – Так разделим же пищу в знак мирных намерений и принесем друг другу клятвы в дружбе.

Тают послезакатные сумерки. На небе разгорается месяц. Хмарь скользит мимо необыкновенного дома и к наступлению ночи окончательно исчезает в лесу. Вкусная домашняя еда тает во рту. Серый любуется садом. Ему хочется остаться здесь навсегда. Он улыбается маме, и мама отвечает светлой, уже не вымученной улыбкой.

Только ее пальцы всё еще цепляются за его руку, беспокойные и нервные.

## Глава 3

Сон настолько сладок и мягок, что не хочется просыпаться. Серый слышит деловитое кудахтанье кур, чувствует под боком мягкий матрац и зарывается глубже в подушку. Дивный сон. Даже запах свежих наволочек чудится, с мыльной ноткой. И над головой тихий мамин голос шепчет простенькую молитву. Как тогда, в детстве, до рыжей хмари.

– Сережа! Сережа, просыпайся! – Мама теребит его за плечо, и Серый с сожалением открывает глаза.

Прекрасные ощущения не исчезают. Он лежит в незнакомой комнате на одной из кроватей с резным изголовьем. Солнечные лучи играют на тонком растительном узоре светлых обоев, на золоченых рамах картин, потолок украшает люстра с хрустальными подвесками. Из приоткрытого окна летит птичье пение, которое изредка перекрывает кукареканье петуха. Тюль колышется от легкого ветерка и бросает полупрозрачные тени на деревянный пол.

Серый моргает, не до конца понимая, где он находится.

– Сереж! – Мама снова дотрагивается до его плеча, теплая, по-домашнему уютная в халате с узором из листьев плюща, и он вспоминает вчерашний день. Просыпается окончательно.

– Я думал, мне это приснилось, – хрипло говорит он и замечает: – Милый халат. Тебе идет.

– А? – Мама смотрит на себя и теребит широкие махровые рукава. – Это Юфима Ксеньевича…

Взгляд ее глаз, таких похожих на глаза Серого, стреляет в сторону. Маме явно не по себе.

– Я думала, что мы не проснемся, – признается она еле слышно.

Серый тоже невольно переходит на шепот:

– Почему?

– Всё это… – мама неопределенно машет рукой, не уточняя, что именно, – слишком непонятно. Почему хмарь сюда не опускается? Почему здесь больше никого нет?

– Ну… – Серый раздумывает над вполне резонными вопросами. Сонная голова соображает вяло и вместо ответа подбрасывает воспоминание о шраме Юфима. – О хмари мы знаем мало. Наверное, ее все-таки что-то отпугивает. Может, здесь аномальная зона? С другими людьми у хозяев, похоже, не срослось, вот они от них… того… – Серый отводит взгляд, не желая напоминать об их собственном прошлом.

Мама не обращает внимания на его слова и вскидывается:

– Тогда тем более нельзя у них оставаться! Если они нас в любую минуту…

– Мам, Юфиму пытались перерезать горло. У него шрам на шее есть, не заметила? – перебивает Серый. – Если бы такое случилось со мной или с Вадиком…

Он осекается. Это запрещенный прием – вспоминать о брате. Мама моментально проглатывает все обвинения, темнеет лицом и теребит серьги. Да, если бы кто-то попытался навредить Серому, она бы убила безо всяких колебаний и раздумий. А если бы существовал кровавый обряд, возвращающий людей из хмари, она перерезала бы всех даже в группе Прапора, и рука бы не дрогнула в сожалении. Хотя нет, мама пожалела бы… Потом. Наверное. Когда заобнимала бы Вадика всласть. Но это совершенно не то, о чем следует с ней говорить.

Серому на пару секунд становится стыдно. Он не успевает открыть рот, чтобы извиниться, – мама встряхивает головой, смотрит исподлобья и продолжает:

– А платья нашего размера у них откуда? И обувь! Да еще парные костюмы Михася и Верочки! Ты хоть знаешь, как сложно подобрать подобное?! А на всех всё сидит идеально!

Серый встает в тупик. Подметить размер одежды и обуви – ему бы такое и в голову не пришло. Это так по-женски и так… логично.

– Ну… Наверное, у них тут какой-нибудь склад остался. От театра, – шутит Серый. – Костюмы с этой… как ее… короче, размеры у них почти безразмерные – подогнать можно под любую фигуру.

– Сережа! – сердится мама. – Ты думаешь, я безразмерную вещь не узнаю? Послушай, тут все слишком странно: сад, дом, курочки эти, картошечка… Электричество, кстати, тоже непонятно откуда! Никаких генераторов нет. Мне здесь не по себе. Давай уйдем, а? Я не хочу, чтобы что-то случилось и с тобой! Ты же у меня один остался, – мамин голос срывается на сбивчивый шепот, в нем звучат подступающие слезы.

Серый со стоном плюхается на подушку и страдальчески сводит брови. Он терпеть не может ее слезы – он не знает, что с ними делать. Успокаивать женщин, тем более маму, отец его не научил. Не успел.

– Ма-а-ам, ну что ты, в самом деле? Ничего страшного пока не случилось! Я цел, здоров и даже сыт. Мам, давай без паники? Мы можем уйти в любой момент – ворота открыты, забор у них невысокий. Но лично мне неохота опять ворошить хмарь. А здесь я выспался по-человечески.

– Но…

– Мам, впервые за эти годы я нормально поспал! Тут есть нормальная еда! Свежее мясо, яйца, овощи, даже, блин, яблоки! Ты хочешь увести нас от всего этого потому, что у них есть платья вашего размера и электричество? – Серый щелкает пальцами перед маминым носом. – Ау! Земля вызывает разум, прием!

Сон и еда – это хороший аргумент. Да и в исполнении Серого подозрения звучат на редкость глупо. Мама моргает, словно только что осознает, откуда хочет уйти.

– Они приняли нас как гостей, – продолжает Серый, – накормили, напоили, в баньке попарили, спать уложили…

– Мне напомнить, кто тоже себя так вел? Очень неоднозначный был персонаж! По некоторым источникам детей ел, – замечает мама.

Ее слезы так и не проливаются – высыхают, не успев начаться. Серый с облегчением смеется.

– На Бабу-ягу эти двое точно не похожи. Мам, я не хочу уходить. Давай останемся.

– Ладно, – неохотно говорит она. – Но по первой же моей команде…

– Хватаем ноги в руки и бежим, – кивает Серый, встает и потягивается. Тело отзывается приятной истомой. Усталости и уныния больше нет, а ведь последний год они были неизменными спутницами. – Ох, классно-то как!

Мама хмыкает и бросает в него, полуголого, комок махрового тряпья, который оказывается еще одним халатом. Довольная мордашка Серого ее успокаивает. Тревожный огонек в глазах гаснет.

– Умывайся уже. И так на завтрак опоздали.

Серый понимает, что мамина молитва не была сном, и оглядывается, замерев с зубной щеткой в руках.

– Ты что, все это время сидела и ждала, когда я проснусь?

Мама не смущается.

– Мы с Прапором сегодня не спали, по очереди дежурили. Мало ли, вдруг рыжая хмарь сюда все-таки залетает, – она хмуро смотрит в окно.

– Я слышал, ты молилась…

– Привычка – вторая натура, – она обнимает себя за плечи и кивает в сторону белой двери: – Ванная там.

Уборная под стать остальному дому: золоченые краны, раковина на вычурном столике, ванна на гнутых ножках. Смешит унитаз – он сделан в виде деревянного кресла с резной спинкой и подлокотниками и больше похож на трон, чем на отхожее место. Возвращение унитаза к первозданной чистоте осуществляется с помощью затейливой подвески на золотистой цепочке. Серый моментально приходит в великолепное настроение, едва устроившись на сиденье.

– Я, Сержио Пятый, король Ваннерленда и Туалетодонии, своим высочайшим повелением приказываю очистить мир от хмари! Да будет так! – выдает он торжественным голосом и величественно дергает за подвеску.

– Сережа, ты чего? – кричит мама сквозь шум воды.

Семнадцатилетний идиот в лице Серого хлопает по крышке и радостно гогочет. Мама встречает его сияющую физиономию снисходительным вздохом.

– Какой ты еще мальчишка.

– Ага, – кивает Серый, даже не пытаясь убрать дурацкую улыбку.

Они переодеваются во вчерашние костюмы, по привычке сцепляют руки и выходят из гостевого крыла по широкому, украшенному картинами и вазами коридору. Вид восхищает: потолок в затейливых узорах, тяжелые люстры переливаются хрусталем, стены обиты шелковой тканью, в огромных зеркалах отражаются окна – словом, всюду роскошь дворянской усадьбы. Особое внимание привлекают картины. Серый не выдерживает – останавливается у ближайшей.

– О, мам, смотри, тут женщина в твоем платье!

Мама замедляет шаг и с интересом смотрит на портрет. Женщина надменно улыбается в ответ, опустив одну руку на прислоненный к креслу меч. На ее коленях сидит ребенок, который держит в руках кисточку и разукрашивает листья плюща. Плющ аркой укрывает пару, его листья торчат из венка на голове ребенка и скользят по плечам незнакомки. Присмотревшись, Серый понимает, что за ее спиной не спинка кресла, а щит. Всё выписано невероятно тонко, сквозь сорочку ребенка просвечивает розовое тело, а в каплях росы на плюще играет отражение женщины. Серый в восторге, маме отчего-то портрет не нравится.

– Да, действительно, очень похоже, – зябко передернув плечами, говорит она и тянет Серого дальше. – Пошли быстрее, потом посмотришь.

Серый выворачивает шею до последнего – в галерее еще много картин: есть и пара, чья одежда очень похожа на наряды Верочки и Михася, и девушка в голубом. Он открывает рот, чтобы попросить маму вернуться, но тут по коридору пробегает ветер и приносит с собой аромат сдобы. Густой, теплый, одуряющий запах свежей выпечки… Желудок издает нетерпеливое урчание. Серый сразу же забывает о картинах и ускоряет шаг.

В столовой весело и шумно. Длинный прямоугольный стол уставлен пирожками, оладушками, блинами и самыми разными начинками. Мед, свежие ягоды, сметана – эти лакомства Серый пробовал еще до хмари, – незнакомая желтая икра и даже варенье! Все переговариваются, распивая чай из изящного фарфора. Зета не видно. Во главе стола сидит Юфим. Его светлая рубашка с кружевным жабо в любой другой обстановке вызвала бы хихиканье, но здесь, посреди дворянской усадьбы, она смотрится очень органично. Юфим намазывает на оладушку варенье и оживленно что-то рассказывает Верочке:

– …Я прихожу, открываю – а маски нет! А рядом Зет сидит и ложечкой по пиалушке скребет со словами: «Вкуснятина какая. Только в этом десерте яблоки будут хороши кусочками». Я ему говорю, что это такое было, а он на меня смотрит, словно к нему явилось чудо-юдо: «Вы смеетесь, Юфим Ксеньевич? Эту еду богов – и размазать по лицу?!»

Верочка задорно смеется. Юфим ей мягко улыбается, а потом поворачивает голову и видит Серого с мамой.

– Доброго утра, Сергей, Марина… – он вопросительно поднимает брови, спрашивая отчество.

– Викторовна, – подсказывает мама, усаживаясь на свободное место.

– Марина Викторовна, – кивает Юфим.

– И вам доброго, Юфим Ксеньевич. А где ваш брат? – бормочет Серый, оглядывая стол.

От изобилия разбегаются глаза. Хочется схватить всё и сразу, как Тимур. Вот кто изо всех сил пытается соблюсти приличия, но все равно ест так жадно, что почти давится. Серый вздыхает и, наконец, выбирает оладьи с клубничным вареньем. Оладьи оказываются сырниками, из-за чего Серый совершенно не расстраивается.

– О, к сожалению, он не столь терпим к скоплению гостей. Ему по нраву тишина и одиночество. Но он непременно навестит нас в конце завтрака и поздоровается. Воспитание не позволит оставить вас без доброго пожелания, – отвечает Юфим и подвигает Верочке блюдце с икрой. – Вот, попробуйте, Вера Петровна. Это щучья икра среднего посола. Она улучшает кровь, волосы и кости. Для женщин в тягости обязательное блюдо!

Верочка послушно мажет желтоватые икринки на блин. Юфим наблюдает за ней, подперев подбородок рукой. Он смотрит только на нее, остальные его почти не занимают. Внимание такое пристальное, а взгляд у хозяина такой ласковый, что Михась уже косится и пытается отвлечь от жены, а остальные помогают. Но единственным человеком, которому это удается, становится Зет.

– Всем доброго утра, – раздается его хрипловатый голос.

В отличие от Юфима он толком не одет. Поверх синей шелковой пижамы красуется легкий роскошный халат с восточным узором, на ногах – мягкие домашние туфли. Зет идет неторопливо, прямо на ходу перехватывая волосы лентой, и равнодушно смотрит на людей, а потом садится в противоположном от брата конце стола и наливает себе чай.

– Доброго утра, дорогой брат! – радостно улыбается Юфим. – Как прошла сегодняшняя ночь?

Тем временем Зет заглядывает в чашку с таким видом, словно пытается высмотреть в ней судьбу. Судя по каменному выражению лица, будущее его не радует. Над вопросом Юфима он раздумывает полных тридцать секунд и, наконец, определяется:

– Сносно.

А потом мирное сказочное утро вдребезги разбивается о его бархатный тон:

– Я распорядился о припасах для вас. Через час Юфим Ксеньевич проводит вас к границе.

Гости испуганно замолкают. Тимур давится пирожком и надсадно кашляет. Прапор неспешно откладывает приборы и задумчиво смотрит на хозяев. У Серого мгновенно пропадает аппетит и возникает вопрос, кому, собственно, Зет отдавал распоряжение. Лишь мама отрывается от своей тарелки с радостной готовностью.

– Но… Моя жена… – начинает Михась и тут же получает от Зета взгляд. Мороза в этом взгляде столько, что застывает не только он, но даже Юфим.

– Ваша жена? – переспрашивает Зет. Он исключительно вежлив, но тон не подразумевает выбора.

Серый смотрит ему в лицо, и по коже бегут мурашки безотчетного, непонятного страха. Растрепанная, одетая в домашний халат фигура вдруг кажется жуткой до дрожи в коленях.

– Беременна… – тихо блеет Михась и опускает глаза, не выдерживая пристального внимания. Ему неуютно, он ерзает, рука нервно сжимается на тупом столовом ноже.

Юфим по-птичьи наклоняет голову набок, моргает и вдруг громко хлопает открытой ладонью по столу. Чашки тихонько звякают, и желание забиться подальше в угол вдруг исчезает. Братья секунду смотрят друг другу в глаза, а потом Зет, не меняясь в лице, неохотно добавляет:

– Вера Петровна может остаться до родов.

Верочка ахает.

– А потом? Я уйду в хмарь с ребенком?

– Вера Петровна, ну что вы такое говорите? Как можно? Разумеется, вы уйдете одна, а обе ваши девочки останутся здесь, – любезно отвечает Зет.

Слова о девочках проскакивают, не зацепившись за крючки удивления, не вызывают закономерного вопроса «С чего вы взяли, что будут девочки?», словно это очевидная истина, которую Зет всего лишь озвучивает. Серый на мгновение задумывается над этим феноменом, но затем понимает, что именно им говорят, и все затмевает страх.

В горле пересыхает, и Серый сглатывает. Желание мамы поскорее уйти в хмарь уже не кажется безумием. И сам Серый не знает, что хочет – уйти или же остаться. Верочка машинально прикрывает живот и жалобно смотрит на доброго близнеца. Юфим отвечает ей извиняющимся пожатием плеч.

– Вы не отпустите ее, так? – цедит Прапор.

Он бледен, руки конвульсивно сжимаются в кулаки. Михась тяжело дышит. Прапор, мама и Олеся молчат. И только руки Тимура продолжают хватать оладушки и обмакивать их то в мед, то в варенье, а рот – жевать. Темные глаза блестят живым интересом, словно в столовой не решается судьба Верочки, а разворачивается самый интригующий момент фильма. Серый хмурится. Тимуру всегда было море по колено, но сейчас он вообще потерял связь с реальностью.

– Почему же не отпустим? – искренне удивляется Зет. – Отпустим. Вера Петровна вольна идти вместе с вами куда угодно хоть прямо сейчас. Но туман не место для роженицы и младенцев, вы сами понимаете это.

– А не ваша ли это работа? – вдруг спрашивает мама.

У Серого округляются глаза. Он дергает маму за рукав, с другой стороны Олеся с такими же круглыми глазами пихает ее в бок, но ей все равно. Мама выпрямляет спину и требовательно смотрит то на Зета, то на Юфима.

– Что? – изумляется Юфим.

Серый оглядывается на Прапора, но тот молчит и наблюдает очень внимательно. На лице такое выражение, словно он что-то высчитывает.

– Рыжая хмарь. Не вы ли ее наслали? – четко повторяет мама и продолжает: – Это место слишком странное. У вас есть электричество, еда, горячая вода, одежда любого размера. В доме нет ни пылинки, даже люстры и рамы чистые, но в доме явно живете только вы. Или мы просто не видим ваших слуг? Вы прилетели на том метеорите, да? Вы увидели, что Земля обитаема, и решили расчистить себе место? Иначе почему…