Анастасия Борисова
Лето, в котором снова ты

Пролог

Встречая лобовым стеклом крупные капли, машина с диким ревом неслась по практически опустевшей ночной трассе, оставляя позади редких желающих прокатиться в такой час. Дворники плохо справлялись с потоком воды, но юную водительницу это совсем не беспокоило. Стоящие в глазах слезы дворниками не смахнешь.

Свернув с трассы на грунтовку, она проехала ещё метров пятьсот и остановилась. Заглушив двигатель, крепко стукнула ладонями по рулю и закричала. Долго, громко, навзрыд, не в силах справиться со своей болью. Крик сменился скулежом и всхлипами, постепенно затихая и уступая место шуму капель дождя по крыше машины.

Оля вышла из своего белого Nissan Murano, не оглядываясь щелкнула брелком сигнализации и отправилась по пояс в мокрой траве к реке, что была чуть ниже от дороги.

Потоки воды промочили её до нитки в считанные секунды.

Оля села на мокрую траву и стала смотреть на воду.

Вот на том уступке, где берег чуть повыше, они вместе смотрели, как плавают утки. Вспышкой нахлынуло воспоминание: Саша стоит позади неё, обняв за талию и спрятав лицо в её шее. Время для них будто остановилось. Слова были излишни. Они любили друг друга и были бесконечно счастливы.

Слезы снова потекли по щекам, создавая горячий контраст с холодными каплями дождя.

Пустота. Командировка, авария, два трупа. Неделя до свадьбы. Похороны с закрытым гробом. Поседевшие и потерянные родители, которые будто постарели на несколько лет в один день.

Какого хрена, жизнь?!

И рыдания вновь вырвались из её груди. Ничего не сделать, его не вернуть. Даже не сказать последнее "люблю".

Нужно это просто пережить, просто пережить, просто пережить… Оля повторяла в исступлении эти слова. Но как? Как это пережить? Когда все вокруг напоминает о нем… Оплётка на руль в машине – его подарок. Его рубашки в шкафу. Его запах на постели. Его фото на заставке телефона, где он нежно целует Олю в щёку.

Оля сняла с руки кольцо, подаренное Сашей в день помолвки. Золото и голубой топаз. Красиво подчеркивало её глаза, цвета ясного неба. У её Саши были такие же… Кольцо всегда было чуть великовато, но очень дорог был человек, который его подарил, и Оля носила. Вот и сейчас она вернула его на палец, коротко поцеловав камушек.

Возвращаться домой не хотелось, и не было сил. Больше там никто не ждёт. Верить в произошедшее отчаянно не хотелось. Мозг протестует, а сердце рвётся на части… Она осталась одна. Точка.

Запаса слез хватило где-то минут на сорок. Больше не было сил. Не сегодня.

Дождь постепенно стихал, ветерок понемногу прогонял тучи, открывая светлое ночное небо.

Ночь Ивана Купалы входила в свои права. Прошлым летом здесь было много молодёжи, которые хотели приобщиться к славянским обрядам. Жгли костёр, прыгали через него, девушки плели венки и отправляли их по воде… Сегодня дождём смыло всех желающих попрыгать через костёр, да и мокрые дрова горели бы плохо. Берег реки был безлюдным. Кто-то сказал бы, что жутковато одной бродить вдоль речки, где то заросли травы, то кусты, то открытые широкие поляны… И не поймёшь, где страшнее: в тёмных кустах, где дрожат тени, или посреди поляны, где ты как на ладони, и негде укрыться ни от ветра, ни от взгляда.

Оля не боялась ни теней, ни взглядов. Все самое страшное с ней уже произошло.

Глубокий вдох – медленный выдох. Вдыхаем чистый воздух, голубой, выдыхаем – всю боль, горечь, отчаяние, все тяжёлое и чёрное, что скопилось в душе. Интуитивная медитация помогала взять себя в руки.

Прохладный ночной ветер, все сильнее намекал на необходимость просушиться и согреться. Оля отжала от дождевой воды свои длинные каштановые волосы, чуть встряхнула ими. Порыв ветра протянул до костей, и Оля застучала зубами. Захотелось в горячий душ. Развернувшись в сторону дороги, Оля собиралась идти к машине, но вдруг взгляд её остановился на полевых цветах. Луна, выглянув из-за рваного облачка, хитро подсветила кружок, где росли васильки, ромашки, Иван-да-Марья, цикорий… Решение пришло спонтанно: нужно сплести венок. Мысленно попрощаюсь с моим любимым Сашенькой… И пусть венок заберёт с собой хотя бы часть боли. Чтобы стало полегче.

Немного помогая себе ключом с особо стойкими стеблями, Оля собрала большой букет, а затем наскоро сплела веночек. Неказистый, пытающийся развалиться, как только Оля его отпускала.

– Что ж, не будем расстраиваться, это я в первый раз…, – пробормотала Оля, и на всякий случай скрепила венок резинкой для волос, найденной в кармане.

Закатав мокрые джинсы, Оля сняла кроссовки, и вошла в воду. Было на удивление мелко, и метра за четыре от берега вода всё ещё не доставала выше колена. Закатанные джинсы тем не менее уже все равно были в воде: скинни высоко не поднять, а снимать и надевать потом мокрые штаны на мокрое тело совершенно не хотелось.

Медленное течение будто нехотя подхватило венок, но не спешило его уносить, будто спрашивая: ты уверена, что этого хочешь?

Оля нерешительно подтолкнула венок от себя и пробормотала, глотая поступающие слезы: "Прощай, мой хороший! Спасибо за все счастливые минуты, что ты мне подарил. Мне так тебя не хватает… Пусть тебе там будет хорошо… А я постараюсь держаться и жить дальше… Наверное… ".

Венок поплыл, и вскоре скрылся за поворотом русла реки. Луна снова скрылась за пролетающим ошметком тучи, и возвращалась к машине Оля уже в темноте.

***

В кроссовках озадаченно хлюпнуло. Машины на месте не было. Место было, а машины нет. И следов нет. Оля нажала кнопку на иммобилайзере – нет сигнала. Сердце нехорошо затрепетало. "Да как можно было вот так тихо угнать, чтобы я даже не услышала?! Тихо же было, машина почти в прямой видимости…", – испуганно подумала Оля.

Начинающаяся паника подгоняла. Оля побежала в сторону трассы, в надежде, что просто отошла от машины слишком далеко. Не найдя машины, побежала в другую сторону. Впустую. Ничего. Ни машины, ни сигнала, ни следов.

"Да ладно, неужели придётся вызывать МЧС? Хрен с ним с МЧС, хотя бы такси. Ключи от квартиры в кармане, телефон тоже. Надо домой, пока не заболела, а машину завтра найду, Эльку попрошу свозить меня снова сюда". Оля разблокировала экран смартфона.

Телефон показывал отсутствие сети. Ни интернета, ни звонков. Ничего.

Олю будто обдало холодом, только почему-то изнутри. Как отсюда выбираться? Надо, наверное, пешком дойти хотя бы туда, где ловит телефон.

Приняв решение, Оля поплотнее запахнула ветровку и побежала. Разгоряченное тело так легко не переохладить.

В этом была вся она: надеяться на лучшее до последнего, сначала делать – потом паниковать, не ныть – а решать… Вот и сейчас, заткнув страх куда подальше, она включила режим выживания.

***

Сколько можно успеть пробежать за десять минут? А за двадцать?

На исходе получаса движения то рысцой, то шагом, Оля поняла, что ничего не поняла.

По её расчётам она давно уже должна была выйти на трассу. Но трассы не было. Не было шума машин и железной дороги, которая проходила по другую сторону от магистрали.

Можно было бы предположить, что она заблудилась, если бы она не знала это место, как свои пять пальцев. Она часто приезжала сюда – и с Сашей, и одна – и дорогу эту знала до последней кочки и до последнего кустика на обочине. Оля, наверное, могла бы по ней с закрытыми глазами проехать и не заблудиться, не въехать никуда – движения отработаны до автоматизма.

Но поверить в то, что дорога испарилась, вместе с машиной и железнодорожной веткой – это расписаться в собственном слабоумии. Ведь так?

Однако можно было сейчас признаваться хоть в слабоумии, хоть в недержании, хоть в убийстве Кеннеди. А трассы не было. И посёлка за трассой не было. Была длинная дорога посреди поля, плохо наезженная и почти заросшая травой. Поле простиралось вперёд, насколько хватало ночного зрения. Ни леса, ни населённых пунктов. Ни луны на небе. Ни рваных тёмных тучек, что расползались после дождя по небу, скрывая всю красоту и все ориентиры.

Но ведь была же луна, это совершенно точно. Вспоминая классику, Оля невольно подумала о гоголевском "чорте", который украл луну прямо с неба. Вместо яркого светила, под бледными лучами которого она собирала полевые цветы, на небе теперь мерцали мириады звёзд. Это было завораживающе прекрасно, будто на снимках с высокой выдержкой, которые умеют делать только фотографы с филигранным чувством прекрасного и с отменными дорогими линзами и фильтрами для ночной съемки. Да, такое Оля видела только на фото, и никогда вживую. В городе так или иначе всегда найдётся освещение, которое смажет небесную картину. Как минимум это подсветка трассы и железнодорожных станций.

И их совершенно точно по всем признакам здесь не было. Странно?

Эмоциональных сил не осталось ни удивляться, ни даже паниковать. Нужно было просто идти, пока или не упадёшь, или не дойдёшь куда нужно. И Оля шла и шла, отключив голову и просто механически переставляя ноги.

Электронный циферблат часов показывал три часа ночи. Телефон по–прежнему не ловил связь. Экстренные вызовы на номера спецслужб не осуществлялись.

К четырем часам утра забрезжили первые рассветные лучи, и Оля перестала спотыкаться.

Впереди показалась полоска леса. Дорога, по которой шла Оля, резко стала забирать вправо, вдоль леса. А прямо впереди мелькнул огонёк. То затихнет, то снова ярче загорится. Тёплый такой, не как от диодного фонарика. Может, дом лесника?

Оля сошла с дороги и направилась прямиком на огонёк, по пояс в полевой траве.

***

Огонёк действительно привёл Олю к маленькому домику. Невысокий, покосившийся, бревенчатый, с еловым лапником на крыше и одним окном. В том-то окне, за простенькой белой занавесочкой Оля и увидела огонёк. Значит, там кто-то был и не спал. Она постучала.

– Входи-входи, девица, давно уж тебя дожидаю, – до Оли донесся скрипучий голос старой женщины.

Бабулька сидела на длинной лавке у печи, а на столе стоял подсвечник с тремя свечами.

– Здравствуйте! – поздоровалась Оля, смутившись. Теперь, найдя жилье и живого человека, она не знала, о какой помощи попросить. Обогреть, накормить, дать позвонить?

– Здравствуй-здравствуй. Проходи к печи, погреешься. Сымай мокрое белье-то, а то застудишься ведь! Я вот и сухую одежду тебе подготовила!

С этими словами бабуля протянула стопку чистого белья и жестом пригласила располагаться рядом.

– Ааааа, – догадалась Оля, – вы наверное из этих… Реконструкторов-ролевиков? Сюжет какой-то отыгрываете? Вы не меня ждали, а кого-то другого…

Старушка пожевала губами и вздохнула.

– Эх, девонька, не поняла ты ещё, что случилось с тобой…

Многозначительно замолчав, бабуля проворно поднялась с лавки и достала из печи ухватом глиняный кувшин и чуть пошире глиняный горшок.

– Ты давай переодевайся да садись, каши поешь да отвару выпей. Не то как проснёшься, кашель будет лютый.

Оля послушалась и принялась переодеваться. В стопке нашлась длинная белая нательная льняная рубаха, вышитый сарафан и тёплые вязаные чулки, достававшие выше середины бедра, очень колючие.

"Очень натуралистичные у них костюмы и инвентарь. Рубахи, горшки, ухваты, русская печь… Вот это детализация…", – думала Оля, разглядывая себя и постепенно согреваясь в протопленном домике.

Старушка тем временем споро накрыла на стол, поставив на стол деревянную посуду: миску с кашей, ложку и кружку, от которой поднимался витиеватыми клубами пар…

– Садись, голубушка, ешь да согревайся, а уж потом, как поспишь, мы с тобой и потолкуем.

Оля не спорила. От женщины ощущалась власть и сила, и почему-то становилось спокойно.

Каша провалилась, не оставив послевкусия. Отвар же оказался горьким, терпким и в то же время чуть сладковатым от мёда. Поморщившись, она выпила его до дна.

Старушка отвела Олю и уложила спать на печи.

Последнее, что она запомнила из этого дня – прикосновение свежей наволочки к лицу и обволакивающее тепло, которое уносило в приятную дрему…

Глава 1. Погружение

Не открывая глаз, Оля прислушалась: шаркающие шаги, шорох открывающегося засова, скрип двери. Из тяжёлого забытья девушку вырвал стук в дверь. Глаза открываться упорно не хотели, а голова отказывалась вспоминать, с какого момента нужно продолжить жизнь.

– Ты пошто шум подымаешь, окаянный? – отчитывал гостя ворчливый голос старухи.

– Так это… – мужчина отдышался, будто после долгой пробежки, – баб Грунь, рожает же Марьюшка моя!

– Ох, ноги мои нерасторопные, собираюсь! Обожди на улице!

Дверь со скрипом закрылась. Старушка, которую мужчина назвал бабой Груней, подошла к печи и растормошила Олю.

– Доброе утро, голубушка! Слушай да не перебивай! Я в село поеду, лошадь пригнали. К вечеру вернусь. Коли голодной не хочешь остаться, топи печку да сготовь. Из избушки выйдешь – позади махонький родничок бьёт: в нем умоешься, в нем и водицы наберёшь. Кладовочку небольшую за дверью в дальнем углу избы найдёшь – там запасы крупы, муки, грибов сушеных. Да смотри, убегать не советую, лес кругом, опасный да дремучий! Вечером с тобой побеседуем, ты токмо дождись!

Не позволив Оле даже рот раскрыть, старушка поспешно набросила на себя дорожную накидку, прихватила сумку и вышла из дома. Оле показалось, что бабулька что–то ещё пробурчала под нос и усмехнулась, но этого она уже не разобрала.

Присев на своей постели, Оля огляделась. Машинально бросила взгляд на запястье – 10:33. Что-то не сходилось, за окном лишь только забрезжил рассвет, а по часам выходило, что уже дело близилось к полудню. Списав нестыковку на неполадки техники, девушка решила осмотреться. В свете пока еще неяркого утреннего солнца избушка все равно выглядела более просторной и уютной, чем это показалось ночью. Дверь, одно окошечко. Бревенчатая, утепленная мхом. В углу на полу два стояли два сундука. Над ними под потолком и сверху вдоль печки висели сухие пучки трав, мухоморы с бежевыми и красными шляпками, ветки разных хвойных деревьев с шишками… Печь, на которой спала Оля, была большая, белённая. Под ней, в подпечье, лежали заготовленные дрова. Но искала взглядом Оля совсем другое.

Телефон издал требовательный писк. Батарея обещала скоро разрядиться и оставить Олю без связи, а ей ещё надо было как-то связаться с цивилизацией, сообщить на работу, почему она не пришла, позвонить в полицию… Только сети всё ещё не было.

Спустившись на пол, Оля принялась осматривать стены на предмет розетки. Ничего, даже намёка на неё. Выключателей не было тоже. Очевидно, дом не был подключён к электричеству, и это создавало определённые неудобства. А ещё неудобство создавала необходимость и неотвратимость похода в туалет. Поиски пришлось прекратить.

Надев ещё влажные кроссовки поверх шерстяных чулков, Оля, озираясь, пошла за домик в поисках заветного деревянного строения. Однако никаких других строений, кроме избы, поблизости не обнаружилось. В низине за избой действительно бил ключ, журчал ручеек, а вот признаков культурного туалета не было. Всё так же озираясь, Оля побежала искать подходящие её потребностям кустики, продолжая удивляться неприхотливости ролевщиков в их стремлении добиться аутентичности. Ни электричества, ни туалета нормального в лесной глуши. Обратно в сторону избы бежала резво, забыв о том, что с ночи гудят ноги – пищащий рой комаров недвусмысленно намекал, что хочет завтракать.

Умывание родниковой ледяной водой тоже оказалось весьма бодрящим опытом.

Отложив в сторону льняное полотенце, Оля села за стол. Мысли и воспоминания о событиях прошлых дней наваливались с новой силой. Слезы снова потекли по щекам, глаза защипало. Перед глазами все стоял её Саша, в тот день, когда он уезжал в эту проклятую командировку…

***

– Сашуль, а тебе точно обязательно туда ехать? – Оля обняла его за талию и подняла взгляд.

– Не обязательно было, но я уже согласился. Это на пару дней всего. Соскучиться не успеешь – Саша нежно поцеловал Олю в кончик носа.

– Что за объект у вас?

– Новую подстанцию будут строить. Проект выслали, нужно проверить на месте выполнение всех технических условий. Ничего нового, всё как всегда. Меняются только локации. А у тебя какие планы на эти два дня?

– Хммм… Сначала провожу тебя, потом поеду на работу. Поступил новый заказ на пошив костюмов для премьеры театральной постановки. Нужно с костюмером все обсудить, учесть все особенности одежды той эпохи… Бориса Годунова будут ставить.

– Интересный, должно быть, проект!

– Ты знаешь, Саш, историей вообще никогда не интересовалась. А как услышала об этом заказе, думать ни о чем больше не могу! Листаю постоянно картинки с костюмами, придумываю, какие ткани лучше взять и как образы обыграть…

– Ууу, аж глаза загорелись! Ну, точно не заскучаешь! Ладно, я полетел. Люблю тебя, родная! – и тёплый поцелуй согрел губы Оли. Ладонь её мужчины по-хозяйски прошлась по её ягодицам под шелковым халатом.

– И я люблю тебя! Возвращайся скорее!

***

Тоска сжала сердце с новой силой, но плакать и дальше уже не получалось. Боль есть, пустота есть, а слезы заканчиваются.

Оля решительно встала, вытерла рукавом рубахи мокрый нос, и снова взялась за телефон.

Открыла карты и попробовала обнаружить себя по геолокации. Даже вышла из избушки на открытую поляну. На небе ни облачка, рядом – ни дерева, а сигнала нет – ни со спутника, ни от вышки. Заряда аккумулятора оставалось 5%.

Ничего не оставалось, как по указанию старухи топить печку и готовить себе поздний, если верить часам, завтрак.

Эта ситуация уже порядком успела надоесть Оле, и она ощущала себя будто выпавшей из жизни. Однако заблудиться в лесу ещё сильнее желания у неё не было.

Печь ещё хранила тепло после ночной растопки. Но жара, чтобы что-то приготовить, уже было мало. Оля отодвинула дверцу и заглянула в устье печи. Не найдя прихваток, она взяла у стены ухват и вытащила из печи два горшка. В одном обнаружился вчерашний отвар, в другом – остатки каши. Оля перенесла горшки на шесток, чтоб остывали, а сама занялась печью.

Детство, проведённое в деревне у бабушки с дедом, не прошло даром, и как топить русскую печь Оля имела представление.

Кочергой пошевелила оставшиеся угли в глубине печи. С красными каемками, которые ещё могли дать огонь, она пододвинула поближе.

Чуть приоткрыла поддувало. Поставила в устье печи несколько поленьев пирамидкой, под них положила щепу и бересту для розжига. Пододвинула к этой конструкции горячие угли и стала раздувать огонь.

Минут через 5-7 щепа стала заниматься и понемногу дымить, а когда вся пирамидка дров загорелась, Оля кочергой подвинула её поглубже внутрь. Закрыла дверцу поплотнее, и проверила заслонку, чтобы была открыта.

Печь уютно защёлкала сухими дровами, в избе запахло дымком и древесиной.

Олина бабушка всегда хранила посуду для готовки в подшестке, поэтому поиски, в чем приготовить, она начала именно оттуда. В подшестке обнаружился железный противень, скорее всего предназначенный для выпечки хлеба. За незнанием рецепта, идея о выпечке отпала сразу, и Оля задвинула лист обратно.

Оставались два крупных глиняных горшка, которые уже успели остыть.

Оля взяла тот, что с остатками каши, и пошла наружу, к роднику, чтобы вымыть.

Рядом с родником обнаружилось углубление с дощечкой, куда можно было поставить чистую посуду. Неподалёку послышался стрекот сороки. Большая и, очевидно, голодная, она боком скакала к Оле со стороны избушки, сверкая на неё чёрным глазом-бусинкой.

– Ты бабулина питомица? – удивилась Оля такой смелости птицы, – тебя нужно покормить?

Сорока не улетала, подходила все ближе и с любопытством разглядывала Олю. На завалинке возле дома Оля приметила небольшую деревянную плошку со следами еды. Сполоснула её в роднике и выложила туда остатки остывающей каши. Сорока подскочила и стала лакомиться угощением, а Оля, не теряя времени, помыла горшок, набрала чистой воды и отправилась обратно в избу.

В кладовке обнаружилось несколько мешков с крупой. Оля выбрала полбу, взяла сухие грибы и луковку с подвеси. Замочила грибы и полбу, порезала лук. Пока печь топилась, Оля проверила свою одежду, не высохла ли. Джинсы и плащ были ещё влажными, а в кроссовках все ещё стояла вода. Нужно было просушить: Оля растянула одежду на верёвке вдоль печи, прямо между мухоморов, а кроссовки поставила сверху на печь, предварительно закатав в рулон постель. Подмела пол, найденным в подпечи веником, и села ждать, когда же протопится печь, и можно будет ставить в устье горшок с кашей.

Минуты ожидания тянулись так томительно, что захотелось снова спать. Однако тревога и неопределённость заставляли быть напряжённой и бдительной.

Что-то определённо было не так.

Оля задумчиво засмотрелась на рукав своей рубахи. Белый, но не кипенно-белый, как офисная блузка, а немного желтовато-серый. По пройме рукава шла тонкая вышивка красными цветами и листьями. Похожие рубахи они с Элькой шили для театра. Массовке изготавливали костюмы крестьянок. Но вышивка – дорогое удовольствие, поэтому отделка косовороток и женских рубах была либо с пришивной тесьмой, либо с машинной вышивкой поверх ткани. Рукоделием они не занимались. Не в таких масштабах.

Рубаха, надетая на Олю, определенно была вышита вручную.

"Кто сейчас будет заниматься вышивкой? Упоротые реконструкторы?"– думала Оля, – "возможно, но и они стремятся сэкономить время на подготовке костюмов. Для полноты исторического костюма не хватает сарафана, лаптей и косы с лентой. Слишком достоверно выглядит эта рубаха. До мурашек достоверно…"

Печь понемногу затихала, и, когда пламя погасло, Оля смешала крупу, грибы и лук, залила свежей водой, посолила и поставила горшок в печь. Время уже перевалило за полдень, и есть хотелось просто ужасно.

***

Несколько раз Оля выходила прогуляться в надежде найти намёк на знакомую дорогу, но сколько бы она ни пыталась отойти от избушки, приходила всегда к её двери. Будто кругами водили Олю лесные тропки. Уйдёшь в лес позади избы – выходишь из травы напротив. После обеда время тянулось невыносимо долго. Ожидание способно любой продолжительности временной промежуток растянуть почти до бесконечности.

"Сумасшествие да и только,"– думала Оля, в очередной раз дойдя до двери.

В сумерках вернулась старушка домой. Лихой парнишка на телеге, запряженной белой рабочей лошадкой, помог ей спешиться.

– Сюда заноси, – махнула ему рукой старуха, приглашая в избу, – вон туда поставь.

Парень снял с телеги мешок и занёс в избу, поставил, где показали. Поклонился, и сказав – "Благодарствую, бабушка!"– ушел.

– В добрый путь! – ответствовала она и затворила дверь.

Баба Груня поставила дорожную свою палку в угол, сняла накидку и прошла к лавке. Покряхтев, присела и внимательно уставилась на Олю.

– Как звать-то тебя, заблудшая душа? Давеча и не спросила ведь…

– Олей меня звать.

– А меня зови бабой Груней.

– Где мы находимся?

– Известно где – в лесу!

Оля собрала остатки терпения, чтобы не нагрубить пожилой женщине, и объяснила:

– Я вчера у реки машину потеряла. Заблудилась, ушла далеко от жилья. В какой стороне город? Мне туда нужно. Я почему-то не могу отсюда уйти, все время обратно возвращаюсь!

Старуха заклокотала.

– Хехе, да до города вёрст 6 будет. По дороге вдоль леса. За пару часов дойдёшь. А вот нужно ли тебе туда – это уже сама решишь. Уйти тебе рубаха моя не даёт, заговоренная. От воров заговор: кто хоть что–то в избушке возьмёт, уйти от неё не сможет, так и будет кругами бродить, пока не вернёт.

Оля, уже одетая в свою просохшую одежду, стукнула себя ладонью по лбу.

– Так вот оно что… Ясно. В город мне нужно. Очень-очень нужно! Спасибо за приют и тёплую одежду, мне уже пора!

И не слушая больше ничего, Оля выскочила в сгущающиеся сумерки.

– Куда рванула, дурная девка? В ночь, по лесу шастать! Съедят волки – утром и костей не найдут, все по округе растащут! – баба Груня стояла в дверях избы и кричала ей вслед, всплеснув руками, – воротися, неразумная, утром уж и иди!

Оля остановилась. Не хотелось признавать, но бабка была права. По лесу ночью ходить было глупостью. Даже если никто не съест, заблудиться в темноте легче лёгкого. И тогда ещё долго к людям не выйдешь…

Рядом застрекотала сорока:

– Кррра, ступай в избу и спи до утррра!

– Чего?! – Олю обдало холодным потом, – ты говорящая?!

Сорока хитро посмотрела на неё и поскакала рядом, ничего больше не сказав.

Оля вошла в избу и села на лавку.

– Я гляжу, ты похозяйничала тут. И с печью управилась, и каши наготовила, да и Глашу мою покормила. Да-да, она мне все рассказала, – старуха подмигнула Оле, – Это хорошо, что трудолюбивая и добрая. Простофилей токмо не будь, а то много желающих найдётся доброте на шею сесть.

– А вы, бабушка, кто такая?

– Я-то кто? – старушка пожевала губами, – знахарка я и повитуха. Но люди ведьмою за глаза кличут.

"Ну все, отыгрыш заходит в зону абсурда. Ведьма она, ага. А я – японский лётчик тогда", – подумала Оля.

– Вижу, что не веришь, – ухмыльнулась старуха, а потом посмотрела в упор на Олю, поймала её взгляд.

Оля как ни старалась, не могла его отвести, руки и ноги будто непослушные стали, не её. Росли на ней, но её воле не подчинялись.

– Возьми мешок, что Никитка принёс. Там горох. Садись лущить.

Оля на ватных ногах вошла в тёмную кладовку, наощупь взяла мешок – он оказался не сильно тяжёлым – и выволокла его к лавке. Там уже стояла баба Груня с двумя пустыми мешками:

– Сюда горох ссыпай, а сюда – лузгу. Да рассказывай, кто такая и как сюда попала.

Оля подчинилась, села лущить горох, и пока руки сами делали работу, рот почему-то сам рассказывал. Чем она живёт, что её радует, как Сашу своего потеряла, как венок по воде пускала, как по лугам плутала… Всё-всё рассказала старушке, сама не понимая зачем вообще говорит и почему продолжает лущить горох. Не было испуга, не было паники. Только подчинение. И слезы от повторного проживания своих потерь.

Когда гороха в мешке осталась половина, старушка остановила Олю.

– Достаточно. Посмотри на меня.

Оля подняла на неё взгляд, в глазах стояли слезы.

– Думаю, теперь уже ты веришь, что я не обманула. Ведьма я. А Глашка, сорока, фамильяр мой. Она мне вести с округи собирает и докладывает. И про тебя она мне рассказала. А ей русалки поведали с той самой чёртовой реки. Молвили, что венок колдовской выплыл, а следом в воде и ты появилась. Одета по ненашему, простоволосая… Глаша сразу смекнула, что потерянная ты, да и полетела ко мне, предупредить.

Река та недобрая. Часто люди там пропадают. Уж если пропали, больше не увидит их никто, так-то вот. Хотя много дурачков деревенских туда ходили, нарочно лиха себе искали, да только не вышло ничего.

Обратно-то, из реки, тоже люди бывают, да не те же самые, что пропали… Да и редко. В прошедший-то раз тут чай лет десять назад уж вышел один. Больше до тебя никто не шастал.

Ведьма отпустила Олю из силков своей воли.

– Теперь-то уж не дури. Подумай хорошо, да спрашивай.

"Русалки. Русалки, блядь. Говорящая сорока. Ведьма, которая подавила мне волю. Вышитая рубаха…"– в мыслях летал набор фактов, на которые глаза закрыть уже не получалось. Можно было отрицать сколько угодно, однако ж вот мешок с горохом, который она перебирала, не владея собой. А вот Глашка рядом крутится, стрекочет, клюёт горох:"Благодаррррю! "

– Где я нахожусь?

– Рязанское великое княжество.

У Оли задрожал голос:

– Год сейчас какой?

– 1530й.

Глава 2. Город

– Где я нахожусь?

– Рязанское великое княжество.

У Оли задрожал голос:

– Год сейчас какой?

– 1530й.

И тут Оля захохотала в голос, держась за живот. Утирая слезы, она кое как заставила себя успокоиться, пару раз вздохнула, а потом сказала:

– Уважаемая баба Груня! Демонстрация гипноза была эффектной, не спорю. И говорящая птица тоже впечатлила. Я раньше только про говорящих воронов слышала, а вот про сорок – нет. И я даже допускаю, что нелёгкая меня могла унести из Сибири аж до Рязани. Но 1530 год?! Хватит мне мозг выносить своими дурацкими шутками! Я уже сутки, как дома отсутствую и на связь не выхожу! История вся эта с русалками занимательная, конечно, но это у вас тут реконструкция с элементами фэнтези, а у меня машина в угоне, мама с папой на нервах, подруга одна разгребает огромный заказ! Так что если напутствий больше не будет, вынуждена откланяться!

– Держать силой не стану, и добавить мне нечего. Про год ты сама спросила. Значит, есть сомнения. Дорогу я тебе указала уже. Ступай восвояси!

Старуха сделала пасс рукой, и дверь со скрипом сама отворилась. Глаза бабки сверкали от негодования.

"Да и хрен с тобой, карга невнятная. Русалки у неё с сорокой общаются…"– подумала Оля, фыркнула, и выскочила из избушки в ночь.

Телефон, издав последний писк, отключился.

***

Дорога была наезженная, ночь пока ещё светлая, и Оля, просидевшая весь день в бабкиной избе, бодро шагала, давая размяться застоявшимся молодым косточкам. Дверь избушки впереди больше не маячила, что добавляло уверенности и воодушевления.

Раз минут в 10 она снова возвращалась мыслями к Саше. Сложно было перестать вести внутренние диалоги с ним. Она привыкла почти всё ему рассказывать, обсуждать события прошедшего дня.

"Вот бы он посмеялся, наверное, с этой истории про старуху с сорокой. И надо мной, как я в трех соснах заблудиться умудрилась, да ещё так качественно…"– смахнув слезу, Оля попыталась улыбнуться. Не выходило. Наверное, ещё не скоро получится улыбаться, думая о нём.

Он один мог посмеяться вместе с ней над ней так, чтобы не было обидно.

Оле вдруг вспомнилось, как они познакомились…

***

Геленджик, июль, 2018г.

Подволакивая от усталости ноги, Оля с Элькой доползли до шезлонгов и рухнули на них. Плавание в море было совсем не простым делом, но до чего же приятным! Волны, галька под ногами, тёплая бирюзовая водичка – что может быть прекраснее отпуска на море!

– Если начну на солнце шкворчать – переверни, – выдохнула Элька, укладываясь на живот и намереваясь немного вздремнуть.

Обычное дело – прийти на пляж к 8 утра, чтобы забронировать место на шезлонге. Подумаешь, что ещё прохладно: у них в Сибири так было почти все лето. А здесь – только до 10 утра, а потом… Зной, теплынь и микроволновочка.

– Договорились, – усмехнулась Оля и устремила взгляд на спокойное море. Лёгкий прибой накатывал волнами на бережок, вода шуршала по камушкам и утекала обратно в море, давая возможность звонко плеснуть уже следующей своей стеклянной подруге.

Спустя ещё пару заходов в море и несколько переворотов со спины на живот для ровного загара, подружки отправились в кафе, расположенное в зоне отдыха. Лениво размешивая шоколадную крошку в креманке с мороженым, Оля внезапно краем уха успела ухватить часть разговора, доносившегося от одного из соседних столиков:

–… Площадка классная. У нас в парке и сетка потрепанная уже, и песок не чистят. Детвора уже накидала туда мусора…

– Да, я бы тоже сыграл, но там пара на пару. У нас человека не хватает.

Не успела Оля признаться в подслушивании, как уже получила предложение, от которого было невозможно отказаться.

– Девушки, а не хотите ли составить нам компанию на партии в пляжный волейбол?

Оля и Эля переглянулись. Из-за соседнего столика на них смотрели трое парней. В принципе даже симпатичных.

Парень тем временем продолжил:

– Сегодня площадка будет свободна в 16 часов. Можно записаться. Сыграем 3 на 2.

Элька замотала головой, протестуя.

– Я точно пас. Свой маникюр я люблю однозначно больше, чем волейбол.

– А я хочу! – у Оли загорелись глаза, – а ты болельщицей будешь.

Эля закатила глаза: "ну естественно, там, где кипиш, там и Оля"– и просто последовала за подругой за соседний столик. Не оставлять же эту деятельную особу без присмотра.

Ребята оказались лёгкими в общении и весёлыми. Почти все. Как выяснилось, дружили парни еще со школы, жили в соседних дворах, и много событий в жизни прожили вместе. Всем троим было по 28 лет. Тот, который их пригласил, Вадик, был душой этого мужского коллектива. Высокий, широкоплечий, подтянутый и загорелый. Серо-зелёные глаза, интеллигентное умное лицо и модная стрижка с зачесом набок. Первое впечатление, однако, оказалось обманчивым: совсем не заносчивый и не самовлюбленный, несмотря на внешность манекенщика. А по профессии – программист.

Второй – Саша, невысокий розовощекий пухляш с добрыми глазами и появляющейся лысинкой. Неотразимый любитель покушать, неспешный, вдумчивый и смешливый. По профессии, как ни странно, дальнобойщик.

Третий – тоже Саша. Ростом где-то посередине между холеным Вадиком и колобкообразным тёзкой. Характер нордический. Он не был букой, но улыбался мало и сдержанно, эмоций каких-либо не демонстрировал. Просто внимательно присутствовал. По профессии – проектировщик электроподстанций. Темноволосый и голубоглазый, с кожаным браслетом на руке.

Даже не верилось сначала, что такие разные парни – и внешне, и по области интересов – могли вырасти вместе и пронести эту дружбу сквозь года.

Вадик шутил, что столь многого в жизни добился только благодаря друзьям – вставал между ними и желание загадывал, а уж оно непременно сбывалось. Саша-Пухляша (как прозвала его про себя Оля) согласно кивал и сообщал, что уж в школе-то ему помогала не магия Сашек, а домашки Саши Калинина, которые тот всегда давал списывать. Калинин же просто пожимал плечами, мол ну да, было дело, списывал. А теперь вон какой вырос, сам кому хочешь списать даст.

Познакомившись поближе и весело поболтав, компании разошлись по отелям, договорившись встретиться в 15:45 на волейбольной площадке.

Оказавшись в номере, Эля с придыханием сообщила:

– Скажи же Вадик лапочка!

И Оля вынуждена была констатировать ранение подруги в голову, причём навылет. Дыра во лбу зияла пустотой, в которой прыгали розовые блестящие сердечки.

– Согласна, харизматичный парень.

– И все?

– Ну а что ты от меня ещё хочешь услышать? Симпатичный, приятный в общении, и я вижу, что тебе он понравился.

– А тебе? – осторожно спросила Эля, теребя прядку платиново-блондинистых волос.

– А я иду в мячик поиграть, а не мальчишкам глазки строить! – Оля задорно показала подруге язык и полезла в шкаф за шортами.

– Вот люблю я тебя, Олька, классная ты у меня! – Эля обняла подругу со спины до хруста рёбер.

– Ещё поди и победы мне желаешь? – сдавленно просипела Оля.

Эля отпустила подругу и обе захихикали.

– Конечно, я желаю тебе победы!

– И я желаю тебе победы! – подмигнула Оля подруге и отправилась в душ, смыть с себя морскую воду и песок.

В 15:45, как и было уговорено, компании встретились возле волейбольной площадки, заполнили все бумаги, и, покончив с формальностями, заскочили босиком в песок.

– Предлагаю разделиться на команды… – начал было Вадик, но Саша-Пухляша его перебил.

– Я с тобой буду. Ты высокий. С ними у меня без шансов. Ну и к тому же мы уже давно знакомы… – Пухляша поиграл бровками и подошёл к другу

– Тогда мы с тобой? – Оля вопросительно посмотрела на доставшегося ей Сашу.

– Хорошо, – ответил он.

И команды заняли свои места с двух сторон от сетки.

Саша-Пухляша, несмотря на рост и комплекцию, играл, как лев. Если он стоял под сеткой, то можно было смело уходить с площадки: их тандем с Вадиком было не победить. Вадик давал мощные подачи и так же мощно пробивал в прыжке через сетку. Конечно, они менялись, но с учётом мячей, отправленных Олиной подачей в сетку, менялись они довольно часто. Саша на подачах тоже не лажал, а потому первый раунд они с Вадимом выиграли почти всухую: 15:3.

От такой расстановки сил Оля приуныла. «Больше просилась, а сама косячишь», – думала она, отходя с мячом за линию на подачу. Чтобы удар был мощнее, Оля решила взять небольшой разгон в 2-3 шага. Разбег, прыжок и – удар. Мяч перелетает через сетку. Вадим просто ловит его, бросает на землю и бежит к Оле. Все обернулись, Саша Калинин успел первый.

Оля сидела на песке с окровавленной ногой. Из большого пальца торчал глубоко воткнувшийся кусок мидии.

Саша проворно подскочил, приподнял ногу Оли вверх и положил себе на колени.

– Надо поднять повыше, чтобы кровь не так сильно шла, – прокомментировал он, – Вадян, сгоняй в администрацию за аптечкой.

Вадик кивнул, и побежал в сторону домика администрации.

– Эль, есть чистая вода?

– Да, сейчас, – Эля отошла к столику с зонтиком, где вся компания оставила свои вещи.

Двое Сашей обступили Олю с двух сторон.

– Сильно больно? – сочувственно спросил Калинин.

– В обморок не грохнусь. Больно, конечно, но терпимо.

– Сейчас удалим эту штуку, промоем рану, перевяжем и поедем в больницу, – Саша взволнованно посмотрел Оле в глаза.

– Думаешь, стоит? Это просто порез.

– Это глубокий и широкий порез, причём на таком месте, которое постоянно задеваешь. Ты сейчас у моря, высокая влажность. Открытая рана может загноиться, и лечить потом будешь долго. У меня батя в морфлоте служил. Пока ты рядом с морем, раны очень плохо заживают, уж поверь. Лучше заштопать.

– А сам ты откуда?

– Новосибирцы мы, Ольчик, – Саша-Пухляша доброжелательно хлопнул её по плечу, – а вы с подружкой откуда?

– Вы не поверите… Мы тоже.

– Оооо, землячки, значит!

– Да уж, стоило приехать в Геленджик, чтобы здесь познакомиться, – Саша Калинин усмехнулся, – о, а вот и Вадик бежит. С тазиком…?

Без тени одышки Вадик подбежал и протянул Саше аптечку:

– Сажай на стул, над тазиком промоем рану от песка, чтобы не свинячить тут.

Не успела Оля возразить, что доскачет до стула сама, как Саша подхватил её на руки и перенёс к столику. Посадил её на стул, второй подставил ей под раненую ногу.

– Готова?

Оля кивнула и отвернулась.

Саша надел перчатки, обмыл ногу от песка. Вынул осколок моллюска. Из раны хлынула кровь. Саша залил рану хлоргексидином, обложил бинтами вокруг пальца.

– Оль, на пять минут надо прилечь, чтобы поднять ногу повыше. Не видно, остался там песок или нет, и я уже вычищать не полезу.

Эля села рядом:

– Давай голову ко мне на колени.

– Сань, ногу ей помоги подержать. Щас начнёт в себя приходить, адреналин схлынет, слабость начнётся, не удержит ногу. Я пока пойду машину подгоню, если нашу из каршеринга ещё не забрали. Ну или новую найду. На крайний случай неотложку вызовем.

– Хорошо. Я пока приберу тут все. И администрации впесочу за отсутствие медика на месте и за такие подставы в песке! – сжал кулаки Вадик.

– Да пожалуйста, – отстранённо ответил Калинин, – только бинт один оставь, понадобится ещё.

Негодующий Вадик выложил из аптечки бинт, потом схватил чемоданчик и таз с кровавой водичкой и осколком моллюска и ушёл требовать справедливости, а Саша убежал на парковку.

Вернулся он быстро:

– Машина на месте, поехали, – Саша вновь подхватил Олю на руки, будто она ничего не весила, – Сань, возьми ключи, дверь откроешь. Эль, документы у вас с собой?

– Да, здесь, в сумке.

– С нами поедешь или Саше отдашь?

Эля замялась. Отпускать Олю одну с двумя малознакомыми парнями казалось не очень хорошей идеей. Оля сама развеяла её сомнения:

– Давай мне мою сумку, там и телефон, и документы. Будем на связи. Жди в гостинице. Ребята надёжные, не бросят в беде, – Оля ободряюще улыбнулась растерянной подруге.

– Ты уверена? Я бы поехала.

Оля обозначила недобрый прищур, после чего Эля отступила.

– Ладно, я поняла, звони если что.

Весь "Александрийский собор"и Оля отправились к выходу с пляжа.

Саша открыл дверь и помог загрузить Олю в неудобной позе в машину. Второй Саша быстренько убрал пропитавшиеся бинты, замотал ей палец, чтобы не испачкать салон, помог удобно уложить ногу и захлопнул дверь. Ребята перекинулись парой фраз за закрытой дверью, Оля уже не расслышала, после чего Калинин сел за руль, и они помчали по навигатору в ближайший травмпункт.

– А почему Саша не поехал? – поинтересовалась Оля.

– Решил поехать в гостиницу.

– Я думала, они ещё с Вадиком и Элей погуляют.

Саша, обычно безэмоциональный, засмеялся и потёр затылок рукой.

– Да тут понимаешь, какое дело… Вадику Эля понравилась. Мы сами удивились, что он вас позвал играть. Он вот так никогда с девчонками не знакомился. Ну а потом в гостинице сказал, что все, пропал, прекрасная блондинка с серыми глазами покорила его сердце, и ему жизненно необходима поддержка друзей.

– Так значит, разбор на команды тоже был не случайный? Чтоб попонтоваться перед Элей? – улыбка Оли уже была шире лица.

– Верно мыслишь, – Саша тоже улыбался, – Вадик с Саней со школы в волейбольный команде вместе играли. Санёк тогда ещё тощий был до болезни. Так что они команда сыгранная. Они сразу и договорились, что в одной команде будут. Чтобы Вадик выигрышно смотрелся.

– Ну вы и аферисты! – восхищённо выдохнула Оля, – И поэтому, получается, Саша не пошёл к ним, а поехал в гостиницу, – продолжала она свои умозаключения.

Саша кивнул.

– А с нами-то почему не поехал?

Тут Оля вспомнила короткий разговор, который она не расслышала. Осознание очевидности ответа нежно бухнуло по голове и оставило приятное тепло разливаться в груди.

Калинин улыбнулся и подмигнул в зеркало заднего вида.

– Потому что я ему сказал, что дальше справлюсь сам…

***

Тёплые воспоминания об их знакомстве и прекрасном отпуске согревали душу и занимали мысли. Непривычно было не забивать фон музыкой. Странно было не залипать в ленте новостей. У мозга была то ли ломка, то ли перестройка, и он лихорадочно думал, и думал, и думал, правда не что-то конкретное, а всякое-разное. Воспоминания лезли в голову одно за другим. Это даже немного развлекало.

Дорога до города заняла чуть больше полутора часов безудержных воспоминаний. Тропа привела как раз к городским воротам, которые были уже закрыты.

"В 21 веке никто не закрывает городские ворота на ночь! И ворот никаких нет, максимум – КП ГАИ на въезде. Города не спят! Видимо, по наводке бабки пришла как раз туда, где все остальные реконструкторы обосновались. Ну что ж, надеюсь что у них хотя бы power–bank найдётся. И что-нибудь выпить, желательно покрепче".

Оля постучала. В двери открылось маленькое окошечко. Мужчина в шлеме сурово спросил: "Кто такая?"

– Здравствуйте! Откройте, пожалуйста! Я в лесу заблудилась, телефон разрядился. Мне бы зарядить и позвонить. Сутки уже плутаю!

Дверь залязгала засовами и отворилась. Стражник впустил её, а затем сразу же заломил руки за спину и проводил в каморку. В каморке спал второй стражник из караула.

– Погляди, Аким, кто у нас тут!

Стражник разлепил глаза и огладил широкой ладонью окладистую бороду.

– Ммм?

– Девка в ворота постучалась. Околесицу несёт, будто дурная, а одета не то как разбойница, не то как солдатка.

– Какая ж она солдатка, ты, Всеслав, погляди получше: роба-то тонюсенькая, в бою запутается в этом тряпье. Ручки холеные. Нееет, эти ручки оружия не держали и трудом не занимались.

Аким поднялся со своего места, обошёл Олю кругом, рассмотрел пристально ещё раз.

– А когти-то, как у ведьмы, длинные, да цветные какие-то… Звать-то тебя как?

– Ольгой меня звать. А вы Аким?

Стражник кивнул.

– Аким, ну пожалуйста, хоть вы выйдите из образа ненадолго. Я к вашей реконструкции отношения не имею. Заблудилась я, позвонить мне надо, телефон в отключке. Нужна зарядка. Ну пожалуйста!

Стражники будто слушали её, да не слышали.

– Ужо я тебе говорил – околесицу несёт девка. Не по-нашему бает.

– Документ какой есть у тебя, голубушка? – участливо спросил Аким.

– Нету ничего, в машине паспорт оставила. Где машина – не знаю. Ольга Полякова я. Так что, позвонить у вас можно?

– Отчего ж нельзя? Утром в церкву пойдёшь – проси попа, на колокольню пустит, позвонишь.

И оба стражника расхохотались, довольные своей шуткой.

– Дебилы, блядь! – Оля развернулась и выскочила из каморки, хлопнула дверью и быстрым шагом направилась вглубь города, – задолбали, нахрен! Почему никто не может серьёзно к этому отнестись? На всю голову больные своей реконструкцией!

– Далеко ли направилась, голубушка? – двое стражников моментально нагнали её, скрутили руки за спиной и заставили наклониться вперёд.

– Вы совсем охренели что ли?! – заверещала Оля, пытаясь вырваться, – я на вас заявление напишу! В полицию, в прокуратуру – везде, куда руки достанут. В тюрьму сядете!

– Ишь, бойкая какая, в полицию она напишет, да прокурору… Посиди-ка вот до утра в клетке да подумай, как старших да служивых уважать. А мы с прокурором да с начальником полиции с утреца выпьем чаю вприкуску, да и решим, что делать с тобою, шельмой.

Девушку грубо втолкнули в клетку и захлопнули дверь.

– Выпустите меня, идиоты! Я не из вашей постановки, я не актриса! Блядь, да какое у вас стоп-слово, чтобы остановиться, а?!! – кричала им вслед Оля, срывая до хрипа голос. Впустую, стражники даже не оглянулись.

Оля принялась трясти прутья решётки и дверь. Клетка была крепкая, железная, кованая: слишком добротно сделана для бутафорской. Клетка была на 3 отсека. Оля не сразу заметила, что она была не одна, в соседних отсеках тоже были люди. В камере справа слышались стоны. Оля пригляделась, а потом стыдливо отвела взгляд:

– Охренеть. Прямо тут, на полу клетки, вокруг люди, а они…, – Оля села и закрыла голову руками, – кринж какой-то…

– А чего ты, красавица, робеешь? Смотри, это бесплатно, – постанывая на каждом выдохе сообщила стоящая на червереньках женщина, – а за ночь он мне вперёд оплатил, так что работаю. Если хочешь, и тебя научу, – и потрепанная проститутка продолжила старательно и театрально отрабатывать свой нелёгкий хлеб.

Оля отодвинулась от них и отвернулась к другой стене, стараясь не слушать происходящего за спиной. Из темноты второго отсека к ней на свет уличного факела из тени вышел оборванец. Драная и грязная рубаха до колен, штаны отсутствовали. Лицо было молодым, без морщин, но когда он заговорил…

– Не хочешь с ними – поди ко мне, уж я тебя приласкаю, – осклабился оборванец гнилыми зубами. Изо рта его тошнотворно запахло, а руки потянулись через решётку и ловко ухватили Олю за лодыжку, – тебе будет хорошо, уж я обещаю.

Оля попыталась вскочить, но упала навзничь, и больно ударилась головой об пол. Пролетая вниз, она заметила, как паренёк второй рукой ублажал себя, снимая нетерпение, задрав рубаху. Видимо, вдохновился соседями. От этого зрелища Олю чуть не вырвало.

Выдернув ногу, она уползла в центр клетки, где её никто не достанет, подобрала волосы под одежду и свернулась калачиком прямо на полу. Оля лежала и тихонько скулила, как побитая собака. Отрицать очевидное дальше не было смысла.

"Не может быть столько идиотов и извращенцев разом. Не станут люди ради отыгрыша уродовать себе зубы и публично трахаться в тюрьме. Правду, выходит, мне сказала бабка. Ох и влипла же я, мамочки мои… Что ж делать-то теперь…"

Глава 3. Освобождение

К утру соседи Ольги по камере наконец успокоились и даже задремали. Сама же она спать не могла.

Светало. Часы бесстрастно показывали неправдоподобные 10 часов утра. Вперив остекленевший взгляд в пол клетки, Оля тихонечко пела, лёжа на боку, игнорируя стекающие по носу слезы:

За новое утро на счастье осколки И я попрошу, чтобы день был недолгим, Да просто на память кому-то и снова Полжизни моей за доброе слово. В городе утро, порывистый ветер, Я попрошу – и день будет светел. Зачем города как чужие застыли? Куда эти улицы полупустые? Кому это лето? Когда эти зимы ветров ледяных? Зачем повороты асфальту послушны? Откуда взялись эти запахи душные? Кто эти лица? И где тот, кого я ищу среди них?

Сорванные от криков голосовые связки дошептали последние строки припева и отказались продолжать. Соседи все ещё крепко спали, не обращая внимания на небольшой сольный концерт.

Мир развалился на части. Ещё две недели назад у неё было все: свой бизнес, здоровые родители, свое жилье, любимый человек и верная подруга. Неделю назад она была уверена, что без Саши её жизнь разрушена навсегда, что она не сможет без него ни дня. Но дни шли, жизнь продолжалась, а она все ещё могла. Плохо, больно, но могла.

Сейчас она лишилась всего. Кто она здесь? Нищая оборванка, без рода и фамилии, без друзей и поддержки и без понимания, как в этой среде выживать.

"И что, на этом все? Я опущу руки и позволю миру прокрутить меня в этой мясорубке?! Вот уж дудки!"– Оля сжала кулачки, преисполненная решимости, – "я, черт побери, все ещё жива, здорова, руки и ноги на месте! И голова – тоже на месте, что немаловажно! Значит, вылезу из этой передряги. Ну и что, что одна? В эту жизнь я пришла тоже одна, и справилась. Правда у меня были мои мама и папа…".

От мысли о родителях Оля снова почувствовала, как глаза горят от слёз.

"Они там, наверное, с ума сходят, а я даже сообщить им не могу, что я жива… "

Оля решительно поднялась и села. Голова загудела и закружилась.

"Уууу… Видимо, крепко я треснулась, когда вырывалась. Гад беззубый!"– Оля метнула испепеляющий взгляд в сторону оборванца, который сладко посапывал на полу соседней камеры, подложив кулачок под щеку.

Мысленно послав ему все кары вселенной, Оля потрогала рукой затылок и зашипела от боли. На затылке была большая шишка, а волосы были в запекшейся крови.

"Черт, расшибла все-таки… Надеюсь, обошлось без сотрясения. Надо бы врачу показаться что ли, когда выйду. Так, а куда я вообще пойду, когда выйду? Мне нужен план!"

Оля стала озираться по сторонам, пытаясь понять, где она находится, и что есть вокруг.

В стороне виднелись городские ворота и каморка стражи. Оттуда она пришла. От ворот в обе стороны шла городская стена, высокая и неприступная. По бокам от входа стояли крытые мешковиной телеги. Далее взгляду открывалась городская площадь. Удобное расположение для приезжих купцов позволяло бойко вести торговлю: по периметру площади рядами, как сиденья в цирке, располагались торговые палатки – естественно, с утра ещё пустовавшие.

"Здесь центр всей городской жизни должно быть,"– смекнула Оля, – "значит, можно будет раздобыть еды. Только вот платить мне нечем. Да и что с одеждой делать? Я слишком бросаюсь в глаза. Стащить разве что с веревок, если кто-то сушит? Для этого придётся уйти подальше в город, здесь поблизости жилья не вижу, всё какие-то лавки. Утром и днём буду тут, как на ладони, не спрячешься… "

В центре площади стоял эшафот. Оля тревожно сглотнула.

"Твою ж мать… А вдруг эти охранники меня повесят? Только за что? Учить надо было историю в школе… За что назначали смертную казнь в 16 веке? Я ведь не убийца… Но воровать вещи явно не стоит, мало ли…", – Олю пробрал мороз по коже, то ли от холода, то ли от ужаса.

Тем временем солнце уверенно взошло над горизонтом. Охранники вышли из своей будки и отправились отворять городские ворота. Со стороны города с топотом подтягивались две вооружённые дружины. Одна из дружин вышла из ворот и отправилась в сторону леса.

"Наверное, патруль. Значит, в лесу должна была быть ещё одна такая дружина. Странно, что я никого не видела…"– Оля продолжала наблюдать за происходящим.

От второй дружины отделились трое: коренастый, крепкий бородатый дядька на таком же основательном коне, и двое пеших воинов. Вся дружина была одета одинаково: в шлемы и кольчуги, на поясах висели ножны с мечами, а за спиной луки и колчаны со стрелами. И только тот воин, что был на коне, на пике шлема имел красный кусочек длинной шерсти, развевающийся на ветру, золотые поручи и красные сафьяновые сапоги.

"Наверное, это их главный. Начальник охраны может…"

Прошла смена караула, и вчерашние дружинники – Аким и Всеслав – повели новоприбывших к клеткам.

– Вот, кого изловили намедни, – начал Всеслав, – этот вот похитник. Все юродивым прикидывается, да кошели на площади вытаскивает. Ещё и боярынь смел щипать да неприличия показывать! Больно прыскучий, насилу споймали!

Начальник брезгливо посмотрел на просыпающегося нищего.

– Кто таков и чей будет?

– Гришка Прокуда. Ничей он. Бродяжничает.

– Надысь уж дважды попадался Прокуда этот. Не уймется, шельмец, сколь ни секи! Совсем распоясался. За бродяжничество и воровство вздернуть!

Бродяжка ещё не успел и опомниться, а его жалкой жизнью уже распорядились.

Отдав приказ, он прошёл три шага и встал напротив камеры, в которой сидела Оля. Решив, что на эшафот ей вовсе не хочется, она поднялась с пола и решила проявить максимум обаяния и харизмы для спасения собственной шкуры. Учтиво присев в книксене, Оля поздоровалась:

– Здравствуйте, уважаемый начальник полиции!

Изумление воина выдала поползшая вверх кустистая бровь:

– Ужель гречанка? Не по-нашему баешь!

Оля смутилась и закивала.

"А что, за иностранку можно было бы сойти. Почему только гречанка?"

– За какие пригрешения в неволе? – главный перевёл взгляд на подчинённых.

– Буйствовала, ругалась матершиной, кричала да бесчинства учиняла.

"Вот гад! Какие я тебе бесчинства тут учиняла?!"– Оля сверкнула злым взглядом на Всеслава.

– Врешь! – рыкнула она.

– Клянусь! Ещё и расправой прокурорской угрожала, да про полицию все говорила, – Всеслав довольно потёр ладони.

– Полиция в Греции – горстка рабов, что челядь непокорную гоняют, – проговорил зычным голосом главный, – что же ты, гречанка, главным рабом меня считаешь?

Мужчина вперил в неё взгляд суровых глаз, и Оля в очередной раз ощутила, как плохо не знать истории, когда попадаешь в такие переделки. Из оправданий у неё было лишь одно: учась в школе, да и после неё, она совершенно точно не собиралась попадать в средневековую Россию. Однако оправдания никак не помогут в деле.

– Простите, я ошиблась, порядков ваших не знаю, – Оля стыдливо склонила голову и густо покраснела, будто отличница, впервые не выучившая домашку. Пожирающий стыд подкреплялся страхом за свою жизнь, ведь буквально минуту назад человека легко и быстро приговорили к смерти.

– Десять плетей, документ ей справить, да нехай идёт восвояси. Авось найдёт приют на земле Русской да ремеслу какому сгодится.

Оля закрыла глаза, облегчённо выдохнула и села обратно на пол, даже не пытаясь унять дрожь в руках и ногах.

"Ещё поживу, значит…"

– А тут у нас теребень кабацкая…

Прописав проститутке и запойному солдатику – её клиенту – по десять и двадцать плетей соответственно, начальник караула удалился, уведя с собой ночную смену. Дневной караул готовился к приведению наказания к исполнению.

Дружина рассредоточилась по площади.

В городские ворота понемногу стали стекаться повозки купцов, груженые разными богатствами. Местные торгаши тоже приходили из глубины города и занимали места на площади, раскладывали свои товары.

В очереди на получение своего наказания Оля оказалась третьей.

– Ступай, ступай, пропойца, – подгонял новый караульный, – уж палач застоялся тебя дожидаючи.

Оля перевела взгляд на эшафот. Рядом с ним стоял мужчина в красном мятле и такой же шапке. Тяжёлый взгляд из-под густых бровей заставлял вздрогнуть и отвести свой взгляд в сторону.

Караульный передал заключённого двоим дружинникам. Парень не сопротивлялся. Снял, рубаху, как было велено, и встал лицом к народу. Насмешливый взгляд ещё хмельных глаз не выражал ни капли раскаяния.

– Раз!

Плеть просвистела в воздухе и мягко затихла, полоснув парня по спине. Онемевшую вмиг площадь огласил громкий вскрик.

Оля в ужасе зажала уши и отвернулась, не в силах на это смотреть. Из глаз сами потекли слезы – то ли от жалости, то ли от страха. Оля хватала ртом воздух, отчаянно борясь с нарастающей паникой. Но крики мучавшегося человека были слышны, что бы она ни делала. Прятаться было негде, её ждало то же самое.

Крики затихли. Оля вытерла уже порядком испачканное лицо рукавом и повернулась. Парня в бессознательном состоянии уносили под руки с площади. Спина была вся в кровавых полосах, рубаха изодрана.

Следующей забрали проститутку. Казалось, она не боялась вообще ничего. Кокетливо подмигнув караульному и покачивая бёдрами, она двинулась к палачу. Оля не слышала, что она ему говорила, но когда женщина подняла руку к его лицу, желая, видимо, приласкать и воззвать к его мужскому началу, она тут же поплатилась за свое нахальство. Двое дружинников резко схватили её и бросили навзничь. Палач брезгливо плюнул под ноги и принялся приводить наказание в исполнение.

Десять вскриков. Никто не пришёл за ней. Избитая и униженная, она уползала с площади сама. Никто даже не повернулся в её сторону. Не попытался помочь. Все сторонились и отводили взгляды.

"Вот и я так поползу, одна…"– с ужасом подумала Оля.

Вдруг возле клетки появилась птица. Чёрный хвост с зелёным отливом красиво свернул на солнце.

– Глаша? – не поверила Оля своим глазам.

– Кррра, дерррржись!

Сорока стремительно вспорхнула и улетела в сторону города.

Караульный отпер дверь. Не дожидаясь грубых понуканий, Оля сама вышла из клетки и на ватных ногах пошла на площадь. Приговоренный к смерти псих из соседней камеры разговаривал сам с собой и жутко смеялся, не обращая внимания на происходящее вокруг.

Дружинники встали спереди по бокам от Оли.

Она скинула ветровку, оставшись в тонкой майке. Утренний холод моментально пробрал до мурашек. Своим взглядом ловила взгляды из толпы. Любопытствующие. Народ шушукался и показывал на неё пальцами, будто на диковинку.

"Гиены… Падальщики…"

Из толпы на неё внимательно смотрели два пронзительных огонька глаз. Мальчуган в тёмном плащике с капюшоном смотрел на неё внимательно, не мигая.

"Почему он так смо…"

–Ааааааа!

Первый же удар обжег ей спину, рассекая кожу. Снова непрошенные слезы.

Оля рухнула на колени.

– Два!

– Аааааууууу!

– Три!

Хриплый вскрик и ощущение, что плеть прошлась ей сквозь мясо до костей. Держаться гордо и вертикально больше не было сил. Оля упала на червереньки, чтобы не пробороздить лицом мощеную площадь.

В десятый удар палач, казалось, вложил все оставшиеся силы. Последний вскрик, полный боли, и тут же второй, уже не её:

– Олюшка моя!

Перед лицом мелькнул знакомый кожаный браслет. А затем обступившая её темнота забрала с собой и боль, и отчаяние, и надежды.

***

Геленджик, 2018г

– Ну ты и крепкая дамочка, скажу я тебе! Другая бы ныла, не переставая, а ты вон даже не пискнула! – Саша восхищённо смотрел на Олю.

Оля засмущалась от его похвалы, и, спрятав порозовевшие щёки, наклонилась пристегнуть ремень безопасности. Ехать спереди и сидя ей нравилось куда больше, чем лёжа буквой «зю» на заднем сиденьи и задирая ноги вверх. И близость этого молодого человека почему-то стала ей приятна. Тёплое ощущение спокойствия и надежности – вот что сопровождало Олю все время, что она была с ним. Впервые за время самостоятельной жизни ей действительно не нужно было держать весь мир на своих плечах. Потому что Саша взял все на себя.

Пока он вёл машину, Оля украдкой рассматривала его профиль, отмечая про себя все новые детали. Лёгкая отпускная щетина на загорелых щеках. Голубые глаза, каштановый ёжик волос… Уверенный взгляд вперёд. Сильные руки лежат на руле, так непринуждённо, мужественно…

– Ты меня разглядываешь, – улыбнулся Саша и, повернувшись, поймал её взгляд, – я все видел!

Оля рассмеялась. Быть пойманной им врасплох оказалось не страшно, а почему-то весело и непринуждённо.

– Ладно, попалась, – очаровательно улыбнулась ему Оля. И тут же серьёзно глядя ему в глаза добавила:

– Спасибо, Саш. Я очень ценю то, что ты для меня сделал.

Калинин столь же серьёзно посмотрел на неё в ответ и кивнул.

Машина остановилась на парковке отеля. Саша вышел и открыл для Оли пассажирскую дверь.

– Саш, не таскай меня, я теперь уже сама дойду.

– Не сомневаюсь. Но все же хочу тебя проводить до номера, если не возражаешь.

Оля совсем не возражала, и даже наоборот, хотела этого. В сопровождении Саши Оля гордо похромала в гостиницу.

– Вот мы и на месте, – Оля достала ключ-карту от комнаты.

– Справишься дальше сама?

– Да, все будет в порядке. Эля поможет, если что.

Саша взглянул на экран пискнувшего смартфона и хитро улыбнулся.

– Если и поможет, то не прямо сейчас. Они с Вадиком гуляют по набережной. Сработало!

– Вот это вы ребята свахи! А как чисто сработали, что она даже ничего не поняла! – Оля рассмеялась и бросила взгляд на руку Саши, в которой он держал телефон. Белесый след на запястье намекал, что чего-то не хватает.

– Саш, а браслет твой где?

– Ой, – растерянный взгляд скользнул по руке, – снял перед игрой, а потом, видимо, там и забыл. Убегали-то мы впопыхах…

Саша вдруг помрачнел.

– Он так важен? Что в нем такого, что ты так расстроился?

Не ожидая, что его пригласят в комнату, Саша сполз по стенке и сел на ковровую дорожку прямо на полу в коридоре. Оля присоединилась. Саша взъерошил волосы на голове, нервно усмехнулся.

– Да уж, не о таком хотелось с тобой разговаривать, но чего уж скрывать…

Оля не торопила его. Саша начал рассказ:

– Мне тогда 16 было, и я был редкостным засранцем, как сейчас понимаю. Родителям кровь сворачивал своим подростковым бунтом. Пил и курил – это только вершина айсберга, хотя и этого уже хватало, чтобы с родителями всегда быть в контрах. Я тогда с парнями в рок-группе играл, был солистом, сам песни писал. Ну и собирался бросить учёбу и начать карьеру рок-музыканта. Прямо не дожидаясь окончания 11 класса.

Оля присвистнула.

– О как, так ты у нас почти медийная личность? Истинный бунтарь… Смотрю на тебя и даже как-то не верится.

– Гордиться здесь нечем. Естественно, родители были категорически против и требовали получения аттестата и поступления в ВУЗ, чтобы в армию не угодить слишком рано. И в какой-то особо острый момент нашего противостояния лишили меня карманного финансирования: только кормили дома и все. Никаких развлечений. На телефон мой установили родительский контроль – парню в 16 лет! Я жёстко психанул, оставил дома мобилу, собрал только самые необходимые вещи на первое время, и ушёл из дома. Мы тогда с парнями из группы тусовались в гараже у одного из них. Точнее, гараж был отцовский. Я с разрешения того пацана поселился там. Естественно, никто не знал об этом. Буквально второй же ночью его отец пошёл в гараж – как я потом узнал, в поисках "политического убежища"от разборок с женой. Шёл взвинченный, а в гараже ещё и парень какой-то чужой оказался. Не признал меня в темноте, подумал, что я или бомж, или грабитель, и ввалил мне таких отборных звездюлей, что я оказался в больнице с сотрясением.

Глаза Оли округлялись все сильнее. Она поверить не могла, что вот этот вот тихий, спокойный и невозмутимый Саша в прошлом имел столь разнообразные приключения на неугомонную задницу.

– Родителей моих нашли быстро, они сами меня искали, обзванивали больницы. Естественно, мама в слезах, отец в шоке. Но ничего мне не сказали, не ругали, не кричали, не обвиняли. Уж лучше бы наорали, я бы тогда себя таким ослом не чувствовал… Я думал, что я не заслуживаю своих родителей. Они всегда ради меня старались, а я повёл себя, как неблагодарная свинья. Мало того, что сбежал, наплевав на них, так ещё и нашёлся в беспомощном состоянии… Облажался по полной. В общем, я тогда убедился, что рановато мне ещё свою отдельную жизнь начинать.

Когда меня выписали домой, мама на выписку подарила мне этот браслет со словами: "Помни, сынок, что мы любим тебя, даже когда ты творишь что попало, бунтуешь, сбегаешь. Ты наш сын, здесь твой дом, и его двери всегда будут открыты для тебя!". С внутренней стороны у него выбита надпись: "тебя ждут дома".

Я с тех пор этот браслет так и ношу, снимаю лишь изредка. Он мне служит немым напоминанием. С рок–группой мы в итоге вскоре разбежались. Я все–таки закончил школу, в ВУЗ поступил… Больше я не позволяю себе забывать, благодаря кому я являюсь тем, кто я есть.

– Твои родители мудро поступили тогда, нужно отдать им должное. Смогли не обострить конфликт, а решить его, показав свое принятие…

– Да, с возрастом только начал понимать, чего им стоил этот эпизод, сколько душевных сил на него ушло.

– Саш, у меня только один вопрос.

– М?

– А чего вот ты расселся тут сейчас со мной на полу? Бегом давай на площадку и ищи свой браслет! Позвони парням, может они забрали. А мне потом напишешь, нашёл или нет.

– А ты? – на лице Саши отразилось искреннее недоумение, – до прихода подруги как будешь справляться?

– Легко, непринуждённо и с походкой от бедра! Ну правда, я уже на месте, ранение заштопано. Все будет хорошо. Номер мой запиши и беги.

Вместо прощания – улыбка и лёгкое касание пальцами ладони. Как обещание, что все ещё только начинается.

***

Сознание понемногу возвращалось. Вместе с сознанием возвращались и прочие ощущения: боль в спине, сухость во рту, тяжесть в голове. Слух улавливал голоса поблизости, но не удавалось разобрать, кто и о чем говорит.

Оля открыла глаза и прислушалась внимательнее:

– Лист висит кружавчиками.

– Убери ногу из кружки, а то хвост торчит.

– А иначе в хороводе спляшет интеграл?

– Три гвоздя в розетке!!!

"Бессмыслица какая-то… Кто это говорит? И где я вообще?"

Оля лежала на животе на невысокой кровати. Комната была светлая, ухоженная. Стены отделаны деревом. Окошко со светлой вышитой занавеской открыто, свежий ветерок приятно продувает помещение. В зоне видимости был подсвечник с наполовину сгоревшей свечой, стол с двумя стульями. Та стена, у которой Оля лежала на кровати, оказалась при ближайшем рассмотрении печью, а низкая "кровать"– лавкой. В углу светилась лампадкой божничка с иконами, с которой вниз свисал рушник.

"Так, давай думать. Я не в плену. Меня даже заботливо положили на живот. Прилетала Глаша, значит это снова адресная помощь от бабы Груни. Ну а от кого ещё? Я здесь не знаю никого… Но дом не её. Или это типа её городская резиденция? Так много вопросов, так мало ответов… А второй голос? Говорят двое…"

Оля зажмурилась, прокручивая в голове произошедшее с ней.

"Я чётко слышала, как меня кто–то назвал Олюшкой. До слез похоже на голос Саши. И браслет этот ещё такой похожий мелькнул. Скучаю по нему до галлюцинаций… "

– Слышишь, завозилась? Пить неси, очнулась, – до Оли донесся звонкий мальчишеский голос.

Послышались мягкие шелестящие шаги.

В комнату вошёл мужчина лет сорока. В лаптях, простых рабочих штанах и льняной рубахе с поясом. Тёмных волос и бороды уже коснулась седина, но глаза цвета неба были все такими же. Только чуть добавилось морщин. И браслет все так же был с ним. Саша.

"После всего, что произошло, я думала, что удивляться больше нечему…"

Откуда хватило сил – Оля тигрицей соскочила со своего места и бросилась обнимать своего любимого. Деревянная кружка с водой с глухим стуком упала на пол из его рук.

– Хороший мой, ты живой! – неверящим взглядом Оля посмотрела на него, провела дрожащими пальцами вдоль лица вниз, по плечам, и снова прижалась к нему. Ухом к груди. Слушая стук родного сердца.

– Живой, Олюшка, живой, – Саша будто оцепенел и как-то сдержанно и неловко провел ладонью по её голове.

– Как же так вышло? Я же тебя похоронила, а ты тут… – Оля смахнула слезы, – как ты тут оказался вообще?

– Да, расскажи ей, Александр, надобно ясность внесть, – в комнату вошёл мальчик. Тот самый, с площади, который смотрел на Олю из толпы так внимательно.

– Саш, это кто? – напряглась Оля.

Тут мальчишка сел на стул, облокотился на стол, посмотрел на Олю с насмешкой и вызовом и провел рукой возле лица снизу вверх.

Вместо нахального мальчишки на стуле горделиво восседала баба Груня.

"Действительно, можно переставать уже удивляться. 16 век, восстание из мёртвых, бабка скины меняет…"

Оля усилием воли сдержала позыв заорать и начать показывать пальцем.

– Как ты уже поняла, это баба Груня. Она меня на площадь привела. Я как раз в кузницу свою собирался, работать пора было. Тут Глашка прилетела, вопит "Карраул!". Пришлось всё бросить и бежать за ней на площадь, на полпути встретились с бабой Груней. Она мне все и рассказала.

– Мне теперь тоже расскажите.

Баба Груня прокряхтелась и начала рассказ.

– Уж десять лет тому, как было. Прилетела Глашка. В лесу, говорит, у поганой реки, человека выбросило. Из воздуха сразу наземь. Раненый, пропадёт. Я Глашку отправила за медведем, в помощь, а сама горлицею обернулась – да туда. Старушачьи-то кости уже не такие прыткие да гибкие, приходится приспосабливаться. А сверху-то и обзор лучше. Нашла я его быстро. Лежал мокрый, в кровище, лицо изрезано, в обмороке. Головою крепко был ударенный. Одет-обут не по-нашему, лицо выбрито, как у иностранца. Я на медведя–то его сложила, чтоб довёз, а сама рядом бежала, следила, чтоб не упал.

Неделю лежал, очей не открывал. Боролся. Выкарабкался. Я раны ему промыла, да подлечила его, как умела.

– Я когда в себя пришёл, долго поверить не мог. Сначала даже вспомнить не мог, что случилось, как я сюда попал. Потом стали отдельные кусочки вспоминаться: мы ехали по мосту с коллегами, за рулём был руководитель фирмы, куда мы приехали, спереди я, а сзади товарищ мой Олег, с кем в командировке вместе были. Я уронил телефон вниз, и, чтобы подобрать его, отстегнулся. Разгибаюсь – нам в лоб несется фура, на встречную полосу выехала. Помню сильный удар, и как я вылетаю через лобовое стекло. Дальше – темнота и баба Груня.

Оля зажмурилась и потерла переносицу.

– Это похоже на какую-то аномалию…

– Да, яхонтовая, верно сообразила. Вас утащило из разных мест и из разного времени в одну поганую реку. Зыбкое то место, тягучее. Я когда тебя увидала, сначала сомневалась, но потом поняла, что вы с Сашей связаны как-то. На тебе сильно ощущалась его энергия. Хотела вас друг дружке показать, да сбежала ты, прыткая да дурная.

– Десять лет назад? Ты здесь уже целых десять лет?!

– Да. А ты совсем недолго ведь?

– Саш… Я тебя похоронила неделю назад. Всего неделю. Для меня ты исчез буквально недавно.

– Как ты меня могла похоронить, если меня там не было?

– Гроб закрыт был. Сказали, не открывать, останки в состоянии фарша. Естественно, мы не заглядывали… Получается, вместо тебя похоронили часть твоих товарищей…

– Мда… Вытащили мясо, поделили на три гроба поровну, и не разбирались, кто где, – Саша скривился, – как родители?

– Плохо, Саш. Постарели на глазах. Тяжело пережили твою смерть.

Саша поменялся в лице, сжал кулаки.

– Да живой я!

– И я живая. Но они об этом не знают. Да кто им расскажет-то? Да и расскажут – никто не поверит…

– Сами и доложитесь, как вернётесь, – подала голос баба Груня.

Калинин с Олей одновременно посмотрели в её сторону.

– Вы сами говорили, что этой рекой нельзя воспользоваться, чтобы вернуться назад, – скептически заявила Оля, – что изменилось?

– Ты, девонька, пока по лесам шастала да с дружинниками бранилась, я с ковеном своим речь вела. Описан в одной книге способ, как уйти вам туда, откуда пришли, вместе. Способ нехитрый, понятный, но силы требует много и одной особенной вещицы.

– И что для этого нужно? – глаза Оли загорелись, но тут же потухли. Она вдруг поняла, что Саша… Не рад? Не рад её видеть? Не хочет вернуться? Просто молчит. Отошёл в сторону.

Баба Груня захохотала своим клокочущим смехом.

– Так уж сразу и скажи тебе, девица! Не за просто так мне знания дались –не за просто так и тебе помогу.

– Чего вы хотите от меня?

– Скажу опосля. Завтра с утра я приду. А сегодня, молодые, потолкуйте–ка о своём. Много вам нужно обсудить да обкумекать.

С этими словами ведьма обернулась вокруг себя и снова стала мальчишкой. Насвистывая и вприпрыжку, парнишка выскочил из дома и скрылся в городской толпе.

Глава 4. Цена свободы

– Вот, клади на лавку. Да не так, переверни же её, горе луковое! – дал указание парнишка.

Саша осторожно сгрузил Олю на лавку. На предплечьях остались следы крови.

– Раны надо промыть. Воду тёплую давай из печи да ушат готовь.

Саша принялся выполнять поручения ведьмы, не забывая задавать вопросы:

– Как она попала сюда? И как ты узнала, что мы знакомы?

Ведьма открыла котомку, достала несколько баночек и стала смешивать лечебную мазь для Оли. Саша осторожно снял с Оли разорванную майку, намочил чистую ткань и стал смывать с неё грязь и кровь.

– На ней твоя энергия. Я как её увидела, сразу про тебя вспомнила. Надо было сразу тебе весточку послать, да я ошибиться опасалась. А вот как она сюда попала…

Ведьма крепко призадумалась, продолжая помешивать в ступке. Затем поставила её на стол.

– Давай-ка перевяжем её. Бери мазь, наноси, а сверху чистым полотном закрой.

Саша положил мокрую тряпку обратно в ушат , вытер руки и намазал раны на спине Оли толстым слоем лечебной смеси, накрыл куском ткани. Длинный кусок полотна продел под животом и сделал повязку.

– Ну-ка айда сюда! – приказала ведьма и подошла к Оле, – возьми её за руку. За правую.

Калинин отстранённо кивнул и взял холодную ладошку Оли. Внутри все переворачивалось от этого простого прикосновения, только вместо трепета была тревога. Ведьма в образе мальчишки прищурилась, глаза засветились зелёным светом, как у кота в темноте от пламени свечи.

Синеватое свечение вокруг Оли было слабым. Чуть сильнее, зелёным цветом, переходящим в жёлтый возле головы, светился Саша. И ярко горела красная нить, соединяющая их, да не просто так. Нить от сердца Саши проходила в правую руку Оли.

– Вот оно что…

– Да что там, баб Грунь? – нетерпеливо спросил Саша.

Баба Груня прошептала заклинание от подслушивания и взяла девушку за руку.

– Ты дарил? – кивнула она на кольцо. То самое, из белого золота с голубым топазом, цвета Олиных глаз-океанов.

Саша сглотнул.

– Да, когда замуж её позвал.

– Это оно её сюда привело. К тебе прямиком. Ты – будто звезда её путеводная, маяк, а кольцо – будто компас.

– У меня, получается, тоже маяк или компас были? Как я-то сюда попал?

– Мыслю я, что да, было кое-что. Да сразу не поняла я, что это было. А рядом с Олей он проявился, загорелся.

Ведьма показала пальцем на браслет Саши.

– Сними-ка, яхонтовый, наруч свой, да на стол сложи.

Саша недоуменно пожал плечами, снял браслет, положил на стол и отошёл.

Баба Груня забормотала слова заклинания, стала водить руками над браслетом. Браслет засветился цветом индиго, сверху его заклубился сизый дымок. Немного покрутившись воронкой, дымок сформировался в эмблему: круг с изображённой внутри сорокой.

– Что это значит? – спросил завороженный Саша.

– Это оберег. Сильный оберег, и притом скрытый. Грамотно заговоренный. Сразу и в толк не возьмёшь, что магическая вещь. Он заговорен на однократное спасение жизни своего владельца. Свою задачу он уже выполнил.

– Вот это подарок от мамы… Ну допустим, он спас мне жизнь. Почему не в больницу перенёс и не домой, а в 16 век–то?

– Узрел сороку на эмблеме? Оберег этот ведьма из моего ковена заговорила. Видимо, он на меня и взял прицел. Отправил тебя к ближайшей ведьме, которая могла спасти. Сама-то она, видно, хвори заговаривать не сильна. Измельчали небось к вашему веку ведьмы, окромя пасьянсов-то на любовь и не могут ничего.

Баба Груня села за стол и взяла блюдо. В блюдо плеснула воды и провела над ним рукой. Вода зашипела, испаряясь, а ведьма зашептала заклинание. На остатках воды проявилась, чуть подсвеченная, карта.

Из складок дорожного плаща баба Груня достала мешочек с какими-то семенами, и стала их щепотью сыпать на блюдце.

Семена падали на воду и, приземляясь, формировали узор, похожий на наряженное новогодними шарами дерево. Там, где семена ложились сгустками, свечение усиливалось.

– Гляди-ко, вот тут я тебя нашла, – ведьма ткнула пальцем в землю, недалеко от одного из огоньков.

– А вот отсюда благоверная твоя явилась, – ещё одна светящаяся точка на карте.

– Это что, карта временных аномалий?

Мальчишка усмехнулся и озорно подмигнул Саше.

– Больно мудрёно баешь. Нет, яхонтовый, это карта коротких ведьминых ходов. Однако ж для простых людей они работают редко, а куда по ним придёшь – сложно предсказать. Кто в ведьмин ход попал – тот считай уже пропал. Для перемещения ведьмы используют метку, чтобы указать, в какую точку этих переходов она хочет попасть.

– Оля сама зашла в переход, и у нее была метка на меня, её кольцо. А у меня была метка на вас. Но в переход я сам не заходил.

– В ближайший переход тебя твой оберег отбросил, спасая. А уж переход считал остаточную магию, и выбросил туда, где есть ведьма Сорочьего ковена.

Баба Груня потерла переносицу и продолжила.

– Ходы эти не предназначались, чтоб во время чужое шастать. Я все книги ковена перечла от корки до корки, но нигде нет описания таких переходов. Только колдовские метки для выхода в нужной точке, только перемещения по земле в том времени, в котором живёшь. Выходит дело, то, что с вами случилось – то сущая оказия. Но я смекнула теперича, как можно колдовскими ходами повелевать да заведовать.

Саша слушал, не перебивая, но ведьма и не думала продолжать.

– И как же это сделать?

Баба Груня хитро осклабилась.

– Обожди, голубчик, расскажу в свой час.

***

Дверь за мальчишкой с глухим стуком затворилась.

Плотную тишину, воцарившуюся в доме, можно было резать ножом.

"Неужели спустя столько лет ему нечего мне сказать? Что с ним случилось за это время?"– Оля украдкой посмотрела на Сашу. Он отвернулся к окну, заложив руки за спину. Провожал взглядом чуть сонную муху, ползающую по подоконнику.

Оля подошла к нему сзади, встала рядом, осторожно провела тонкими пальчиками изнутри вдоль его предплечья и взяла его за руку, не проронив ни звука.

Саша не отстранился, сжал маленькую Олину ручку в своей и повернулся к ней.

Полуобнаженная. Только тряпками перемотанная поперёк спины через грудь, да джинсы – как злой привет из прошлой жизни. Тёмные волосы растрепаны спросонья. Голубые глаза смотрят прямо туда, где он бережно похоронил все свои воспоминания о ней, чтоб не болело. Будто призрак, только рука теперь тёплая, живая…

Саша поднял её руку и прижал ладонью к своей груди. Второй рукой чуть касаясь пальцами обвел её лицо. Оля стояла, не шелохнувшись, не смея прижаться к его руке. Не понимая, кто он ей теперь.

– Такая же, какой я тебя запомнил. Нисколько не изменилась…

Калинин просто смотрел, почти не моргая. В глазах было смятение.

– А ты совсем другой теперь стал. Что они сделали с тобой…

Саша отпустил её и отошёл к столу. Снова к ней спиной.

– Если бы ты только знала, сколько раз я бегал к той чёртовой реке, пытаясь вернуться домой… Ну или хотя бы туда, откуда переместился, на место аварии, – Калинин сжал кулак и поднёс к лицу, – я же вообще ничего не помнил, что произошло. Где именно я появился из воздуха, как это случилось, что я думал в тот момент… А это, оказывается, было важно. Бабка только руками разводила, мол не знаю, как помочь тебе, добрый молодец, значит надо учиться жить здесь и сейчас. А я не мог и не хотел так жить.

Плечи Саши затряслись. Оля собрала остатки душевных сил и обняла его сзади, готовая к тому, что он оттолкнет. Но он не оттолкнул. Взял её руки в свои, заключая себя в кольцо её объятий. Оля прижалась щекой к его спине и слушала. Калинин продолжил.

– Мне много времени понадобилось, чтобы смириться. Больше года. Все это время я ведьму допекал, чтобы помогла вернуться. Она, конечно, пыталась выяснить, как отправить меня обратно, но я думаю, что лишь с целью поиметь самой от этого выгоду. Однако путешествия во времени оказались довольно трудной дисциплиной, и со временем она бросила попытки. К тому же она свое от меня и так получила.

Саша вздохнул, углубляясь в воспоминания.

– Кроме неё у меня не было тут никого. Ты и сама знаешь, каково это. Некуда податься. Куда я со своими навыками проектирования электроподстанций? Тут про электричество еще даже слыхом не слыхивали. Одежда опять же… Речь. Я остался у неё жить на правах прислуги. За год уловил немного манеру речи, уже мог с местными разговаривать. Дом ей перенёс в другое место, к роднику, пристроил кладовку. Ну и так по мелочи – где доску прибить, где дыру мхом затыкать, по дому все на мне…

– Дом ей построил? Откуда такие навыки? – удивилась Оля.

– Я же пацаном когда был, с отцом баню строил. Помнишь ту, что на даче у моих родителей? Старенькая такая. Вот это её мы вместе строили. Сруб вместе ставили, бревна нумеровали. Отец тогда многому научил: как из леса бревна заготовить, как бревна лопатой шкурить, как желоб под утеплитель прорубить, да чтоб лежало одно на другом ладно, как крышу крыть, чтоб не протекало. Конечно, я это делал всего раз, но много запомнил, пригодилось.

– Ладно, допустим. Но бревна–то ты как из лесу таскал? – видно было, что Оля с трудом может поверить в его рассказ.

– Медведь помогал.

– Кто, нахрен?! Медведь? – Оля истерично хихикнула, отпустила Сашу и отошла в сторону, – действительно, почему бы и не медведь. Раненого же тебя медведь катал…

– Кстати, это тот же самый. Он ведь и не медведь вовсе, а провинившийся купеческий сыночек. Бабе Груне нагрубил сильно, обидел, а она как раз сестрицу его лечить приходила. Не стерпела, да прямо при отце в медведя и обратила. Отец сказал, что правильно сделала, и стыдобу эту невоспитанную проучить надо, чтобы не смел семью позорить да добрым людям грубости говорить. Наказание ему назначили отец с ведьмой на три года. Жить в лесу медведем, ведьме помогать по первому зову. Вот он тогда последний год в медвежьей шкуре отбывал. Осенью она его отпустила домой.

– Добрым людям… Не такая уж она и добрая, как я погляжу…

Саша серьёзно без тени улыбки предупредил:

– Искренне не советую тебе это выяснять. И помощь её принимать спешить не стоит.

– А какие у нас варианты? Если мы хотим домой, нам придётся с ней сотрудничать. Нам необходима её помощь!

Саша промолчал и отвёл взгляд.

– Так, Саш, игра в молчанку нам не поможет. Расскажи, что тебе известно.

Калинин вздохнул и поднял умоляющий взгляд на Олю:

– Не надо тебе с нею связываться, Олюшка. Она не добрая фея. Я за то время, что с ней жил, успел насмотреться, как она дела ведёт. Опасно это.

– И что, ты предлагаешь мне оставаться здесь что ли? Язык учить, печку топить, кашу варить, деток кормит?

Саша дернулся, будто от пощечины, поморщился и вновь отвернулся к окну.

"Снова сбегает! Ещё немного, и я сорвусь и просто накричу. Устала быть мудрой и спокойной!"– Оле казалось, что ещё немного, и из её ушей повалит дым от бешенства, которое у неё вызывала эта манера отстраняться и совершать побег от разговора.

– Так, давай на минутку отвлечемся от этого. Мне не даёт покоя то, что я услышала, когда вы говорили на кухне.

– А что ты услышала? – недоуменно покосился Саша.

– Какую–то ересь про три гвоздя в розетке. Полную бессмыслицу.

– Ах это… – Саша улыбнулся, – это она заклинание накладывает от подслушивания. Мы же близко к двери и к окну сидели, чтобы с улицы кто не услышал нечаянно того, что ведать ему не положено.

– И что за секреты вы там обсуждали?

– Да никакие в общем-то и не секреты. Она просто наконец поняла чуть больше о том, как мы сюда попали и как нам вернуться…

Саша рассказал Оле обо все, что произошло, пока та лежала без сознания.

– Получается, она реально знает, как нас отправить назад? – задумчиво спросила Оля.

– Я бы сказал, она имеет предположение, которое может оказаться верным. Это нам ничего не гарантирует.

Оля медленно выдохнула и стала мерить шагами комнату.

– Хорошо, пусть так. Не гарантирует. Но попробовать мы должны.

Саша в ответ горько усмехнулся.

– Нам боком может выйти эта попытка.

– Почему же?

Саша сел на лавку и жестом пригласил Олю присоединиться, затем ответил.

– Расскажу тебе сейчас об одном случае, который произошёл, когда я с ней ещё жил.

Оля села рядом с Сашей, сохраняя дистанцию, подтянула колени к груди, обняла их и положила голову на колени.

– Баба Груня эта оказывает весьма широкий спектр услуг: от родовспоможения и заговора ячменя до порчи и разных деликатных дел. Однажды к ней обратился один человек… Влиятельный. Я не могу назвать ни титула, ни фамилии – связан её заклятьем. У этого влиятельного человека любовница понесла, и это могло сгубить ему и семейную жизнь, и репутацию. Да и самой любовнице тоже. Они обратились к бабе Груне, чтоб помогла вытравить плод.

– Чего?

– Аборт сделать. Ты же знала, что в 16 веке всё плохо с контрацепцией?

– Догадывалась. Пока об этом задумываться всерьёз ситуации не представлялось.

– Чёрные знахарки-то дело свое знают. То луковицу туда воткнут, чтобы проросла сквозь плод, а потом выдирают. То крюки туда засовывают. То отвары разные дают да впрыскивают. Беременность-то прервут, да как после такого выжить? Антибиотики ещё не изобрели, антисептиков нет, медицины толковой нет. После таких процедур часто умирают. У бабы Груни выживаемость 100%. Никто ещё после её аборта не помер. Какой-то заговор знает и зелье варит. После этого просто случается выкидыш. Но оплатить её услуги непросто бывает.

– Цену слишком высокую ломит?

– Смотря с кого и за что. Она всегда думает и видит наперёд, кто и чем ей может пригодиться. С крестьян простых берет едой. Сами ей привозят крупу мешками, соленья бочками. Кто-то дичи из лесу принесёт, кто-то грибов, кто-то яиц – чем могут, тем и платят. Питаться чем-то надо и ведьме тоже. С остальных берет одну услугу, да не сразу, а когда ей понадобится. Но берет хитро: чтобы отказать потом не смели, требует закрепить договор клятвой на крови. В клятве говорится, что она сохранит в тайне обращение к ней, а взамен получает возможность по первому требованию получить ответную услугу. За отказ в ответной услуге – смерть.

Договор заключён, палец зажил, время идёт. И вот случилась бабе Груне задачка хитрая от ковена, что понадобилось ей втереться в доверие к великому князю московскому. Спустя год обратилась она к этому человеку, напомнила про должок. И знаешь, чего попросила?

– Не представляю даже, – Оля округлила и без того удивлённые глаза.

– Бабуленька наша оказалась вплетена в некоторые политические события… Ох, Олюшка, мы ж тут как на пороховой бочке постоянно были эти годы. Я когда сюда попал, эти земли даже к Русскому государству не относились. Здесь было Рязанское княжество. И правил им Иван Иванович Коротопол. Как раз через год, как я от старухи в город жить ушёл, прогнули его, заставили к Москве присоединиться. Боялись, наверное, что он будет в сговоре с крымчанами, которые тогда на Москву напали. Сам он в Литву бежал, его местные не приняли, а здесь началось черт те что. Постоянно какие-то новые лица из Москвы, наместники московских князей. Кто-то должен был взять управление, навести порядок. Так вот, баба Груня потребовала устроить ей вхожесть в ряды наместников московских князей. Ни больше, ни меньше. И сделать это нужно было непременно под личиной этого самого "влиятельного человека". Она превращалась, а самого его на то время, что она брала его личность, вмуровывала в стену. Чтобы не сбежал, не рассказал, никому на глаза не попался.

– Так как же он расскажет, если, как ты говоришь, он связан клятвой на крови.

– Понимаешь, в чем дело… Это заклинание клятвы не за предательские помыслы убивает, а карает за само предательство. Получается, можно успеть рассказать тайну, прежде чем за это поплатиться страшной смертью. И какое уже дело, жив он или мёртв, если тайна раскрыта.

– Ты видел, как она такие заклятия накладывает?

– Видел. Но лишь потому, что сам связан такой клятвой. Я не могу рассказать что-то, что поможет определить, что это был за человек. Анонимность – это самое важное её правило. Потому и не боятся к ней обращаться.

– Думаешь, она свяжет меня такой клятвой?

– Уверен. Думаю, что их политические игры с ковеном требуют использования новых людей, которых не станут искать. И ты очень подходишь для этого. Услуга по переносу во времени – достаточно крупная. И ответная услуга от тебя должна быть не меньше, это уж точно. А самое главное – сначала выполнишь услугу ты, но вот получишь ли ответную – никто не гарантирует.

Оля крепко призадумалась. Возвращение домой вместе с Сашей её манило, как мотылька огонь. Но что, если цену она не потянет? И как получить от ведьмы гарантии, что за риск своей шкурой они действительно получат её помощь?

Саша будто поняв, о чем она думала, произнёс:

– Одно могу сказать: она по всей видимости не настроена тебя обмануть. Чем-то приглянулась ты ей, наверное. Даже вот мазь тебе лечебную для спины оставила.

– Или усыпляет бдительность, задабривает. Хотя, может и сроки у неё горят. Без мази ведь тоже заживёт, а ей возможно надо, чтобы я выздоровела побыстрее.

– Авось и так. Узнаем завтра.

– А сейчас что будем делать?

– Сейчас отдохнуть тебе надо.

Оля прислушалась к ощущениям в теле. Спину саднило, хотелось пить и есть, но не отдыхать.

– Хорошая попытка уйти от разговора, но нет. Давай поедим, и я хочу узнать, что с тобой произошло, когда ты ушёл от бабы Груни.

Словно ухватившись за возможность ничего не говорить и собраться с мыслями, Саша засуетился на кухне: достал ржаную подовую буханку хлеба, горшок с тёплой кашей и стал накрывать на стол. Поставил деревянную посуду, налил в кружки квас из крынки, наложил каши. Посреди стола поставил чашку побольше с квашеной капустой и луком. Жестом пригласил Олю к столу.

Она принялась за еду, выжидающим взглядом прожигая Сашу буквально насквозь. Наконец, он сдался.

– У бабы Груни я прожил около полутора лет. Когда она сочла, что за свое спасение я рассчитался, то помогла устроиться в городе. Был тогда кузнец один, Демьян. Наследника у него не было, а стар уже был. Взял меня подмастерьем, обучил всему, что сам знал. Так стал я кузнецом, а жил у него же в каморке на кузнице, она недалече от избы его была. Сам кузнец умер вскоре, у него дочь осталась. Есения. Красавица, каких мало, кроткая да добрая, – Саша улыбнулся, предаваясь воспоминаниям, а у Оли сердце ухнуло вниз от осознания, что он сейчас скажет.

– Не выгнала она меня с кузницы отца. Тяжело девице в доме-то одной, но не жаловалась, редко о помощи просила. А я… Устал я тогда, Олюшка, один быть. Человеку нужен человек. Надежда вновь с тобою встретиться угасла давно. С ведьмой близости искать – даже звучит странно. Стали мы с Есенией поддержкой да опорой друг другу. Полюбили крепко. Да и повенчались потом тихонько в церкви. Жить стали в доме старого кузнеца.

Оля старалась не выдать слез. Невыносимо было знать, что жених её женился не на ней. Ладно – женился, а то ведь – полюбил… Уняв предательски дрожащие плечи, Оля глубоко вздохнула и спросила:

– Она скоро придёт, да? Это тот самый дом?

Саша глубоко вздохнул.

– Дом-то тот, да не придёт она. Никогда уж не придёт…

Оля подняла заплаканное лицо и вопросительно поглядела на Сашу.

– Умерла она в родах. Уже 4 года, как нет их. Один я остался. Ни жены любимой, ни дочери. Девочка у нас. Была.

Саша закрыл лицо руками и зарыдал.

– Дурак! Не хотел к ведьме на поклон идти! А повитуха деревенская не справилась. Не вытащила, не спасла их. Гордость моя их сгубила… Побоялся долга перед ведьмой… Трус…

Оля не сдерживаясь, рыдала рядом. Сердце разрывалось от обиды, а ещё от жалости к Саше. Хотелось злиться и обвинять его, да не получалось. Было бы легче, знай она, куда эмоции направить, да он ведь был не виноват. Не по своему желанию попал сюда. И жил, как мог. И ждал её долго. А теперь корит себя за смерть любимой, и от того ещё поганее становилось у Оли на душе.

Саша утер слезы и сгреб Олю в охапку, крепко обнял её и поцеловал в макушку.

– Ты прости меня, Олюшка, что не встретил, как должно, тебя. Трудно мне. И видеть тебя трудно, и стыдно перед тобой. И по Есении тоскую, любил её ведь. И себя виню, что не сберег жену и дочь. Дай мне время, слишком много всего произошло.

Оля прижалась к его груди и зажмурилась. Страшно было спрашивать, но не знать наверняка – невыносимо.

– Ты больше не любишь меня, ведь так?

Саша промолчал и обнял её чуть крепче.

– Я помню, как любил тебя. И как невыносимо тосковал по тебе, когда загремел сюда. Но столько лет прошло… Чувство такое, что обнимаю сейчас одноклассницу, в которую был влюблен ещё совсем мальчишкой. Вроде тепло и хорошо на душе, но страсть ушла, и есть лишь ностальгия.

Оля потерла грудь в районе сердца, неосознанно пытаясь унять боль в душе. Оказалось, что может быть ещё больнее. Он не только полюбил другую и заделал ей ребёнка, но и её, Олю, забыл.

Забыл, как носил на руках, как красиво ухаживал и добивался её внимания. Забыл обо всем, что их связывало…

Осознание шарахнуло, будто молния. Оля прервала объятия и взглянула на Сашу.

– Саш… Я правильно поняла, ты не хочешь возвращаться домой?

Он озадаченно потёр лицо.

– Я не знаю. Моя жизнь теперь здесь. Да и что меня там ждёт? Я уже забыл, что такое жить в 21 веке.

– Ты дурак? – вспылила Оля, – тебя там родители ждут! И друзья. Твоя жизнь – там, не здесь! Тут ты каждый день смотришь на эти вот занавесочки, что жена твоя вышивала, и каждый день сгораешь от чувства вины. Ты ведь одинок, я вижу… Давай вернёмся вместе?

– Или оставайся здесь со мной. Может я и дурак, но ведьму эту знаю достаточно хорошо, и не хочу с ней связываться.

– Саш… – Оле самой стало гадко от того, что она собиралась сказать, – а как ты думаешь, если бы ты обратился тогда к бабе Груне, была бы сейчас жива Есения?

Саша покачал головой, грустно улыбнувшись. Удар был ниже пояса.

– Я каждый день себя об этом спрашиваю. Ответа нет. Никто не знает, выжила бы она или нет, однако у неё был бы шанс, это точно. Но я понял, что ты хочешь мне сказать. Хочешь уберечь от второй такой ошибки?

Оля кивнула.

– И жить со мной в доме моей умершей жены ты точно не станешь…

– Не задержусь здесь ни одной лишней секунды. Лучше на виселицу, – глухо и безэмоционально проговорила Оля.

– Не нужно на виселицу. Я понимаю, почему ты так рвёшься домой. Сам так же рвался, да шанса не было. Я помогу тебе вернуться, раз есть такая возможность. Но с тобой не пойду, останусь здесь, не обессудь.

Оля молча кивнула, приняв его решение, а сердце её в этот миг разваливалось на куски.

– Мне нужно в кузницу, Оль. Вернусь вечером. Опочивай пока.

Саша провел руками по её плечам, подхватил мешок с инструментом и спешно вышел из дома. Оля же вернулась на лавку, легла на живот и стала безразлично разглядывать, как слезы капают на пыльные доски деревянного пола.

Глава 5. В тёмный омут

1440 год

В покосившейся избёнке раздавался душераздирающий вой. Изба стояла на отшибе, за околицей деревни, и народ не решался подходить даже к околице, не говоря уж о самой избе. Однако любопытство не давало кучкам людей окончательно разойтись. В сгущающихся сумерках в руках людей горели несколько факелов, освещали дорогу. До заката солнца ещё оставалось немного времени, а значит – было безопасно.

– Ишь, извелася, старая! – пробегали в толпе людей шепотки.

– Мается, никак отойти не может.

– Долгонько ей ещё уросить-то…

– Внучку зовёт, силу не передала ей. Как передаст – отмучается.

Юная девушка с пшеничного цвета косой, торчащей из-под лёгкой косынки, сидела за избушкой, поджав ноги к груди, и мелко дрожала, размазывая слезы по чумазому личику. Внучка деревенской ведьмы.

Груня все детство провела с бабкой. Мать померла, когда Груне было всего 2 года. Она её и не помнила даже. Бабушка Феклица вырастила её и научила всему, что знала сама: как врачевать да заговаривать, как урожаи увеличить, как человека извести, как человеком управлять, как зачаровать так, чтобы сам делал то, что ведьме нужно. Сама она людям никогда не вредила, но знания передать было нужно. Грамоте только не научила, потому как и сама не была обучена. Девушка не тешила себя красивыми иллюзиями: она знала, кем она станет, и что её ждёт. Именно поэтому было так страшно слушать, как отходит в мир иной и мучается её бабушка.

Ведьму не ждёт рай, не ждёт и покой, а только вечные непроходящие муки. Такие же, как перед невыносимо страшной смертью. И это же самое ждало однажды её саму, если решится принять дар. Однако, ведьмою она уже рождена, даже хвост есть, как у чёрта, и сила рано или поздно сама в ней проявится. А если бабушка отойдёт, не передав своей силы, тогда быть беде: выкопается из могилы, будет по деревне метаться, искать кому силу ведьмовскую передать. Бедная та женщина, кого она настигнет, а уж сколько ночами народу напугает до смерти…

Груня вздрогнула. Посему выходило, что некому кроме неё помочь ведьме Феклице упокоиться да деревню уберечь от неупокоенной старухи.

Стянув косынку с головы, Груня встала, вытерла платком лицо и вышла из-за избы. Шёпот стих, народ молча смотрел на неё и ждал, что будет дальше. Нечеловеческий вой в избе не прекращался ни на минуту.

Груня открыла дверь и вошла внутрь.

На лавке среди скомканных грязных простыней лежала ведьма. Потухшие бельмастые слепые глаза смотрели в пустоту, а беззубый рот кричал, искажая лицо в безобразный и жуткий оскал.

"Смотри, глаз не отводи!"– говорила себе Груня, – "вот твоё будущее, чёртова ведьма! Угораздило же родиться такой… "

Груня налила в кружку колодезной воды и подошла к бабушке. Старуха затихла и будто посмотрела на внучку, повернув в её сторону голову. Та помогла ей присесть и напоила. Феклица жадно набросилась на воду, выпила всё до дна и просипела:

– Дай ещё пить!

Груня только шмыгнула носом, продолжая беззвучно плакать, молча налила ещё кружку и подала бабке. Та выпила половину и отдала кружку обратно Груне.

– Теперь твой черёд.

Груня пригубила и почувствовала, как от бабкиной кружки в руки что–то тёмное потекло, липкое, злое… Хотелось нутро своё вывернуть наизнанку от этого ощущения, но оно вскоре прошло. Впиталось, прижилось. Не чужое ведь.

Глаза Феклицы прояснились, будто и не было ни бельма, ни слепоты. Она посмотрела на Груню и прошептала:

– Ну вот и все. Беги, ласточка моя, беги быстрее ветра! Не будет тебе жизни тут! Погубят ведь!

С этими словами ведьма испустила дух.

Груня закрыла глаза умершей, тихо поцеловала её в лоб и вышла на крыльцо.

Люди на улице увидели её и ахнули: у молодой совсем пятнадцатилетней девчонки волосы стали седыми, как серебро.

Народ осмелел, когда крики умирающей ведьмы затихли, и стал подтягиваться ближе к избе, подглядывать да подслушивать, что в ведьмином логове происходит.

– Умерла она, – проговорила Груня, – похоронить бы надо.

– Ишь чего удумала, дьявольское отродье да рядом с христианами в одну землю класть!

– В лес её уноси, пускай звери дикие растерзают! – мужики стали потрясать принесенными вилами и факелами.

– Да вы что, люди, она ж вам помогала! – испуганно заголосила Груня, – никому худого не делала! Тебе, Влас, кобылу твою серую вылечила. Много бы ты без неё хлеба смог посеять? А ты, Матрона, уж и забыла, кто детям твоим чахотку заговаривал?

– Дьяволово отродье! Ещё бродить начнёт, если закопать! Давайте сожжем вместе с избою, да и молодую туда же! Все одно – ведьма!

Самые озлобленные от страха мужики кинулись заталкивать Груню в избу. Изловчившись, двое забросили её внутрь, а третий захлопнул дверь и закрыл на толстый дубовый засов снаружи.

– Выпустите меня! Я уйду и не увидите больше! – Груня в панике колотила кулачками в дверь, пыталась открыть окно – ничего, ставни были плотно закрыты.

– Очистим землю от такого проклятия, чтоб не рождалось вас тут больше!

Снаружи дома послышался треск занимавшегося возле крыши пламени. В щели потянуло дымом.

Груня потерла седые виски в попытке сосредоточиться и вспомнить, что поможет ей спастись. Вспомнилось ей, как бабушка волчицей обращалась да в лес бегала зверям лесным помогать да трав и кореньев собирать для снадобий. Груня вспомнила заклинание, поменяла в нем одно слово и обернулась не волчицею, а медведицей, огромной да сильной. Отошла к печи, разбежалась и в прыжке выбила ставни наружу, кубарем вылетев на улицу.

На этот раз не стала ждать реакции людей и даже не оглядывалась: два раза кувыркнувшись через голову, обернулась она горлицей и взмыла к небесам. Беззаботная жизнь под крылом у бабушки Феклицы закончилась. Теперь ей предстояло самой найти свое место в этом мире, начиная с чистого листа.

***

Усталая горлица летела всю ночь и весь день, не останавливаясь даже чтобы попить. Ведьмина водица ещё ощущалась на языке, а страх подгонял двигаться дальше. Только когда окончательно изможденная она зацепилась в полете крылом за верхушку ели, она смогла остановиться, и камнем упала вниз, цепляясь слабыми лапками за колючие ветви.

Ручей остался далеко позади, впереди насколько хватало взгляда простирался лес.

Упав на мягкую землю под деревом, горлица вновь обернулась девицей и тихо застонала. Бок был отшиблен, рука болела. Груня зашипела от боли и встала. Помощи ждать было неоткуда. Хочешь – лежи умирай, хочешь – вставай и дерзни жить. Умирать Груня не планировала. Пришло время вспоминать бабкину науку и помогать себе самой.

Заговор от ушиба и боли был лёгким, его Груня делала и раньше, он не требовал особых умений. Однако проговорив его аж трижды, Груня с удивлением обнаружила, что он не работает.

"Верно, сама себя ведьма не заговорит. Ослабла я, нет силы совсем. Авось хоть воду смогу призвать…"– подумала юная колдунья и, вздохнув, запустила пальцы в землю рядом с собой.

Под ладонью стало сыро, а через несколько мгновений в том месте, где пальцы коснулись земли, забил родник.

Груня удовлетворённо улыбнулась. Вода помогла пополнить силы.

Девушка встала, нарисовала возле своей ночной стоянки круг и несколько защитных рун. Затем с помощью новых ведьминых сил натаскала лапника для лежанки и хвороста для небольшого костерка.

"Поесть надобно… Где в лесу ночью пропитания сыщешь? Грибов не видать, волки на охоту вышли, воют… Нет, нельзя идти. Придется украсть."Решив, что требуются отчаянные меры, ведьма вновь принялась колдовать. Ломоть тёплого хлеба да чашка склизкой каши – вот и все, что удалось стянуть, переместив заклинанием еду прямо с крестьянского стола, откуда–то из недалекой деревни. Поев, Груня легла на настил из еловых лап и заснула в своём магическом убежище крепким сном.

***

Пробуждение было тяжёлым, будто она и не спала совсем. Глаза не хотели открываться, ноги не хотели идти, а руки опускались. События прошлого дня на удивление не вызывали тоски и уныния. Юная ведьма приняла себя и свою силу, но отсутствие живого опыта в магии однако ж сыграло с ней злую штуку.

"Не колдуй попусту. Почти всё на свете можно решить без колдовства", – говорила бабушка Феклица, – "а коли колдуешь – помни: чудо ты творишь из себя самой. Погляди на мои руки,"– старая ведунья закатала рукава. Тощие крючковатые пальцы с шишками, торчащие вены, кожа тонкая, сухая и в пятнах.

"Болезни и уродство тела – это цена, которую ведьма платит за то, что может творить чудеса. Чем больше колдуешь – тем больше себя отдаёшь. Сперва уходит юность и красота, затем здоровье, а потом и рассудок".

"Неужели тело такое тяжёлое потому, что я вчера колдовала? "– озадаченно думала Груня, –"я ведь совсем немного… "

Между тем, нужно было вставать и идти туда, где есть люди. Там, где люди, там и кров, и пища. Найдётся место и ей. Только бы дойти. Только бы знать, куда идти.

Снова лететь она не могла. Не сейчас, когда силы на пределе. Очистив после себя место стоянки, Груня отправилась в путь, куда глаза глядят.

Дремучий лес постепенно стал светлеть, а потом и вовсе закончился. Груня шагала по луговой дороге, наблюдая по пути и подмечая, как пчелки гудят над кашкой, как весело щебечут птички на деревьях вдоль кромки леса. Недалеко в траве стрекотали сороки. Две крупные, красивые птицы мощным движением крыльев взвились из травы и полетели вперёд. Одна из птиц улетела, вторая же осталась. То присаживалась на дорогу, то снова взлетала, но не улетала, а будто сопровождала.

"Не то от гнезда уводит, не то дорогу показывает,"– подумала Груня и продолжала идти за сорокой.

Вскоре вдалеке показалась высокая и красивая белокаменная церковь, с куполами цвета глубокого синего моря, отделанными сусальным золотом. Церковь окружал высокий забор, за которым виднелось ещё несколько зданий пониже. Подойдя ближе, Груня у ворот увидела молодую девушку. Простое платье, волосы покрыты платком. Увидев Груню, девушка пошла ей навстречу.

– Доброго здоровья, путница!, – поклонилась она, – Меня зовут Аграфена, я послушница этого монастыря. Мне велено было встретить тебя и проводить к матушке настоятельнице. Она ждёт тебя.

"Зачем ведьму ждут в монастыре? Откуда они знали, что я приду? И что будет, если я войду внутрь?"

Заметив сомнения на лице Груни, Аграфена улыбнулась и протянула к ней руку, призывая идти за ней:

– Не бойтесь, матушка Анисья добрая! Она и мухи не обидит! И зверя лесного приласкает, что не укусит! Сорока утром ей сказала, что путница идёт. Помочь надобно.

Будь у Груни силы убежать, она бы убежала. Было бы ей куда бежать, она бы уже была там. Но по всему выходило, что предложение заглянуть в монастырь – лучшее, что произошло с ней за последние сутки, и надо соглашаться. В крайнем случае – из последних сил перекинуться в горлицу, и снова – в бега.

Груня кивнула и пошла следом за послушницей в монастырь.

Внутри монастыря по двору, будто маленькие муравьи, шустро ходили монахини и другие послушницы. Работа кипела: одна водила за собой стайку маленьких девчонок и показывала, как выполнять работы в монастырском огороде, вторая с девушками постарше занималась вышивкой, ещё несколько послушниц носили воду. Аграфена вела её сквозь двор, ловко лавируя между жителями монастыря, внутрь невысокого здания с беленными стенами, что располагалось рядом с церковью.

Войдя внутрь, Груня увидела просторный чистый коридор, по обе стороны от которого находились комнаты. Из-за закрытых дверей не было видно, что там. В одну из таких дверей вошла Аграфена, Груня вошла вслед за ней.

Комната оказалась трапезной: два длинных стола, с лавками вдоль них, лампадка в углу перед образами Богородицы и Иисуса Христа. За одним из столов сидела матушка – невысокая худенькая женщина лет 50. Услышав хлопок двери, она встала встретить гостью.

– Здравствуй, дитя! Я матушка Анисья. Присядь, поешь, потом побеседуем.

Матушка поблагодарила и жестом отправила Аграфену, та почтительно поклонилась и вышла.

В голосе матушки Груне послышался акцент, но она отмахнулась от этой мысли. На столе, напротив матушки Анисьи, было накрыто на одного человека: каша, хлеб, яйца да квас – просто, но сытно.

Груня набросилась на еду, а матушка тем временем рассматривала её. Не будь Груня столь увлечена завтраком, она бы заметила, как по–кошачьи загорелись глаза матушки, а затем погасли.

– Стало быть, ведьма?

Груня поперхнулась и закашлялась.

– Да ты не пужайся. Мы одни здесь, и я тебе не наврежу. Давно ли силу обрела?

– Вчера, – робко пролепетала юная ведьма. Она знатно была испугана тем, что её тайна была так легко раскрыта первой встречной.

– Совсем молодая ещё… Как звать-то тебя?

– Груней меня кличут.

– Груня, подай-ка мне твою руку.

Груня протянула руку через стол, и матушка тут же пребольно кольнула её в палец.

– Ай! За что?! – Груня попыталась отдернуть руку, но матушка схватила её мёртвой хваткой.

– Повторяй за мной: клянусь сохранить втайне весь разговор с матушкой Анисьей. Если хоть словом, хоть делом я нарушу эту тайну, пусть я умру в тот же час!

– Что? Зачем?

– Повторяй, – холодно проговорила матушка и сверкнула на Груню глазами.

– Клянусь! Клянусь сохранить втайне весь разговор с матушкой Анисьей. Если хоть словом, хоть делом я нарушу эту тайну, пусть я умру в тот же час!

– Хорошо, – осклабилась матушка и облизнула каплю выступившей крови на пальце девушки, – клятва принесена. Не обижайся на меня, но нам приходится хранить нашу тайну, на кону стоят наши жизни. Мы – ведьмы Сорочьего ковена, и мы живём в этом монастыре.

– Как это возможно? Ведовство же – богопротивное дело, мы же все дьяволом помечены…

Матушка Анисья поморщилась, будто съела кислое яблоко.

– Кто тебе это сказал? Люди?

Груня молчала.

Матушка Анисья устремила взгляд куда–то в пустоту.

– Много есть поверий про ведьм. Какие–то ложь, а какие-то – верные. Одно точно: люди боятся ведьм, и стремятся их уничтожить. Но в то же время, и без помощи ведьм не могут, ищут нас, тянутся к нам.

Перед внутренним взором Груни возникли образы того дня, когда умерла её бабушка: здоровенные мужики с факелами, силой запихивающие её в избу, просто за то, что она была внучкой ведьмы. Те самые люди, что давеча к ним обращались за помощью.

Груня кивнула, соглашаясь с матушкой.

– Сорочий ковен основала я и несколько моих подруг с одного шабаша. Мы из Франции. Имя моё Мари-Аурелия, а здесь стала Анисьей. Около полувека назад у нас начались гонения, ведьм преследовали, судили, пытали и сжигали. Это и сейчас происходит. Мы бежали от инквизиции туда, где нас не найдут. Леса Руси подошли как нельзя лучше. Да и к ведьмам здесь отношение иное. Нам здесь проще выжить.

– Иное? Меня чуть не сожгли заживо, когда я только получила дар.

– Это самосуд. Смертные убивают нас от страха. Но церковь ваша и князь московский не преследуют ведьм, не судят их, не выносят смертные приговоры. А если и выносят, то потом договориться промеж собой не могут, кто казнить должен – казенный палач, али священник. Да так и не казнят потом, забывшись за бюрократической волокитой. А большинство простых людей ведьм уважают и идут к ним за помощью. Но ты права в том, что самосуд реален. И лучшая наша защита – держаться от людей в тени.

– И вы решили спрятаться в монастыре?

– Спрятались мы в лесу. А вот монастырь мы основали и построили. Никто не станет ведь искать ведьм в божьих угодьях, верно?

– Умно. Послушница, что встретила меня, тоже ведьма?

– Нет, она смертная. Их много здесь, больше, чем ведьм. Монастырь должен быть настоящим. Послушницы, сиротки, монахини – они все обычные люди и занимаются обычными для монастыря делами.

– А чем тогда занимаются ведьмы?

– Очень хороший вопрос. Во внутренние дела ковена ты будешь посвящена только после обряда посвящения и после экзамена.

– Экзамена?

– Тебе придётся доказать, что ты хорошая и надёжная ведьма, прежде чем мы примем тебя в ковен, и если ты этого захочешь. Пока я предлагаю тебе обучение.

– Бабушка научила меня, как колдовать, я умею!

Матушка лукаво усмехнулась.

– О, дорогая, это я знаю! Этель, сорока, мой фамильяр, мне рассказала. И я весьма удивлена, как ты после своего колдовства пришла на своих ногах. Чувствуешь, как силы покинули тебя, и не возвращаются? Ощущаешь слабость в теле и дымку в голове?

– Всё так, матушка…

– На лёгкие заклинания ты потратила непозволительно много сил. Однако, откуда черпать их, тебя не научили, и ты тратила на магию саму себя.

– Так бабушка учила… Откуда же брать их, эти силы, как не в себе?

– Магия всюду вокруг нас. В земле, огне, воде, воздухе. Бери, где нравится, но знай свою меру. Я научу тебя, как восполнить силы и не вредить себе. Я научу тебя читать и писать, чтобы получать и сохранять знания в гримуарах. Я помогу тебе призвать фамильяра, чтобы он сопровождал и поддерживал тебя на твоём ведовском пути. Оставайся с нами, Груня. Мы такие же, как ты. Здесь ты в безопасности.

***

1523 год.

В тёмной келье тихо потрескивала тусклая лучина. Спиной к двери сидела инокиня. Её плечи сотрясались от беззвучного плача. Шедшая после позднего собрания ковена по коридору Груня остановилась и прижалась к стене, решая, нужно ли зайти и утешить.

Инокиня была новенькой, постриженной давеча насильно. Звали её в пострижении София.

Конечно, все в монастыре знали, откуда она появилась, оттого ещё больше робели к ней подходить.

В миру звали её Соломонией. И была она бывшей женой князя московского, Василия III. Неслыханное дело, чтоб после венчания – да расходились. Соломония за 18 лет замужества не смогла родить наследника. Не беда, если бы муж её не был Великим князем. Однако возможность прерывания правящей династии будоражила умы близких к власти и давала почву боярам и младшим братьям князя для интриг. Князю Василию необходим был наследник, а для этого была нужна другая женщина с подходящей родословной. Даже бесплодие жены не было для церкви достаточной причиной развенчать брак. Его попытки развенчаться всколыхнули всех духовников, всех священников на Руси, слухи дошли до самых отдалённых уголков. Никто не поддержал эту идею, когда Василий III вынес её на заседание Думы. Напротив, резко её осудили. Князю необходимо было либо стать вдовцом, либо жена его должна была добровольно уйти в монахини.

Соломония не желала идти в монастырь, хоть и понимала всю серьёзность ситуации. Василий на самом деле нежно любил жену и не желал ей смерти, а потому позволил советникам обставить дело так, что Соломонию обвинили в обращении к ведьме за помощью в зачатии, и в назидание силой постригли в монахини. Митрополит Даниил же жёстко подавил все возражения несогласных, фабрикуя обвинения по государственным статьям и подвергая суду. Князь Василий добился свободы для заключения нового брака.

А Соломония, ныне София, сломленная и несчастная, каждую ночь оплакивала свою мирскую жизнь, смиренно неся днем свой монашеский крест.

Груня, теперь уже 98–летняя старуха, но под личиной молодой девушки, стояла за приоткрытой дверью кельи и слушала её рыдания. Много лет прошло, много зим с тех пор, как появилась она на пороге монастыря. Почти 80 лет служила она ковену, и хоть жила давно уже не в келье, а одиночкой в лесу, всё часто приходила к своим. Здесь теперь была её семья. Груня зареклась рожать, чтобы не продолжать свой ведовской род и не подвергать своё потомство таким мучениям и отвержению, а потому замуж не вышла, держалась от мужчин подальше. Не познав замужества, не разделяла сердцем она и тех чувств, что разрывали Софию, не могла посочувствовать и поддержать. Будь инокиня София более открыта душою, ей ещё можно было бы помочь, выслушать. София же чуралась других, ни с кем не говорила, и как к ней подступиться, Груня не знала. Поэтому она все так же притаившись стояла за дверью, испытывая тянущую жалость и сострадание. Пусть София будет не одна, хотя и не знает об этом.

Внезапно София перестала всхлипывать и заговорила:

– Ненавижу тебя… Как ты мог позволить им… Пощадил, не дал убить… Но разве ж это жизнь? Мирская я! Ты ещё вспомнишь обо мне, ты ещё вспомнишь…

Груня отшатнулась от двери, и сформировав пальцами знак тишины, беззвучно покинула место непреднамеренной засады и отправилась домой, в свою лесную избушку.

***

1530 год, дом кузнеца.

Утром следующего дня с первыми петухами баба Груня уже явилась под двери дома кузнеца. Прикинувшись на сегодня не мальчишкой, а бородатым дедом, она вошла без стука и сразу прошептала заклинание от подслушивания.

– Утро доброе, ребятишки! Просыпайтесь, петушок пропел давно! Баба Груня пришла, – пробасил вошедший дед и сверкнул ведьминым глазом, проверяя все ли в доме чисто.

Оля неуклюже поднялась с лавки, продирая глаза. Саша спал на печи, откуда и спустился, и выглядел настолько бодро, насколько может выглядеть человек, вернувшийся домой за полночь. Оля не слышала его возвращения, на старухиных травках она только и могла, что спать.

Дедок тем временем подошёл к Оле, бесцеремонно сдернул повязку со спины и осмотрел.

– Затянулись раны-то, как на собаке. Веди, Александр, её сегодня в баню.

Калинин вскинул бровь, затем покорно кивнул.

– Не буду долго словоблудить да лукавить. Помощь ваша нужна в деле, в котором я сама не могу принимать участие. Подробности расскажу только при принесении клятвы на крови, что сохраните тайну. Иначе я не стану вам помогать.

Оля встала с лавки, накинула на обнажённый торс вместо бинтов рубаху Сашиной покойной жены и смело посмотрела в глаза ведьме:

– Стало быть, я нужна тебе, раз ты пришла. И я не стану тебе помогать, бабуля, если ты не принесёшь клятву на крови, что точно вернёшь меня назад. Мне нужны гарантии, что я не зря буду рисковать своей шкурой.

Ведьма зло блеснула глазами, а затем поглядела на Сашу.

– Ты надоумил девку-то про клятву?

– Предупредил о возможном повороте дела. Но вот этому я её точно не учил. Я не буду с ней возвращаться, а потому и дела мне никакого нет до этого.

Ведьма осклабилась.

– Напускное это. Мне-то ври – себе не надо.

Затем снова обратилась к Оле.

– Справедливо говоришь. Ведь не смогла же раньше я благоверного твоего обратно отослать. Но теперь я знаю способ. И потому дам тебе эту клятву. В знак моего доброго расположения.

Ведьма достала из складок дорожного плаща ритуальную иглу. Ткнула себя в палец, протянула руку Оле.

– Клянусь, что отправлю тебя домой в 21 век, если ты выполнишь моё поручение и останешься жива и всё ещё будешь желать этого, и умру на месте, если нарушу свое обещание.

– Я принимаю твою клятву.

Старуха чуть было не прыснула со смеху.

– Ох, молодёжь, угрожать научились, а сами и знать не знают, как клятву на крови принять. Выпей мою кровь. Это скрепит клятву.

Глаза Оли поползли на лоб:

– Что? Я думала мы документ кровью подпишем…

– Глаголицу выучи сперва, а потом уж документы подписывай. Не стану неволить, хочешь – не пей. Это ведь ты хотела гарантий. Уж я-то свои гарантии возьму, не оробею. А тут – воля твоя.

– Твою мать! – ругнулась Оля, и морщась от отвращения слизнула кровь с пальца.

Старуха одобрительно кивнула и крепко ухватила Олю за руку.

– Твой черёд. Но прежде…

Свободной рукой она повела в воздухе, будто ловит муху. Саша вдруг вскрикнул, поднялся над полом и полетел спиной вперёд к печи. Впечатался в неё и увяз с чавком, будто печь была из холодца. Снаружи осталась только голова, которая беззвучно выкрикивала ругательства.

– Поможешь ты ей или нет – дело твоё, но языком чтоб не трепал, тоже клятву позжее принесёшь. Обожди пока.

Повернувшись к Оле, баба Груня уколола её палец иглой и продолжила:

– Повторяй за мной: клянусь сохранить в тайне суть просьбы Груни, ни словом, ни делом не намекать никому об этом. И умереть мне на месте, если нарушу клятву.

Оля послушно повторила, клятву скрепили. Саша обиженно сопел и молча наблюдал за происходящим.

– Великий князь московский Василий и его жена, княгиня Елена, ждут через месяц рождения первенца. Долгожданный малыш, наследник великокняжеского престола. Беременности этой помогла ведьма из нашего ковена, когда сам князь обратился к ней. С первой женою не смог родить 18 лет, а со второю – три года. Он уже и сам понял, что дело в нем самом, и втайне обратился к знахарке за помощью. Ковен поддержал правящую чету. А сейчас, за месяц до рождения будущего наследника, на Елену, благоверную его, стали сыпаться несчастья, как из рога изобилия. То лошадь взбрыкнет да убежит с конюшни прямо на двор, где княгиня гуляет, да начнёт лягаться. То с крыши трубочист сорвётся да прямо рядом с нею и упадёт. Кто-то покушается на жизнь княгини и будущего наследника. На совете ковена пришли к выводу, что это всё похоже на попытку прервать династию с целью дальнейшего захвата власти. Но больно тонко действуют, не поймёшь, кто именно, так ни разу и не увидели, не смогли засечь. Моя задача от ковена – найти до рождения ребёнка того, кто желает смерти ему и его матери, и пресечь попытку государственного переворота. Твоя задача – проникнуть в терем княжеский и не позволить попыткам покушения увенчаться успехом. Да рассказывать тайными весточками, что увидишь и услышишь в княжеских палатах. Сберечь надобно княгиню Глинскую и их долгожданное чадо. Это будет опасно.

– И как ты предлагаешь мне проникнуть в терем к князьям? – недоуменно спросила Оля, не ожидавшая, что придётся принимать участие в перезаписи учебника истории.

– Работницей прикинешься. Князь-то знать будет, что ты от ведьм, а для остальных нужно быть правдоподобно соврамши. Какому ремеслу ты обучена? Готовить вкусно можешь? Или вышивать…

– Я шить умею, – ответила Оля, – на жизнь зарабатывала тем, что шила исторические костюмы.

– Вот это ладно! – обрадовалась ведьма, – портниха при дворе завсегда нужна. Пристроим тебя. Но нужно подготовиться. А ты, печная голова, что на это скажешь? Поможешь обезопасить княжескую жену или останешься тут, как сыч, плакать да лошадям копыта подковывать?

Саша пытался что–то сказать, но звуки издавать так и не выходило.

– Аааа, сейчас, ослобоним тебя, – сказала баба Груня и, схватив кулаком воздух, резко потянула его на себя. Саша выскочил из печи с чпоком выстрелившей пробки и в тот же миг обрёл удивительную способность громко, долго и нецензурно обзывать весь окружающий мир в целом и вредных старушек в частности.

– Баб Грунь, ну в самом деле, а если б печка топилась?!

– Ой, да что ты? Но не топилась ведь. Запылился токмо чуток, так тó не страшно. Отряхнешься.

Саша злобно зыркнул на старуху и отряхнул одежду от пыли и золы.

– Не пущу её одну туда, где убийство готовят. Опасно это. Бери с меня клятву, конюхом пойду к Великому князю или кузнецом. Вдвоём-то лучше справимся.

Старуха, все ещё выглядевшая как старичок, не смогла скрыть ликование.

– Что ж, тогда обкумекать нам надобно всё. А пока давай–ка, хлопчик, сюда пальчик…

Глава 6. В путь

Баня уютно потрескивала горящими березовыми поленьями. Саша прикрыл дверцу печки и повернулся к Оле.

– Пара часов – и можно будет идти. Лето сейчас, быстро истопится. Ступай пока в избу, небось ведьма заждалась. А я ещё водицы студеной с колодца принесу, у бани поставлю покамест.

Оля кивнула и молча пошла обратно в дом. Все её мысли сейчас занимала не баня, а клятвы на крови и неясные перспективы с ведьминым заданием.

Баба Груня ждала её внутри, о чем–то шепчась с Глашей. Услышав снова полную околесицу, Оля смекнула, что разговор был не для её ушей, и прошла к лавке, не проронив ни слова. Молчать ей нравилось все больше и больше.

Баба Груня смерила девушку сверкающим ведьминым взглядом, а затем сказала.

– Больно холеная ты, девонька. За работящую-то крестьянку никак не сходишь. Ручки беленькие, ногти длинные, изукрашенные. Волосы блестящие да ровные… Надобно образ тебе подправить.

– Делайте, что нужно, – коротко и безэмоционально ответила Оля.

Старуха кивнула.

– Если живыми выберетесь, да наказ мой выполните, сделаю тебе обратно, как было, даже ещё краше.

Баба Груня сжала в руке горсть земли, которую носила в мешочке на поясе, прикрыла глаза, вытягивая крупицы силы, а затем начала колдовать: первым отлетел и исчез гель-лак, ногти стали короткими, а руки более шершавыми, будто обветренными. Волосы стали чуть длиннее, но более тусклыми, исчез ровный срез прически. Растворились в воздухе наращённые ресницы, татуаж бровей.

Все украшения по мановению руки оказались на столе: и кольца, и серьги, и даже пирсинг из пупка. Ведьма, поглядев на это, только хмыкнула.

– Ну вот, теперь больше похожа не деревенскую. Косу токмо заплети да платок повяжи.

Саша вошёл в избу, оглядел Олю и ничего не сказал.

– Явился – не запылился, – проворчала беззлобно ведьма, скорее для поддержания образа, чем для упрёка, – теперь дела обсудим.

Баба Груня вся подобралась и продолжила.

– Наказ свой охранять княгиню я вам дала. Но до того, как к ней попадёте, вам надобно попасть в княжеский дворец. Выдвигаемся на рассвете, некуда уж тянуть-то. Пойдём ведьминым ходом.

Баба Груня положила на стол три жёлудя.

– Недалече от дворца дубравка есть одна. В ней-то и есть ведьмин ход. По желудю возьмём да пройдём, они приведут нас, куда нужно. Провожу до дубравы, дальше сами, пешком.

– Дорогу покажешь, бабушка, как пройти-то от того хода да к воротам московского князя? – спросил её Саша.

Ведьма лукаво улыбнулась.

– Отчего ж не показать, коли сама туда отправляю?

Баба Груня снова поставила блюдце на стол, налила воды, прошептала заклинание, и на поверхности проявилась карта с дорогой.

– Вот тут, – крючковатый палец ткнул куда-то вниз, – терем княжеский стоит. Идти вам лесной тропою да потом через две деревни, да через город. Неблизкий путь, но ближе новый ведьмин ход строить опасно. Скрыт он, а потому далече. А вот тут, – палец переместился вверх и указал на лесную тропу, – разбойники промышляют. Тракт, знамо дело, там проходит, купеческие обозы по нему в город идут. Разбойники их караулят, но в голодную неделю могут и на простых путников напасть. Осторожными вам надо быть.

Саша с Олей покивали, принимая вводные, и продолжили слушать старухин инструктаж.

– В первой деревне ты, кузнец, лошадь купи, не то к князю явитесь к ночи, вас и на порог не пустят. Дабы ночлег не искать в чужой земле, прийти лучше после обеда. Далее. Во дворце у князя вас будут уже ожидать, управляющий примет на работу да проводит на места. Внутри вы разойдетесь: Ольга в терем пойдёт жить, к прочим дворовым девушкам, а ты, Александр, в землянку к конюхам да остальной челяди. Видеться вам трудно будет, да и Ольга причитывает, как иноземная, а потому мы поступим так…

***

– Не-не-не, ну нахрен такие предложения! – громко возмущалась Оля по пути в баню.

– Потише, – буркнул в ответ Саша, – я тоже не в восторге, но ты и сама понимаешь, что ты не справишься иначе.

– Я справлюсь! Я способная, честно! Ты меня за ночь научишь!

Саша устало засмеялся, потом по-доброму посмотрел на Олю, как старший брат на неразумную сестрицу.

– Твой говор, одно лишнее слово, неверная интонация – и всей нашей миссии придет конец. Провал будет означать, что домой ведьма тебя не отправит. И хорошо, если ещё не накажет. Ставка – жизнь беременной женщины. Такой провал бабка тебе не спустит.

– Ну и как я тогда общаться буду с людьми и всё узнавать, если буду немая?

– Это ведь временно. К тому же перед немою девкой стесняться не станут, за словами следить не будут. Немая ты полезнее. Сама будешь неприметная, подозрений не вызовешь ни у простых людей, ни у тех, кто причастен к покушениям.

– Конечно, – проворчала Оля, – как удобно: ни с кем не могу поговорить, зато даже подумать матом нельзя, так как ты сразу это услышишь.

– Да, это, конечно, непривычно, но… Помнишь, было время, когда мы и так знали, о чем думает другой. И нам не нужны были никакие заклинания, и это не было проблемой, – взгляд пронзительных голубых глаз будто прожег насквозь все слои защиты, которую Оля так тщательно выстраивала с момента встречи. Она отвела взгляд в сторону и продолжила уже спокойно.

– Всё изменилось. Ты чужой мне теперь… Я бы не хотела сейчас пускать тебя в свои мысли. Правда от моего желания или его отсутствия тут ничего уже не зависит.

Саша вздохнул.

– Жаль, что ты так думаешь. Я не чужой тебе. И не желаю тебе зла. Я желаю тебе счастья, и понимаю, что здесь ты счастлива не будешь. Я помогу тебе уйти. И обещаю не подслушивать те твои мысли, что не предназначены для меня.

– Я просто не знаю пока, как себя вести с тобой. Какой у нас теперь протокол общения?

Саша поморщился, как от лимона.

– Какие ещё протоколы? Просто будь собой. Веди себя, как привыкла. Мне самому не хватает лёгкости в наших разговорах… Почему всё так сложно стало… Я постараюсь перестать быть таким тухлым. Дай мне немного времени. У меня сейчас привычный размеренный уклад жизни с ног на голову переворачивается: реагировать не успеваю. Впервые за долгое время чувствую, что живу, а не просто отбываю срок на земле, и это непривычно.

Оля понимающе кивнула ему.

Перед дверью в баню Саша вручил Оле свёрток с полотенцем и одеждой. Из кармана извлёк склянку с чем-то серым и вязким.

– Это щёлок. Зола подсолнуха с яйцом. Женщины его здесь вместо шампуня используют. Я тут тебе намешал немного. Держи. Ушат и ковш внутри на полок положил, мыло там же, веник запарил тебе. В предбаннике на лавке можно одежду оставить.

– Саш, я помню, бывала в банях. Спасибо за "шампунь".

– Да, я просто… А, ладно, пойду я, – Саша, смущаясь, потëр затылок и пошагал обратно в избу. Оля ещё некоторое время улыбалась, глядя ему вслед, а затем окликнула:

– Спинку, может, поможешь потереть?

Саша остановился, плечи его в мгновение напряглись, он помедлил, прежде чем, повернуться и вопросительно посмотреть на девушку. Оля лукаво улыбалась, в глазах плясали чёртики, а потом она засмеялась.

– Просто хотела посмотреть на твое выражение лица, – проговорила она, – Развлекаюсь я так, добавляю легкости общения. Расслабься.

С этими словами Оля хихикнула и скрылась в бане. Саша облегченно выдохнул и усмехнулся одним краешком губ, а затем ушёл в избу дожидаться Олю.

***

Вечер выдался тихим. На столе в кружке тускло светила лучина. В остывающей печи стояла каша на утро. Вещи давно были собраны и лежали на лавке двумя комплектами, сложенные, как у пожарных, чтобы можно было быстро экипироваться: дорожные сапоги, сумки с магическими предметами, два мешочка с землёй, котомка с сухарями и фляжки с водой, мошна с деньгами, верхние плащи, нательная одежда и ещё пара небольших сумок с разной необходимой в пути мелочью.

Саша сосредоточенно точил походный нож о кожаный ремень. Оля плела косу, дождавшись наконец пока высохнут длинные волосы.

– Расскажи, как там дома? – внезапно попросил Саша, – у меня сейчас такое чувство, будто та моя жизнь – и не моя вовсе, и произошла не со мной. Но почему-то помню её, вспоминаю в деталях, как отрывки из фильма…

Оля на секунду остановилась, задумалась. О чем ему рассказать? О том, как холодно и одиноко стало в квартире без него? О том, как плакали его родители? Или о том, как его мама потеряла сознание, получив на руки свидетельство о смерти сына… Она сосредоточилась и постаралась вспомнить что-то приятное для него, какие-то детали их общей жизни.

– Дома сейчас лето, тепло и спокойно. В квартире свежо, полумрак и слышно, как гоняют под окнами мотоциклисты. Если выйти на лоджию на закате, то можно увидеть невероятное небо, оно будет таким ярким, красивым, оранжево-синим, с розоватыми облаками. Помнишь, мы часто выходили вечером смотреть на него?

Саша кивнул, спрятав в бороде улыбку.

– На эти вечерние посиделки мы брали с собой мятный чай с пончиками. На твоей любимой кружке – щербинка скраю, возле ручки. А помнишь, как ты из неё пролил кофе на пол? Теперь на светлом ковре возле твоей стороны кровати коричневое пятно… И на краю пледа на кровати – тоже.

– Помню, ты тогда так остервенело тëрла это пятно, да так и не смогла оттереть. И все ворчала на меня… А я пообещал увезти ковёр в химчистку…

– Да, для меня это пару недель назад всего было. Я специально сама не увозила, тебя ждала, чтобы сам это сделал, проучить хотела. На твоей тумбочке пыль, кстати, целым слоем. Никогда её не вытираю, когда ты в командировке, оставляю, как есть… На ней всё так же, как было в день твоего отъезда. А в холодильнике осталось картофельное пюре с котлетами. Твоё любимое… Не я готовила, мама мне принесла, когда я не в состоянии была. Прости, я … – голос Оли сорвался, она вытерла выступившие слезы и запрокинула голову, чтобы они не потекли по лицу.

– Прости, я честно старалась не переходить к этой теме, но не вышло.

Саша отложил своё занятие и передвинул стул ближе к Оле. Осторожно сгреб её в объятия и крепко прижал к себе. Вместо успокоения, такое тёплое и родное и близкое плечо Саши заставило не её уткнуться в него лицом и разрыдаться ещё сильнее, будто плотину из сдерживаемых чувств прорвало. Чтобы успокоиться, нужно было сперва позволить себе прожить эти чувства.

Калинин не говорил ничего: помнил, что разговоры бесполезны, пока Оля на эмоциях. Сейчас от него требовалось просто быть рядом, не оставлять проживать всё в одиночку. Все разговоры потом. Он просто обнимал её, гладя по растрепавшимся волосам, из которых так и не вышло косы, и прижимая к себе, бормотал:

– Спасибо, что помогла вспомнить…

Тихие разговоры и воспоминания продлились до глубокой ночи. Когда веки отяжелели настолько, что сложно было моргать, Саша и Оля, чтобы не разбирать вещи, подготовленные на лавке, влезли вдвоём на печь и крепко заснули под одним одеялом, уютно расположившись в объятиях друг друга.

***

Ведьма явилась перед рассветом, в тишине вошла в избу и осторожно разбудила Олю и Сашу, мирно спящих в обнимку на печи.

Начертила руну на стене, она засветилась. Всё ещё полушепотом, баба Груня стала давать указания.

Когда молодые люди полностью собрались, надели на себя все походные сумки, одежду и обувь, позавтракали, баба Груня приказала:

– Дверь запри изнутри на засов. Возьмите каждый по уголëчку себе из печи.

Оля и Саша взяли по угольку.

– Это чтобы вам потом домой сюда вернуться. Держите на ладони.

Ведьма взяла еще один уголёк для себя, провела рукою над угольками, лежащими на раскрытых ладонях, и прошептала заклинание, привязывая угольки меткой к печи. Когда путь отхода был сформирован, она снова дала указание:

– Угольки свои под подклад сумок спрячьте. Будут дружинники шарить – чтоб не нашли и не отобрали. Надобно стол убрать в сторону, простор нужен. Хорошо, жёлуди берите теперича.

Саша и Оля отодвинули стол подальше, а затем достали каждый свой жёлудь и сжали их в руках. Ведьма пробормотала ещё пару защитных заклинаний и стала строить ведьмин ход в дубраву близ московского княжества.

Водя рукой в воздухе по кругу, она формировала что–то похожее на воронку, которая чернела тем больше, чем сильнее закручивалась. Наконец, чёрная дымка вокруг воронки стала светлеть и расширяться, формируя достаточно широкий проход, в котором стал виден лес.

– Сперва ты, – ткнула ведьма крючковатым пальцем в Сашу, – потом ты, – палец переместился на Олю, – а я последняя пойду.

Саша шагнул в открывшийся проход, и воронка поглотила его. Проход затуманился чёрной дымкой, а через пару мгновений, когда дымка рассеялась, Оля увидела его на другой стороне.

– Почему он на четвереньках, баб Грунь?!

– Некоторым тяжело переход даётся. Ничего, оклемается. Давай, следом иди.

Живот Оли скрутило от нехорошего предчувствия и волнения за Сашу. С замиранием сердца она ступила в портал… И вышла с другой стороны, будто прошла сквозь дверной проём. Ничего не почувствовав, как и в первый раз, когда случайно попала сюда.

– Эй, ты как? Что с тобой?

Оля подошла к Саше и присела рядом на одно колено, рукой развернув его лицо к себе. Саша был цвета зелёного детского мелка для рисования.

– Погано… – прохрипел Саша и отправил свой нехитрый завтрак под куст лесного шиповника.

Позади послышался звук, похожий на тихий звон маленьких ветряных колокольчиков: это баба Груня прошла через портал. Она грузно осела под ближайшим дубом и прижалась к нему спиной, тяжело дыша.

Оля тем временем достала из большой дорожной сумки кусок тёплой ткани, положила на землю, перевернула Сашу на бок и положила на импровизированную постель. Достала фляжку, чтоб напоить.

– Оставь, – просипела старуха, – скоро пройдёт. Полежать надобно, и ему, и мне.

– Будто кишки кто-то на кулак намотал да подëргал… Как хорошо, что я первый раз в отключке был и не чувствовал этого!

Оля напоила водой весь свой внезапно образовавшийся лазарет и присела у того же дуба, где сидела ведьма. Баба Груня быстро приходила в себя, восстанавливала дыхание и то и дело зарывалась руками в землю. Лицо её порозовело.

– Ишь, хилый какой попался… Ну ничего, нехай полежит, одыбается. А мы с тобой пока поколдуем.

Ведьма выложила на земле круг из веток такой, чтобы внутри него оказались и Саша, и Оля. Затем подошла к Оле, сжала её виски руками и зловеще забубнила слова заклинания на языке, который Оля не могла узнать. Больше, чем слова заклинания, её беспокоила адская боль в голове, переходящая через затылок в горло. Оля отчаянно закричала, желая остановить это любой ценой и прямо сейчас, так невыносимо было это ощущение. Вдруг всё резко пропало: и боль в голове, и боль в горле, и руки ведьмы на её голове, и её собственный крик… Оля хотела было спросить, какого чёрта вытворяет эта сумасбродная старуха, но из её рта не донеслось ни звука, сколько бы она ни пыталась.

Саша, понемногу приходивший в себя, сел и с ужасом посмотрел на Олю. Когда он сам убеждал её в необходимости этого шага, он не думал, что всё будет ТАК. Он не знал, что ей будет настолько больно. Наплевав на то, что сам ещё был в состоянии зеленого смузи, он повиновался сиюминутному порыву обнять её, защитить, спрятать. Оля схватила его за плечи, в глазах её плескался страх.

– За руки лучше возьмитесь, связать вас надобно, – невозмутимо продолжала колдунья.

Оля взяла Сашу за ладони и крепко их сжала. Старуха положила руки на их головы, закрыла глаза и стала читать заклинание. Ладони ребят стало жечь, как от перца, а по рукам вверх к голове пошли разряды, похожие по ощущениям на электрические: такие же горячие, обжигающие и заставляющие тело содрогаться. В ушах появился нарастающий гул, а потом всё стихло.

Старуха упала на одно колено и жадно зарылась пальцами в землю, чтобы восстановить силы, потраченные на колдовство.

– …Что это с ней? – подумала Оля и перевела вопросительный взгляд на Сашу. Саша пожал плечами, и Оля услышала ответ в своей голове, будто сказанный вслух:

– …Наверное, обессилела.

– …Саша! Я тебя слышу!

– …А ты думала, что только я буду слышать твои мысли? Когда нам случиться быть далеко друг от друга, нам нужна будет именно двухсторонняя связь, а не "радиоволна"с твоими новостями из княжеского терема.

– О, гляди-ко, распробовали! Молодцы! Эта связь далече сможет вам позволить отойти друг от дружки, но при этом слышать, что думает другой. Пока идти будете, пробуйте закрыть своё сознание так, чтобы мысли соседа не мешали в вашей собственной голове. А ещё проверьте, насколько далеко можете разойтись, не потеряв связи. Пригодится.

Оля с Сашей переглянулись и кивнули.

– И последнее. Александр, весточки мне будешь посылать ты. Держи вот эту водицу, – ведьма протянула крохотную склянку, – она заговоренная. Одной капли хватит, чтобы затянуло дно блюдечка, и вода позовёт меня. Я появлюсь в отражении воды, и ты мне всё расскажешь. Да береги, спрячь подальше от чужих глаз! Я к вам Глашку послать не смогу, шибко подозрительно будет, особливо если к происходящим несчастьям ведьма причастна. Она и меня сразу вычислит, и фамильяра моего погубит.

Как с недругами бороться я вам давеча рассказала. В сумках зелья и предметы волшебные. Саша знает уже, на что они годные. Поглядите ещё раз, запомните, что у вас есть, чтобы при оказии враз уразуметь, какая вещь вам необходима.

Жить вам у князя до рождения княжеского отпрыска и один день после. А потом вернетесь в избу кузнеца. Я же возвращаюсь прямо сейчас, да в другой ход выйду, к избе своей поближе.

А теперича – доброго пути вам, ребятишки!

***

Не оборачиваясь на ведьму, молодые люди пошли через кусты в сторону тракта. Ведьмин ход был в стороне от дороги, надежно спрятан в кустах да буреломе, чтобы случайный путник или зверь на него не набрёл.

Оля взяла бодрый темп и понеслась вперёд, будто опаздывая на важную встречу.

– Пощади, Оль, я же после перехода! Ещё живот болит, не могу за тобою угнаться.

Девушка недовольно поморщилась и пошла медленнее. Саша чуть перевёл дыхание и спросил:

– Ты чего бежишь, как на пожар?

–… Хочу побыстрее со всем этим закончить и отправиться домой.

– Думаешь, если придём раньше, Глинская и родит побыстрее?

–… Ой, всё!

Саша усмехнулся, а затем продолжил диалог, но уже не вслух.

–… Спешка сейчас плохой советчик. У нас нет права на ошибку. Мы не должны выдать себя. И мы обязаны успешно закончить миссию!

–… Хорошо-хорошо…

Саша остановил Олю за плечо и развернул к себе, строго заглянув в её глаза:

–… Ты сейчас отмахиваешься от меня, а я серьёзно тебе говорю. Дело уже началось. Экономь силы, не трать их понапрасну. Не показывай чувств: ни слез, ни радости, ни волнения. Иначе всё пропало!

Оля медленно выдохнула, осторожно убрала руку Саши с плеча и пошла дальше.

–…белый медведь сидит на корточках, муха ест варенье, зелёные листочки в глазури…

– Оль?!

–…пробую ментальный блок. Чтобы не выдавать своих мыслей, запускаю "белый шум", типа как бабы Груни заклинание от подслушивания.

– . . .Я ж с ума сойду это слышать в своей голове, а ты – придумывать такое словоблудие. И рано или поздно ослабишь усилие, и поток мыслей всё-таки пойдёт.

–… Твои предложения?

– … Медитация. Нас на карате учили, ещё когда пацаном был. Чтобы очистить сознание нужно дышать, сосредоточиться на движении "вдох – выдох"и отмечать про себя движение своего пупка при дыхании. Фишка в том, что, когда фиксируешь внимание и наблюдаешь, ты перестаешь транслировать поток мыслей, а настраиваешься как бы на приём входящего сигнала. Как рация.

Оля попробовала:

– .... Вдох – выдох… Вдох – выдох… Пупок поднимается, пупок опускается…

Саша засмеялся:

– …Да ты не комментируй, а просто сосредоточься на нём и будто бы смотри на него. Ты же когда за рулём едешь, не думаешь постоянно "ооо, дорога, машины, гаишники… ", а просто смотришь, видишь, наблюдаешь, что-то про себя отмечаешь. Так и здесь. Пробуй остановить внутренний диалог.

Оля попробовала ещё раз. И ещё раз. И ещё столько раз, сколько понадобилось, чтобы понять одно: контроль собственных мыслей – чрезвычайно непростая задача.

–… сколько он ещё будет меня мурыжить своими медитациями…

Саша задумчиво потëр переносицу.

– … Если не получается на дыхании, попробуй сосредоточиться на своих шагах. Не говорить, не считать, а только наблюдать и созерцать. Правда, Оль, в туалет захочешь – мне придётся это услышать. Какое-то личное пространство нам нужно даже при такой связи.

– … А почему я твой поток мыслей не слышу?

–… Годы тренировок. Это правда сложно. Ты молодец, для новичка у тебя уже неплохо получается!

Оля горько усмехнулась:

–… Ты не объективен. Но спасибо за попытку поддержать.

Внезапно позади послышался топот копыт и оглушительный свист.

Саша молниеносно среагировал, схватил Олю за руку и кинулся с дороги в лес.

По тракту несся обоз из трёх огромных возов, запряженный тройкой лошадей. Возница что есть мочи стегал плетью бедных животных, выжимая из них последние силы. На деревьях, будто обезьяны, сидели разбойники, издавая громкий свист и пуская стрелы. Оля и Саша попали в засаду, предназначенную не для них.

Несколько разбойников догоняли обоз верхом на лошадях и уже на ходу прыгали и цеплялись за воз.

Стрелы настигли двух из трёх лошадей. Страшно хрипя, они на полном ходу упали в дорожную пыль.

Следом стрелу получил возница. Погоня была окончена.

Оля с ужасом выглядывала из кустов и смотрела, как шайка разбойников уводит своими ходами телеги с награбленным добром и уцелевшую лошадь.

С ближней телеги выскочили двое купцов и, путаясь в полах дорогих платьев, бросились в лес. Разбойники бросились следом за ними.

Саша осторожно похлопал Олю по плечу:

– … Сейчас будут прочëсывать лес, могут и нас найти. Нужно спрятаться.

–… Куда тут спрятаться? Кусты низкие, редкие… Саша, мне страшно!

Саша полез в сумку с магическими предметами, которые дала им в помощь баба Груня. Достал оттуда крохотный напëрсток.

–… Сашка, ты гений!

Тем временем Саша взял щепотку земли из мешочка и посыпал на наперсток. Тот стал увеличиваться в размерах, пока не стал шапкой. Саша спешно надел её на Олю. Девушка тут же исчезла.

– … Возьми меня за руку, – попросил Саша, – тогда магия и на меня подействует.

Невидимая Оля взяла Сашу за руку своей трясущейся рукой и переплела свои пальцы с его. Теперь они не видели друг друга, но чувствовали и слышали.

– … Нечисто что-то, Саш. Очень уж они ладно сработали. Найдут. Нужно руну нарисовать.

– … Согласен.

Оля тихо присела и выложила из мелких палочек на траве руну защиты. Она вспыхнула и тут же погасла.

Идти было нельзя: по хрусту веток под ногами их обнаружили бы даже в шапке невидимке. Оставалось затаиться и ждать, когда разбойничья шайка уйдёт в своё логово.

Путники присели возле дуба у дороги и стали ждать, когда уйдут разбойники.

Беглых купцов быстро догнали, связали им руки и заставили идти следом за уцелевшей лошадью и возом.

Вожак шайки внимательно осматривал место, где они только что ограбили купеческий обоз.

– Следов больше, чем от нас и этих двоих. Кто–то прошёл недавно. Упустили!

– Я в дозоре был, видел двоих, мужчина и женщина. Бедняки, не стал трогать. А потом уж вы обоз пригнали, не видал их боле.

Внезапно глаза вожака стаи засветились, как у кота.

–… Ведьмин взгляд. Он нас найдёт! Это же колдун!

– … Тихо сиди. Не найдёт. Двойную защиту искать не догадается.

Просмотрев внимательно все ближайшие деревья и кусты, вожак дал команду возвращаться в лагерь.

– Косой и Рябой, останетесь на дозоре!

– Будет сделано, Рыч!

С этими словами вожак увёл за собой вглубь леса шайку с добычей. Остались двое дозорных, которые тут же разошлись в разные стороны и полезли на дубы.

– … Они нас видели. Как вылезать теперь из укрытия? Увидят – поймут, что колдовали, не отпустят.

– … Пойдём потихоньку по обочине, где трава. Эти ребята – не колдуны, в шапке нас не увидят. По дороге пойдём – следы на пыли будут.

Стараясь не издавать звуков, Саша и Оля поднялись и покинули своё укрытие. Больше им на лесном пути лиха не встретилось.

Лесной пейзаж постепенно сменился полями. Опасные заросли остались позади. Оля понемногу успокоилась, перестала дрожать, сняла шапку невидимку и убрала обратно в сумку. Образы убитых лошадей и их предсмертные хрипы никак не хотели её покидать, и упорно возвращались навязчивым воспоминанием. Желая отвлечься от пережитого, Оля завела беседу:

– … Саш, а что это на полях растёт? Пшеница?

– … И пшеница тоже. Вон там подальше рожь и овес. А вот тут слева ячмень засеяли крестьяне.

–… Раз комбайны ещё не изобрели, то поля должны быть в пешей доступности от жилья… Мы к деревне подходим?

– … Всё верно. За полями невдалеке должна быть околица.

Вскоре показались первые избы деревни.

Саша внимательно осматривал дома и улицы. Народ уже проснулся и занимался ранними хозяйственными делами: кормил домашний скот, носил воду, гнал коров и коз на выпас…

–… Деревня более зажиточная, чем наша. Вот что значит – близко к столице, – рассудил Саша, окинув взглядом улицу.

–… И как ты это понял?

–… Дома большие, крупнее, чем в нашей деревне. Животноводства мало: стадо совсем небольшое вон погнали, а ремесленных лавок только на этой улице две штуки вижу. Вон вывеска ложкаря, а вон там подальше ещё обувщик должен быть, судя по сапогу. У нас всё это на ярмарках продаётся, да и какая обувь – в лаптях все бегают летом, а здесь погляди – целый магазин в деревне. А ещё посмотри на жителей…

Оля внимательно пригляделась к людям. Казалось бы, ничего особенного, просто более сытые лица и более опрятная одежда.

– …Нищета – она в серых драных лохмотьях и болезнях, в голоде. В нашей деревне меньше вот таких сытых, здоровых да беленьких. Здесь же наоборот. Совсем другая жизнь, однако. А ведь всего километров около двухсот между городами.

–… Нет нормального транспортного сообщения. На лошадях ехать несколько дней бы пришлось.

–… Потому и такое поразительное различие.

Оля покивала ему, а затем спросила:

–… А где мы лошадь возьмём?

–… Не знаю. Спрошу сейчас кого-нибудь из прохожих.

Саша остановил дородную женщину в платке и с коромыслом через плечо.

– Сударыня, позвольте к вам обратиться!

Женщина зарделась от непривычно вежливого обращения к ней. Заправив выбившуюся прядь волос под платок, она кивнула в знак согласия. Саша продолжил.

– Мы с сестрою путь держим в столицу. Пешими далеко не уйдёшь. Надобно лошадь нам раздобыть. Не подскажете ли, кто в вашей деревне может лошадь скаковую продать?

Женщина задумчиво пожевала губами, поправила на плече коромысло, потом ответила.

– Скаковых-то у крестьян почти и не сыщешь. Рабочие все, к седлу не приучены, к упряжи токмо. Вам в постоялом дворе спросить лучше. Там лошади ездовые, для путников как раз.

– Где нам найти его?

– Пройдёте прямо до проулка, потом направо. Дойдете до широкой улицы, там спросите дом Ватюка. У него постоялый дом и конюшня.

– Благодарю вас за помощь, сударыня!

Саша отвесил поясной поклон и пошёл, куда указала жительница деревни. Оля посеменила следом.

Искомый дом нашёлся быстро, он явно выделялся на фоне остальных уже тем, что был о двух этажах. Во дворе располагалась большая конюшня.

Веснушчатый рыжий конюх справился у хозяина о продаже лошади, и, получив добро, вывел под уздцы осёдланную гнедую кобылу.

– … И как мы на ней вдвоем поедем?

– Садись спереди, держись за шею. Я позади сяду.

Оля недоверчиво посмотрела на Сашу и не спешила следовать его совету.

–… У меня не будет опоры для ног. У тебя хотя бы стремена есть. А вдруг эта лошадь меня вообще укусит?

Лошадь степенно прядала ушами и пожевывала удила, не проявляя неприязни к новым хозяевам. Казалось, она настолько привыкла к постоянной смене наездников, что уже ничему не удивлялась, никого не боялась и ни на кого не сердилась.

–…Давай я лучше позади тебя сяду, как на мотоцикле, держаться за тебя буду.

Терпеливо, как малому ребёнку, Саша объяснил, молча, только для неё:

– …Если лошадь на свечку встанет, ты, сидя сзади, просто чебурахнешься и меня за собой утянешь. А сидя спереди, ты удержишься за шею, я постараюсь усидеть… Во всяком случае упасть обоим сразу вероятность меньше.

–… С чего бы ей на свечку вставать? Это как вообще? – не поняла Оля

–… На дыбы, значит. От испуга. В траве может змея выскочить, или зверь какой, или просто громкий звук раздастся… Обычно лошади не особо пугливые, но бывает всякое. Поэтому из соображений безопасности сядем так: ты вперед, а я – позади.

–… Да, мой командир, – проворчала мысленно Оля и неуклюже полезла на лошадь.

– Опорную ногу в стремя ставь. Вот так. Вторую теперь перекидывай через спину ей.

Саша подсадил девушку и помог сесть в седло. Сам же сел позади неё, тесно прижавшись бёдрами.

– …Держись крепче, нужно по возможности вывести нашу лошадку в галоп. Ей непросто будет двоих седоков везти.

–… Держусь. А откуда такие познания о лошадях?

–… Так у меня на кузнице конь есть. Вороной, красивый, почти как богатырский. Грива длиннющая… Агатом зовут. Он раньше рабочий был. Пока Есения моя жива была, я поле пахал, рожь и пшеницу сеял. А она потом хлеб пекла, на всю избу аромат стоял… Я потом, как она умерла, не стал больше пахать. Сам я хлеб не умею печь, а на что мне одному поле сажать? Даже огород сеять не стал. Кузницей одной жил и живу – мне хватает. Плуг продал. А вот коня продать не смог. Стал к седлу приучать да сам учиться ездить на нём. Теперь умею ездить верхом, а в лице Агата встретил верного друга.

– … И почему же мы сейчас не на твоём Агате едем? Не проще бы было? Быстрее бы поехали, не ходили по этому лесу с разбойниками.

–… Ну-ну. Помнишь, что в лесу с лошадьми стало? Агат бы живым не дался, бежал бы до последнего. С ним мы не прошли бы скрытно, нас бы точно поймали. К тому же ведьма мне сказала, что слишком велик риск гибели животного во время перехода через ведьмин ход. Пугаются, начинают брыкаться, и в итоге их расщепляет: часть тела с одной стороны прохода, а часть – с другой. Не захотел я Агата так мучительно убивать. Баба Груня поручила кому-то, чтобы кормили и чистили его, пока меня нет.

Оля молча погладила гнедую кобылу по шее. Та довольно фыркнула в ответ, переходя на бодрую рысь.

Вскоре дома деревни остались позади, и перед путешественниками снова открылись просторы полей и лугов. Солнце поднималось всё выше, знаменуя собой приближающийся полдень и опаляя летним зноем и растения, и людей, и животных. Чуть больше половины пути до столицы осталось позади. А впереди виднелась очередная темная кромка леса, таящая в себе прохладу и неизвестность.

***

Глава 7. Попутчики

Примечание автора: Здесь и далее многоточие перед фразой героя будет означать, что слова не были произнесены вслух, а лишь прозвучали в голове.

***

Кромка тёмного леса, приблизившись, окутывала тишиной и прохладой. Полуденный зной немного отступил, и уставшие путники почувствовали облегчение.

–… Лесом тут недолго ехать, как выйдем из него – сразу вторая деревня будет, – подумал Саша.

– … Угу… – молчаливо согласилась Оля и крепче обняла шею лошади, – есть хочется.

– … В деревне остановимся на обед. Время у нас есть, идём без больших задержек.

–… Это хорошо. Саш, а может нашей лошадке имя дадим?

– … Ну если хочешь – дадим. Как бы ты хотела её назвать?

Оля задумалась и погладила тёмную гриву своей новой питомицы.

– … Пусть будет Аврора. Что думаешь?

–… Красиво, мне нравится.

– …Скажешь ей?

Саша закатил глаза и усмехнулся, а затем нежно похлопав лошадку по спине, сообщил ей:

– Сударыня лошадь, ныне Авророю вас нарекаем! Пусть служба ваша будет легка, а морковка в кормушке – сладка!

Затем перевёл улыбающийся взгляд на Олю:

– Позвольте осведомиться: Довольны ли вы, сударыня?

– … Вполне! – хихикнула Оля, и погладила Аврору по лоснящейся шее.

Лошадь придерживалась бодрой рыси. Если она и поняла, что она теперь Аврора, то виду явно не показывала, продолжая путь.

Впереди забрезжил светом приближающийся выход из леса. Внезапно через дорогу молниеносно метнулась тень.

Испуганная Аврора встала на дыбы. Саша, не ожидавший такого поворота, не смог удержать равновесия и вывалился из седла прямо в дорожную пыль. Оля, вцепившаяся в шею лошади, смогла остаться верхом. Аврора тем временем не успокаивалась, пыталась развернуться и дать дëру. Оля испуганно посмотрела вперёд: огромный серый волк, оскалившись, стоял возле лошади, целясь острыми белыми зубами прямо в горло. Не давал уйти, но не нападал.

Саша вскочил, потирая ушибленные чести тела, вытащил нож из-за голенища сапога и направился вперёд с намерением нападать, защищаться, крошить и безумствовать. Оценив размеры волка, Саша скорректировал свои планы до умеренной самозащиты и возможного кросса вглубь леса с влезанием на деревья.

В голове Оли послышался хриплый голос:

–… Не нападайте, и я не наврежу. Человек, помоги мне!

–… Саш, ты это слышишь?

–… Слышу что?

–… Он не услышит. Идём со мной. Он пусть останется.

– … Саш, волк телепат. Он говорит со мной, просит помощи. Говорит, что не навредит, если не нападём. Убери нож, пожалуйста!

– … А если он сейчас кинется, а я без оружия?

–… Ты этим ножичком лучше морковки Авроре почисти… Он бы тебе всё равно не помог, волк здоровенный смотри какой! Захотел бы, уже бы сожрал нас. Надо разобраться.

–… Я с тобой пойду!

–… Пусть сторожит лошадь. Плохие места здесь, люди злые да жадные. Идём, человек, я покажу.

–… Спрячься с Авророй. Приду – покажешься. Верь мне.

– … Оля, ети тебя через коромысло! Это же волк! Здоровенная зверюга! Ты в своём ли уме? Далече ты собралась?

Саша развернул к себе уже собравшуюся было идти Олю. Тут волк ощерился и повернулся мордой к Саше. Оля не поняла, что увидел он в том взгляде, но он отступил. И не потому, что испугался. Что-то во взгляде волка откликнулось и в нём самом. Волк отвернулся, и, словно ласковый пёс, влез мордой под руку Оле и повёл её за собой в чащу леса.

Идти пришлось недолго. Только дорога скрылась из виду, как волк зашагал к густым зарослям терновника. Там лежала раненая волчица. От боли она потеряла сознание и почти не подавала признаков жизни.

Задняя лапа волчицы была насквозь перебита капканом. Серая шерсть была содрана до кости, под ней и дорожкой в сторону виднелись бурые пятна крови.

–… Недалече отсюда охотники расставили свои капканы. Спрятаны были хорошо, умно, и моя любимая – Заря – попалась. Сперва она просто выла, пыталась бежать, но вскоре обессилела и упала. Спаси её, человек! Молю!

Оля осматривала пострадавшую волчицу и думала: "Ветеринар точно посоветовал бы ампутацию. Но здесь, в 16 веке, никаких ветеринаров поблизости нет, как и антисептиков и обезболивающих. Но есть старухины снадобья. Конечно, я могла бы оставить их себе… Но ей они сейчас нужнее".

Собравшись с духом, Оля резко выдохнула и разжала капкан. Получилось не сразу, скользкая от крови и тугая железяка никак не хотела расставаться со своей жертвой и норовила поранить и саму Олю. Девушка обмотала руки подолом дорожного плаща и только тогда смогла справиться с капканом. Чистой водой из фляги она промыла рану, порадовавшись про себя, что животное в отключке, и не укусит её от боли. Затем в ход пошли ведьмины склянки. Перво-наперво следовало кость срастить, и для этого было особое зелье, на котором была даже этикетка соответствующая – с рисунком кости. Несколько капель, по 1–2 на каждый из перебитых участков костей лапы. Зелье зашипело, и вверх стал подниматься ядовито–синий дымок. Волчица заверещала. Волк оскалился на Олю, которая уже успела испугаться, что могла перепутать, и накапать не то зелье. Или его надо было не капать, а заливать ей в пасть? Паника и близость огромного зубастого защитника затрудняли ясность мышления. Между тем дымок рассеялся, волчица почти затихла. Кости схватились, но не до конца срослись: мгновенно только сломать их можно, а на сращение нужно время, даже с магией. Осталась лишь кровавая рваная рана снаружи. Её нужно было зашить. В сумке была лишь простая игла и нить – путешествие не предполагало получения рваных ран и их зашивание в полевых условиях. Ещё раз промыв руки, иглу, нить и рану, девушка стала накладывать швы. 4 стежка, отдельно закрепить каждый – вроде бы так делают хирурги. Как именно делаются проколы и закрепляется нить в медицине, Оля не знала, ведь все ее познания в медицине ограничивались просмотром сериала Доктор Хаус, а потому шила просто, как умела. Волчица скулила, по морде к носу бежали слезы, но она и не думала бросаться на человека. Заря терпела, иногда пряча морду в меховом боку своего защитника, огромного волка. Закончив со швами, Оля облегченно вздохнула, и достала следующий пузырёк, с мазью для заживления ран. Это средство действовало быстро, Оля знала по себе, но не моментально. А потому вскоре на лапе скулящей волчицы красовалась аккуратная плотная повязка.

–… И последнее. Выпей вот это. Боль немного отступит, до вечера станет полегче. А там уж и рана затянется, не так болеть будет.

Оля достала флакон с зельем от боли, накапала на язык волчице и осторожно напоила её из своей фляжки. Та жадно лакала, сказывалось обезвоживание от потери крови и от жары.

–… Благодарю тебя, добрая женщина! – в голове Оли послышался голос, более мягкий чем у волка, – ты спасла меня!

Волк и волчица синхронно наклонили морды вперёд, обозначив поклон и благодарность.

–… Я твой должник, человек. Возьми вот этот медальон. Носи его. А как понадобится помощь – возьми его в руки, подумай обо мне и назови моё имя – Ашер. И я приду.

Оля подставила руку, и волк положил ей на ладонь медальон.

"Где он его носил всё это время?"– подумала Оля, и получила ответ, совершенно забыв, что волк слышит её мысли.

–… В своём сердце.

–… Почему я слышу тебя, а мужчина, который со мной – нет?

–… Потому что я хотел говорить с тобой, а не с ним. Прощай, человек! Торопитесь покинуть лес, покуда не пришли хозяева капканов. Они не простят упущенной добычи. Может, вас они и не убьют, но поколотят и ограбят.

И не дав Оле внятных ответов, не позволив больше ни о чем спросить, чета волков исчезла, будто растворилась, в лесной чаще. Оля протерла глаза, будто не поверив увиденному, а затем постаралась поскорее покинуть странное место.

***

–… Седлай лошадь, валим быстрее! – послышался голос Оли в голове Саши.

– … Я тебя не вижу. Ты где?

– … На подходе, скоро буду. Седлай.

– … Объяснения будут?

Из кустов неподалеку выбежала Оля. Коротко осмотрев её на предмет повреждений и убедившись, что всё в порядке, Саша вскочил на Аврору, на ходу подхватил Олю и посадил боком перед собой.

– Ннно! – и Аврора пустилась в галоп.

– … Если вкратце, волк попросил помочь его волчице. Она попалась в капкан. Сказал, что люди здесь злые, и нужно остерегаться тех, кто эти капканы ставит. И они уже на подходе.

– … То есть мы бежим от охотников, потому что тебе так сказал говорящий волк?

Оля красноречиво сжав губы и нахмурившись посмотрела на Сашу.

– … Чувство юмора проснулось?

– … Не гневайся, душа-девица, это мой способ справиться с волнением. Я испугался за тебя…

– …Сама испугалась. Но всё позади. Ведьмины бутыльки спасли волчицу, а мы получили союзника. Волк обещал помочь, когда я его позову.

Оля показала намотанную на запястье тонкую цепочку с подвеской в виде головы волка. Саша с интересом рассмотрел простенькое украшение.

–… Это волк тебе дал? Не пойму, из чего сделана…

Оля пожала плечами и спрятала подвеску в карман дорожного плаща.

Вскоре лес закончился, и впереди, вдалеке, стали виднеться дома приближающейся деревни. Саша одернул лошадь в более спокойный темп и направил немного в сторону от деревни.

–… Мы куда? – встрепенулась Оля.

–… Увидишь, – таинственно улыбнулся Саша.

Луг пестрел травами. Летний зной отогнал с цветущих просторов москитов, и жаркий воздух будто завис над землей раскалённым шаром. Постепенно снижаясь и меняясь с травы на песок, луг перешёл в бережок небольшой реки. Саша спешился и помог сойти с лошади Оле.

– … Напоим лошадь, сами немного охладимся и перекусим. Облегчим сумки, ехать уж недалече осталось. В деревне остановимся только фляги набрать.

Саша принялся готовить место для пикника: постелил легкое покрывало на редкую травку и песок, достал из котомки хлеб, вяленое мясо и солёное сало.

С берега в воду уходил невысокий мостик в три доски: на таких мостиках женщины стирали белье, а крестьяне черпали воду для полива. Оля прошла на мост, разулась и свесила ноги в прохладную воду. Аврора, тихонько фыркнув, подошла сбоку и стала пить воду. Девушка поманила её рукой, и, когда лошадь сделала пару шагов до своей хозяйки, нежно погладила её по носу и прижалась виском к блестящей коричневой лошадиной морде. Устремив взгляд вдаль, к кромке леса, простиравшегося за рекой, докуда хватало взгляда, Оля с улыбкой думала. Думала о том, что с нею сделала река, когда она вошла в неё в прошлый раз, и о том, что стоило бы обидеться и опасаться заходить в воду. Но обиды не было, злость прошла. В сердце остались лишь благодарность и смирение. Благодарность за то, что Саша жив. Смирение с тем, каким способом он выжил, и каким образом они встретились.

Неважно, где и когда, главное – вместе и живы. Остальное – декорации, они меняются.

Саша тихо подошёл сзади и сел на мост позади Оли. Осторожно провёл рукой по плечу девушки. Оля вздрогнула и обернулась, поймав его взгляд – озабоченный и, как ей показалось, с отголосками былой нежности. Дыхание перехватило от мысли, что его губы сейчас так близко – только подайся вперед и укради поцелуй. Только красть она ничего не собиралась. Поцелуй она готова была или получить, как чудесный дар, или вообще к чёрту это всё.

Несколько бесконечных мгновений они смотрели в глаза друг друга. Оля первая опустила взгляд и снова устремила взор вдаль на водную гладь.

–… Задумалась… Не услышала, как ты подошёл.

–… Всё готово. Пойдём обедать.

Задержавшись на её плечах ещё на мгновение, Саша неуклюже убрал руки и отошёл к покрывалу.

Узнав, что Оля отдала свою воду раненой волчице, Саша поделился с девушкой своим запасом.

Наскоро покончив с нехитрым обедом, путники засобирались в дорогу.

Деревню проскакали вскользь, остановившись лишь у студенца, чтобы пополнить запасы воды.

–… Пара часов – и будем на месте. Сейчас дорога полями пойдёт, тени не сыщешь.

– …А в городе ты знаешь, куда ехать?

–… Откуда бы мне ведать? Я в Москве бывал, конечно, но у меня тогда был и смартфон с картой, и схема метро… Так что, думается мне, будем путь испрашивать у горожан. Уверен, в Москве каждая собака знает, где терем княжеский.

Остаток пути до Москвы преодолели без приключений. Подъехав к центральным воротам, Саша достал грамоту от бабы Груни. Один из дружинников, несущих службу на воротах, проверил документы и впустил путников в город.

***

–… Вот это да! – Оля смотрела вокруг во все глаза, –… Древняя Москва совсем не такая, как в нашем веке.

–… Ни Казанского вокзала, ни высоток? – Саша дружелюбно улыбнулся. Оля отмахнулась от его шуток.

–… Ты только посмотри, какие терема стоят! Бревенчатые, резьбой украшены… Петушки на крышах! И церкви белокаменные… Масштабы все равно поражают, хоть здания и поменьше, чем в современной Москве.

Тем временем путники выехали на широкую шумную площадь и здесь спешились с лошади.

Заполоненная сотнями людей, она жила и бурлила. Торговля шла бойко, торговцы тут и там громко зазывали покупателей. Но краю площади кто-то с аппетитом жевал пирог, кто-то дрался, кто-то невдалеке сладко дремал на лавке, не обращая внимания на сумасшествие, царящее вокруг, кто-то играл в карты, спрятавшись за палаткой, чтоб не поймали… Люди галдели, животные ржали, блеяли и мычали. По дороге то и дело проезжали гружёные телеги, колымаги или просто всадники верхом.

Пока Оля озиралась, раскрыв рот от изумления, Саша выловил мелкого парнишку, который промышлял на рынке щипачеством. Поймал за руку, в своём же кармане.

Мальчишка буркнул сердито, стал вырываться, но крепкая хватка кузнеца не позволила ему так скоро скрыться.

– Негоже люд честной обворовывать, ах ты, голь перекатная! – малец получил звонкую оплеуху и запищал.

– Пусти дяденька, я так больше не буду! Ай-яй-яй, как больно, ухо пусти!

– Известное дело, не будешь! Мамке с папкой тебя отдам сейчас на поруки, так они тебя сперва высекут, бесстыжего, потом кручиниться станут, что охламона такого вырастили!

– Не надо к мамке! Одна она у меня, нету бати уж давно. Хоть полушку дайте, денег нетути совсем! Мамке отнесу, всё в помощь! – парнишка, уже не стесняясь ревел, утирая чумазую мордашку рукавом.

– Сиротка, значит? А как звать-то тебя?

– Елистратом звать.

Саша не ослабевал воспитательную хватку за ухо.

– Елистрат, хочешь честным трудом заработать?

Малец закивал так интенсивно, в то стал похож на игрушку болванчика, и Саше пришлось отпустить его ухо, чтобы ненароком не оставить его себе как сувенир на память.

– Нам с сестрицею надобно ко двору московского великого князя Василия попасть. Отведешь – рубль серебряный заплачу.

Пацанёнок недоверчиво покосился на Сашу.

– Ты? Целый рубль? За то, что провожу? Брешешь!

Саша молча достал монету из-за пазухи, покрутил в пальцах – и она исчезла без следа. Парень диву дался, но быстро взял себя в руки.

– А не обманешь? Чай себе оставить решишь.

– Слово даю!

– Ну айда, коль не шутишь!

– Обожди, пострел, сестрицу надобно сыскать. Ушла по площади гулять, пока мы тут балакали. Давай за мной.

Оля обнаружилась неподалёку, возле палатки с самоцветами и разными украшениями. Дорогие и драгоценные, естественно, купец на улице не выкладывал. На солнце сверкали недорогие, но симпатичные серёжки и колечки, подвесочки, ожерелья, мониста и прочие милые девичьи безделушки. Оля любовалась блестящими украшениями, и впервые за время с момента её появления, Саша видел на её лице интерес и какое-то оживление вместо скорби, слез и тягостной задумчивости.

Достав кошель, он подошёл к купцу и, недолго думая купил Оле красивый комплект из длинных серёжек с золочеными полумесяцами и кокошника, расшитого камнями.

Оля изумлённо посмотрела на него:

– … Как ты узнал, что мне именно это приглянулось?

Саша усмехнулся.

–… У меня доступ в твою голову, помнишь?

–… Спасибо! Они такие красивые… Правда кокошник я никогда не носила. Но теперь, видимо, представится повод.

– … Пожалуйста. Просто хотел, чтобы ты улыбнулась.

– Она у тебя немая что ли? – вклинился в тишину Елистрат.

– Не твоего ума дела, оболтус. Веди давай!

Оля шутливо шлепнула Сашу по руке и погрозила пальцем.

–… Не ругайся на ребёнка, ему же просто любопытно!

–… А у нас режим строгой секретности. И лишние пересуды нам ни к чему.

–… Чем больше тайну вокруг этого делаешь, тем сильнее интересоваться станет. Вопросы задавать будет. Налепи ему чего-нибудь, с три короба, только ласково.

Оля покивала парню головой, в знак того, что его догадка верна.

Парнишка хохотнул:

– Хорошая будет жена! Красивая, что ведьма, и не болтливая!

Оля хихикнула в кулачок, а Саша молча закатил глаза, сдержав порыв отвесить пареньку ещё один подзатыльник.

Более мальчишка вопросов не задавал и интереса к своим попутчикам не проявлял. В пути пинал камушки ногами в лаптях, срывал вдоль дороги колючки с лопухов и бросал их в пробегающих мимо собак и кошек, делая им "ордена"из репейника. Найдя длинную палку, он попутно хлестал ею по зарослям крапивы и конопли, или начинал размахивать ею, как мечом, играя в богатыря.

–… Интересно, сколько ему лет? – задумчиво спросила Оля.

–… Лет 9-10 наверное. Сирота. Тут такое часто бывает, что семья кормильца потеряет, и бегают по площадям вот такие беспризорники. Кошельки таскают на площадях да пироги с прилавков.

–… Грустно…

–… Это жизнь. Здесь она такая. В большом городе нищета с богатством бок о бок живут, прекрасно уживаются. Грустно им в деревне бы было, там все бедняки. Чтобы выжить, пришлось бы работать до седьмого пота. А здесь есть, где поживиться, и как ломоть хлеба раздобыть, не сгибая спину на гумне.

Оля задумчиво продолжила наблюдать за мальчишкой, который продолжал путь, играя и куражась.

–… Сколько ты ему пообещал заплатить?

–… Рубль.

–… И много на него сейчас купить можно?

–… Ну вот смотри: курицы на рынке стоят по копейке. На рубль курятник можно завести на сто голов. Яйца будут нести… А если в муке измерять, то пудов, почитай, дюжину можно приобресть.

–… Ого, серьёзное подспорье… А у тебя-то такие деньги откуда?

–… В кузнице заработал. Только тратить особо некуда было. На лошадь вторую не заработал, конечно, но хоть мальчонке поможем. Авось уйдёт с улицы, добытчик.

– Дядь, вот тот дом.

Мальчишка указал на белокаменный терем о двух этажах, с украшенными лепниной окнами.

Саша поблагодарил Елистрата, отдал ему обещанную плату, и распрощался.

Парнишка радостно схватил рубль, спрятал его за щеку, чтоб не отняли, и понёсся со всех ног обратно в сторону площади, откуда привёл Сашу и Олю.

***

– Стой! Кто таков?

Дорогу перегородили двое вооружённых стражников.

Саша отвесил им поясной поклон, Оля поспешно повторила за ним.

– Ой вы гой есте, витязи доблестные! Прибыли мы из Рязанской области, Александр я, и сестра моя, Ольга. Ожидает нас управляющий, на работу к Великому князю Василию принять.

Саша достал всё ту же грамоту и показал стражникам.

Мимоходом пробежав глазами по строчкам, стражники равнодушно убрали с прохода бердыши и позволили пройти внутрь. Лошадь пришлось оставить на улице, привязав к столбу.

Войдя в дверь, Саша и Оля оказались в просторном, но сумрачном коридоре. Возле входа за столом, заваленным свитками бумаги и гусиными перьями, сидел серьёзный и безэмоциональный управляющий – худенький, но крепенький старичок, с цепким взглядом.

– Чьих будете? По какому вопросу пожаловали?

– Калинины Александр и Ольга. Прибыли ко двору трудиться да верою-правдою служить Князю Великому!

Управляющий внимательно прочитал сопроводительное письмо, которое вручил ему Саша.

– Хммм… Брат с сестрою, значит. Конюх и швея. Что ж, раз верою-правдою служить собрались, то работа для вас при дворе найдётся. Да и просили за вас, сам князь Василий велел взять. Сейчас впишу вас в подушевую книгу, да отправлю на места ваши. Меня Анисимом звать.

С этими словами Анисим выкопал из недр вороха свитков книгу, больше похожую на журнал, и стал деловито, аккуратно выводя буквы, писать, обмакивая перо в чернила.

–… Да уж, не таким образом я мечтала твою фамилию получить… – Оля нахмурилась.

–… Не ворчи. Легенда есть легенда, нужно её придерживаться.

Закончив писать, Анисим посыпал песком на лист, высушивая чернила, а затем громко гаркнул:

– Авдотья, ты далеко ли?

С улицы, со второго входа, забежала молодая девушка.

– Тут я, Анисим. Чего ж так кричишь, будто басурмане напали?

– Зови сюда Андрея, по челяди главного. А потом Ольгу сопроводи в палаты, да покажи, где у вас девушки живут, и где швея будет работать.

Авдотья коротко поклонилась и скоренько убежала выполнять поручение.

–… Получается, здесь мы и расстанемся сейчас? – Оля с Сашей переглянулись.

– … Получается, так. Ты постарайся выведать побольше тут, внутри. А я буду ухо по ветру держать снаружи.

– А пошто вы переглядываетесь? Она у тебя не говорящая что ли? – Анисим кивнул на Олю.

– Как отец наш преставился, с того дня ни словечка не вымолвила больше, – выдал Саша заученную фразу на случай неудобных вопросов.

– Ты, девонька, тогда к княгине не подходи. Беременная она, нельзя ей с юродивыми якшаться, – погрозил пальцем Анисим.

– Как же так? А кто же ей будет самые красивые на свете наряды для большого живота шить? Из шёлка, да из парчи? Оленька у нас ведь знатная мастерица, для того и ехала.

– Пускай его шьёт, кто ж не даёт–то. Но мерки снимать – другие слуги пусть помогут. Нельзя ей к беременной – и всё тут.

Анисим жестом остановил попытки Саши что-то ответить, завершив тем самым спор.

– … Это явно осложняет мою задачу. Как мне сберечь княгиню, если подходить к ней нельзя? Что за странные средневековые нравы?

–… Именно, что средневековые. Считается, что если беременная на человека с недугом хотя бы посмотрит, то и дитя родится с таким же недугом.

–… И вы это знали, но всё равно сделали меня немой? – Оля закатила глаза, сдерживая поток более крепких мыслей, нелицеприятно отзывающихся об интеллекте Саши и бабы Груни.

–… Мы хотели снизить другие риски, нельзя нам, чтоб нас раскрыли или в чём-то заподозрили. Ты справишься, не переживай.

–… Ага… – подумала Оля, добавив про себя: "идиоты, блин… Как я теперь должна хвостом ходить за Глинской?!"

Тем временем Авдотья вернулась в сопровождении крепкого парня. Тот склонил почтительно голову:

– Доброго здоровья! Я Андрей, начальник над придворными работниками. Александр, пройдемте на двор, покажу вам, где челядь живёт, да где конюшня у нас.

Саша взял руки Оли в свои, провёл большими пальцами по её костяшкам: "…Я с тобой, на расстоянии зова. Мы справимся! "

Оля кивнула. Саша с Андреем ушли через заднюю дверь вглубь двора.

Авдотья же открыла огромный сундук, стоявший у дальней стены коридора, и вытащила оттуда две пары лёгких чистых комнатных туфель, украшенных лентами и золотой вышивкой.

– Снимай сапоги свои дорожные. Пыль в дом не тащи. Вот тебе обувь внутри ходить. На улицу идти – переобуваться станешь. Нужду справить – на двор пойдёшь, в ту дверь, куда брат твой вышел. А жить на первом этаже здесь будешь.

Из коридора вели три двери: главный вход и чёрный вели на улицу, а третья, резная да узорчатая, скрывала за собой первый этаж. На второй этаж вела лестница, выложенная белым мрамором, с деревянными перилами.

Девушки прошли сквозь двустворчатые резные двери. Дверь вела в широкий коридор, выложенный мрамором, как и лестница. По сторонам коридора находилось несколько дверей. Здесь пахло едой – видимо, неподалёку была кухня – и вся атмосфера, запахи, звуки навевали мысли о доме. Сердце девушки тоскливо сжалось от острого желания оказаться в своей квартире вместе с Сашей.

Авдотья тем временем продолжала экскурсию по особняку княжеской четы:

– Тут кухня, рядом с ней кладовая. Туда ходить тебе без надобности. Дворовые девушки едят в трапезной, это следующая за кухней дверь. Спать будешь в самой дальней комнате, у служанок одна постель пустует. Напротив твоя швейная мастерская будет. Поглядеть хочешь?

Оля закивала головой.

– Эге, а ты не говорящая?

Оля отрицательно покачала головой и пожала плечами, мол извините, так вышло.

– Не кручинься, найдём способ друг друга понять.

Авдотья улыбнулась и проводила Олю к двери мастерской.

– Здесь и оставлю тебя, дальше уже и сама разберешься. Позади тебя спальня. Как осмотришься, переоденься с дороги да ополоснись, чтобы в таком виде князьям на глаза не попасться. Тёплой воды на кухне испроси. После ужина представим тебя княгине Елене.

С этими словами Авдотья удалилась, а Оля, резко выдохнув для смелости, открыла дверь своей новой мастерской и начала процесс интеграции в придворную жизнь 16 века.

Глава 8. Секреты

1526 год

Единственное окошко тесной кельи было плотно занавешено, чтобы ни один тусклый лучик свечи не раскрыл тайны того, что происходило под пологом ночи.

– Тужься, Софиюшка, немного уж осталось.

– Не могу больше, Анисья, больно – умираю! – роженица тихо заплакала, сжав зубы.

– Помрешь сама и дитя погубишь! Стерпишь, сможешь, тужься давай!

Влажная прядь темных волос упала Софии на взмокшее и покрасневшее лицо.

С громким криком она в последний раз сильно потужилась, и в келье зазвучало тихое кряхтение – не крик – новорожденного малыша.

– Сын у тебя, София. Возьми, приложи к груди. Как сосать станет, так послед и выйдет, – Анисья завязала ниткой пуповину.

Матушка-настоятельница помогла приложить малыша к груди обессиленной роженицы.

София ласково гладила малыша по голове, приговаривая: "Георгий… Мой маленький победитель… "

Понемногу малыш стал сосать, чем вызвал очередные схватки. София вскрикнула.

– Тужься ещё, в последний раз!

Вышедший послед матушка поскорее спрятала в тряпьё, а затем завернула в покрывало.

– В лес надо унесть, под дубом закопать.

– Как же? Есть же дубок в монастыре у нас…– неуверенно молвила женщина.

– София, ты же знаешь, что в монастыре никто ничего знать не должен. Монахиням и без того покою нет, всё спрашивают, отчего ты келью свою не покидаешь. Послед я унесу, следы все скрою.

– А как же сыночек мой? – София обхватила ребёнка руками крепче, оборачивая его простой грубой пеленкой, что нашлась в монастыре, – неужто сейчас заберешь?

– Коли наелся да заснул, тогда сейчас. Отдай, София. Его ждут и вырастят, как своего.

– Он ведь наследник престола, наш сын! Василий так долго ждал его… Почему не сказать ему? Пусть он знает! Почему не вернуть нас домой?

– Соломония… – назвала её мирским именем матушка Анисья, села рядом, обняла и погладила по голове. Та посмотрела на неё молча, в глазах плескался океан отчаяния и слез, – он ведь женат уже, голубушка моя. Елена Глинская теперь его супруга. Скандал ведь будет при дворе, как прознают про внебрачного ребёнка. В лучшем случае тебе просто не поверят и опозорят. А в худшем – казнят за ложь против самого князя и за покушение на благополучие его семьи. И тебя казнят, и Георгия. Смирись, ты теперь монахиня. А сын твой вырастет достойным юношей, но с другим именем. И он не должен ничего знать о том, кто он на самом деле.

София закивала головой, утирая слезы. Умом понять – не то же самое, что сердцем принять. Не о такой судьбе она мечтала. И сына своего растить сама хотела, с любимым мужем. Уж лучше бы отец её сосватал за дворянина, авось счастливее сложилась бы судьба.

В последний раз нежно поцеловав сопящего сына в ещё не помытое личико, София прошептала:

– Расти здоровым и крепким, мой сыночек! Пусть ангел бережёт тебя от лихих да злых людей! Мама любит тебя… Прощай…

Анисья спешно забрала малыша из рук матери, и вместе со свертком и последом унесла прочь из кельи.

Обессиленная София подскочила с постели и бросилась следом за матушкой. За дверью она увидела лишь пустой коридор, а матушка исчезла, будто провалилась сквозь землю.

Соломония закрыла дверь и бросилась на кровать. До самого рассвета под окошком кельи можно было расслышать тихие причитания несчастной женщины, в одночасье лишившейся своего дитя.

А на рассвете, только первые розово–золотистые лучи озарили мрачную келью, из окна её вылетела белая голубка с привязанной к лапке запиской, спешно взмыла ввысь и унеслась вдаль, никем не замеченной.

***

1530 год, июль

За закрытой дверью мастерской царило оживление. На первый взгляд народу было около десяти человек, и каждый был занят своей работой. Оля тихо вошла и поклонилась.

– Здравствуй, девица! Кто такая будешь? – спросил её мужчина солидного возраста, делая очередной стежок на костюме.

"Вот черт… И как им теперь объяснить, кто я и зачем пришла?"

Оля неумело пантомимой показала, что будет шить.

– Немая она что ли? – зашушукались девицы-вышивальщицы, сидящие у окна.

Оле захотелось так сильно закатить глаза, чтобы можно было увидеть собственный мозг.

"Пятёрку за догадливость вам, умнички!"

– Как звать-то тебя, барышня? – поинтересовался бородатый крепкий мужчина, ловко подбивающий меховую оторочку на кафтане.

– Оооо, так это же новая раскройщица пришла, небось. Запамятовали что ли? Авдотья говорила, что для пошива платьев лично княгини Глинской прибудет новая портниха, что ведает, как шить богатые платья брюхатым дамам. Мол, немая да рукастая. А звать её… Дай Бог памяти мне… Ольгою?

Оля закивала и с облегчением вздохнула. Ей уже хотелось написать себе бейджик и сделать несколько табличек с заготовленными фразами. Жаль только, что ни она глаголицей изъясняться и писать не могла, ни собеседники её не могли хоть что-то мало-мальски прочесть.

Тем временем женская часть стала язвить:

– Неужто наши портные вытачку на пузе вырезать не смогли?

– Видимо, неболтливую себе искала, чтобы шпиëнкою была!

– Что ты, она ж наверняка училась у самих аглицких придворных портных, которым равных нет в целом мире!

– Вот именно, пока на аглицком балакала, родной-то язык небось и проглотила!

Девушки громко захохотали и озорно взглянули на Олю.

"… Да уж, я бы удивилась, если бы здесь не нашлось злых сучек с чересчур высоким самомнением… "– с досадой подумала Оля.

– Ну-ка ша! – гаркнул мужчина с мехами, – сами-то небось только крестики да цветочки на пяльцах делать можете. Как платье самим добротное сшить, так оне не смогли, а как зубоскалить – так первые!

Девицы стушевались, злобно зыркнув на Олю, и снова принялись за работы.

– Ты их не слушай, девица, злых да глупых баб, – проговорил мужчина.

"…Ага, типа спасибо… Только они мне твоего заступничества так просто не спустят, припомнят, по глазам вижу… "– мрачно пронеслось в голове у Оли.

– Микола я, скорняк. Занимаюсь работой с мехом да шкурами. Шапки, шубы изготавливаю, а ещё меховые оторочки делаю, чтобы платье княжеское смотрелось богато. А это вот, – он ткнул пальцем в четверых мужчин, сидящих за столом с шитьём в руках, – наши портные: Остап, Демид, Лука да Лаврентий.

Мужчины, уже седые, но вполне крепкие, по очереди кивнули головами, не отвлекаясь от своего занятия.

– Они занимаются пошивом одежды для всего двора – и князьям шьют, и девицам придворным. А вон там в углу – чеботарь наш, Стёпка. Обувку шьёт. Те, что на тебе, тоже он делал.

Стëпкой оказался молодой парень, навскидку лет 23–25. Лёгкий намёк на щетину на молодом лице, живые и яркие зелёные глаза, светлые волосы. Степан коротко откланялся и тоже продолжил свою работу.

Микола тем временем продолжал:

– А это Варвара, она одежду чинит, дыры латает, да так, что комар носа не подточит! А ежели вещь совсем прохудилась, то сделает из неё другую, да такую ладную, такую красивую!

Недалеко от вышивальщиц особняком в сторонке сидела девушка, рыженькая, с длинной косой и огненными кудрями, торчащими из-под косынки. Взгляд жëлто-карих, похожих на мёд, глаз обратился к Оле, и Варвара ей подмигнула, улыбнулась, а затем склонила голову в дежурном поклоне.

– И вышивальщицы, Арина и Светлана. Ты держи с ними ухо востро.

Оля склонила голову, благодаря Миколу за представление и экскурсию, и показала руками на дорожную сумку и пыльную верхнюю одежду.

– А, я поняла, – обрадовалась Варвара, – тебе, наверное, с дороги надо устроиться? Айда помогу тебе. Никуда рваная рубаха великого князя от меня не денется. Дядька Лука ему вчера новую сшил.

Девушка отложила шитье, и подхватив Олю под руку, словно старую знакомую, вывела её в коридор.

Когда дверь за спиной закрылась, Оля почувствовала облегчение. Привыкшая работать с одной лишь напарницей, она с трудом представляла себя подчинённой в новом коллективе. Атмосфера ощущалась недружественной, несмотря на попытки Миколы и Варвары быть доброжелательными.

– Сюда тебя Авдотья определила? – Варвара показала на ту самую дверь напротив мастерской.

Оля кивнула в ответ, и девушки вошли в комнату.

Помещение было просторным и светлым. Два больших окна на противоположной стене были задрапированы лёгкими шторами. Вдоль стен стояли несколько шкафов, в строгом порядке шли сундуки и кровати, больше похожие на низкие лавки – по 10 штук. Убранство было довольно скромным: один тонкий тюфячок, одна подушка да тоненькое покрывальце на каждой кровати. Столов и стульев не было, будто и не полагалось обитателям этой комнаты ни отдыхать, сидя на стуле, ни иметь личные вещи и куда-то их складывать, разве что в сундуки.

– Вон та в углу свободная, занимай её. На ней другая девица спала раньше… Замуж вышла. Встретил её здесь вельможа один, полюбил, посватался. Счастливая она отсюда уезжала, подарки девушкам дарила – обручи с цветами… – Варя мечтательно закатила глаза и сложила ладони на груди, – вот бы и мне здесь суженого встретить!

Она хитро взглянула на Олю:

– А ты что же? О суженом мечтаешь? Ты не робей, девица ты красивая, авось и твой суженый найдётся.

"… Та нашёлся уже, суженый… ", – с горечью подумала Оля, а сама утвердительно закивала головой и залилась пунцовый краской, мол, грешна, мечтаю день и ночь только о счастливом замужестве. Варвара понимающе похлопала Олю по руке и заговорщически прошептала.

– Здесь все девицы придворные о том мечтают. Мужчин достойных тут много, богатых да родовитых. Повезло нам, Олюшка, сюда попасть! Бери скорее в сундуке большом сарафан себе да рубаху белую. Умойся с дороги, да приходи обратно в швейную. Я тебе всё покажу.

С этими словами Варя выпорхнула из комнаты и ушла обратно в мастерскую. Оля же привела себя в порядок, надела искусно расшитый сарафан, что пришёлся по размеру, под него рубаху чистую, заплела заново косу и отправилась на новое рабочее место.

***

До самого вечера в мастерской кипела работа. Оля помогала портным с вещами, которые они создавали, с интересом и ностальгией вспоминая уроки ручного шитья, заменить которое при создании исторических костюмов было почти невозможно. Плоский машинный шов совсем иначе заставлял лежать юбки платьев, рукава и воротнички, и вот уже исторический костюм отдаёт современностью. Чтобы избежать этого эффекта, стратегически важные места Оля с Элькой прошивали вручную плотными нитками. Театральные костюмеры были в восторге от того, какими аутентичными получались костюмы у девушек, хвалили и восхищались их работой. Тогда Оля и предположить не могла, что однажды эти навыки ей пригодятся вот таким внезапным образом.

К вечеру мастера отложили своё шитье, и после ужина весь дворцовый люд вышел в сад отдохнуть. Спускающиеся сумерки принесли прохладу и свежесть. Лёгкий ветерок обдувал лицо, и дышалось легко и спокойно.

Оля задумчиво прогуливалась вдоль садовой дорожки, любуясь деревьями и цветами, когда сзади её окликнули:

– Ольга! Вот ты где!

Девушка обернулась и увидела торопливо приближающуюся к ней Авдотью.

– Обожди, запыхалась я бегать за тобою!

Женщина подошла ближе, отдышалась и сообщила:

– Княгиня Елена в саду гуляет с дружкою своей. Айда, представлю тебя ей.

Оля кивнула и пошла следом за Авдотьей.

В самом центре сада стояла резная деревянная беседка, увитая синими колокольчиками и белым вьюном. К ней-то вразвалочку и неспеша шла княгиня в сопровождении своей подруги.

– Ваше высочество! – Авдотья отвесила поклон Елене, – госпожа Аграфена, – лёгкий кивок сопровождающей, – позвольте сообщить вам: прибыла портниха, кою вы ожидали! Позвольте представить?

Елена кивнула.

– Портниха, обученная ремеслу шитья богатых платьев для беременных дам, Ольга Калинина.

Оля поклонилась в ответ.

– Здравствуйте, Ольга! Великий князь хорошо отзывался о ваших навыках, и хотел, чтобы я принимала активное участие в процессе созидания моих новых нарядов. Хочу, чтобы вы знали, что ваша немота ничуть меня не смущает. А ежели Анисим вдруг решит, что вам ко мне приближаться не следует, жалуйтесь лично мне, – Елена обезоруживающе улыбнулась.

Красивая и миловидная внешне, она оказалась приятной собеседницей, особенно на фоне дворцовых служебных фурий.

"…Надеюсь, что жаловаться не придётся…", – подумала Оля, с некоторым облегчением. Анисим не будет за нею ходить по пятам весь день, а сама княгиня – не против её общества, и это слегка облегчило задачу по защите царской особы. Княгиня продолжила.

– Завтра, опосля утренней трапезы, буду ждать вас у себя в покоях. А сейчас ступайте, отдохните и осмотритесь.

Оля поклонилась обеим девушкам, и, отойдя подальше, задумалась:

"…Так, уйти сейчас насовсем было бы непростительной глупостью. Надо их подслушать и попробовать узнать, чем живёт княгиня, и что именно её тревожит. Вдруг она будет это с подругой обсуждать? Лучше быть готовой к тому, что нас может ждать…"

Выудив из кармана спрятанный наперсток, который после инцидента в лесу Оля решила всегда носить с собой, она юркнула в густые кусты. Посыпав землёю и прочитав короткое заклинание, она надела на себя шапку-невидимку и пошла следом за княгиней.

После их короткой беседы, она изменилась почти до неузнаваемости. Сняв маску вежливой учтивости, Елена выглядела тревожной и испуганной.

– Что-то на тебе совсем лица нету, Еленушка! – Аграфена заботливо тронула девушку за плечо. Елена обняла себя руками и промолчала, продолжая тихое шествие по тропинке.

– Ну не молчи же, я же вижу, что тревожит тебя что-то! Ешь мало, бледна стала, как тень! Расскажи мне, душа моя, не держи в себе!

На глаза Елены навернулись слезы, и она зашептала в исступлении, боясь случайных слушателей:

– Проклята я, Аграфенушка! Сживут меня со свету бесы за то, что я совершила! Каждую ночь и утро в опочивальню ко мне приходят, шипят, разбрасывают всё кругом – шкатулки мои, куколки, одежду, стулья, свечи – всё кувырком! Слуги небось думают, что я совсем дурная стала на сносях, а ведь не я это!

– Давай батюшку вызовем, освятим твои покои! Да хоть весь дворец!

– Не поможет. Грешна я, ты и сама знаешь, что грешна, непростительно. Но не могла я иначе! Не то ушла бы уже в монастырь, за Соломонией вослед! И теперь пощады мне не будет. Мне так страшно, Авдотьюшка, так страшно!

Елена тихо всхлипывала на груди у подруги, а та растерянно гладила её по голове, не зная, чем помочь.

"… Поглядеть бы, что за чертовщина на самом деле происходит. Нервишки сдали у кого-то или действительно ведьма какая балуется? И что за грех такой на тебе непростительный? …"

Ответ на Олины мысли пришёл сам собой, на двух ногах в сафьяновых сапогах. Со стороны дворца появился молодой человек, русоволосый, с правильными чертами лица и пронзительно голубыми глазами. Бодрой походкой он приблизился к прогуливающимся дамам и обратился к Аграфене:

– Ступай, сестрица, одним нам побыть надобно. Дружине скажи, чтоб на тропинку эту никого не пускали, – властно сказал парень. Аграфена послушалась брата и поспешно удалилась.

– Ванечка, миленький, мы же здесь, как на ладони! – испуганно зашептала Елена.

Молодой человек взял её руки в свои, поцеловал и произнёс:

– Не бойся! Никого нет в саду. Вся челядь ушла за конюшни, костёр жечь да песни петь. Одни мы тут, – с этими словами молодой человек, названный Еленой Ванечкой бережно взял её под локоть и проводил к беседке. Усадив её на скамью, сам он на колени опустился перед ней, поцеловал её в живот и прижался к нему щекой. Подняв взгляд, полный нежности, на Елену, он сказал:

– Я не дам тебя в обиду даже самому чёрту! Поставлю у дверей попов в дозор с крестами и кадилами, но ни одна нечисть не тронет тебя и нашего ребёнка, я обещаю!

Елена провела рукой по его вьющимся волосам, по щеке, а затем приподняла его лицо для поцелуя. Иван подался вперёд, сел рядом с возлюбленной, обвил её руками и трепетно ответил на поцелуй.

Прижимая к сердцу Елену и гладя её по голове, Иван приговаривал:

– Любовь моя, душа моя, ни наглядеться на тебя не в силах, ни из мыслей прогнать. О тебе лишь думаю да о малыше нашем. И страшно и горько, что из-за меня такое терпишь…

– Сегодня князь в Казань уехал с войском, вернётся спустя седмицу. Проведи я ночь в твоих покоях, небось отпугнул бы демонов твоих?

– Не из-за тебя, Ванюша. Сама ведь попросила. Не то быть бы мне уже монашенкой, не роди я Василию сына. А как его родишь-то, коли немощен он. Теперь он успокоится, и я буду в безопасности. Только бы оставили в покое бесы! Одолели – нету сил, изводят меня. Я ведь даже причаститься не могу, не расскажешь батюшке того, что на душе, когда ты – жена великого князя. Как же быть?

Иван задорно подмигнул и лихо подкрутил ус. Елена улыбнулась ему.

– Приходи, Ванюша, с тобой спокойнее мне будет.

Услышав всё, что было необходимо, Оля решила дальше не подсматривать за милующейся парочкой, и тихо покинула своё укромное место. Сняв в дальних кустах шапку-невидимку, она спрятала её обратно в карман и поспешила к костру. Необходимо было срочно найти Сашу и обсудить с ним увиденное в беседке.

Глава 9. Шпионские игры

Огромный костёр уютно потрескивал поленьями, стреляя гончими оранжевыми искрами. В воздухе лилась тихая песня, распеваемая хором дивных женских голосов. Иногда женский хор стихал, и тогда вступали басовитые мужчины, до мурашек чисто выводя мелодию песни. Гусляр смотрел на огонь, не отводя взгляда, и продолжал играть, вплетая в чарующую мелодию и дым костра, и звезды ночи, и ветер города. Вокруг костра на почтительном расстоянии, положив деревянные чурбачки на бочок, сидели парни и девушки. Вся дворцовая молодежь пришла, и даже иные старенькие мамушки, нянюшки и кухарки украдкой посматривали со стороны, не подходя к молодым слишком близко. Парочки сидели, нахохлившись, как голубки на морозе. Девицы доверчиво склоняли хорошенькие головки на плечо своему спутнику, а те лишь щекой украдкой касались их макушек, не позволяя себе лишнего.

Оле не хотелось нарушать атмосферы, проводя поиски, а потому она тихо стояла, прищурившись и пытаясь разыскать Сашу.

"… – Саш, ты где? Подними хоть голову или рукой помаши! … "

Ответом ей была тишина.

"… Закрылся? Или ушёл куда? … "

Отправив ещё несколько сигналов в пустоту, Оля вздохнула и уселась на никем не занятый чурбачок. Немного погодя к ней подошла Варя и села рядом.

– Хорошо как, Олюшка! Погляди, какая ночь красивая! Звёзд сколько на небе! И с костром так уютно!

Тут гусляр заиграл другую песню, и Варя стала петь со всеми. Оля невольно заслушалась, такой чистый и звонкий был голосок у её новой подруги. Когда песня закончилась, Оля символически негромко похлопала Варе и показала, как сильно ей понравилось её пение. Варя засмущалась и чуть приобняла Олю.

– Ты прости, я не подумала сразу, что тебе обидно может быть, если я запою, а ты – не сможешь. Но так душа пела, что смолчать я не смогла!

Оля погладила Варю по руке и погрозила пальцем, мол не смей меня жалеть.

Позади девушек послышалось робкое кряхтение. Оля и Варя одновременно обернулись. Позади них стоял молодой парнишка, как Оля потом вспомнила, из дружины. Он как раз стоял на входе, когда они с Сашей прибыли в княжеский терем. Только теперь он был одет не в обмундирование, а в простую косоворотку. В руках он держал букетик цветов, очевидно сорванных в саду. Парень смотрел на Варю, смущаясь отводя глаза, и бормотал что-то несвязное.

– Осип, что с тобою? Неужто дурно стало? – Варя вскочила и озабоченно оглядела добра молодца.

– Н–н–н–ет, Варюша, – чуть заикаясь от волнения сказал он, – я тебя позвать хотел…

– Далеко ли?

– В с–с–с–саду прогуляться…, – и с поникшей головою он вручил Варе свой букетик.

Оля тихохихикнула в кулачок, вспоминая, каким бравым, могучим и бесстрашным был этот Осип на своём посту, и каким телëнком вдруг сделался при Варваре.

Варя вспыхнула пунцовой зарёй, зарделась, но букетик приняла и тихонечко кивнула головой в знак согласия. Взяла своего дружинника под ручку, и вскоре они скрылись в темноте садовых дорожек.

Оля с тоской посмотрела вслед удаляющейся собеседнице, вздохнула и перевела взгляд на огонь.

Костёр шумел всё тише, пламя становилось ниже, и уже не так далеко дарило своё тепло. Парочки разбредались по саду, а оставшиеся у костра пересаживались, жались ближе к огню, чтобы уловить последние всполохи и хоть чуть-чуть обогреться. Оля осталась позади, не смея приближаться к ним. Незнакомые, чужие люди…

"… Сашка, куда же ты запропастился в такой вечер… "– думала Оля, отгоняя тревогу, –"…совсем ты затворником стал, сидишь где-то один, как сыч, даже не вышел на двор, чтоб встретиться… ".

Позади послышались шаги.

"…Саша? Или Варя вернулась?… "

Рядом с Олей на чурбачок присел парень. Приглядевшись, Оля узнала его. Это был чеботарь Стёпка из швейной мастерской. Оля слегка поклонилась коллеге, приветливо улыбнулась. Хмурый и неразговорчивый на работе, парень неожиданно расцвёл в улыбке и заговорил.

– Доброго вечера, Оля! Не станешь ли возражать, если посижу подле тебя?

Оля покачала головой в знак отсутствия возражений.

– На редкость чудный вечер выдался, уютный. А тебе он по душе пришёлся?

Оля кивнула. Ей действительно нравились посиделки у костра. И даже при замене гитары гуслями, а друзей – незнакомцами, всё равно вышло славно. Славно, учитывая всё то, что с ней произошло.

– А братец твой где же? Я так разумел, вы вместе держаться с ним станете.

Оля пожала плечами и помрачнела. Один великий Хрен был в курсе, где Калинина носили черти в этот вечер.

– Вы с ним сироты, верно?

Оля кивнула, подтверждая легенду.

– Жаль твоих родных.

Девушка покивала головой, принимая соболезнования фальшивой утрате фальшивых родителей, и перевела взгляд со Стёпки на костёр. Тот ничуть не смутился, расценив её жест как скорбь о родных.

– А у меня матушка да сестрица в городе остались. Сестрица меньшая, тринадцать годков ей покамест. Скоро уж будет невеста на выданье – держитесь тогда, женихи! Красивая растёт! Я им помогаю, как могу, денег привожу раз в три седмицы, да раз в оную прихожу дров да воды помочь натаскать, чтобы мать не надсаживалась. Трудно им одним…

Оля сдержанно продолжала прожигать взглядом затухающие угли костра. Присевший ей на ухо Степан вызывал желание поинтересоваться, на кой черт он ей вообще всё это рассказывает. Но потом вспомнила, что говорить-то с ней сейчас можно только в режиме монолога. А чтобы беседа не превращалась в допрос немтующих, ему нужно и самому что-то рассказывать. Умно, ничего не скажешь. Единственный способ избавиться от вопросов – ответить на них, а потому Оля приняла волевое решение включиться в беседу и быть при этом максимально миленькой и не вызывающей подозрений.

Ещё около часа Степан развлекал Ольгу светской беседой, понемногу выпытывая у неё сведения. К облегчению Оли, его интерес к её биографии был скромен, и закончился примерно там же, где были соболезнования об утрате родителей. Степана всё больше интересовала её личность: что любит есть и пить, есть ли жених, почему немая и как давно, как с этим справляется. Сложно, но успешно Оля смогла объясняться с ним. Иногда казалось, что Степан тоже читает её мысли, произносит их вслух, и ей остаётся только покивать в знак согласия.

Когда костёр совсем потух, на улице было уже прохладно. Стёпка накинул Оле на плечи свою нагретую телогрейку и предложил сопроводить внутрь, до женской комнаты.

В тот вечер Саша на связь так и не вышел. Не вышел на связь он и на рассвете.

Оля встала раньше всех, с первыми петухами. Непривычное звуковое сопровождение не оставляло шанса проспать. Все девушки в её комнате ещё спали, и Оля не стала их будить. Маскимально бесшумно она накинула на себя сарафан и вышла из комнаты. Сходив на двор и умывшись, она вдруг вспомнила причитания княгини: "каждую ночь и каждое утро приходят они ко мне, мучают меня, изводят… ".

Недолго думая, Оля нашла укромный уголок, надела шапку невидимку и отправилась в разведку под двери опочивальни княгини.

Заняв позицию чуть сбоку от двери, Оля стала слушать. Какое-то время в спальне была тишина, но вскоре люди внутри завозились. Были слышны приглушённые стоны запретной любви.

"… Да твою-то мать, опять что ли средневековая порнография меня настигла… ", – подумала Оля с досадой, как вдруг дверь резко отворилась. Внутри стало тихо.

– Напрасно окно открыли, гляди, какой сквозняк. Затворить надобно – проговорила Елена.

Внутри послышались шаги босых ног, звук закрывающегося окна. Оля подскочила со своего места, и юркнула в открытую дверь за мгновение до того, как Иван её закрыл.

"… Надеюсь, продолжать они сейчас не станут… ", – подумала Оля, спешно оглядывая комнату и решая, где бы так аккуратно встать, чтобы хозяева ненароком её не задели и не заметили.

Удачным местом ей показалась деревянная ширма, завешанная одеждой. За неё-то Оля и спряталась.

Какое-то время ещё были слышны звуки поцелуев и неугасшей страсти, но этой искре не суждено было разгореться в пожар этим утром.

С письменного стола поднялось в воздух тяжеленное пресс-папье и полетело в голову Ивану. В комнате раздался истошный женский визг. Оля вздрогнула и, если бы могла, завизжала бы сама, когда выглянула и увидела окровавленный затылок Ивана. Он держался за него рукой, блуждая помутневшим взглядом по комнате. Раздался оглушительный скрип и срежет, а затем воздух прорезали слова, произнесённые неизвестно кем:

– Ты умрёшь! Вы оба поплатитесь за то, что совершили!

С разных сторон комнаты летели тяжёлые предметы, и все они были нацелены или на Елену, или на Ивана. Будто брошенные сильной меткой рукой, они не достигали цели лишь потому, что Елена успевала уворачиваться и отбиваться подушкой. Иван ещё был в сознании, но после удара по голове – дезориентирован и бесполезен.

– Не будет прощения! Не будет пощады! – беапелляционно и зло повторял жуткий, нечеловеческий голос, от которого шли мурашки и шевелились волосы на затылке.

А потом начался камнепад. Снаряды, размером, как для пращи, появлялись из воздуха и летели в Елену. Та спрятала живот и голову в подушках, и исступленно в истерике молилась, принимая ослабленные удары.

Сидеть дальше в засаде было нельзя.

"…Камни не могут появляться из воздуха сами по себе, это нелогично. Из воздуха – это портал должен быть, но его нет. Предметами тоже должен кто–то управлять. Дверь открылась. Сама ли? И что, если вошла не только я? … "

Оля выскочила из своего укрытия, незамеченная в общей суматохе, и кинулась к письменному столу.

"… Есть!… ", – Оля взмахнула чернильницей, и чернила тёмным веером направились в полёт туда, откуда летели камни.

Часть чернил будто поглотило пустотой, остатки же разлетелись по полу. На мгновение в воздухе повисла тишина, прерываемая лишь скулежом княгини, а затем на чернильных разводах чётко отпечатались человеческие следы. Дверь снова резко с грохотом распахнулась, по инерции долетев до самой стены. Два шага до двери, два следа ступней, и дальше – тишина и пустота. Ни звука, ни следа в коридоре, и только два пятна на полу от обуви намекали на то, что в комнате присутствовал кто–то ещё.

Оставив Елену и Ивана одних, Оля аккуратно наступила след в след в те отпечатки, что уже были на полу. Ступая в коридор, сняла комнатные башмаки, и босиком рванула в сторону выхода из дворца.

***

"Сначала спрятать улики, потом найти Сашку, будь он неладен… "– думала Оля, спеша к саду. Перед выходом на улицу она украдкой стянула свою обувь из-под носа у дремлющего на своём месте Анисима. Теперь в саду ей нужно было избавиться от тапок, испачканных в чернилах. Только как? Закопать? Так нет лопаты, а руками глубокой ямы не вырыть.

В размышлениях Оля дошла до той самой беседки, где вчера видела княгиню с Иваном. Идея пришла внезапно: осмотрев и ощупав пол беседки, она нашла, какая из досок держится похуже, и оторвала её. В образовавшейся дыре она сделала тайник, засунула испачканные чернилами башмаки подальше, насколько пролезала рука, и вернула доску на место. Теперь даже если она отскочит случайно, то тапок с чернилами на подошве не будет видно.

За деревом Оля сняла шапку невидимку, обулась, поправила причёску и стремглав понеслась на конюшню искать Калинина.

Конюхи всегда просыпались с первыми петухами, засветло, и сразу шли кормить и поить княжеских коней. Работы на конюшне всегда было много, а потому в общем бараке, что стоял неподалёку от конюшни, никого не оказалось.

Озираясь среди малознакомых лиц, Оля тщетно пыталась высмотреть Сашу, но никак не находила.

"… – Ты живой вообще? Сашка, отзовись, ты мне так сейчас нужен!!! … "

Тишина в эфире. Тревога в сердце.

– Девица, шла бы ты отсюда, пока ножки свои беленькие навозом не перепачкала! – услышала она ворчание от ближайшего стойла.

Оля обернулась. Пара молодых ребят чистили и кормили коней, поглядывая на неё с подозрением.

– Ты чьих будешь? И что здесь тебе надобно.

Оля даже не представляла, как изобразить слово "брат"или его имя, не произнеся ни звука, а потому пантомимой показала бороду, рост и косую сажень в плечах.

– Ааа, сестра Александра. Говорил он о тебе, что искать придёшь. Не кручинься, жив-здоров твой соколик! Давеча князь спешно уезжал, в Казань совет держать, чтобы наша она теперь была, Казань-то. Конюхов с собой взял двоих – Сашку твово, да Терентия. Скорёхонько они убегали, не успел к тебе зайти. Вернутся, чай, спустя седмицу-другую!

Парень ободряюще подмигнул Оле и снова занялся конями.

"… Зашибись… Без Саши, без связи с ведьмой, зато с чернильным привидением в анамнезе… И то ли на неделю, то ли на две уехал. Что ж, не буду тратить время попусту, я и одна, без Саши, чего-то да стою! Нужно найти этого меченого и вывести на чистую воду! … ", – и взяв себя в руки, Оля отправилась во дворец на завтрак, чтобы после него начать очередной рабочий день.

***

1526 год

За воротами монастыря послышался звук горна. Торжественно одетый, восседая на белом скакуне в сопровождении верной дружины ко входу подъехал сам князь Василий III.

Не испрашивая дозволений, он ворвался в главное здание монастыря, схватил первую попавшуюся монахиню, тряхнул её за плечи и зарычал:

– Где она? Где Соломония?!

Девушка испуганно залепетала, что не знает, и к ней ходить не велено.

– Кому не велено?! Знаешь ли ты, кто я?! Веди в её покои, сейчас же!

Монахиня тут же опомнившись, отвесила князю поясной поклон:

– Не гневайся, батюшка! Не могу я приказа настоятельницы ослушаться. Лучше я вас к ней самой и отведу, с неё и спрашивайте!

Молодая монахиня шустро посеменила по ступеням на второй этаж. Князь не отставал, летя стремглав на одной лишь мысли, что где-то есть его сын. В своём стремлении он совсем выпустил из виду, как другая монахиня вошла в неприметную дверцу недалеко от лестницы…

"Приехал, Васенька мой приехал! Получил моё письмо! "– полная надежд на счастливое воссоединение, она бросилась к двери. Но та открылась раньше, чем Соломония успела в неё выйти.

– Значит, всё-таки послала весточку? – зло посмотрела на неё только что вошедшая монахиня.

– Пусти, Серафима, не твоё это дело! – Соломония попыталась прорваться к двери.

– Правда твоя, не моё. А государственное. Так что помолчи.

– Вася, я… – отчаянный вопль Соломонии оборвался на полуслове, когда Серафима сжала кулак. Движением руки от себя она с глухим чавком впечатала женщину в стену, оставив снаружи одно лишь ухо, и то – за шкафом, чтоб не было заметно. Лёгкое вращение, словно в танце – и Серафима обернулась Соломонией.

Обычно спокойный и вежливый князь, не склонный к импульсивным поступкам, ворвался в келью матушки-настоятельницы грозным вихрем. Кулаком стукнув по столу так, что заскрипела столешница, он взревел, брызжа слюной:

– Как ты, неверная, могла скрыть от меня рождение наследника престола?! Отвечай!

Ни один мускул не дрогнул на лице женщины. Спокойная, она аккуратно промокнула лицо платочком.

– Прошу прощения, Ваша Светлость, не имею представления, в чем вы меня обвиняете, – сказала она, одновременно поднимаясь со своего места и кланяясь государю.

– Соломония прислала мне письмо. Это её почерк, уж можете не сомневаться! Я за 18 лет достаточно его изучил и не спутаю с чужим!

– Монахини имеют доступ на монастырскую голубятню, и могут слать письма, это не запрещено. О чем она писала, что так взбудоражило Его Величество?

Великий князь достал бережно хранимый на груди свёрток, в котором лежало письмо Соломонии. Развернув его, князь прочёл вслух:

"С тяжёлым сердцем пишу я тебе, государь батюшка!

Беременною вы сослали меня в монастырь. Надысь родился наследник ваш, Георгий Васильевич. Младенца отняли у меня.

Спаси нашего сына, великий государь!

Соломония (ныне София)".

Матушка Анисья внимательно слушала, поджав губы, а затем молвила.

– Мне известно обо всём, что происходит в моём монастыре. И уж рождение наследника престола не прошло бы мимо меня. Ваша Светлость, вы верите мне?

– Не верю никому. Веди меня к ней!

– Коль так, давайте спросим саму Софию. Идёмте за мной.

Анисья направилась из своего кабинета в ту самую келью, где несколько дней назад появился на свет младенец.

Войдя внутрь, они увидели Соломонию, стоящую на коленях перед образами с чëтками в руках, читающую молитву: "Достойно есть яко воистину, блажити тя Богородицу, присноблаженную и пренепорочную… "

Остаток молитвы она пробормотала быстро и неразборчиво. Осенив себя крестным знамением в последний раз, женщина встала с пола и посмотрела на вошедшего князя. Узнав, склонила голову в поклоне:

– Ваше Величество!

– Здравствуй, Соломония! – Василий держался сухо и официально, будто и не было вспышки ярости только что, – я здесь из-за твоего письма. Расскажи мне всё.

Губы женщины затряслись, на глазах появились слезы:

– Прикажи ей выйти, батюшка, ни слова при ней не скажу!

Матушка Анисья возразила:

– Надëжа князь обвиняет меня в сокрытии того, что ты родила ему наследника. Не позволю порочить своё честное имя ложью и несправедливостью! И никуда отсюда не выйду, пока во всём не разберусь.

Соломония зарыдала:

– Не верьте ей, милостивый государь! Это она нашего сына забрала! И в чужую семью отдала, чтобы не знал он, какого он рода и племени, и никогда не дерзнул взойти на престол! Я сама видела, как она вышла из двери и в воздухе растворилась!

– Это правда? – сурово спросил князь, переведя испытующий взгляд на матушку.

Многие люди не выдерживали его взгляда, отводили глаза и краснели, не смея слова молвить даже истинного, не то, что ложного. Сохраняя прямоту осанки и твёрдость взора, Анисья ответила.

– Это правда. Монахиня София три дня тому назад родила мальчика, назвала его Георгием. Но малышу не место в монастыре. Я унесла его, отдала его в семью, крестили его под другим именем. В монастыре об том никому не известно, всё держали в строжайшей тайне.

Соломония утерла мокрое лицо и нос рукавом.

– Выходит дело, мой сын сейчас растёт среди крестьян, что дырявым лаптем киселëк простой хлебают?!!

– Это не ваш сын, Ваше величество. Младенец был семимесячным, крохотным совсем. Недоношенным.

– А чей тогда?

Матушка театрально вздохнула:

– Соломония после пострижения долго не могла смириться со своим новым положением. В одну из ночей она попыталась сбежать через лес, да попала в охотничий силок. Уйти не смогла, пока не пришёл хозяин силка. Злой оказался человек, плохой. Снасильничал, насилу она от него вырвалась и ноги унесла. Вернулась обратно через два дня, измученная и избитая. Разумом после того повредилась. Сначала плакала, говорила, рассказала нам всё, что с нею в том лесу произошло. А потом будто вылетело всё из головы, всё позабыла, а себя убедила, что беременна была, когда уходила из дворца.

– Выходит, понесла она, сердешная, от разбойника?

– Кто знает, свечку не держали. Однако ж по срокам выходит, что отец не вы, милостивый государь. Мы и не предполагали, что она решит вам написать.

Князь пожевал губами и задумчиво посмотрел на Соломонию. В глазах её стояли слезы:

– Неужто ты поверишь ей, Васенька? Ты же сам знаешь, что ведьма она, врёт тебе! Наш это был сынок. Никого у меня больше не было, кроме тебя! Клянусь!

Женщина упала в ноги великому князю и залилась слезами.

Анисья спросила:

– Великий князь, что если бы правдой это оказалось? Неужто бы забрали домой Софию с ребёнком?

Князь покачал головой.

– Она теперь монахиня, Божий человек. А у меня жена, Олена моя. Красавица и умница, каких не найти! Сына бы нашёл, забрал. И вырастил из него достойного наследника престола, истинного правителя. Справедливого и честного, который бы дело моё продолжил – объединил бы земли Русские да наладил бы торговлю с дальними странами. Не можно страну-то в чужие руки отдавать, да я немолод уж.

– Не кручиньтесь, батюшка, будет ещё у вас достойный наследник, – Анисья ободряюще улыбнулась и положила руку князю на плечо.

Князь опустился к рыдающей в его ногах женщине, погладил её по спине:

– Ну будет, будет тебе… – помог подняться с пола и провёл до кровати, – отдохнуть тебе надобно, София.

Оставив монахиню на кровати, князь в сопровождении матушки вышел из кельи.

Напоследок оглянувшись, Анисья одобрительно кивнула Серафиме, устроившей это представление.

Дождавшись, когда князь с дружиной уедет восвояси, Серафима освободила настоящую Соломонию из стены и тут же вернула ей дар речи. Однако не последовало ни слез, ни громкой тирады, ни возмущений. Женщина обессиленно опустилась на свою кровать и устремила в стену опустевший взгляд.

Серафима заговорила:

– Ведь не сказала я ничего такого, чего не сказала бы ты сама. Я правду говорила. Но он поверил не тебе. А знаешь, почему?

София молчала, не поворачивая головы, слеза горячей строчкой катилась в подушку.

– Потому что ему не нужна эта правда. Ни ты не нужна, ни твой ребёнок. Ему проще поверить в то, что это ошибка, чья-то злая шутка. Ему проще было поверить в твоё безумие, чем бороться за вас.

Серафима, не скрывая злого ликования, прохаживалась вдоль кельи, всё дальше отравляя своими словами душу Софии:

– Наш государь, муженёк твой бывший, – слаб и бесхребетен. Ему давно уже духовники да бояре диктуют правила игры. И ты давно уже не фигура на доске, дорогая София, а срубленная королева, и место твоё – не там, а здесь. Отдохни и помолись. Завтра будет новый день, в котором для тебя снова ничего не изменится.

Серафима вышла из кельи, оставив Софию одну.

На рассвете, когда ведьмы после ночи отдыхают, белая голубка вновь вылетела из окошка кельи Софии.

В записке было всего несколько слов:

"То не я была у твоих ног. Не пресмыкалась пред тобою я при пострижении, не умоляла сохранить мне жизнь мирскую, и сейчас не стала бы пред тобою унижаться. Ведь равны мы, князь, хоть я теперь и не княгиня. Я была в стене и всё слышала. И я знаю, что говорю правду!

Не верь ведьмам! Найди нашего сына! "

Глава 10. Мотивы

Прошло четыре дня после происшествия в покоях княгини. С того момента таинственный призрак исчез и больше не беспокоил Глинскую. Это и радовало, и настораживало Ольгу. Казалось, что опасность миновала, недоброжелателя спугнули. Однако этот некто не достиг своей цели, а значит расслабляться было рано.

Иван-Овчина лежал в больничном крыле, лекари выхаживали его. Глинская много времени проводила у его постели, но государственный долг не позволял взять полноценную паузу: в отсутствие мужа она вела дела и решала вопросы государственной важности. Великий князь Василий доверял своей жене, как себе самому, а потому на неё в отсутствие государя легли все хлопоты и заботы о состоянии дел в стране.

Ольга же сбилась с ног, пытаясь отыскать виновника кошмаров княгини.

Рассмотрев пятна на полу, она пришла к выводу, что скорее всего это была девушка – очень уж маленькая и аккуратная ножка у неё была. И такой размер ноги был почти у всех девушек при дворе. И сколько бы Оля ни обыскивала сад, кусты, предположительные тайники, она не могла найти никаких зацепок, никаких вещей, которые могли бы быть на том человеке. Следствие зашло в тупик.

Проводя очередное утро за выкройками и шитьём, Оля слушала, о чем судачат в мастерской:

– Слыхали, Олена-то наша от лекаря не вылезает. Всё Ванюшу свово навещает, – ехидно проворчал дед Лука.

– Вот связался с царской супругою, а теперь и расплачивается, – поддакнул ему Лаврентий

Все согласно и понимающе покачали головами. Оля осмотрелась и вдруг поняла, что происходящее в княжеском дворце вовсе не тайна для его жителей. Никто не был удивлён, и только Арина помрачнела и поджала губы.

– Чего скуксилась, Аринка? Нешто не жалко тебе его? – с издëвкой поддел её Остап.

– Да хоть пропади он вовсе! – зло выплюнула Арина, бросила пяльца и выбежала за дверь.

Оля вопросительно поглядела сперва на Светлану, потом на Варю.

– Чего таращишься? Делай своё дело! – рыкнула Света и вышла вслед за подругой.

Варя покачала головой, мол сейчас не будем об этом говорить.

– Ну-ка, не расслабляемся, работаем. Дурь-то выйдет, она и вернётся сама, – Микола встряхнул замолчавший коллектив, нарушая воцарившуюся тяжёлую тишину, – запевай, Варвара, чтоб за душу брало!

Варя несмело затянула песню, которую подхватили остальные девушки.

Микола же подошёл к Оле:

– Подсоби-ка, возьми мешок с обрезками да прочим мусором, да снеси в баню, в печи сжечь. Помощь понадобится – так Степку попроси.

Оля кивнула, и, схватив указанный мешок, отправилась в баню. Открыв заслонку огромной печи, шустро стала перекладывать мусор из мешка в топку, пока не обратила внимание на какой-то сверток внутри печи.

"… Что это? "

Оля засунула руку поглубже и вытащила оттуда белую льняную сорочку, испачканную чернилами, а в сорочку, подошва к подошве, были завернуты лёгкие тапочки, какие девушки носили внутри дворца.

"…Ого, вот это находка… Что ж мне делать теперь с тобою? …"

Шустро выложив остатки мусора в печь, Оля спрятала находку в мешок, накинула на себя шапку-невидимку и пошла к беседке, где уже лежал один её секретик. Однако планы по перепрятыванию одежды пришлось отложить: в беседке сидели Арина со Светой.

"…Ага, на ловца и зверь… Послушаем, чем же так тебя Овчина обидел…"

Оля притаилась за деревом недалеко от беседки и стала слушать.

Арина горько плакала и причитала на плече у подруги:

– Неужто она красивее меня? Неужто ласковее или умнее?

– Нет, Аринушка, не красивее. Ты лучше неё во сто крат! – Света гладила подругу по голове.

– Тогда отчего ж её выбрал? Отчего её дитю так радуется, а как про нашего узнал, так убежал? – из груди девушки вырвался надсадный вой и рыдания.

– Не знаю, Ариша, не знаю… Видно, крепко любит он её. А сердцу-то ведь не прикажешь. Отпусти ты его. Пусть с Глинской обжимается. Жизнь накажет его за тебя, вот увидишь!

"…Узнал об их дитя? Так, а ребёнок-то её где? "– Оля растерянно размышляла, – "…у родственников? Как бы разузнать… "

– Ненавижу! Ненавижу за то, как со мной поступил!

Арина продолжала рыдать около получаса, затем Света увела её обратно в мастерскую.

Оля всё так же сидела в тени дерева и размышляла, как бы ей узнать точно, причастна ли Арина к тем происшествиям с княгиней. Задумчиво крутя в руках подвеску, она вдруг вспомнила об одном своём знакомом, который мог бы пролить свет на эту тайну.

Она сделала всё, как он учил: сжала в руке медальон, закрыла глаза, подумала о нём и прошептала немыми губами имя: "Ашер".

– Здравствуй, девица. Я пришёл на твой зов.

Оля открыла глаза. Перед ней стоял огромный волк и смотрел на неё, хотя шапку-невидимку она не снимала.

– …Спасибо, что пришёл! Ты меня видишь?

– … Вижу, ведь ты меня звала. Чем помочь тебе?

Оля аккуратно развернула мешок, стараясь не касаться сорочки и показала волку.

–… Ашер, у тебя ведь острый нюх. Помоги узнать: там, на лавочке в беседке, девушка только что сидела. Не её ли сорочка?

Волк направился к беседке, туда, где запах тёплого тела был ещё свеж. Обнюхав скамью и пол, он вернулся к сорочке.

–… Сколь много запахов от этой вещи… Шерсть мёртвого животного, дерево, пыль, сажа… – Ашер отошёл в сторону и чихнул.

– … Постарайся, миленький, мне очень важно точно знать, её ли сорочка или нет, – взмолилась Оля, хватаясь за этот шанс, как за последнюю соломинку.

Волк подошёл снова к мешку, долго нюхал, а затем произнёс:

– … Запах схож. Та девушка надевала эту сорочку.

– … Спасибо тебе, Ашер! – Оля обняла волка, –… Ты мне так помог!

–… Значит, долг мой пред тобою оплачен полностью.

–… Да, оплачен, – кивнула Оля и сняла с шеи волчью подвеску.

–… Оставь себе, на память о нашем знакомстве, добрая девица. Кто знает, быть может мы ещё друг другу пригодимся.

–… А можно звать тебя иногда? Ты, кроме Саши, один меня слышишь… И понимаешь. Трудно быть среди людей, но запертой в своей голове.

Ничего не ответил ей волк. Прилёг рядом с девушкой, положив тяжёлую морду ей на колени и стал слушать. Перебирая пальцами косматую шерсть зверя, Оля рассказывала ему всё, чем тяготилось сердце: про ведьму, про Сашу, про её задание и про то, как хорошо дома. Когда же пришла пора прощаться, Ашер ткнулся лбом в лоб девушки, а затем исчез так же внезапно, как и появился.

Спрятав находку в тайник, Оля покинула своё укрытие и вернулась к работе.

***

В конце дня, когда мастерская закрылась, Варя подхватила Олю под руку, и нарочито весело позвала её гулять по саду.

"…Ни разу не подозрительно, дорогая подруга! … "– подумала Оля, однако ж проследовала за девушкой.

Поплутав немного по тропинкам, Варя увела Олю в такие заросли, куда Оля в своих изысканиях ещё ни разу не забиралась сама.

Сбавив шаг, Варя заговорила: «Видела твой взгляд, когда Аринка убежала. Ты ведь недавно здесь, и знать не знаешь, отчего она такая. Она не всегда такая злющая была. Заносчивая, да, но не злая.

Иван-Овчина Телепнев Оболенский во дворце появился немного погодя после свадьбы князя нашего с Еленой. Сестрица его – подруга Глинской, самая близкая. Елена уговорила мужа, и перевезла ко двору почти всю родню и всех близких. Он ей отказать не мог.

Однако ж жёнушка его хоть и уважала, да сердце девичье просило иного. Приглянулся ей Иван.

А Иван-то не промах. Как при дворе появился, столько девушек покорил сладкими речами да пригожим лицом… Аринка наша влюбилась без памяти в него, совсем другая стала. Добрая какая-то, улыбчивая, счастливая. Он ей то цветочек подарит, то гулять позовёт. Стали они с нею любовниками, да ненадолго.

Вскружила голову Ивану жизнь придворная да молодая княгиня. Смотреть ни на кого больше, кроме Елены, не хотел, и от Арины стал сторониться.

Она, конечно, плакала, да что было поделать… А потом узнала она, что понесла от него. Сообщила ему, да он только посмеялся над нею, да пригрозил не лезть к нему. Сказал, что не любит её и не любил никогда, а только развлекался, и что Елену он любит. Да, при всём честном народе так её опозорил…»

Варя покачала головой, будто прогоняя возникшие перед глазами картины из прошлого.

– Она тогда отпросилась у Анисима и уехала. Навроде как домой. Только не было её там. Отправлял Анисим гонцов, хотел было ворачивать девку на работу, да родители и знать не знали, где она, дома не появлялась. Долго её не было, почитай месяца два. Вернулась потом, и уже без ребёнка под сердцем. Ходит всегда мрачнее тучи, ни с кем не говорит особо. А если говорит, то всегда будто ужалить хочет. Чтобы не ей одной плохо было. Только со Светланой она такая же, как была. Подруга она её с пеленок, рядом в зыбках качались. Ей одной она верит. А Ивана возненавидела.

Варя остановилась и повернулась к Оле.

– О том все знают, да стараются ей не напоминать о том позоре и том горе. Зря дед Остап ей такое сказал…

Оля понимающе закивала головой. Так отчаянно жаль вдруг ей стало Арину. Стерва, конечно, но что ей пришлось пережить… Нелюбимая и отверженная…

– Так что ты, Олюшка, не серчай на неё, что она укусить всегда старается. Несчастная она, вот и злая. Не стать вам с ней подругами. Так хоть ты знать теперь будешь, пошто она к тебе да ко всем цепляется.

"…Вот, значит, за что она мстит. И не Глинской, а им обоим…"

Оля поблагодарила подругу за рассказ и поспешила покинуть сад. Многое нужно было обдумать.

***

1529 год.

Стыдливо сжимая кровавую пеленку между ног, в келье лежала девушка. Растрёпанные волосы разметались по подушке. Громкий надрывный плач её чуть приглушался подушкой. Рядом у изголовья сидела монахиня и гладила её по голове, утешая и приговаривая.

– Ничего, это ничего. Уже всё позади. Скоро боль уймется. И жить станешь, как прежде.

Девушка замотала головой.

– Не будет уже как прежде! Никогда не будет!

– Конечно, рану твою сердечную даже время до конца не излечит…

Девушка не отвечала.

– Хочешь справедливости? Ты можешь отомстить за себя и своего ребёнка!

– Могу? И как же?

– Я тебя научу. Чтобы он испытал такую же боль, что и ты.

– Даже проколи я его копьём насквозь, это и сотой доли не составит от того мученья, что он мне причинил!

Ведьма похлопала её по плечу, призывая перевернуться и посмотреть на неё.

– Ээээ, нет, подруга. Ему вредить и не нужно. Ты ведь потеряла и ребёнка, и любовь? Так пусть он потеряет то же, что и ты! Гляди…

Ведьма достала большое блюдо, капнула на него из маленькой склянки, и вода быстро затянула дно полностью. На поверхности зачарованной воды появился Иван, входящий в покои княгини. Нежно поцеловав любимую, он положил руку ей на живот.

– Что это?

– А сама не видишь? Пока тебя во дворце не было, весть разнеслась – беременна княгиня. Ждёт наследника. Только вот… Не князя то сын. А Ивана.

Арина зло ударила по блюду, расплескав воду волшебными яркими искрами.

– Изведи Елену и её дитя, медленно, чтобы она мучалась и боялась. Тогда ты будешь отомщена.

– Ты поможешь мне, матушка?

– Помогу, бедное дитя, помогу…

***

Ни седмицу спустя, ни другую княжеский отряд из Казани так и не вернулся. Вестей и гонцов от них не было.

Оля места себе не находила от неизвестности. Один раз она даже ходила в барак, где жил Саша, пытаясь найти склянку с заговоренной водой. Ей необходимо было сообщить бабе Груне о своих подозрениях. Однако перерыв все вещи и сумки заветной склянки она так и не обнаружила. Скорее всего Саша забрал её с собой.

"Что ж так долго-то они в своей Казани… "– всё чаще пролетало в мыслях у Оли.

Отвлекаться от грустных и тревожных мыслей ей помогала работа. Часто она задерживалась в мастерской допоздна. Тогда ей ненадолго удавалось представить, что ни в какое средневековье она не попадала, а просто, срывая дедлайны, делает большой заказ.

Корпея над очередным тяжёлым и красивым выходным платьем для княгини, она невольно залюбовалась своей работой.

"Вернусь – для театра такое же сошью. Шикарный фасон получился! "

– Дааа, какую ж красоту ты создала! – похвалил Степан, – княгиня будет довольна.

Оля вздрогнула, обернувшись. Она и не заметила, как все разошлись, и остались только они вдвоем с чеботарем. Взяв себя в руки, Оля кивнула в благодарность за похвалу и улыбнулась ему.

– А посмотри, Оленька, какие я для твоих прелестных ножек туфельки сделал!

Оля с удивлением и любопытством посмотрела на подарок Степана: зелёные, из мягкой кожи, на каблуке–рюмочке. Простые, без вышивки и камней, но изящнее, чем у любой другой девицы при дворе.

Оля подняла на парня вопросительный взгляд, не спеша принимать подарок.

– Ты, наверное, в толк не возьмёшь, отчего это я туфли для тебя сделал…

Степан замолчал. Вопрос её он понял, а как на него отвечать – пока не знал. Оробел вдруг в момент, позабыв все слова, какие знал.

– Оленька, мне… Заботиться о тебе хочется. И красоту тебе дарить, твоей дивной красы достойную!

"Ого… Это было даже круче, чем "я тебя люблю", – озадаченно подумала Оля.

Конечно, она догадывалась, что нравилась Степану, очень уж явно он проявлял свой к ней интерес. Но эти слова – "Хочу о тебе заботиться "– стали для неё откровением и неожиданностью.

В груди тоскливо заныло.

Оказывается, от Сашиного равнодушия при встрече с ней, от слов, что любит, как сестру, от того, что сторонился близости, там так давно болело…

Степан осторожно взял её за руку, и поднёс к губам. Тёплым поцелуем согрел кожу внезапно озябших пальчиков.

– Не люб тебе – так намекни. А люб – так пойдём вечером на костёр вместе? Снова сегодня ребята собираются. Петь будут…

Вопрос Степана был полон надежды и ожидания. Отвергнет или нет?

"Люб или не люб, вот в чем вопрос… В какую ж непростую ситуацию ты меня ставишь, Степан… "– подумала Оля, ощущая горечь от того, что не может быть с ним честной.

Думать о будущем и о возвращении домой не хотелось, ибо туманные перспективы не давали даже гарантий на дальнейшее выживание. Ей хотелось сейчас жить в моменте, просто чувствовать себя нужной, важной и любимой.

Скрепя сердце, Оля кивнула в знак согласия и с улыбкой посмотрела ему в глаза. Степа от переизбытка чувств сгреб девушку в охапку, счастливо засмеялся и закружил. Оля беззвучно смеялась вместе с ним, чувствуя, как за спиной вновь вырастают обрезанные крылья.

***

На подступах к Казани отряд княжеский попал в засаду. Отбились, прошли в город на разговор к хану. Договориться не смогли, да снова уехали ни с чем. Много из отряда было убитыми и ранеными. Среди них в повозке со стрелой в плече, в бреду от жара и боли, лежал и Александр Калинин…

Глава 11. По спирали

Геленджик, июль, 2018 год.

"Доброе утро пациентам отдела травматологии! =D"

Сообщение от Саши заканчивалось хохочущим смайлом.

– Кто там тебе пишет в такую нечеловеческую рань?! – недовольно пробурчала в подушку разбуженная подруга. Пришедшая в номер на цыпочках, сильно после полуночи, она просыпаться пока ещё не планировала.

– Это Саша, – ответила Оля немного отрешенно, набирая ответное сообщение.

– Тот забавный толстячок?

– Не, второй.

– Уууу, у нас тут курортный роман намечается? – Элька игриво стрельнула глазками в сторону Оли.

– Кто бы говорил! Ты со своим плейбоем вчера до скольки тусовалась?

Элька мечтательно посмотрела в потолок.

– Оль, он такой классный! Мы всю ночь гуляли по набережной и разговаривали, разговаривали…

– И?

– И целовались…

В комнате раздался приглушённый девичий визг.

– Аааааа! Как я рада за тебя!

Оля перепрыгнула через проход на кровать к подруге и обняла её.

– У тебя такой вид счастливый!

– Как думаешь, он захочет продолжить наше знакомство, когда вернёмся в город?

Вопрос повис в воздухе, не найдя ответа, когда раздался стук в дверь.

– Уборка номера что ли? – недоуменно прошептала Оля, и чуть громче спросила: "Кто там?"

– Это я, почтальон Печкин!

– Принёс журнал!

– Мурзилка!

Засмеявшись Оля дохромала до двери и открыла. На пороге стояла вся компания мальчишек, с которыми они познакомились вчера.

– Оооо, это мы удачно зашли, тут у девчонок пижамная вечеринка! – не дожидаясь приглашения Саша Пухляша втанцевал в номер, – а мы вам тут пиццу принесли.

Элька, мгновенно пободрев, схватила сумку и в одном халатике ускакала в ванную, приводить себя в порядок.

Ребята тем временем расположились на диване.

– Какие у вас планы на день? – поинтересовался Вадик, – мы тут прибежали пораньше, чтобы вы на пляж не успели уйти.

– Я теперь на пляж не ходок после такого пореза. А Эля может и пошла бы. Что она точно на сегодня планировала, так это отоспаться после "бурной ночи"…

Вадик порозовел кончиками ушей, шмыгнул носом и улыбнулся той самой блаженной улыбкой влюблённого идиота, над которой потешаются приятели и которой так ждут барышни.

Всем сразу стало всё понятно, но будучи взрослыми воспитанными людьми, все тактично промолчали.

Примерно секунд 5.

После чего оба Саши прыснули со смеху и дружески похлопали друга по спине.

– Да ну вас, придурки… – отмахнулся Вадик.

Калинин подмигнул Оле и спросил:

– Если не собиралась на пляж, чем хотела заняться?

– Хмммм, дай подумать… У меня ещё неделя отпуска, оплачен номер в гостинице… Точно! Я буду сидеть под кондиционером, есть мороженое и смотреть кино. Иногда спать. Чтобы не думать о том, как обидно приехать на море – и не купаться.

Саша Пухляша был категорически несогласен с такими перспективами.

– Ну в смысле это?! Я тут, а ты собралась тухнуть в номере и мороженое под мелодрамы трескать? Так не пойдёт. Предлагаю следующую программу мероприятий: сейчас все завтракаем, отпускаем нашу сладкую парочку, а сами едем гулять на набережную.

– А мне ходить больно… – попыталась возразить Оля.

– А я тебя на плечи посажу. Заодно чаек лучше с высоты рассмотришь, – парировал Санёк.

– А что потом?

– В бар, в ресторан – куда душа пожелает, на ручках отнесу!

Оля недоуменно покосилась на Калинина. Вчера ей показалось, что она понравилась ему, а сегодня держится отстранённо… И второй Саня как-то подозрительно активизировался, если не сказать, что в открытую флиртует.

Саша перехватил её взгляд и тут же отвернулся, пряча сожаление в глазах.

– Так, ребят, что происходит?

В этот момент, дыша духами и туманами, из ванной выплыла Элеонора. Как в замедленной съемке подошла к Вадику, нежно положив ему руку на плечо. Тот прижался щекой к её руке, одарив её совершенно коровьим взглядом, с поволокой влюблённости и лёгкого полоумия.

Саша Пухляша высказал "буэээ"от этой приторной сцены. Оля и Саша только переглянулись и спрятали улыбки в кулачок.

Вадик и Элька поднялись с дивана и ушли завтракать в бар-ресторан отеля. Оля же осталась в компании Александров, снедаемая вопросами.

– Итак, господа, я хочу объяснений

– Не понимаю, о чем ты, – вскинул ладони Саша, и поспешно зажевал кусок пиццы, чтобы иметь официальную причину не разговаривать.

Оля перевела взгляд на второго Сашу и недобро прищурилась. Тот пожал плечами и тоже взял кусок пиццы.

Калинин тем временем встал с подлокотника, на котором восседал всё это время:

– Ну, я пойду, обещал сегодня одной команде составить компанию на партию в волейбол.

Тут Оля поняла, что ничего не поняла. Или, возможно, приняла вчера желаемое за действительное. Ощутив злость на себя саму за то, что успела себе напридумывать какую-то там взаимную симпатию, она язвительно поинтересовалась у второго Саши:

– Ну а ты? Разве не пойдёшь с ним? Ты же крутой волейболист.

Парни сникли, поняв, что дальше отмалчиваться бесплатно не выйдет.

Слово взял Саша Пухляша:

– Оль, ты не сердись на нас. Мы вчера поговорили с Саньком… Ты нам обоим понравилась. Он вчера был твоим рыцарем, справедливо бы было сегодня дать возможность тебе узнать меня получше.

– А потом типа выбрать того из вас, кто по душе?

Сашки сникли и кивнули, да так и не смели поднять стыдливо опущенные лица.

Оля встала и молча отворила дверь номера, жестом пригласив незадачливых кавалеров самоустраниться.

– Оль, ну ты чего… – пытался заговорить с ней Пухляша.

Калинин же вышел быстро, не глядя на неё, с гордо поднятой головой.

Оля тихо затворила дверь и отошла вглубь комнаты.

– Придурок… – прошипела Оля и сильно зажмурилась, чтобы не дать волю непрошенным слезам, – не буду я по тебе плакать! Не дождёшься!

Чтобы унять бушующие внутри неё гнев и обиду, она запрокинула голову и стала глубоко дышать и считать. Где-то к 50 считать надоело, глубокое дыхание стало доводить до зевоты, и Оля поняла, что успокоилась. Переодевшись в лёгкое летнее мини-платье и сделав макияж, она решила ни в коем случае не прятать в номере такую красоту, а сходить проветриться в сторону пляжного бара и вспомнить о цели приезда: отдохнуть и расслабиться, во что бы то ни стало. Примерив шляпку и подмигнув себе поверх солнцезащитных очков, Оля собралась выходить… И тут же получила в лоб дверью, которая резко открылась вовнутрь.

– Господи, Оля, прости меня!

Калинин подскочил, снял с неё помятую шляпу и с беспокойством осмотрел место удара. Шишка вылезать не собиралась, но лёгкий синяк обещал появиться через некоторое время.

– Вот за это простить? Прощён. Свободен.

Потирая лоб и шипя от боли, Оля встала, отказываясь от помощи Саши. Настроение, которое только удалось выровнять, снова стало поганым.

– Оль, послушай меня…

– И что же ты мне скажешь? Как решил мною поделиться с другом? Как каждому должно быть поровну? Как я решила, что понравилась тебе, но всё оказалось куда интереснее? Как я ждала, что ты напишешь и придёшь, а пришёл вот он и начал клеиться, а ты молча наблюдал?!!!

Высказавшись, Оля сдулась, как лопнувший шарик.

– Дурак я, Оль, прости. Хотел, чтоб по справедливости было. Вдруг, он тебе больше понравится. Он же спортсмен, харизматичный, девчонки так в штабеля и ложатся…

Оля не удержалась и засмеялась.

– И правда дурак. Даже спорить не стану. Меня-то спросить вы не догадались?

Саша улыбнулся ей и спросил:

– И кто же из нас тебе нравится?

Вся храбрость схлынула куда-то. Вот он и спросил. Готова ли ответить?

Сердце застучало где-то в горле, пойманной птичкой, не давая вымолвить и звука.

"Как школьница на концерте перед Серёжей Жуковым… "– пронеслось в голове у Оли. Лицо вспыхнуло, и отчего–то стало так трудно смотреть ему в глаза. Пересилив смущение, Оля подняла взгляд на него и прошептала:

– Ты…

Саша смотрел на неё и не мог поверить. Она выбрала его. Стоит тут такая маленькая, но решительная, смотрит на него робко, но отчаянно…

– Повтори.

– Хочу быть с тобой!

Короткая фраза стала будто выстрелом, обозначающим старт. Будто только этого сигнала он и ждал, чтобы сорваться с места, прижать её к себе и больше никогда не выпускать её из своих объятий. Покрывать невесомыми поцелуями её лицо и ласково шептать её имя, не веря до конца своему счастью. Зарываться руками в шелковистые волосы и целовать, целовать её пухлые и нежные губы без остановки и без оглядки… До подкосившихся ног и сбитого дыхания, до головокружения и эйфории. До стукнувшего в голову осознания, что это будет явно чем–то большим, чем просто курортный роман…

***

Москва, август 1530г

Всполохи костра становились всё ниже, даря всё меньше тепла и света. На бревнышке рядом сидели Степан и Оля. Следя взглядом за красными языками пламени, мыслями Оля в эту минуту была далеко. Тревога за Сашу точила сердце и выматывала. С каждым днём его отсутствия она всё труднее могла сохранять спокойствие.

– Сызнова кручинишься, душа моя… Знаю, по брату верно тоскуешь, о нём сердечко твоё тревожится…

Степан погладил Олю по плечу, не смея на виду у всех прижать её к себе, чтобы не скомпрометировать.

Она кивнула, подтвердив его догадки и продолжая буравить взглядом еле тлеющий костёр.

– Не тужи, моя милая ласточка, скоро приедет твой братец, целый и невредимый!

Оля ни на секунду не верила, что всё будет хорошо. Только не с их везением и только не в этой политической обстановке. И сердце, чувствующее его, давно уже подсказывало, что случилась беда. Но всё, что ей оставалось – ждать, будучи в неизвестности.

– Стемнело уж… Айда по саду прогуляемся перед сном, – Стëпа проводил глазами несколько парочек, ушедших в темноту.

Оле встала и взяла его под руку, остро ощущая неправильность происходящего.

"Зачем я это делаю? Он, хороший, конечно, и мне с ним спокойно и радостно, но… Ведь я не могу быть с ним. Я или умру, или уйду – в любом случае разобью ему сердце".

Её мысли прервали нежные прикосновения, поглаживания по костяшкам пальцев, и последующий за этим поцелуй руки. Даже в темноте было видно, как горят у него глаза и с каким обожанием он смотрел на Олю.

Она отвела взгляд.

"Как же ты на мой счёт заблуждаешься, парень… "– пронеслось в мыслях у девушки.

Тропинка уходила всё глубже в сад. Тишина становилась звонче, а звуки ночных насекомых лишь сильнее подчёркивали этот контраст. Тем лучше слышно было звонкий шёпот двух заговорщиков, что притаились в тени деревьев чуть поодаль от тропинки:

– Не смей меня трогать! Я заплатила! Так убирайся ко всем чертям!

– Глупая девчонка! Это твой долг!

Оля замедлила ход и прислушалась.

Степан тем временем самозабвенно слушал трели сверчка и созерцал природу:

– Послушай, дивно как стрекочет! Так сверчок зовёт свою любимую…

"Та помолчи ты!"– раздражённо подумала Оля, однако Степан в своём желании разбавить тишину был неудержим.

"Вот же черт, спугнет ещё своей болтовнёй! Ладно, я об этом обязательно потом пожалею, но сейчас это вынужденная мера!"

Оля развернула к себе Степана и поцеловала. От удивления он замер на мгновение, но затем притянул к себе девушку и ответил. Медленно, неторопливо, тягуче, позволяя Оле привыкнуть к себе и наслаждаясь моментом, растягивая удовольствие и эту тёплую негу от касания мягких и тёплых губ. Внезапно для себя самой Оля отметила, что тело отзывается на его поцелуй, в животе что-то робко дрогнуло, намекая на зарождение совсем не дружеских чувств.

Оборвав свои мысли "не о том", Оля вспомнила, зачем вообще поцеловала его и сосредоточилась на технической стороне вопроса, одновременно прислушиваясь к подслушанному разговору:

– Я отказалась тогда, а сейчас тем более не стану брать такой грех на душу! Тебе-то самой это зачем?!

– Не твоё дело. Ладно, давай не будем вредить княгине. Просто похить для меня дитя, когда оно родится.

Девушка в темном плаще сердито фыркнула и прошипела.

– И не думай о том! Нет у тебя ничего против меня, матушка, не давала я тебе клятв, кроме молчания, как и ты мне. На том и разойдёмся. Не учиняй мне беспокойства боле!

Вторая фигура в плаще слилась с темнотой ночи и будто бы растворилась среди деревьев.

Девушка же, шелестя плащом, пролетела мимо Оли и Степы, то ли не заметив их, то ли проигнорировав.

Оля разорвала поцелуй. Степан легонько провёл по её щеке большим пальцем и нежно заглянул ей в глаза.

– Оленька моя любимая…

И затем вновь поцеловал её, уже не так пылко, скорее бережно, как хрупкий цветок, который может осыпаться лишь от прикосновения. И снова – в самом сердце отозвались и его шёпот, и его поцелуй.

"Твою мать, вот это я вляпалась…"– пронеслось в голове у Оли.

Минуту нежности прервал пронзительный звук рога.

– Неужто приехали? Бежим скорее, там должно быть братец твой вернулся.

Оля стремглав бросилась по тропинке обратно в сторону двора.

***

Гонец с горном провозгласил:

"Готовьте лазареты и лекарей! На князя напали! Сам он цел, но много в отряде раненых. Повозка с ними на подходе. Остальные приедут к утру!"

Тут же началась суета, отдали распоряжения, стали готовить палаты и лекарства.

Сердце Оли защемило от тревожного предчувствия.

Спустя минут 15 на всех парах во двор въехала повозка. Загнанные лошади, с пеной у рта, хрипели и задыхались от того, насколько быстро и как долго им пришлось бежать. В случае с ранениями счёт идёт на минуты, а от Казани – не один день пути…

Воз был разделён перегородкой на две части. В одной части лежали тела погибших воинов, в другой с максимально возможным комфортом были уложены раненые.

Многих из тех, кто лежал с ранеными уже надо было переложить в отсек к мертвецам, да в пути некому было остановиться и сделать это. Так и лежали вместе: те, кто к смерти готовится, и те, кто её уже обрёл.

Подоспевшие мужики споро стали разгружать тела и относить их в баню на омовение, а затем живых переносили в больничное крыло. Возле повозки стоял удушающий, прошибающий слезу, смрад разложения и выделений.

Стоически терпя невыносимую вонь, Оля металась рядом, стараясь найти среди них Сашу и в глубине души надеясь, что здесь она его не найдёт.

"… Саша, ты жив? Ты здесь?… "

Ответом ей по-прежнему была тишина.

Вдруг взгляд зацепился за знакомый браслет на руке одного из… Трупов?!

Что-то внутри оборвалось, и Оля чуть не лишилась чувств от страшного осознания, что Саши больше нет.

На ватных ногах она подбежала к нему и беззвучно завыла, прижимая его голову к себе. Никто не смел её отогнать или сказать, чтоб не мешала. Мужики крякнули с досады, да продолжили своё дело, раненые ждать не могли.

"…Сашенька мой родненький, да как же это так… "

Слезы градом заливали лицо. Оля целовала его лоб и щеки, холодные, покрытые потом, уже почти совсем мертвенно бледные, отказываясь верить в произошедшее. Как вдруг на шее Саши, под её рукой дрогнула венка. Раз, другой, третий…

"…Тук–тук… Это пульс?… "

Оля приложила голову к груди. Тяжело и медленно, но сердце ещё билось. Саша дышал. Он был жив.

Девушка дёрнула к себе Степана и положила его руку на грудь Саши, показав, что сердце стучит.

Моментально сообразив, Степан позвал мужиков, и вместе они унесли Сашу из кучи тел в баню, а затем в лазарет.

Несколько дней и ночей Оля не отходила от постели Саши, напрочь позабыв о своих обязанностях при дворе. В ларце с ведьмиными снадобьями Оля нашла несколько особо ценных бутыльков с заколдованными снадобьями, которые помогали выжить, даже находясь на волосок от смерти. Ими она и поила Сашу строго по расписанию. А Степан строго по расписанию бегал к своей возлюбленной с едой в больничное крыло, одобряя её столь трогательную заботу о "родном брате".

Стрела, засевшая в его плече, обломилась при перевозке, а потому для извлечения наконечника местному лекарю пришлось сильно постараться и сделать операцию. Наконечник засел в плечевом суставе, раздробив его. Врач собрал его, как умел, а рану сверху зашил. Инфекция уже давно проникла в организм и истощила его силы.

Жидкость для сращения костей пришлось давать Саше через рот, так как прямого пути до кости не осталось.

После операции и снадобий у него начался жар и бред. Всё это время лекарь давал Саше размоченные и перетертые в кашицу хлебные корки с зелёной плесенью.

"… Антибиотики запатентовали только в 20 веке, однако ж знахари, очевидно, давно знали о них, и даже применяли… Хоть бы помогли только… "

Саша пришёл в сознание только на пятый день…

***

Оля вздрогнула, проснувшись от прикосновения. Саша слабой рукой потянулся к ней, спящей сидя возле его постели, и взял за руку.

– Оленька моя, ты здесь…

"… Здесь, хороший мой, я с тобой!… "

Оля снова не смогла сдержать слез, теперь уже от счастья. Лечение помогало, он будет жить!

– Не плачь… – слабо прохрипел Саша. Оля тут же дала ему кружку с водой, которую он жадно осушил. Пересохшие губы потрескались, взгляд ещё был мутным, затуманенным. Слова давались тяжело, и Саша продолжил беседу мысленно. Наконец-то тишина в голове Оли заговорила Сашиным голосом, и от радости ей хотелось кричать.

"… Как долго не было меня?… "

"…20 августа сегодня… "

"…Почти на месяц, значит, оставил я тебя… Ты прости, что не предупредил. Как дела у тебя здесь?.."

Оля рассказала ему обо всём, что смогла разузнать, включая события той ночи, когда его привезли. Опуская подробности о Степане.

"… Значит, надо сообщить старухе. Верно она думала, что кто-то из своих воду баламутит… "

"… Заговоренная вода у тебя?… "

"… Нет, спрятал перед отъездом. Вдруг не вернулся бы. Спрятал, чтоб ты нашла… "

"… Слишком хорошо спрятал. Скажи, где искать, я принесу. Днём свяжемся с ней. Ты один в палате, так что можем не опасаться чужих… "

"… В комнате моей, снизу к ножке кровати прикрепил, высоко, чтобы не видать было. Бечевкой тонкой привязал… "

"… Побежала. А ты отдыхай, набирайся сил. И поскорее выздоравливай!… "

Оля тепло поцеловала его в лоб, и впервые за почти целую неделю покинула палату Саши.

***

Пузырёк с заговоренной водой оказался ровно там, где Саша и сказал, спрятанный от посторонних глаз. Быстро схватив его, Оля побежала в палату. Широкое блюдо она стащила из столовой ещё за обедом.

Входя в палату, она столкнулась со Степаном. Тот, какой-то счастливый и окрылённый, мимолётно поцеловал её в щеку и куда-то побежал.

"Что он тут делал, интересно?… "

Тряхнув головой, Оля вошла в палату.

Саша не спал, лежал, равнодушным взглядом смотря в потолок.

"… Привет. Я всё принесла… "

Притворив дверь и подперев её стулом, Оля угольком наскоро нарисовала на двери руну. Закончив подготовку, стала выкладывать на стол то, что принесла.

"… А Степан чего от тебя хотел?…"

Саша повернул лицо к Оле и с отстранённой улыбкой сообщил:

"Справиться о моём здоровье приходил. А ещё – просить у меня твоей руки."

"… Ого… "

Оля озадаченно села на стул. Такого поворота событий она не ожидала.

"… Жениться собрался… Ну а ты ему что ответил? … "

– Сказал, что если не обидит тебя, и если любишь ты его, то я возражать не стану.

"… Сосватал, значит… Гребаное дежавю…"

Оля подняла взгляд на Сашу, пытаясь понять, какие чувства он прячет за этой непробиваемой стеной мнимого равнодушия. Тот отвёл взгляд и уставился на стену.

"… Посмотри на меня, не отворачивайся… "

Саша перевёл взгляд на неё, полный грусти и смирения.

"… Тебе не всё равно, ведь так?… "

Тот утвердительно кивнул.

"… Ты сказал мне, что больше не любишь меня по-прежнему, только как сестру…"

Саша снова кивнул.

"… Соврал?…"

– Поспешил…

Собрав всю волю в кулак, чтобы драматично не выскочить из палаты, хлопнув дверью, Оля с немым вопросом посмотрела на Сашу.

– Я люблютебя. И не хочу, чтобы ты за него выходила.

Самые важные слова были сказаны.

Девушка тихо пересела на кровать и легла рядом с Сашей со стороны здоровой руки. Он обнял её и прижал к груди, нежно целуя в макушку, едва дотягиваясь. Оля прижалась к нему всём телом и почувствовала вдруг то самое невероятное ощущение, когда ты точно знаешь, что сейчас ты там, где и должен быть. Там, где живёт твоё сердце.

Глава 12. Вскрываем карты, господа!

Положив голову на грудь Саши, Оля слушала стук его сердца. Тот звук, что ещё полтора месяца назад не чаяла больше услышать. Слушала жадно, внимая и запоминая тон и ритм, будто он снова мог исчезнуть, и на этот раз навсегда. Чтобы у неё осталось хотя бы это воспоминание, о том, как билось его сердце.

Память – коварная штука. Порой запомнить детали события кажется совершенно невозможным. А иногда, напротив, помнишь, на каком пальце был заусенец у парня, что держал тебя за руку во время прогулки на набережной.

Оля хотела помнить в деталях каждый момент с ним, опасаясь, что каждый из этих моментов мог стать последним. Она уже чуть не потеряла его дважды, и страх за Сашу теперь стал её постоянным спутником.

– Не бойся, я выживу. И мы вернёмся домой. Вместе. Ты и я.

Саша нежно проводил рукой по спине Оли, прижимая её к груди всё крепче.

"… Сашка мой… "

Оля украдкой шмыгала носом, но слез облегчения было не остановить. Они бежали по щекам непослушными горячими струями, отчего рубаха Саши стала влажной.

– Не реви, Калинина, прорвёмся!

Оля усмехнулась, прип

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.