Трейси Деонн
Наследники легенд

Tracy Deonn

LEGENDBORN

Text copyright © 2020 by Tracy Deonn Walker

Перевод с английского М. Кармановой

Художественное оформление Я. Клыга

© М. Карманова, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Моей матери

Пролог

Фигура полицейского расплывается, а затем снова становится четкой.

Я не смотрю прямо на него. Я вообще не могу сфокусировать взгляд ни на чем в этой комнате, но, когда смотрю на полицейского, его лицо мерцает.

Его значок, прямоугольная табличка с именем, булавка для галстука? Все эти металлические предметы у него на груди переливаются и мерцают, словно серебряные монеты на дне фонтана. Весь он кажется зыбким. Нереальным.

Но я об этом не думаю. Не могу.

Кроме того, если плакать три часа подряд, нереальным начнет казаться все.

Полицейский и медсестра привели меня и отца в крошечную мятно-зеленую комнатку. Теперь они сидят за столом напротив. Они говорят, что «разъяснят нам ситуацию». Эти люди кажутся нереальны, как и то, что они говорят.

Я плачу не о смерти матери. И не о себе. Я плачу, потому что эти незнакомцы в больнице – медсестра, врач, полицейский – совершенно не знают мою мать, но они были рядом с ней, когда она умерла. Когда родные умирают, приходится слушать, как незнакомцы озвучивают твои самые страшные кошмары.

– Мы нашли ее на семидесятой трассе около восьми, – говорит полицейский. Включается кондиционер. Острый запах больничного мыла и чистящего средства дует нам в лицо.

Я слушаю, как незнакомые люди говорят в прошедшем времени о маме – о человеке, который привел меня в этот мир и создал мое настоящее. Сидя прямо передо мной, они говорят в прошедшем времени о моем сердце, которое бьется, кровоточит и рвется на части.

Это надругательство.

Эти незнакомцы в форме режут меня на части своими словами, но они просто делают свою работу. Нельзя кричать на людей, которые просто делают свою работу, правда же?

Но мне хочется.

Папа сидит в кресле, обтянутом искусственной кожей. Оно скрипит, когда он наклоняется вперед, чтобы прочитать мелкий шрифт на листах бумаги. Откуда взялись эти документы? Чьи они, эти документы о смерти мамы? Почему они готовы, когда я – еще нет?

Папа задает вопросы, ставит подпись, моргает, вздыхает, кивает. Не знаю, как он функционирует. Мамина жизнь остановилась. Разве все живое не должно было остановиться тоже?

Ее раздавило внутри нашего седана, искореженное тело зажало под приборной панелью, а тот, кто с ней столкнулся, скрылся с места происшествия. Рядом никого не было, а потом какой-то симпатичный, вероятно, перепуганный добрый самаритянин заметил ее перевернутую машину на обочине дороги.

Кроваво-красные нити соединяют последние слова, которые я сказала маме прошлой ночью со зла, с другой февральской ночью. С ночью, когда мы с моей лучшей подругой Элис сидели вместе в комнате на нижнем этаже дома ее родителей и решили, что программа раннего обучения в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилл и есть то, о чем мы мечтаем. «Талантливые студенты старшей школы могут в течение двух лет изучать в Каролинском университете предметы, которые будут зачтены при дальнейшем обучении, пожить в общежитии и стать независимыми». По крайней мере, так было написано в брошюре. Раннее обучение в университете – единственная возможность для двух девочек из этнических меньшинств выбраться из городка в глуши Северной Каролины. Для нас этот шаг означал смелые идеи и более просторные классы – и приключения. Мы написали заявления вместе. После школы вместе пошли прямо к бентонвильскому почтовому отделению. Вместе кинули конверты в почтовый ящик. Если мы попадем на раннее обучение, то выберемся из Бентонвильской школы и будем жить в университетском общежитии в четырех часах езды от дома – и вдали от родителей, которые иногда контролировали нас так крепко, что нам было не вздохнуть.

За десять лет до моего рождения мама тоже училась в Каролинском университете. Перспективная молодая исследовательница. Я из года в год слушала рассказы о тех временах. Видела на стенах фотографии сложных химических экспериментов: мензурки и стеклянные пипетки; защитные очки, упирающиеся в ее высокие скулы. На самом деле именно она натолкнула меня на эту мысль. По крайней мере, так я себе говорила.

Ответы пришли вчера. Родители Элис знали, что она подала заявление. Они радовались так, будто это их приняли.

Я знала, что мне на такое рассчитывать не стоит: я подала заявление тайком от матери, уверенная, что, как только меня примут, как только я получу ответ, она откажется от своего стремления всегда удерживать меня рядом. Я передала ей письмо с сине-белой эмблемой Каролинского университета, улыбаясь, словно получила приз.

Я никогда не видела ее в такой ярости.

Сейчас мое сознание просто не понимает, где находится тело. Оно снова и снова пересматривает последние тридцать шесть часов, пытаясь понять, как мы оказались в этой больничной палате.

Прошлая ночь. Она кричала о доверии и безопасности, и о том, что не нужно стремиться повзрослеть так быстро. Я кричала о несправедливости, о том, что заслужила, и о том, что хочу оказаться подальше от грунтовых дорог.

Это утро. Я по-прежнему сердилась, когда проснулась. Лежа в постели, я мысленно пообещала себе не разговаривать с ней до конца дня. Тогда это мне понравилось.

Этот день. Ничего такого, обычный вторник, за исключением того, что для меня он крутился вокруг сообщения «Мы поговорим позже».

Этот вечер. Она выехала с работы.

Потом. Машина.

Сейчас. Бледно-зеленая комната и запах антисептика, который обжигает легкие при каждом вдохе.

Навсегда. «Мы поговорим позже» – не то же самое, что «Мы не поговорим больше никогда».

Нить, которая тянется из февраля, туго обвивается вокруг меня, будто я никогда больше не смогу вдохнуть. Но почему-то я все еще слышу, как полицейский говорит, мерцая и сияя.

Воздух вокруг него кажется живым. Будто он пропитан магией.

Но когда весь твой мир рушится, немного магии – это… ничто.

Три месяца спустя
Часть 1
Орден

1

Первокурсник проносится мимо меня в темноте и бросается с обрыва в освещенную луной ночь.

От его крика сонные птицы вспархивают со своих мест. Звук эхом отражается от поверхности скал, окружающих карьер Эно. Лучи фонариков следят за трепыхающимся телом студента, за тем, как он размахивает руками и болтает ногами, а потом ударяется о воду с оглушительным всплеском. Вверху, на краю обрыва, тридцать студентов вопят и гикают, так что их радость разлетается среди сосен. Словно подвижное созвездие, конусы света скользят по поверхности озера. Все дружно задерживают дыхание. Глаза всех присутствующих высматривают ныряльщика. Затем парень с рыком выныривает, и толпа взрывается криком.

Прыжки с обрыва – идеальное воплощение веселья, которому предаются белые мальчишки с Юга: деревенское безрассудство, карманный фонарик в качестве единственной меры предосторожности, риск и дерзость. Я не могу отвести взгляд. Каждый раз, когда кто-то из них бежит вперед, мои ступни сдвигаются чуть ближе к краю. Каждый прыжок в пустоту, каждый момент, когда они зависают в воздухе перед падением, разжигают в моей груди искру безумного желания.

Я подавляю его. Запечатываю. Заколачиваю двери и окна.

– Повезло, что он не сломал на хрен свои ноги, – бормочет Элис, мягко растягивая слова. Она хмыкает, глядя через край на то, как улыбающийся ныряльщик хватается за выступающие из воды камни и вьющуюся лозу, чтобы взобраться наверх по скалистому склону. Ее прямые угольно-черные волосы прилипли ко лбу. Влажный августовский воздух прижимается к ее коже, как теплая липкая ладонь. Мои кудрявые волосы и так уже собраны в пучок, как можно дальше от затылка и шеи, так что я отдаю Элис запасную резинку, которую всегда ношу на запястье. Она молча берет ее и собирает волосы в хвост.

– Я почитала про этот карьер по пути сюда. Каждые несколько лет кто-то получает травму, падает на камни, тонет. Мы точно не будем прыгать, и к тому же становится поздно. Нам пора.

– Почему? Мошки заели? – Я прихлопываю крошечное насекомое, жужжащее у ее руки.

Она пристально смотрит на меня.

– Ваша попытка сменить тему оскорбительна для меня. Вы уволены. – Элис хочет изучать социологию, а потом, может быть, заняться правом. Она допрашивает меня с тех пор, как нам исполнилось десять.

Я закатываю глаза.

– Как лучшая подруга ты уволила меня пятьдесят раз с тех пор, как мы были детьми, и все равно продолжаешь нанимать снова. Отвратительная работа. Быть кадровиком – сущий кошмар.

– А ты все возвращаешься. Это улика, пусть и косвенная, в пользу того, что ты любишь свою работу.

Я пожимаю плечами.

– Хорошо платят.

– Ты же знаешь, почему мне это не нравится.

Я знаю. Не то чтобы я планировала нарушать закон в наш первый вечер в кампусе, но после ужина возможность предоставилась сама – в лице Шарлотты Симпсон, девочки, которую мы знали еще по Бентонвильской старшей школе. Она просунула голову в дверь нашей комнаты, когда мы еще не успели даже распаковать вещи, и потребовала, чтобы мы присоединились к ней. После двух лет на программе раннего обучения Шарлотта официально была зачислена в Каролинский университет и, похоже, в какой-то момент на этом пути полюбила вечеринки.

Днем национальный парк Эно-Ривер открыт для походов, кемпинга и катания на каяках, но, если пробраться туда после закрытия, как сделали ребята вокруг нас, это, вероятно (вернее определенно), считается незаконным проникновением. Обычно я таким не занимаюсь, но Шарлотта объяснила, что ночь перед первым днем занятий особенная. У некоторых студентов младших и старших курсов есть традиция устраивать вечеринку на карьере. А еще какие у них есть традиции? Первокурсники прыгают с края обрыва в озеро с минеральной водой. Парк находится на границе между округами Оранж и Дарем, к северу от шоссе I-86, примерно в двадцати пяти минутах от кампуса Каролинского университета. Шарлотта отвезла нас туда на своем старом серебристом джипе, и всю дорогу я чувствовала, как Элис, сидящая на заднем сиденье рядом со мной, поеживается от незаконности всего происходящего.

Безудержный смех ныряльщика долетает до обрыва раньше, чем из-за края показывается его голова. Не помню, когда в последний раз я сама так смеялась.

– Тебе это не нравится, потому что это, – я перехожу на театральный шепот, – против правил?

Темные глаза Элис пылают за стеклами очков.

– Если нас поймают ночью за пределами кампуса, то автоматически исключат из программы.

– Притормози, Гермиона. Шарлотта говорила, что некоторые студенты делают это каждый год.

По лесу пробегает еще один ныряльщик. Раздается более глубокий всплеск. Радостные крики. Элис дергает подбородком в сторону остальных студентов.

– Это вот они. А скажи мне, почему ты хочешь здесь быть?

«Потому что сейчас я не могу просто сидеть в нашей комнате. Потому что с тех пор как мамы не стало, внутри живет другая я, которая хочет ломать вещи и кричать».

Я приподнимаю плечо.

– Потому что щепотка бунтарства – лучший способ начать наше приключение.

Она явно не в восторге.

– Кто-то сказал «бунтарство»?

Под ногами Шарлотты шуршат листья и еловые иголки. Резкий звук выделяется на фоне гудения сверчков и глухого биения басов, доносящегося из колонок на вечеринке. Шарлотта останавливается рядом со мной и отбрасывает с плеча стянутые в хвост волосы.

– Прыгаете? Это традиция. – Она ухмыляется. – И это прикольно.

– Нет, – почти сразу же срывается с губ Элис. Наверное, на лице отразились мои мысли, потому что Шарлотта снова ухмыляется, а Элис говорит: – Бри…

– Шарлотта, ты на медицинском учишься или где? – спрашиваю я. – Как ты можешь быть настолько умной и при этом настолько плохо влиять на других?

– Это колледж, – пожав плечами, говорит Шарлотта. – «Умный, но плохо влияет на других» – это примерно про половину студентов.

– Шэр? – окликает ее мужской голос, доносящийся из-за ободранного остролиста. Шарлотта тут же расплывается в широкой улыбке, а затем оборачивается и смотрит на высокого рыжего парня, идущего к нам. В одной руке у него красный одноразовый стаканчик, а в другой – фонарик.

– Привет, крошка, – мурлычет Шарлотта, приветствуя его хихиканьем и поцелуем.

– Шэр? – одними губами произношу я, а Элис морщится.

Когда они отделяются друг от друга, Шарлотта жестом подзывает нас.

– Крошка, это новые девочки с программы раннего обучения. Бри и Элис. – Она обвивает руку парня, словно коала. – Это вот мой парень. Эван Купер.

Эван рассматривает нас достаточно долго, чтобы мне стало интересно, что же он о нас думает.

Элис – американка тайваньского происхождения, низкого роста, жилистая, с внимательными глазами и ухмылкой, которая почти не исчезает с ее лица. В ее манере одеваться так, чтобы производить хорошее впечатление, «просто на всякий случай», и сегодня она выбрала темные джинсы и блузку в крупный горошек с широким воротником а-ля Питер Пэн. Под пристальным взглядом Эвана она поправляет на носу круглые очки и смущенно машет ему рукой.

Во мне сто семьдесят два сантиметра роста – достаточно высоко, чтобы я могла сойти за студентку, – и я темнокожая. От мамы мне достались скулы и округлые формы, а от папы – пухлые губы. На мне старые джинсы и футболка. Стесняться не в моем духе.

Глаза Эвана расширяются, когда он смотрит на меня.

– Это ты девочка, у которой умерла мама? Бри Мэтьюс?

Внутри пробивается боль, но затем моя стена встает на место. Смерть создает альтернативную вселенную, но за три месяца у меня появились инструменты, чтобы в ней жить.

Шарлотта пихает Эвана локтем в ребра и пронзает его взглядом.

– Что? – Он поднимает руки. – Ты же так и ска…

– Извини, – она перебивает его, виновато глядя на меня.

Моя стена имеет два эффекта: она скрывает то, что мне нужно скрыть, и помогает показать то, что я хочу показать. Особенно полезно, когда все вокруг сожалеют-о-моей-потере. Сейчас я мысленно укрепляю стену. Она крепче дерева, железа и стали. Она должна быть крепче, ведь я знаю, что будет дальше: Шарлотта и Эван обрушат на меня предсказуемый поток слов, как и все, кто говорит с девочкой-у-которой-умерла-мама.

Это все равно что собирать бинго «Как утешить скорбящего человека», только когда все квадраты закрыты, все проигрывают.

Шарлотта оживляется. Ну поехали…

– Как ты держишься? Могу ли я что-то для тебя сделать?

Два пункта с одной попытки.

Настоящие ответы на два вопроса? Настоящие-настоящие ответы? «Не очень» и «Нет». Вместо этого я говорю:

– Все в порядке.

Никто не хочет слышать настоящие ответы. Вот чего на самом деле хотят те, кто сожалеет-о-моей-потере: чувствовать себя хорошо, задавая мне эти вопросы. Отвратительная игра.

– Представить не могу, – бормочет Шарлотта, закрывая еще одну клеточку в моем бинго. Они могут это представить, они просто не хотят.

Некоторым истинам может научить только трагедия. Первое, чему я научилась: когда люди признают твою боль, они хотят, чтобы в ответ ты признавала их. Они хотят видеть это в реальном времени или сочтут, что ты не отвечаешь им должным образом. Голодные синие глаза Шарлотты высматривают слезы или дрожащие губы, но моя стена крепка, так что она не увидит ни того, ни другого. Жадный взгляд Эвана выискивает во мне боль и страдание, но, когда я непокорно вскидываю подбородок, он отводит глаза.

Хорошо.

– Сожалею о твоей потере.

Проклятье.

И со словами, которые я ненавижу больше всего, Эван закрывает бинго.

Если у людей проблемы с памятью, они теряют вещи. Потом они снова находят их там, где потеряли. Но моя мама не потеряна. Ее больше нет.

Той Бри, которая была раньше, тоже больше нет, хотя я делаю вид, что это не так.

Бри-После появилась на следующий день после того, как умерла мама. Я легла спать той ночью, а когда проснулась, она была здесь. Бри-После присутствовала на похоронах. Она была со мной, когда соседи стучались в дверь, чтобы предложить соболезнования и запеканку с брокколи. Она была со мной, когда скорбящие гости наконец разошлись по домам. Хотя о больнице у меня лишь смутные обрывки воспоминаний – травматическая потеря памяти, если верить странной нравоучительной книжке о потерях, которую читает папа, – у меня есть Бри-После. Она – тот непрошеный подарок, который вручила мне смерть.

В моем воображении Бри-После выглядит почти так же, как я. Высокая, спортивная, с теплой коричневой кожей, с более широкими плечами, чем мне хотелось бы. Но если мои темные густые кудри обычно стянуты на макушке, у Бри-После они разбросаны свободно, как ветви дуба. У меня глаза карие, а у нее – цвета темной охры, алые и обсидиановые, как расплавленное в горне железо, потому что Бри-После всегда на грани взрыва. Хуже всего ночью, когда она прижимается к моей коже изнутри и боль становится невыносимой. Мы обе хором шепчем: «Прости меня, мама. Это все моя вина». Она живет и дышит в груди, отставая на один удар сердца, следуя за моей жизнью, за моим дыханием, как злое эхо.

Сдерживать ее – непрестанный труд.

Элис не знает про Бри-После. Никто не знает. Даже мой папа. В особенности мой папа.

Элис откашливается, этот звук ударяется о мои мысли, словно волна. Как надолго я выпала из реальности? На минуту? Две? Я сосредотачиваюсь на них троих, отгораживаясь и изображая спокойствие. Молчание нервирует Эвана, и он выпаливает:

– Кстати, волосы у тебя невероятно офигенные!

Даже не глядя, я догадываюсь, что из-за влажного ночного воздуха кудри выбиваются из пучка и торчат во все стороны, тянутся к небу. Я настораживаюсь, потому что у него такая интонация, будто он не комплимент делает, а просто наткнулся на что-то забавное и странное – а именно на темнокожую меня с типичной афроамериканской прической. Чудесно.

Элис бросает на меня сочувственный взгляд, которого Эван вообще не замечает, как же иначе.

– Думаю, нам пора. Может, пойдем?

Шарлотта надувает губы.

– Еще полчаса, и пойдем, обещаю. Я хочу посмотреть, что там за веселье.

– Ага! Приходите, посмотрите, как я хлещу пиво! – Эван обнимает Шарлотту за плечи и уводит ее прочь, прежде чем мы успеваем возразить.

Элис ворчит себе под нос, но идет следом, высоко поднимая ноги, когда ступает по разросшейся траве у края леса. В основном там растут ветвистое просо и мелколепестник. Когда мама была жива и рассказывала мне о травах, она называла подобные растения «ведьминой травой» и «блошницей».

Только почти дойдя до деревьев, Элис понимает, что я не иду следом.

– Идешь?

– Секунду. Хочу посмотреть еще на пару прыжков. – Я тыкаю пальцем через плечо.

Она шагает обратно.

– Подожду с тобой.

– Не, все нормально. Иди туда.

Она пристально рассматривает меня, явно разрываясь между желанием поверить и надавить и узнать больше.

– Посмотреть, не прыгать?

– Посмотреть, не прыгать.

– Мэтти. – Моя детская кличка – сокращение от фамилии – заставляет сжаться что-то в груди. В последнее время все старые воспоминания вызывают такой эффект, даже те, которые не связаны с ней, и это в некотором роде невыносимо. Взгляд туманится, я чувствую, как подступают слезы, и мне приходится моргнуть, чтобы лицо Элис снова обрело четкость – бледное, с очками, постоянно сползающими на нос. – Я… я понимаю, что это все не так, как мы ожидали. Я про Каролинский университет. Но… я думаю, твоя мама в итоге согласилась бы. В конце концов.

Я отвожу взгляд настолько далеко, насколько это возможно при лунном свете. На другом берегу озера верхушки деревьев образуют темную границу между карьером и сумрачным небом.

– Мы никогда не узнаем.

– Но…

– Всегда есть «но».

В ее голосе появляются жесткие нотки.

– Но если бы она была здесь, не думаю, что она хотела бы, чтобы ты…

– Чтобы я что?

– Стала кем-то другим.

Я пинаю камушек.

– Мне нужно минутку побыть одной. Наслаждайся вечеринкой. Я скоро вернусь.

Она смотрит, словно оценивая мое настроение.

– «Ненавижу небольшие вечеринки – они требуют постоянных усилий».

Я прищуриваюсь, выискивая в воспоминаниях знакомые слова.

– Ты что… подсунула мне цитату из «Джейн Остин»?

Ее темные глаза сверкают.

– Ну и кто тут книжный червь? Тот, кто произнес цитату, или тот, кто ее распознал?

– Подожди. – Я задумчиво качаю головой. – А теперь из «Звездных войн»?

– Не. – Она ухмыляется. – Из «Новой надежды».

– Где вы там? Идете? – бесплотный голос Шарлотты стрелой пронизывает лес. В глазах Элис по-прежнему заметна щепотка беспокойства, но она сжимает мою руку, а затем уходит.

Как только шорох ее шагов по траве стихает, я выдыхаю. Вытаскиваю телефон.

«Привет, доча, вы с Элис устроились, все в порядке?»

Через пятнадцать минут второе сообщение.

«Я знаю, что ты, наша смелая Бри, давно хотела сбежать из Бентонвиля, но не забывай нас, простых людей, оставшихся дома. Пусть твоя мама тобой гордится. Позвони, когда сможешь. Люблю. Папа».

Я убираю телефон обратно в карман.

Я хотела сбежать из Бентонвиля, но не потому что была смелой. Сначала я хотела остаться дома. Это казалось правильным после всего, что случилось. Но когда я месяц за месяцем проводила под одной крышей с отцом, мой стыд становился невыносимым. Мы оплакивали одного и того же человека, но оплакивали по-разному. Это как с теми постоянными магнитами из кабинета физики: сколько ни пытайся сблизить одинаковые полюса, ничего не получится. Я не могла коснуться печали моего отца. На самом деле и не хотела. В конце концов, я уехала из Бентонвиля, потому что оставаться было слишком страшно.

Я прохаживаюсь по обрыву вдалеке от остальных, так что карьер остается по левую руку. С каждым шагом в воздух поднимаются запахи сырой земли и сосен. Если я вдыхаю достаточно глубоко, заднюю стенку горла царапает минеральный запах щебня. В нескольких десятках сантиметров от меня земля разверзается и открывается широкое озеро, в котором отражаются небо, звезды и все бескрайние ночные возможности.

Отсюда я вижу, с чем приходится иметь дело ныряльщикам: не знаю, что рассекло землю и камни, создав этот карьер, но у его склонов угол градусов в тридцать. Чтобы преодолеть его, нужно как следует разбежаться и прыгнуть далеко. Сомнениям тут нет места.

Я представляю, будто разбегаюсь, словно луна – финишная черта. Бегу, будто могу оставить за спиной гнев, стыд и слухи. Я почти ощущаю сладкое жжение в мышцах, выступающий пот, прилив адреналина, когда я проплываю над краем обрыва и погружаюсь в пустоту. Без предупреждения неугомонная искра Бри-После вырывается из моего нутра, как горящая лоза, но на этот раз я не сдерживаю ее. Она разрастается в грудной клетке, и ее горячее давление становится таким сильным, что мне кажется, будто я вот-вот взорвусь.

Какая-то часть меня хочет взорваться.

– Я бы на твоем месте не стал.

Насмешливый голос, доносящийся сзади, пугает меня и заставляет взлететь в небо нескольких птиц, прятавшихся в кронах деревьев.

Я не слышала ничьих шагов, но высокий темноволосый парень небрежно прислоняется к дереву, словно стоял там все это время. Он сложил руки на груди и скрестил ноги в темных берцах. Выражение лица у него ленивое и презрительное, будто он не хочет даже утруждать себя тем, чтобы как следует изобразить нужную эмоцию.

– Извини, что вмешиваюсь. Мне показалось, будто ты собираешься прыгнуть с обрыва. Одна. В темноте, – протяжно произносит он.

Он пугающе красив. У него аристократичное, четко очерченное лицо, его обрамляют высокие бледные скулы. Остальное едва проступает из тени: черная куртка, черные штаны, черные, как тушь, волосы, которые падают на лоб и завиваются в кудри чуть ниже ушей правильной формы, в которых виднеются небольшие затычки из черной резины. Ему не больше восемнадцати, но что-то в его лице делает его непохожим на подростка – очертания подбородка, линия носа. Неподвижность.

Этот парень, одновременно старый и молодой, позволяет его рассмотреть, но совсем недолго. Затем он поднимает на меня свои темно-оранжевые глаза, словно бросая вызов. Когда наши взгляды встречаются, меня словно пронизывает электрический удар, от головы до ног, а после него остается страх.

Сглотнув, я отвожу взгляд.

– Я смогла бы допрыгнуть.

Он фыркает.

– Прыжки с обрыва – идиотизм.

– Тебя забыла спросить. – У меня есть дурацкая черта – я становлюсь невероятно упрямой, когда мне попадаются другие упрямые люди, и этот мальчишка явно из их числа.

Я встаю справа от него. Ловко, как кот, он дотягивается до меня, но я уворачиваюсь, прежде чем он успевает ухватить. Он поднимает брови, уголок его рта дергается.

– Не видел тебя здесь раньше. Ты новенькая?

– Мне пора. – Я поворачиваюсь, но он в два шага нагоняет меня.

– Ты знаешь, кто я?

– Нет.

– Я Сэльвин Кейн.

Его взгляд излучает крошечные невидимые электрические искры, которые танцуют на моих щеках. Вздрогнув, я поднимаю ладонь между нами, словно закрываясь щитом.

Пальцы – слишком горячие, слишком сильные – тут же сжимаются на моем запястье. Покалывание пронизывает руку до локтя.

– Почему ты прикрываешь лицо?

Мне нечего ему ответить. Или себе. Я пытаюсь вырваться, но у него железная хватка.

– Отпусти!

Глаза Сэльвина слегка расширяются, затем сужаются – он явно не привык, чтобы на него кричали.

– Ты… ты что-то чувствуешь? Когда я на тебя смотрю?

– Что? – Я дергаюсь, но он удерживает меня без малейших усилий. – Нет.

– Не ври.

– Я не…

– Тихо! – приказывает он. У меня в груди вспыхивает негодование, но необычные глаза этого парня словно впитывают его. – Странно. Я думал…

Внезапно ночь разрывают крики, но на этот раз они исходят не от ныряльщиков. Мы оба разворачиваемся в сторону леса и поляны, на которой происходит вечеринка. Еще больше криков – и на радостные вопли пьяных студентов они не похожи.

Рядом раздается глухой рев. Я подпрыгиваю на месте, когда осознаю, что этот звук исходит от Сэльвина, который по-прежнему сжимает мое запястье. Он смотрит в сторону деревьев, его рот изгибается в довольной улыбке, обнажающей два клыка, которые почти касаются его нижней губы.

– Поймал.

– Кого поймал? – спрашиваю я.

Сэльвин вздрагивает, словно совершенно забыл, что я здесь; потом, разочарованно хмыкнув, выпускает меня. Он срывается с места, уносясь в лес – безмолвная тень между деревьями. Он исчезает из виду, прежде чем я успеваю что-то сказать.

Пронзительный крик доносится со стороны поляны. Справа, где были ныряльщики, слышно все больше громких голосов, они тоже бегут на шум. Кровь застывает у меня в жилах.

Элис.

Сердце колотится в груди. Я бегу к началу тропы следом за Сэльвином, но как только я ступаю под кроны деревьев, различить ее в темноте становится невозможно. Сделав три шага, я спотыкаюсь и тяжело падаю в заросли ежевики. Руки царапаются о ветви. Я судорожно вздыхаю раз, затем другой. Даю глазам привыкнуть к темноте. Встаю. Прислушиваюсь к воплям студентов. Затем на адреналине я пробегаю почти километр в нужном направлении быстрыми осторожными шагами, не понимая, какого черта Сэльвину удается так быстро перемещаться по этому лесу без фонарика.

К моменту, когда я вываливаюсь на поляну, вечеринка уже превращается в хаос. Студенты отталкивают друг друга, стараясь пробраться по длинной узкой дорожке к машинам, припаркованным на посыпанной щебенкой площадке. За деревьями с ревом оживают двигатели. Два парня изо всех сил пытаются поднять бочонки с пивом и взвалить их в кузов грузовика, а столпившиеся вокруг пытаются «облегчить» им работу, отпивая прямо из кранов. По другую сторону костра человек двадцать, столпившись кольцом, кричат, подняв вверх пластиковые стаканчики и мобильные телефоны. Непонятно, на что или на кого они смотрят, – но явно не на Элис. Она, должно быть, пытается найти меня, как я пытаюсь найти ее. Я достаю телефон, но пропущенных звонков или сообщений нет. Наверное, она перепугана.

– Элис! – Я пытаюсь рассмотреть в толпе ее, хвост и футболку Шарлотты, рыжие волосы Эвана, но их не видно. Полуголая, настолько мокрая, что с нее капает, студентка проталкивается мимо меня. – Элис Чен! – Густой дым от костра вздымается в воздух, почти ничего не видно. Я проталкиваюсь между потных толкающихся тел, выкрикивая имя Элис.

Высокая блондинка бросает сердитый взгляд, когда мой крик раздается у ее лица, и я возмущенно гляжу на нее в ответ. Она прекрасна, как кинжал, о котором заботится владелец: острая, блестящая, угловатая. Слегка надменная. Абсолютно во вкусе Элис. Проклятье, где же…

– Все, сваливайте, пока никто не вызвал полицию! – кричит девушка.

Полицию?

Я поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда стоявшие в кругу ребята с одноразовыми стаканчиками расступаются. В следующую секунду я вижу, почему все кричали раньше и почему могут вызвать полицию теперь – драка. Причем нехорошая. Четыре пьяных огромных парня, сбившись в кучу, катаются по земле, размахивая руками. Вероятно, ребята из команды по американскому футболу, как раз закончившие предсезонные соревнования, переполненные адреналином, пивом и кто знает, чем еще. Один из гигантов хватает другого за рубашку, ткань натягивается, и я слышу, как разрывается шов. Третий встает на ноги, замахивается, чтобы пнуть в живот четвертого. Все равно что смотреть на схватку гладиаторов, только вместо доспехов они покрыты мышцами, шеи у них толщиной с мое бедро, а вместо оружия они размахивают кулаками размером с премиальные грейпфруты. Они подняли в воздух целый ураган пыли, и кругом столько дыма, что я не сразу замечаю мигающий свет и движение у них над головами.

Что за?!

Вот оно! Вот опять. В воздухе над парнями что-то танцует и мерцает. Что-то зеленовато-серебристое мечется в воздухе, пикирует, мерцает, то появляясь, то исчезая, словно глючная голограмма.

Эта картина пробуждает что-то в моей памяти. Мерцание света… само его ощущение… от него у меня перехватывает дыхание.

Я видела это раньше, но не помню где…

Охнув, я поворачиваюсь к студенту, стоящему рядом – широко открывшему глаза парню в футболке с эмблемой Tar Heels[1].

– Ты тоже это видишь?

– Имеешь в виду, как эти козлы подрались неизвестно из-за чего? – Он что-то нажимает на своем телефоне. – Ага, а думаешь, почему я снимаю?

– Нет, вон там… свет. – Я показываю на мерцание. – Вот!

Парень рассматривает воздух, затем презрительно кривится.

– Накурилась чего-то?

– Давайте же! – Та блондинка проталкивается через кольцо наблюдателей, а затем встает между дерущимися и остальными, уперев руки в боки. – Пора убираться!

Стоящий рядом со мной парень отмахивается от нее.

– Не лезь в кадр, Тор!

Тор закатывает глаза.

– Ты бы лучше уходил, Дастин! – Под ее свирепым взглядом большинство зевак разбегается.

Нечто до сих пор там, за головой блондинки. Сердце колотится, и я снова осматриваю все вокруг. Никто больше не заметил серебристый сгусток, который колышется в воздухе, зависнув над головами парней, – либо дело в том, что никто другой не способен его увидеть. Желудок сдавливает холодный ужас.

Горе делает с человеческим сознанием странные вещи. Это я понимаю. Однажды утром, через пару недель после того как умерла мама, папа сказал, что ему показалось, будто он чует, как она готовит на кухне кукурузную кашу с сыром – мамино фирменное блюдо, мое любимое. Однажды я слышала, как она что-то напевает без слов дальше по коридору, рядом со спальней. Что-то такое обыденное и простое, такое привычное и незначительное, что на мгновение все предыдущие недели показались просто кошмаром, будто теперь я проснулась и она жива. Смерть движется быстрее осознания.

Я выдыхаю воспоминания, крепко зажмуриваюсь, затем снова открываю глаза. «Никто больше не может этого видеть, – думаю я, в последний раз осматривая группу. – Никто…»

За исключением человека по другую сторону костра, спрятавшегося между двумя дубами.

Сэльвина Кейна.

Он смотрит вверх с таким выражением, будто что-то высчитывает. Он чем-то раздражен. Его острый взгляд тоже видит этот сгусток, то появляющийся, то исчезающий. Его длинные пальцы подергиваются, серебряные кольца поблескивают в тени. Неожиданно сквозь облака дыма, которые волнами и вихрями поднимаются над костром, мой взгляд и взгляд Сэльвина встречаются. Он вздыхает. Действительно вздыхает, словно теперь, когда существо-голограмма оказалось здесь, я вызываю у него скуку. Сквозь страх пробивается укол оскорбленной гордости. По-прежнему глядя мне в глаза, он быстро, резко дергает подбородком, и мое тело словно обвивает невидимый электрический заряд, который дергает меня назад, как веревка – подальше от него и от этого нечто. Меня тянет так сильно и быстро, что я едва не падаю. Губы Сэльвина двигаются, но я не слышу его.

Я сопротивляюсь, но невидимая веревка реагирует на это, и ощущение сдавливающей боли, пронизывающей тело, расцветает, превращаясь в одно слово.

Уходи.

Оно материализуется в голове, словно собственная мысль, которую я просто забыла. Команда прожигает мозг, отдается глубоко в груди, словно колокольный звон, пока не становится единственным, что я могу слышать. Она заполняет рот и нос одуряющими запахами – немного дыма, а затем запах корицы. Потребность уйти заполняет мой мир, пока ее давление не становится настолько сильным, что мои веки смыкаются.

Когда я снова открываю глаза, оказывается, что я уже повернулась в сторону стоянки. В следующий момент я уже иду прочь.

2

Уходи. Сейчас же.

Я ухожу. Немедленно.

Это кажется правильным. Хорошим. Даже наилучшим.

Дастин тоже идет рядом со мной.

– Пора идти. – Он трясет головой, словно не может понять, почему еще не ушел. Я обнаруживаю, что согласно киваю ему. Тор сказала нам уйти, и мы должны так и сделать. Мы уже вышли на присыпанную гравием дорожку. Еще несколько минут пройти среди деревьев, и покажется парковка.

Я спотыкаюсь о ветку, шарахаюсь в сторону, хватаюсь за ствол, чтобы не упасть, упираясь ладонями в зазубренную сосновую кору. Острая быстрая боль в уже пострадавших ладонях пробивается через пахнущее дымом «Уходи» и пряное «Сейчас же», пока слова не растворяются. Вместо того чтобы придавить меня тяжелым грузом, команда кружит вокруг моей головы, будто комар. Дастин давно ушел.

Я жадно глотаю воздух, пока мысли не становятся снова моими, пока я не получаю достаточно контроля над своим телом, чтобы ощутить, как промокшая от пота футболка липнет к спине и груди.

Воспоминания поднимаются, как пузыри в масле, медленные и неспешные, а потом взрываются красочной кинолентой.

Сэльвин. Его скучающее лицо. Его рот, выплевывающий в ночь слова, похожие на порыв холодного ветра. Эти слова заменяют мое желание остаться на его команду уходить. Его воля окутывает мою память о летучем существе и перемалывает его, превращая в кучку пыли и разрозненных образов, а затем перестраивает его в нечто новое: непримечательное пустое пространство над костром, в котором нет никакого существа. Но это новое воспоминание не кажется реальным: это тонкий, хлипкий слой, сплетенный из серебристого дыма, за которым остается конкретная, видимая правда.

Он дал нам обоим ложные воспоминания, но теперь я помню правду. Это невозможно…

Чей-то голос заставляет меня спрятаться за деревом.

– Только эти четверо. Остальные добрались до парковки. – Это Тор – блондинка, которая кричала на всех. – Можем быстро разобраться с этим? У меня встреча с Сар. Собирались выпить в Tap Rail.

– И Сар поймет, если ты задержишься. – Сэльвин. – Этот почти успел воплотиться. Мне пришлось стереть воспоминания тем двоим просто на всякий случай.

Я сдерживаю вскрик. Они по-прежнему тут, на поляне, в шести метрах от меня. Что бы они ни делали, они работают вместе. Я замечаю Тор и Сэльвина между деревьями. Они обходят костер, смотрят вверх. Мутный зеленый сгусток по-прежнему там, в небе, то появляется, то исчезает. Четверо регбистов, наверное, пьяны в хлам, поскольку только сейчас замечают, что им не хватает воздуха. Они садятся, тяжело дыша, с окровавленными лицами и растерянными взглядами. Один из них встает, но Сэльвин в мгновение ока оказывается рядом с ним. Его рука опускается на плечо парня, как наковальня, заставляя этого внушительного типа снова опуститься так резко и быстро, что я слышу, как его колени ударяются о землю. Парень кричит от боли, падает вперед на руки, и я сама едва подавляю крик.

– Эй, приятель! – кричит другой парень.

– Заткнись, – отрывисто произносит Сэльвин. Пострадавший парень пытается вырваться из его хватки, но тот без усилий удерживает руку, даже не глядя. Сэльвин не отрывает взгляда от блестящей штуки, которая движется у них над головами. Несколько раз болезненно вздохнув, регбист снова испускает стон.

– Остальные сюда, к нему. – Другие три парня молча переглядываются. – Сейчас же! – рявкает он, и трое быстро подбегают на четвереньках, чтобы сесть рядом с пострадавшим приятелем.

В эту секунду я понимаю, что у меня есть выбор. Я могу пойти искать Элис и Шарлотту. Элис наверняка с ума сходит от беспокойства. Я могу уйти, как и сказал мне Сэльвин. Я могу снова выстроить стену, на этот раз вокруг того, что происходит здесь, с незнакомыми мне студентами в университете, куда я только-только поступила. Я могу спрятать свое любопытство так же, как прячу Бри-После, так же, как прячу свою скорбь. Или я могу остаться. Если это не просто горе шутит надо мной, то что это? Пот струится по лбу, от него щиплет глаза. Я прикусываю губу, взвешивая варианты.

– Как только я уберу их с дороги, оно сбежит, – предупреждает Сэльвин.

– Да что ты говоришь? – сухо спрашивает Тор.

– Издеваться потом будешь. Сейчас время охоты.

Охота? Мое дыхание ускоряется.

– Горшок, чайник, черный. – Тор фыркает и тянется через плечо к чему-то, чего я не вижу.

Все варианты, которые у меня были, рассыпаются в пыль, когда из ниоткуда появляется серебристый дым. Он клубится, окутывая Сэльвина, словно живое существо, охватывает его руки и грудь, скрывает его тело. Его янтарные глаза светятся – буквально светятся, – как два солнца, а кончики его темных волос загибаются вверх, подсвеченные ярким сине-белым пламенем. Пальцы свободной руки сжимаются и разжимаются, словно тянут и скручивают сам воздух. Невозможно, но он становится еще более пугающим и прекрасным, чем был до того.

Серебряный дым материализуется и окружает парней. Они даже не моргают – потому что не видят его. Но я вижу. Сэльвин и Тор тоже.

Когда Тор делает шаг назад, я наконец понимаю, что у нее в руках: темная металлическая палка, изогнутая дугой. Она резко опускает ее, и та раскладывается, превращаясь в лук. Черт побери, лук.

Увидев ее оружие, спортсмены кричат и расползаются, как крабы.

Не обращая на них внимания, Тор берется за один конец палки и вытягивает из него серебристую тетиву. Отточенными движениями цепляет ее за другой конец. Проверяет натяжение. Тор, которая показалась мне чопорной и надменной, достает стрелу из спрятанного за спиной колчана и не глядя кладет ее на тетиву. Вдыхает и одним решительным движением натягивает лук, так что оперение стрелы оказывается у ее уха.

Один из спортсменов показывает на нее трясущимся пальцем.

– Что…

– Куда предпочитаешь? – спрашивает Тор, словно не слыша его. Видно, как напрягаются ее бицепсы и мышцы предплечья.

Сэльвин наклоняет голову, оценивающе глядя на существо.

– В крыло.

Тор целится.

– По твоей команде.

Мгновение.

– Сейчас!

Одно за другим стремительно происходят три события.

Тор выпускает стрелу. Сэльвин бросается к парням, широко расставив руки и бормоча слова, которых я не слышу. Парни встают. Выстроившись в линию, обходят костер и направляются в мою сторону.

Выпущенная Тор стрела пронзает мерцающий сгусток. На мгновение я вижу крылья в дыму, поднимающемся от костра. Когти. Удар – и существо корчится на земле, разбрасывая листья и грязь. Из него торчит половина стрелы. Что бы это ни было, оно не больше опоссума. И такое же злобное. Меня пробирает дрожь. Опоссум с крыльями.

Спортсмены подходят совсем близко, и я приседаю, когда они проходят мимо, чтобы меня не заметили. Кровь холодеет, когда я вижу их лица: приоткрытые рты, расфокусированные взгляды. Они словно под наркотиками.

Я что, выглядела так же?

Воздух пронзает скрежет, и мое внимание снова возвращается к Сэльвину и Тор. Шипение. Голос, будто металл скрежещет по металлу. «Мерлин…»

Я растерянно моргаю. Мерлин, в смысле, как в легендах о короле Артуре?

Сэльвин подходит к мерцающему существу, которое дергается, пронзенное стрелой Тор. Он вытягивает руку, и на кончиках его пальцев появляются острые, как иголки, лучи света. Он взмахивает кистью руки, и в землю вонзаются копья из света. Существо кричит – Сэльвин пригвоздил его к месту, как бабочку к картонке. Он глухо усмехается, и я вздрагиваю.

– Не просто какой-то там мерлин.

Существо снова шипит от боли и ярости:

– Королевский маг!

На лице Сэльвина появляется хищная ухмылка.

– Так-то лучше.

Мое сердце сбивается с ритма. Маг. Магия.

– Это просто мелкая тварь, Сэл, – морщится Тор, уже наложив на тетиву следующую стрелу.

– Какая бы маленькая она ни была, – возражает Сэльвин – Сэл, – ей здесь не место.

Существо снова пытается высвободиться. Хлопает крыльями.

Сэл цокает языком.

– Что ты здесь делаешь, маленький исэль?

Он произносит слово «исэль» с ударением на первом слоге – и с презрительной ухмылкой.

– Пронырливый легендорожденный! – Исэль фыркает. – Пронырливый преда… – Сэл наступает ногой ему на крыло. Сильно. Существо визжит.

– Хватит о нас. Почему ты здесь?

– Кормежка!

Сэл закатывает глаза.

– Да, мы заметили. Нашел себе искру агрессии и раздувал ее, пока не устроил настоящее пиршество. Так хотел нажраться, что даже не заметил нас, хотя мы были прямо под тобой. Но так далеко от кампуса? Ты слабое, ничтожное создание. Едва воплощенное. Тебе ведь явно было бы проще питаться там, поближе к твоим вратам?

С земли доносится ритмичный скрежещущий звук – оттуда, где лежит пригвожденный к земле исэль. Только спустя мгновение я понимаю, что существо смеется. Сэл тоже это слышит, его губы кривятся.

– Я что-то смешное сказал?

– Точчччно, – каркает исэль. – Очень смешшшное…

– Ну давай уже. Мы не собираемся тут болтать всю ночь, – предупреждает Сэл. – Или мне уточнить, что конкретно ты не будешь торчать тут всю ночь? Ты здесь умрешь – или ты и об этом не подумал?

– Не моиии врата, – хрипит существо.

Сэл стискивает зубы.

– В смысле не твои врата?

Тварь снова смеется. Это звучит диссонансно, неправильно. Сэл бросает быстрый взгляд на Тор. По-прежнему целясь в исэля, она качает головой, затем пожимает плечами. Они оба не знают, что это означает.

– Не мои врата. Не мои врата…

Без предупреждения Сэл резко сжимает пальцы в кулак. Светящиеся колья сдвигаются. Ярко вспыхивает свет, раздается крик, пробирающий до костей, и мерцающие очертания твари рассыпаются зеленой пылью.

Мои ноги приросли к земле. «Они обнаружат меня, – думаю я, – потому что я слишком испугана, чтобы убегать».

– Их может быть больше. – Тор убирает лук. Сэл задумчиво опускает голову. – Сэл?

Молчание.

– Ты меня слышишь?

Он резко поднимает взгляд на нее.

– Да, слышу.

– Так что, будем охотиться или нет, о королевский маг? – фыркает она.

Он поворачивается к лесу, в противоположную сторону от места, где прячусь я. Его спина и плечи сильно напряжены. Он принимает решение.

– Охотимся.

Он негромко произносит что-то, чего я не понимаю, и снова появляется серебристый дым. Он клубится вокруг костра, пламя вскоре гаснет, и поляна погружается во тьму.

– Выдвигаемся.

Я задерживаю дыхание, но Тор и Сэл не поворачиваются в мою сторону. Они углубляются в другую часть леса. Я жду, пока их голоса не удалятся совсем. Хотя уже не нужно бояться, что они меня найдут, уходит немало времени, чтобы взять под контроль дрожащие руки и ноги. Наконец Тор и Сэл точно уходят.

Мгновение тишины, затем другое, и снова начинают трещать сверчки. Я и не осознавала, что они смолкли.

С ветки у меня над головой тихо и неуверенно чирикает птица. Я сочувственно выдыхаю. Я почти уверена, что понимаю, как она себя чувствует: исэль – невозможный монстр, который каким-то образом кормится от людей, но Сэльвин – это нечто большее… нечто худшее.

Все живое в лесу пряталось от него.

Я стою там еще мгновение, по-прежнему застыв на месте, а затем бегу. Я бегу сквозь тени со всех ног, не оглядываясь назад.

3

Выбежав на открытое пространство, я замедляю шаг. Все мысли о невозможном исчезают.

Ночное небо освещают вспышки синего и красного света, ужас, тяжелый и горький, сдавливает живот. Патрульная машина шерифа округа Дарем стоит на стоянке, мои друзья рядом с ней. Они рассказывают что-то помощнику шерифа, который записывает все в блокнот.

Шарлотта и помощник замечают мое приближение. Белый мужчина лет сорока захлопывает блокнот и опускает руку на пояс, словно напоминая мне, что убегать бесполезно. Я не могу не заметить пистолет у него в кобуре.

Элис выглядывает из-за него – тихая тень со склоненной головой. Волосы падают ей на лицо густой черной завесой, скрывая его. От этой картины у меня щемит сердце.

Когда я подхожу к машине, помощник шерифа смотрит на Шарлотту.

– Это твоя подруга?

Она кивает, а затем продолжает что-то быстро объяснять и извиняться.

Я подхожу к Элис и осматриваю ее.

– Ты в порядке? – Она не отвечает и не смотрит мне в глаза. Я касаюсь ее плеча, но она отшатывается подальше от моих пальцев. – Элис…

– Теперь, когда мы все собрались… – растягивая слова, произносит помощник шерифа. Испустив протяжный страдальческий вздох, он подходит к водительской дверце патрульной машины – уверена, он специально тянет время, – и прислоняется к капоту. – Мисс Симпсон, вам выносится предупреждение. В следующий раз выпишу вам штраф. Мисс Чен и мисс… – Он выжидательно кивает в мою сторону и поднимает бровь.

Сглотнув, я ощущаю, как колотится сердце.

– Мэтьюс.

– Ага… – Он кивает на заднее сиденье патрульной машины. – А вы обе со мной.

Элис сидит рядом со мной, руки дрожат у нее на коленях. Я смотрю на светящиеся синим часы в патрульной машине. 22:32. Мы едем по темной пустой дороге, ведущей к кампусу, уже десять безмолвных минут. Мы обе никогда раньше не ездили в полицейских машинах. Здесь пахнет кожей, оружейным маслом и еще чем-то острым и мятным. Мой взгляд цепляется за круглую черно-зеленую жестянку с жевательным табаком Skoal Classic Wintergreen в подставке для стакана между двумя сиденьями. Фу. За металлической сеткой, разделяющей задние и передние сиденья, виднеется пыльный ноутбук, прикрепленный к центральной консоли. Под ней свалены в кучу какие-то электронные приспособления с извивающимися проводами, переключателями и шкалами. Помощник шерифа, на форме которого написана фамилия «Норрис», возится с радиоприемником, пока из трескучего динамика не раздается припев Sweet Home Alabama.

Мне шестнадцать. Я достаточно бдительна. Я слышала истории от дядей и двоюродных братьев – да даже от папы – об облавах и задержаниях. Я смотрела видео в Интернете. Сидя в машине, я вспоминаю эти картины, и сердце начинает гулко колотиться. Не знаю, найдется ли в этой стране хоть один темнокожий, который со стопроцентной уверенностью сможет сказать, что чувствует себя в безопасности рядом с полицейским. Не в последние несколько лет. А возможно, и никогда. Может, кто-то где-то есть, но я уж точно таких не знаю.

Элис сидит неподвижно и прямо, как доска, пристально глядя в окно на бесконечную стену проносящихся мимо темных деревьев. Сидящий впереди Норрис постукивает большими пальцами по рулю и тихонько подпевает: «Боже, я иду к тебе домой…»

– Элис, – шепчу я. – Кое-что случилось.

– Я с тобой не разговариваю.

– Ну же, – шепчу я. – Там, у костра, там было… – Боже, я даже не знаю, с чего начать. – Похоже, там была драка…

– Прекратить болтовню, – приказывает помощник шерифа. Я ловлю в зеркале его взгляд. Он поднимает бровь, словно говоря: «Ну, рискни же, скажи что-нибудь». Я опускаю глаза и отвожу взгляд.

Через несколько минут Норрис заговаривает сам.

– Каролинский, значит. Мой сынок подавался туда пару лет назад – и не прошел. Трудно туда попасть. И дороговато.

Ни я, ни Элис не знаем, что на это сказать.

– Как вы все это проворачиваете?

Мы обе молчим. Проворачиваем что? Как проходим туда или как оплачиваем? Элис отвечает первой:

– Стипендия.

– А ты, подружка? – Норрис ловит в зеркале мой взгляд. – Полагаю, как малоимущая?

Элис застывает, а у меня волосы на затылке встают дыбом. Я не его подружка, и мне не стыдно получать финансовую помощь, но он спрашивает не об этом. «Позитивная дискриминация?» – как бы говорит его понимающая ухмылка.

– За хорошую учебу, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы, хотя это в любом случае не его дело.

Он усмехается.

– Как же.

Я выдыхаю, ощущая волну бессильной ярости. Пальцы впиваются в бедра, напряжение сковывает меня из-за всего, что я хочу, но не могу сказать сейчас.

Через несколько минут машина замедляет ход. Мы по-прежнему далеко от кампуса, здесь нет перекрестка, нет никаких других автомобилей, просто прямая двухполосная дорога, подсвеченная фарами патрульной машины. Затем я вижу, почему Норрис остановился. Две фигуры вышли из-за линии деревьев на другой стороне дороги. Когда он подъезжает ближе, включив фары на полную, они прикрывают глаза поднятыми руками. Норрис останавливается рядом с ними и опускает стекло.

– Поздновато для прогулки.

– Норрис, да?

Когда я слышу этот голос, кровь отливает от моего лица.

Плечи помощника шерифа напрягаются.

– Кейн. – Его взгляд скользит влево. – Морган. Простите. Не узнал вас.

Элис наклоняется к окну, чтобы получше рассмотреть тех, кого я знаю как Сэльвина и Тор. Пронырливых легендорожденных.

– Я заметил, – мягко произносит Сэл. Он наклоняется, и я смотрю вперед с невозмутимым видом. Краем глаза я замечаю, как его взгляд на секунду останавливается на мне, а затем перемещается на Элис. Его внимание заставляет меня нервничать.

– В каньоне заблудились?

– Ага, – соглашается Норрис. Немного помолчав, он откашливается. – Есть какие-то поводы для беспокойства?

Сэльвин выпрямляется.

– Больше нет.

– Рад слышать.

Норрис улыбается напряженно. Нервно.

Норрис знает. Он знает.

– Это все? – сухо спрашивает Сэл. Если Норрис и оскорблен, что ему, помощнику шерифа округа Дарем, взрослому мужчине, буквально приказывает подросток, он этого не показывает.

– Просто отвожу этих двоих обратно в кампус.

Сэл уже идет дальше по дороге, не обращая внимания на нас.

– Продолжайте движение.

Продолжайте движение. Не просьба. Не предложение. Приказ.

Остатки чувства безопасности, которое я еще могла испытывать, находясь в этой машине, испаряются от этих трех слов. Вне зависимости от того, каким властям подчинен помощник шерифа, эти два подростка старше его по званию.

Норрис отдает честь Тор, и она направляется следом за Сэлом; затем он трогается с места и едет дальше по дороге к кампусу. Через минуту он снова включает радио и начинает напевать себе под нос. Набравшись смелости, я оборачиваюсь как можно аккуратнее, чтобы посмотреть назад.

Тор и Сэл исчезли.

Рядом со мной Элис снова откидывается на сиденье. Я не пытаюсь еще раз заговорить с ней. Если я раньше не знала, что сказать, то теперь точно не знаю – я видела, как представитель власти общается с так называемыми легендорожденными. Остаток поездки я провожу, обдумывая то, что сказала Элис ранее, и в итоге испытываю одновременно облегчение и ужас. Облегчение – поскольку не сказала в присутствии Норриса ничего, что показало бы, будто я знаю, что на самом деле случилось в карьере. Ужас – поскольку я увидела то, чего не должна была, и, если Сэльвин Кейн захочет что-то предпринять на этот счет, помощник шерифа Норрис не станет ему мешать.

Всю дорогу до кампуса в голове крутятся три мысли, которые сливаются в единый поток: Магия. Здесь. Существует.

Норрис высаживает нас перед «Старым Востоком» – историческим зданием, в котором живут студенты программы раннего обучения. Мы молча поднимаемся в нашу комнату на третьем этаже. Элис переодевается в пижаму и отправляется спать, не пожелав мне спокойной ночи. Я растерянно стою посреди комнаты, не зная, что делать.

На стороне комнаты, которая принадлежит Элис, на полке над столом в ряд выстроились фотографии в рамках – ее брат, сестры и родители на каникулах в Тайване. Ее родители сразу заявили, что будут забирать ее из общежития каждую пятницу, чтобы она могла проводить выходные дома, в Бентонвиле, но это не помешало ей украсить комнату так, будто она живет здесь постоянно. Сегодня днем она повесила на стену несколько постеров с актерами романтических комедий и протянула над кроватью двухметровую гирлянду.

На моей стороне фотографий нет. И постеров тоже. Вообще никаких украшений. Дома мне было невыносимо больно ходить по комнатам, где я провела детство, и видеть в них фотографии матери – живой и улыбающейся. Я даже спрятала ее безделушки. Любые ее вещи разрывали мне сердце, так что, когда пришла пора переезжать в Чапел-Хилл, я мало что взяла с собой. Все, что у меня здесь есть, – несколько пластиковых коробок с книгами и канцелярией, чемодан с одеждой, любимые кроссовки, ноутбук, телефон и небольшая коробка с косметикой.

После того, что случилось сегодня, все это выглядит как артефакты из другого мира – мира, где магии не существует.

Она существует. Здесь.

К потоку мыслей присоединяются еще три слова. Мерлин. Королевский маг. Легендорожденные.

Я не надеюсь заснуть, но все равно забираюсь в кровать. Детское воображение сталкивается с адской реальностью, свидетельницей которой я сегодня стала. Когда я была маленькой, мне нравилась сама идея о магии, вроде той, что можно встретить в «Перси Джексоне» или «Зачарованных». Иногда магия казалась мне инструментом, который мог бы сделать жизнь лучше. Иногда средством сделать невозможное возможным.

Но реальная магия означает, что существуют твари, которые питаются людьми. Тихий голосок внутри подсказывает, что, если легендорожденные охотятся на этих тварей, значит, они хорошие. Должно быть так. Но когда ночь сменяется ранним утром, этот голосок смолкает. К моменту, когда я засыпаю, в ушах эхом отдается другое: вопль боли парня, которого Сэл заставил встать на колени; невнятное бормотание Дастина, когда он шел к стоянке; и визг уничтоженного Сэлом исэля.

4

Меня будит голос Элис.

– В чем дело? – со стоном спрашиваю я. Меня затягивает в сон, и я не хочу сопротивляться.

– Вставай! – Элис уже одета, она стоит, скрестив руки на груди и отставив ногу в сторону. – Декан звонил. Мы должны быть у него через пятнадцать минут!

Сердце сжимается в груди, а мысли мечутся. Сэльвин. Существо. Поездка домой с Норрисом. Магия. Это все по-настоящему. Погодите – декан тоже знает? Он тоже в сговоре с Сэльвином и Тор, как и полиция? Я сглатываю, ощутив прилив паники.

– Из-за чего?

Она с упреком смотрит на меня.

– А ты как думаешь? – У меня уходит целая минута, чтобы осознать, о чем она говорит. Исключать будут. Нас. Одним движением я встаю и выбираюсь из кровати. На лице Элис смесь гнева и беспокойства. Повернувшись на месте, она выходит из комнаты. – Я пойду. Не задерживайся.

Дверь с хлопком закрывается.

Я хватаюсь за телефон и нахожу сообщение, пришедшее от Шарлотты поздно ночью.

«БОЖЕБОЖЕБОЖЕ!! Черт, черт!! ПРОСТИТЕ, пожалуйста!! Копы никогда, НИКОГДА не приезжали на вечеринку в карьере! Напишите, когда получите!!!!»

В игнор.

Затем пропущенный звонок и голосовое сообщение с неизвестного номера с кодом округа Оранж и университетским префиксом. Мне звонили из деканата.

Я мечусь по комнате в поисках чистой одежды. Через несколько минут я уже выхожу, спешу по коридору, спускаюсь по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Я нажимаю на ручку входной двери и сбегаю по каменным ступенькам крыльца.

Справа от меня студенты выстроились в длинную очередь на мощенной кирпичом площадке вокруг Старого колодца. Они ждут возможности сделать глоток, чтобы заполучить немного удачи в первый день занятий. Дальше тянется газон, усеянный старыми деревьями и низкорослыми кустарниками, за которыми виднеется памятник какому-то стороннику Конфедерации.

Перейдя улицу, быстрым шагом прохожу между корпусом, который называется «Юг», и старинным зданием «Театра игроков». Как только я прохожу мимо них, мне открывается живописный вид на Полк-плейс – главный двор университета. В этот момент возникает ощущение, будто весь кампус площадью семьсот акров уставился на меня.

Со всех сторон стоят учебные корпуса, соединенные сложной сетью мощенных красным кирпичом тропинок, которые разделяют двор на части и пересекаются друг с другом, будто сеть. Сотня зевающих ошалевших студентов пересекает двор, будто перелетные птицы в небе. Некоторые ориентируются в кампусе по памяти, уткнувшись в телефоны. Другие идут парами или группами, срезая дорогу через газон по направлению к столовой, чтобы позавтракать перед началом занятий в восемь утра. Облака, типичные для раннего утра в конце лета, затягивают небо приглушенно-серой пеленой, а листья кажутся насыщенно-зелеными.

Наверное, это всего одна десятая территории кампуса, но я столько ни в одном учебном заведении не видела. Мне не сразу удается сориентироваться. Я просматриваю карту кампуса на телефоне и пускаюсь бегом сквозь низко висящий над землей туман и мокрую от росы траву к зданию «Студенческих и академических служб».

Сознание подбрасывает мне образы прошлой ночи, будто темные, сбивающие с толку конфетти. Мне хочется рассказать обо всем Элис, но поверит ли она, что я видела парня с золотыми глазами, который использует магию, чтобы гипнотизировать студентов, и девушку, которая носит с собой лук и стрелы в заднем кармане? А что насчет помощника шерифа – а может быть, даже всего полицейского отделения, – который явно знает правду и помогает держать ее в тайне? Элис не видела исэля, но она видела, как Сэльвин разговаривал с Норрисом. Возможно, она признает, что это был нетипичный разговор между полицейским и подростком, но согласится ли она вместе со мной броситься с берега ненормального в бескрайний непостижимый океан совершенно ужасного?

– Мисс Мэтьюс, мисс Чен, пожалуйста, садитесь.

Декан Маккиннон выглядит, как бывший игрок в американский футбол: его широкие плечи натягивают швы синей полосатой рубашки, застегнутой на все пуговицы. Я благодарна, что он быстро предложил нам сесть. Я выше его по меньшей мере на пару сантиметров даже в балетках, и это не считая волос, уложенных в высокий узел. Тем, кто старше меня, часто некомфортно, когда наши глаза находятся на одном уровне.

Иногда мне хочется превратиться в кого-то более удобного.

Он обходит стол и усаживается на свое место. Через окно кабинета проникает солнечный свет, он отражается белым, синим и золотым от серебристой таблички с именем, которая стоит на ближайшем к нам крае стола из красного дерева. Декан открывает файл на компьютере и начинает проматывать его, а мы сидим и ждем. Волосы декана коротко острижены у висков и уже начали седеть – словно раньше времени. Как будто работа с тысячами студентов ускоренно состарила его. Наверное, так и есть. Возможно, я одна из таких.

Элис рядом со мной сидит неподвижно, словно штык проглотила, но я покачиваю коленом в ожидании. Я мысленно сочиняю речь под названием «Не выгоняйте нас», еще с того момента, как лифт поднял нас на второй этаж административного здания. Я не собираюсь возвращаться в Бентонвиль. В особенности после того, что я видела прошлой ночью.

Декан открывает рот, собираясь заговорить, но я его опережаю.

– Мистер Маккиннон…

– Доктор Маккиннон, мисс Мэтьюс. – Его голос звучит так строго, что я на мгновение забываю продуманную речь. Он складывает пальцы домиком. – Или декан Маккиннон. Я заслужил свою должность. – Элис нервно ерзает на стуле, сжав губы в тонкую линию.

– Да, конечно. – Я замечаю, как мои интонация и акцент меняются, подстраиваясь под декана. – Декан Маккиннон. Прежде всего, я хотела бы сообщить вам, что это была моя идея уйти с территории кампуса той ночью, Элис ни при чем…

Декан Маккиннон смотрит своими синими глазами то на нее, то на меня, а потом мягко перебивает меня снова:

– Вы приковали мисс Чен к себе наручниками, чтобы заставить ее пойти с вами?

Я переглядываюсь с Элис. Она наклоняет голову, словно говоря: «Заткнись, Бри!»

– Нет.

– Хорошо.

Он открывает другой файл, и на экране компьютера появляются мои данные и студенческое удостоверение. Он проматывает их не глядя.

– Потому что мы не занимаемся обучением студентов, которые не умеют думать самостоятельно. Хотя учебные успехи мисс Чен блестящие – практически идеальные на самом деле, – если она настолько покорна, что готова последовать за кем-то, рискуя исключением, я начну сомневаться, стоит ли ей на самом деле здесь находиться.

Элис делает резкий вдох. Я была бы не прочь пнуть этого человека.

Декан Маккиннон откидывается в кресле и испускает долгий вздох.

– Вы превосходные ученики, иначе не попали бы в число тех тридцати, кого приняли на программу раннего обучения. Для студентов вашего возраста, впервые столкнувшихся с жизнью без присмотра, делать ошибки вполне типично. К счастью, шериф округа Дарем облагодетельствовал вас устным замечанием, а не протоколом. Следовательно, я не планирую исключать вас. Считайте это вашим первым и единственным предупреждением.

О, слава богу. Мы обе облегченно вздыхаем.

– Однако. – Во взгляде декана Маккиннона мелькает что-то острое. – У вашего грубого нарушения правил учебной программы и пренебрежения вашим собственным письменным согласием выполнять эти правила будут последствия. – Я открываю рот, но он взглядом заставляет меня замолчать. – После этой встречи я позвоню вашим родителям, а также вы обе будете отчитываться перед наставником в течение всего семестра. Наставником станет студент второго курса программы раннего обучения, который добился успеха, принимая более удачные решения.

Я открываю рот от удивления, чувствуя, как жар поднимается к затылку.

– Нам не нужны няньки.

– Похоже, – произносит декан Маккиннон, подняв бровь, – нужны.

– Спасибо, декан Маккиннон, – говорит Элис ровным голосом.

– Вы свободны, мисс Чен.

Мы обе встаем, но он жестом приказывает мне остаться.

– Мисс Мэтьюс, минутку.

Желудок ухает вниз, словно брошенный в пучину якорь. Зачем ему говорить со мной наедине? Элис задерживается на несколько секунд, и наши глаза встречаются. Затем она выходит, и дверь с тихим щелчком закрывается за ней.

Декан рассматривает меня, постукивая пальцами по столу в наступившей тишине. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Сердце колотится все сильней, пока я жду, что он скажет. Знает ли он, что я видела? Знает ли он о легендорожденных?

– Помощник шерифа Норрис сообщил, что вы… дерзко вели себя с ним прошлой ночью.

Я невольно открываю рот.

– Дерзко? Я едва пару слов ему сказала. Это он сам…

Декан Маккиннон поднимает ладонь, заставляя меня замолчать.

– У неуважения к представителям закона нет оправданий. Никаких оправданий для вашей дерзости.

– Я не…

– Я закончу, если позволите, – говорит он. Я стискиваю зубы, а руки, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки. Элис пассивная, а я неуважительная? Раскаленная добела ярость поднимается внутри, доходит до сердца, до сжатых челюстей. – К счастью, я объяснил помощнику шерифа Норрису, что вы сейчас переживаете трудный период и попали в новую среду, которая, – он по-отечески улыбается мне, – отличается от той, к которой вы привыкли.

К чему я привыкла? Мысли бешеным вихрем крутятся в голове. Сначала коп-расист, потом декан, который верит ему, не давая мне шанса объясниться, а теперь…

– Ваша мать является…

– Являлась, – на автомате поправляю я его, в то время как мозг пытается осмыслить резкие повороты этого разговора.

Он наклоняет голову.

– Являлась. Разумеется. Ваша мама была уважаемой выпускницей своей кафедры. Она была успешной студенткой: патенты на процессы биохимического тестирования, новаторские работы по почвоведению. Я не знал ее лично, но мы вместе учились в Каролинском университете.

Мне хочется, чтобы руки перестали дрожать, и я медленно вдыхаю. Он застал меня врасплох, но я умею защищаться. Я закрываю глаза и представляю, как стена поднимается передо мной вверх, вверх, вверх.

– Я просто хотел сказать, что сочувствую вашей…

Я открываю глаза.

– Она не потеряна, – выпаливаю я.

Декан Маккиннон сжимает губы.

– Элис Чен – образцовая студентка. Но вы, мисс Мэтьюс? С наследственностью вашей матери, вашими баллами и аттестатом – я бы сказал, что у вас есть потенциал стать блестящей студенткой.

Я не знаю, что на это сказать. Я не знаю, можно ли назвать меня блестящей. Я знаю, что моя мама была блестящей, и я знаю, что я – не она. Декан переводит взгляд на дверь у меня за спиной.

– Наставник, назначенный вам, свяжется с вами сегодня. Вы свободны.

Я выскальзываю за дверь. От расстройства и унижения у меня кружится голова. Элис, неподвижно сидящая на скамейке в конце коридора, вскакивает на ноги. Я подхожу ближе и вижу ее покрасневшие глаза и следы от слез на лице. В дрожащих пальцах она держит смятую салфетку, скручивая ее в подобие веревки.

– Элис, – начинаю я, оглядываясь на дверь декана. – Ты не поверишь, что там случилось. Я так зла…

– Ты зла?! – выдыхает Элис. – А ты думаешь, как я себя чувствую?

Я вздрагиваю, сбитая с толку от ее ярости.

– Нас не выгоняют. Это хорошо.

– Это нехорошо! – Она прикрывает рот рукой, подавляя всхлип, который вырывается из самой глубины ее груди.

Я протягиваю руку к ее плечу, но Элис отступает так, чтобы мне было не достать.

– Я…

– Прошлой ночью все не было хорошо! – Ее голос эхом отражается от стен пустынного административного здания, от перегородок между рабочими местами и кафельного пола. – Нас почти исключили. Мои родители кишки бы мне выпустили, если бы это случилось. Мне и так достанется после того, как он им позвонит!

По ее лицу снова текут слезы.

– Я понимаю, но…

– Не всем удается получать хорошие оценки, ничего не делая, как тебе, Бри. Некоторым из нас приходится упорно трудиться. Мне пришлось упорно трудиться, чтобы сюда попасть. Это была моя мечта с тех пор, как… с самого начала! И ты это знала.

Я поднимаю руки.

– Извини! Мы больше не будем уходить из кампуса.

– Хорошо.

Я качаю головой.

– Но в каком-то смысле я рада, что мы это сделали, ведь в этом университете происходит кое-что реально странное. Прошлой ночью там был этот парень…

– Ты серьезно пытаешься сменить тему прямо сейчас? – Элис делает шаг назад. – Чтобы рассказать мне про парня?

– Нет! – восклицаю я. – Ты меня не слушаешь…

– Так вот почему ты так себя ведешь? Из-за парней? Теперь учеба для тебя – это просто большая вечеринка? – Ее глаза расширяются, а голос становится холодным, словно она только что застала меня за воровством или списыванием. – Вот в чем дело, да? Вот почему ты записалась на те курсы.

Я моргаю.

– Какие…

Она горько смеется.

– «Английский 105: Композиция и риторика»? Да ладно, Мэтти! Ты во сне доклады пишешь, ты никогда не готовишься к выступлениям и все равно получаешь отличные оценки. «Биология 103: Введение в растения Пьемонта»? Твоя мама была ботаником! Я ничего не говорила раньше на этот счет, но теперь все ясно. Ты записалась на занятия, где сможешь отсиживаться, ты почти все пропустила мимо ушей на экскурсии по кампусу, а теперь мы влипли из-за тебя. Ты просто приехала потрахаться, да?

Стыд расцветает в животе. Стыд и немалая доля смущения. Мне самой не казалось, что я выбрала курсы, чтобы отсиживаться. Может быть, они не такие трудные, как другие, но просто находиться здесь – уже непросто. Поддерживать стену, скрывать существование Бри-После. А теперь еще и магия. Следом за стыдом тут же приходит и гнев, сжигающий стыд в огненном вихре. Элис даже не знает о Бри-После. Элис вообще ничего обо всем этом не знает!

– Тебя не заставляли ехать на карьер, – резко отвечаю я. – Ты могла отказаться.

Элис тяжело вздыхает.

– Ты все лето так себя вела. Словно ничто не имеет значения. Я не могла отпустить тебя одну с Шарлоттой Симпсон!

– Так что, теперь ты тоже моя нянька?

– После прошлой ночи ясно, что тебе без няньки не обойтись. Если ты… – Она останавливается и отводит взгляд, крепко стиснув зубы, сдерживая слова, которые собиралась произнести.

Я развожу руками.

– Говори уже, что собиралась, Элис.

Она отворачивается.

– Мы подали документы, когда твоя мама была еще… Я понимаю, что для тебя все изменилось. Я пытаюсь понять, но если ты не хочешь здесь находиться, если ты не собираешься относиться к этому всерьез, то, может, тебе лучше поехать домой.

Мне будто отвесили пощечину. Я чувствую, как под веками скапливаются горячие слезы.

– Домой? Куда именно? Вернуться, чтобы снова стать девочкой-у-которой-умерла-мать в маленьком городке сплетников?

Каролинский университет был нашей мечтой.

Элис смотрит на меня, и по ее глазам я понимаю: за последние двадцать четыре часа она уже успела представить, как делает все в одиночку. Без меня.

Внутри растет стена. Я позволяю ей стать настолько высокой и широкой, что мне не видно ее краев. Преграда так надежно встает на свое место, что все мышцы моего лица одновременно застывают. Я представляю плоскую непроницаемую поверхность и чувствую, как мой взгляд тоже становится плоским и непроницаемым.

– Моя очередь. А как насчет того, чтобы повзрослеть и перестать винить меня за свои решения?

Элис отступает назад, и боль в ее голосе ранит в самое сердце.

– Бри, я не знаю, кто ты сейчас.

Она смотрит на меня еще некоторое время, а затем наклоняется, чтобы взять свои вещи. Я не могу пошевелиться, не могу заговорить.

Мне остается лишь смотреть, как она уходит.

5

Гнев, который пронизывает меня, настолько силен, что я чувствую его вкус.

Я успеваю пройти половину пути до «Старого Востока», прежде чем останавливаюсь и перевожу дыхание. Я стою на краю Полк-плейс, и мне кажется, будто все тридцать тысяч студентов Каролинского университета единой волной переходят двор, направляясь на первое в семестре занятие.

Раньше мы с Элис говорили о программе раннего обучения как о великом приключении, которое мы сможем пережить вместе. Теперь, глядя на всех остальных студентов, которые целеустремленно расходятся по корпусам, я чувствую, что здесь сама по себе. Хитрый горький голос доносится из темного угла: «Возможно, так и надо было. Одним воспоминанием о Бри-До меньше». Я сглатываю, ощутив тихое удовлетворение, но оно никуда не девается. Прямо сейчас одиночество кажется… правильным.

В кармане вибрирует телефон. Сообщение с неизвестного номера.

«Привет, Бриана! Это Ник Дэвис. Декан Маккиннон дал мне твой номер, чтобы мы могли начать сегодня. Хочешь встретиться после занятий?»

А вот и нянька. Я смахиваю сообщение. Затем телефон вибрирует снова. Звонок. Когда я вижу имя на экране, у меня сдавливает горло, но я все равно отвечаю.

– Привет, папа.

– Привет, моя студентка.

Голос у папы теплый и знакомый, но мой пульс ускоряется. Успел ли декан ему позвонить?

– Это еще не настоящий университет, папа.

Я сажусь на каменную веранду за одной из массивных библиотечных колонн, спрятавшись от взглядов прохожих.

– Но это настоящий кампус, – возражает он. – И я заплатил за обучение реальные деньги.

Проклятье. Тут мне ответить нечего. Я сказала Норрису правду: я получила награду за отличную учебу. Мои родители не богаты, но они хорошо умели копить. И все же той небольшой суммы, которую они собрали на оплату обучения, не хватило бы, чтобы оплатить бакалавриат, не влезая в кредиты. Единственная причина, по которой папа смог заплатить за два года раннего обучения, не влезая в долги, заключалась в том, что награда за успешную учебу позволила уменьшить эту сумму вдвое. Он не распространяется на этот счет, но я понимаю: он сделал ставку на то, что вложения в раннее обучение сейчас помогут мне поступить в университет позже, а может быть, даже получить стипендию. Я морщусь, по-прежнему переживая из-за того, что Элис сказала о выбранных мной курсах.

– Пожалуй, так и есть, – бурчу я.

– Угу-угу, – он усмехается. – Как твоя первая ночь в настоящем общежитии?

Папа не силен в подтекстах. С ним что ты видишь и слышишь, то и получаешь. Если бы ему позвонил декан, он бы уже дал мне это понять. Ясно и четко. Я тихо вздыхаю.

– Первая ночь здесь? Тихая, – вру я. Мне это не по душе, но мне сегодня все не по душе.

Я жду следующего вопроса, и он звучит как по расписанию.

– Не видела других афроамериканцев?

В старшей школе единственные темнокожие ученики были на год старше меня. Тихий мальчик по имени Эрик Роллинс и девочка Стефани Хендерсон. Когда мы проводили время вместе, белые ребята всегда нервничали, будто их это как-то странно будоражило. Все остальные темнокожие, кого я знала, были либо родственниками, либо прихожанами церкви, до которой нужно было ехать через два городка. В Каролинском университете было больше темнокожих, чем в Бентонвильской старшей школе, в этом я была уверена. Это была одна из причин, почему я подала документы сюда.

– Пока нет. Я еще не побывала ни на одном занятии.

– Что ж, тебе нужно общение. Когда у тебя первое занятие?

– В десять.

– Позавтракала?

– Не голодна. – Я вспомнила, что последний раз ела перед тем, как мы отправились на карьер.

Папа хмыкает. Я представляю, какое у него при этом выражение лица: рот изгибается, его уголки опущены вниз, густые темные брови нахмурены, все морщины на его темно-коричневом лице хмурятся одновременно.

– Аппетит по-прежнему то есть, то нет?

Я не отвечаю. Я пока не готова соврать еще раз. Он вздыхает. Он говорит медленно, осторожно, так что его ричмондский акцент становится незаметен.

– В книге написано, что, если ты не чувствуешь голода или не ешь, это физический симптом переживания утраты.

Я знала, что он упомянет книгу. У меня перед глазами звучит ее название: «Отпустить: утрата, любовь и потеря». Я зажмуриваюсь, пытаясь воссоздать стену.

– Я ем. Просто сейчас не голодна.

– Дорогая, пока тебя нет рядом, мне нужно, чтобы ты заботилась о себе. Ешь, отдыхай, получай оценки, заводи новых друзей. Если ты будешь закрываться, вернешься домой. Мы же так договорились, верно? – Теперь я сама хмыкаю, и его голос словно обретает острые края. – Прости, что? Я, кажется, не расслышал. Мы же договорились. Верно?

– Верно, – бормочу я. Мы действительно договорились. Он знал, что дома я чувствую себя ужасно, поэтому он отпустил меня, но предусмотрел запасной план. – Папа, я очень ценю, что ты спросил, правда. Но я в порядке. Быть здесь… – Страшно. Одиноко. Хаотично. – Мне на пользу.

– Малышка… – От едва заметной дрожи в папином голосе у меня стискивает грудь. – Ты постоянно говоришь, что ты в порядке, но то, что с нами происходит… Я тоже это чувствую. Я понимаю, что это и правда тяжело.

– Все в порядке, папа, – выдавливаю я. Смотрю на веранду под ногами, мое зрение то расплывается, то снова становится резким.

– Ладно, – вздохнув, говорит он. – Что ж, попробуй немного поесть перед занятиями, ладно, дорогая?

– Попробую.

Пауза.

– С чего мы начинаем?

Я крепко сжимаю телефон у уха. Эту фразу мы говорим, когда одного из нас переполняют чувства.

– С начала.

– Умница моя. Поговорим позже.

Когда я вешаю трубку, меня трясет. Я дышу прерывисто, жар подбирается к шее. Я упираюсь локтями в колени и прижимаю ладони к глазам. Вот почему я уехала. Я люблю папу, но его слова пронзают мою стену насквозь, превращая ее в ничто. Его скорбь заставляет мои собственные эмоции вырываться на поверхность, как землетрясение, оставляя меня беззащитной перед…

– Нет, – шепчу я, уткнувшись в ладони. – Нет-нет-нет. – Но уже слишком поздно: воспоминания накатывают, поглощая меня.

Острый запах больничного антисептика. Горькая желчь в горле. Дешевая мягкая древесина подлокотника, в который я впиваюсь ногтями.

Моменты той ночи крутятся вокруг меня, подобно урагану, заслоняя мир вокруг. Память утаскивает меня из настоящего в прошлое, одно чувство за другим, пока я не оказываюсь в обоих местах одновременно, в обоих временах…

Голубая сойка насмешливо посвистывает, сидя на дереве надо мной.

Пронзительный писк систем жизнеобеспечения дальше по коридору.

Часы на башне бьют девять.

Глубокий ровный голос полицейского. «Шоссе 70, около восьми… скрылся с места происшествия…»

Знакомое, пугающее, всепоглощающее – как только это воспоминание приходит, я уже не могу сбежать. Остается только позволить ему продолжаться…

Медсестра выходит. Полицейский смотрит ей вслед. Он вздыхает. «Сочувствую вашей потере…»

Уже почти все.

Затем мы встанем, он пожмет руку папе, и мы поедем домой – без нее. Я буду всхлипывать, раскачиваться на месте и ждать, чтобы эта ужасная ночь закончилась…

Но не на этот раз.

Я охаю, когда с резким щелчком высвобождается новое воспоминание, словно айсберг в океане откалывается от ледника.

Серебристый значок на нагрудном кармане сверкает. Фигура полицейского мерцает. Его голубые глаза смотрят на меня, потом на папу. Его тонкие сжатые губы бормочут неслышные мне слова. Слова втекают в комнату. Холодный ветер проносится по моему сознанию…

Воспоминание обрывается так же резко, как возникло.

– Но этого не было… – Произнеся эти слова, я тут же понимаю, что это неправда.

Во второй раз за двадцать четыре часа в моем сознании борются друг с другом два противоречивых воспоминания одновременно.

Я крепко зажмуриваюсь. Память об исэле в карьере никуда не делась, когда ее скрыл мутный серебристый дым ложных образов. Правда, скрытая под ложью Сэльвина.

Теперь новые воспоминания о больнице сражаются со старыми, пока наконец ложь не растворяется.

Сэльвин и тот полицейский. Они оба произносили какое-то заклинание. Оба подчиняли мое сознание своей воле.

Я резко открываю глаза.

Впервые я увидела магию, когда умерла мать.

Мое первое занятие, английский в корпусе «Гринлоу», проходит как в тумане. Я не помню, как туда дошла. Я сижу на задней парте. Вопросы вращаются по кругу в моей голове.

Был ли тот полицейский в больнице таким же, как Сэл? Мерлином? Королевским магом? Насколько велика сеть легендорожденных? Почему я запомнила то, что Сэл пытался заставить меня забыть? Почему я только сейчас вспоминаю то, что случилось тогда? Какие еще воспоминания забрал тот полицейский? Ее убило это? Сколько я на самом деле знаю о смерти мамы?

Я теряю счет времени. Преподаватель что-то говорит. Я ничего не записываю.

Мой телефон вибрирует.

«Бриана. Мне позвонили Чены, а потом декан. Выход за пределы кампуса? Проникновение на чужую территорию? Полиция? Позвони мне НЕМЕДЛЕННО».

Папин гнев едва считывается, но я заставляю себя написать ответное сообщение.

«Мы отделались предупреждением. Сейчас я на занятии. Можем поговорить позже?»

«Ты скрыла это от меня, когда мы разговаривали. Умолчание – это тоже ложь».

«Я знаю, папа. Я позвоню тебе после ужина».

«Непременно позвонишь!»

Два часа спустя занятия заканчиваются. Я прохожу сквозь толпу, словно призрак, расфокусировав взгляд и глядя внутрь себя.

Кампус, который казался огромным и устрашающим, теперь выглядит тесным и клаустрофобическим. Деревья заслоняют газон, словно завесы, за которыми скрываются тайные истины. Возвышающиеся над ним дубы – стражи, следящие за каждым нашим словом. Я снова выпадаю из времени, сидя на скамейке, – настолько сильно, что подпрыгиваю от неожиданности, когда телефон вибрирует снова.

«Привет, Бриана! Это снова Ник. Надеюсь, твой первый день проходит хорошо! Мое последнее занятие кончается в 17:30. Хочешь встретиться за ужином?»

В игнор.

Когда заканчивается второе занятие, я не могу отделаться от одной мысли, засевшей в сознании как заноза.

Кто-то использовал магию, чтобы скрыть, что на самом деле случилось в ту ночь, когда умерла мать, и я этого так не оставлю.

6

С чего мы начинаем? С начала.

Что ж, к ужину у меня уже складывается набросок плана. В шумной столовой я занимаю стол и жую сэндвич, набирая сообщение единственному человеку, у которого могут быть какие-то ответы.

«Привет! Нас не исключили».

Ответ приходит мгновенно. Шарлотта из тех, кто не выпускает телефон из рук, никогда не ставит его на беззвучный, никогда не включает режим «не беспокоить».

«ДАААаааа! Но серьезно, мне правда жаль, из-за меня вас чуть не выперли!! Мне прям отстойно от этого».

Мне должно быть стыдно, что я использую ее чувство вины в своих целях, верно?

«Все в порядке. Вечеринка была сумасшедшая. Так много разных людей».

«РЕАЛЬНО! Кто-то донес на этих спортсменов! Им придется посидеть на скамейке запасных всю первую игру, а еще они закон нарушили!»

«Вот хрень!

(Я не разбираюсь в футболе, но подобная грубость кажется мне подходящим ответом.)

А что это за девица кричала, чтобы все уходили? Высокая блондинка, с хвостом?»

«Виктория Морган. Кличка Тор. Девушка с наследством».

(Она добавляет несколько эмодзи с опущенным вниз пальцем.)

«А что с ней не так?»

«Ее папа и дедушка, и черт знает кто еще в стародавние времена учились в Каролинском. Пару лет назад ее семейка пожертвовала столько бабок бизнес-школе, что в их честь переименовали здание. Старые деньги, старые добрые друзья. Приходят богатые наследнички, получают черт знает какие оценки и уходят четыре года спустя на перспективную стажировку и тепленькую вакансию».

Старые деньги, старые добрые друзья. Почему я не удивлена? Это же Юг. Тесные группы, лояльность в цене, сложившиеся сети, много ресурсов. Держу пари, для легендорожденных самое то.

«А что насчет парня, с которым она была?

(Я подбираю характеристики, которые кажутся наиболее… разумными.)

Темные волосы. Сердитый. Желтые глаза».

«ТАМ БЫЛ СЭЛЬВИН КЕЙН?!?!? И я пропустила?!!! Он никогда НИ НА КАКИЕ вечеринки не ходит. Боже, боже, он такой классный».

Поток эмодзи: улыбающаяся рожица с высунутым языком, поднятые руки, сотня, поцелуй.

Меня передергивает. Мне не кажется, что Шарлотта добавила бы эмодзи поцелуя, если бы видела, как Сэл рычит, будто лев, и едва не ломает кому-то колени одной рукой. Она пишет мне снова, прежде чем я успеваю ответить.

«Но Сэльвин разве не с Тор?»

«Нет! Они всегда будто вот-вот поцапаются».

Все верно. Это любому видно.

«Я никогда не видела, чтобы они даже РАЗГОВАРИВАЛИ друг с другом. Они из разных кругов, дорогая. Даже не близко! Он на последнем курсе программы раннего обучения, как я, а Тор старшекурсница».

Я усиленно соображаю. Значит, легендорожденные избегают друг друга на публике, но действуют согласованно, оказавшись наедине. Организованно. Они упомянули врата на территории кампуса. Это там они обычно охотятся? Если Сэл скоро закончит программу раннего обучения, значит, его возраст все же можно определить – ему восемнадцать.

«Мне пора. Сегодня вечеринка в братстве «Сигма»! Пойдешь?»

«Не. Декан уже записал меня в свой сраный список».

К моменту, когда я доедаю ужин, солнце уже село, и по темнеющему небу протягиваются полосы темно-красного и жженой охры. Я выхожу на улицу, ощущая густой влажный воздух, погрузившись в мысли.

– Бриана Ирен Мэтьюс!

Я застываю, а затем медленно поворачиваюсь, чтобы выяснить, что это за скотина окликает кого-то полным именем прилюдно, чтобы привлечь внимание.

Прислонившись к стене, как раз рядом с выходом, стоит высокий светлокожий парень со взъерошенными соломенными волосами и самыми синими глазами, которые я когда-либо видела. Он выглядит, будто сошел с обложки рекламной брошюры университета: невозможно яркий и радостный, в обычных джинсах и синем худи с символикой университета. Когда он смеется, это звучит тепло и искренне.

– Вот это я понимаю, убийственное выражение лица!

– Хочешь стать моим сопровождающим? – рявкаю я.

Он улыбается, одной ногой отталкивается от стены и шагает ко мне.

– Тебя сложно отловить. – Он поднимает на меня взгляд, словно что-то обдумывая. – А еще это невежливо – весь день читать сообщения и не отвечать на них.

Прикрыв веки, я бурчу:

– А, ты нянька.

– А ты, значит, ребенок? – Широко раскрыв глаза, я вижу, что Ник Дэвис стоит прямо передо мной и в его глазах искрится едва сдерживаемое веселье. Он по меньшей мере сантиметров на десять выше меня, а это, я вам скажу, кое-что, хотя, раз он учится на втором курсе программы раннего обучения, значит, он всего на год старше. Он явно не похож телосложением на знакомых мне семнадцатилетних. Широкими плечами и узкой талией он напоминает мне олимпийского гимнаста.

Я разворачиваюсь, намереваясь уйти. Этот парень не входит в мой план. Ни в его начало, ни в середину, вообще никуда.

– Бриана, подожди! – Ник бежит следом за мной. – Я провожу тебя до общежития.

– Бри. И спасибо, не надо.

Когда он догоняет, до меня доносится запах кедра и кондиционера для белья. Конечно, он хорошо пахнет.

– Бри, сокращенно от Брианы. – Его улыбка с ямочками, наверное, изображена на плакате в каком-нибудь кабинете стоматолога. – Буду рад тебя проводить. Взаимное обучение и все такое, – говорит он без тени сарказма. – Как говорит декан, ты склонна забредать куда-нибудь ночью и случайно оказываться на заднем сиденье полицейской машины?

Я вздыхаю и ускоряю шаг, но он догоняет меня, не теряя ни секунды.

– Как ты меня нашел?

Он пожимает плечами.

– Попросил у декана Маккиннона твое расписание и фото. – Он поднимает руку, прежде чем я успеваю возразить. – Личную информацию обычно не выдают студентам, но согласие, которое подписывают, поступая на раннее обучение, дает такое право наставникам, помощникам и другим лицам, выполняющим подобные функции. Я узнал, когда у тебя заканчиваются занятия. Решил, что после этого ты двинешь ужинать, а затем прикинул, сколько ты простоишь в очереди в «Ленуаре», как быстро найдешь столик и как быстро поешь в это время дня. Мне осталось только явиться сюда и подождать снаружи у выхода, ближайшего к «Старому Востоку».

Я останавливаюсь, открыв рот от удивления. Он ухмыляется – его это явно веселит, и он доволен собой.

– Значит, ты меня преследуешь?

Он прижимает руку к груди, будто я ранила его.

– Вовсе нет, я просто умный! И я действовал в соответствии с прямыми указаниями декана Маккиннона – вступить в первый контакт с тобой сегодня. – Голубые, как океан, глаза на загорелом лице внимательно рассматривают меня, а от его понимающей улыбки к ушам поднимается волна тепла. – И отлично рассчитываю время. Ты явилась через пять минут после того, как я пришел.

– Быть умным и преследовать людей – не взаимоисключающие качества.

– О, я согласен. – Он трет подбородок. – Наверное, где-то есть диаграмма Венна на этот счет или график прямой пропорциональной зависимости…

Я издаю стон.

– По определению это означает, что ты используешь свой ум во зло.

Ник наклоняет голову.

– Верно. На самом деле на двух уровнях. – Он поднимает палец. – Использование сообразительности, чтобы кого-то преследовать, и, – он поднимает второй палец, – использование сообразительности, чтобы изобразить соотношение между сообразительностью и преследованием.

Я открываю рот, закрываю его, поворачиваюсь и иду прочь. Он идет следом.

Несколько минут мы идем молча, а вечер обтекает и окружает нас. Я оглядываюсь назад. Ник ступает легко, словно танцор: длинные шаги, прямая осанка. Когда мои глаза поднимаются к его лицу, я вижу, как в уголке его губ прячется улыбка. Я резко отворачиваюсь.

Через минуту он заговаривает снова. Его голос раздается у меня за спиной, и в нем звучит любопытство.

– Так ты прыгнула с обрыва? Там, в карьере?

– Нет.

– Что ж, – задумчиво произносит он, – с попаданием в кабинет декана в первый учебный день не сравнить – думаю, это рекорд, так что поздравляю, – но опыт вполне неплохой. Обрыв не очень высокий, а прыгать довольно весело.

Я поворачиваюсь лицом к нему, невольно удивившись.

– А ты сделал это?

Он усмехается.

– Ага.

– Но разве ты не любимчик декана?

Он поводит плечом.

– На бумаге у меня все отлично.

Несколько минут спустя мы доходим до перекрестка, где дорожки расходятся в разные стороны, как спицы колеса. Он ступает рядом со мной, и мы вместе идем по правой дорожке, ведущей к «Старому Востоку». Сверчки и кузнечики гудят вдалеке.

Интересно, вернулась ли Элис в нашу комнату. Мы ссорились и раньше, много раз, но так – никогда. Никогда у меня не оставалось такого чувства холода. Я вспоминаю взгляд Элис – сердитый и презрительный. Последним человеком, кто так меня отчитывал, была мама. Почему у меня так хорошо получается причинять боль тем, кого я люблю? Причинять им столько боли, что они кричат, ругаются мне в лицо.

– Декан Маккиннон сказал, что ты поступила вместе с подругой.

У него хорошая интуиция. Пугающе хорошая.

– Элис. Она всегда хотела попасть сюда.

Он меряет меня взглядом.

– А ты нет? – Я моргаю, не зная, как ответить, и он принимает мое молчание за ответ. – Тогда зачем ты здесь?

– Я отличница.

Он бросает на мое лицо быстрый оценивающий взгляд.

– Разумеется, – бормочет он. – Но это о том, как ты попала сюда, а не почему. Никто не поступает на раннее обучение просто ради учебы.

Я фыркаю.

– Скажи это Элис. Она будет в шоке.

– Уходишь от ответа. Вижу. – Его внимательные глаза скользят по мне, будто он видит мои внутренности и хочет от нечего делать их изучить. Никакой спешки. Не обращай внимания. Просто покопаюсь у тебя внутри. – Декан Маккиннон попросил меня рассказать тебе о требованиях к студенческой активности, поскольку несколько групп в кампусе начинают набирать участников в первые недели занятий. Уже попалось что-нибудь по душе? – Я совершенно забыла об этой части программы. Ник замечает выражение моего лица и прикрывает рот ладонью, пряча ухмылку. – Ты даже не знаешь, что такое студенческая группа?

– Могу догадаться, – рычу я. – Клубы. Профессиональные организации для тех, кто собирается получать степень по праву или медицине. Не знаю… студенческие братства и сестринства?

– В целом так, – говорит он, – только студенты с раннего обучения не могут вступать в братства. Несовершеннолетние в сообществах, известных вечеринками и пьянством? Ну уж нет. Какой родитель согласится отправить свое драгоценное несовершеннолетнее дитя в Каролинский, если будет думать, что днем мы изучаем органическую химию, а по ночам хлещем пиво из бочонка?

– А ты в какое вступил? Чтобы мне знать, куда не соваться.

– Второй отвлекающий вопрос. В клуб крикета.

– Крикет. В стране баскетбола и футбола?

Он пожимает плечами.

– Я знал, что это выбесит папу.

Что-то сжимается в моем сердце, сильно и остро.

– М?

– Мой папа – здешний выпускник. Теперь профессор психологии.

– И он хочет, чтобы ты занимался чем-то, кроме крикета?

– Ага. – Ник запрокидывает голову и рассматривает ветви деревьев, нависающие над дорожкой. – Чтобы пошел по его стопам.

– Но ты не собираешься заниматься этим чем-то?

– Не-а.

– Почему же?

Он опускает взгляд и смотрит мне в глаза.

– Я не стану делать что-то просто потому, что мой отец этого хочет.

Внезапно, совершенно иррационально, боль в сердце превращается в нечто более агрессивное.

– Он просто хочет поддерживать связь.

Ник фыркает.

– Уверен, что так и есть, но мне все равно.

Я останавливаюсь на дорожке и поворачиваюсь к нему.

– Тебе не должно быть все равно.

Ник тоже останавливается. И теперь отвечает мне так же, как раньше я ему.

– М?

– Да, – настаиваю я.

Мы смотрим друг другу в глаза, карие и синие, и между нами происходит что-то неожиданное. Веяние дружбы, капелька юмора.

– А ты настойчивая, – отмечает он и улыбается.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому просто иду дальше.

«Старый Восток» появляется перед нами – желто-бежевое кирпичное здание с непримечательными одинаковыми окнами по бокам. По его виду не скажешь, что ему уже почти двести тридцать лет – самое старое здание государственного университета в стране.

Не знаю, почему меня напрягает, что Ник не хочет поддерживать отношения с отцом. Мы только встретились, едва знаем друг друга, и он не обязан в подробностях рассказывать мне о своей жизни. Это не должно меня волновать.

Но волнует.

Презрение и зависть переплетаются и пронзают мне желудок, как зазубренные когти. Я хочу направить их на этого Ника, чтобы он понял, что я думаю о том, как он впустую тратит такую роскошь: один из его родителей жив, и он может восстановить связь с ним. Я поворачиваюсь к нему, слова вертятся у меня на языке, но тут замечаю вспышку неземного света вдалеке, где-то у него за плечом.

Магия Сэльвина была дымом и клубящимся серебром. Это пламя, пульсирующее в небе над деревьями, тлеет неоново-зеленым.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Спортивная команда, представляющая Университет Северной Каролины. (Прим. пер.)

Вернуться