Кэтнисс Сяо
Аромат смерти

Katniss Hsiao

BEFORE WE WERE MONSTERS

Copyright © 2022 by Katniss Hsiao (蕭瑋萱)

Published by agreement with INK Literary Monthly Publishing Co., Ltd.

c/o The Grayhawk Agency Ltd. in association

with Agentstvo Van Lear LLC

© Голыбина И. Д., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Смерть. Письмо любви

к моим родителям

Это история человека, падающего с пятидесятого этажа.

Пролетая мимо очередного этажа, он повторяет мантру, успокаивая себя:

Пока все хорошо…

Пока все хорошо…

Пока все хорошо…

Но самое главное – не падение, а приземление.

Матье Кассовиц. Ненависть

Люди и места в романе

Люди

Уборщики на местах преступлений:

Иви Ян: девушка из Мяоли, живущая в Юньхэ, уборщица, которую арестовывают за убийство Джиджи Чан и которой чувствительное обоняние помогает найти убийцу (убийц)

Чун Кайи, босс: основатель компании «Следующая остановка», занимающейся уборкой на местах преступлений (или самоубийств)

Пол Тсоу: бухгалтер в «Следующей остановке», лучший друг Чун Кайи

Андре: долговязый коллега Иви

Твиг: застенчивый коллега Иви

Ширли: еще одна коллега Иви, с которой та конфликтует

Консультанты Иви:

Кэндис Фан: парфюмер

Ховард Хсу: адвокат и бывший парень Иви

Чэн Чуньчинь, он же Тройной Че: знаменитый серийный убийца и наставник Иви

Следователи:

Чэнь Минчи: молодой детектив, напарник Ляо

Ляо Шифэн: полицейский средних лет, лейтенант, напарник Чэня

Дорогие покойники:

Ханс Ян: младший брат Иви, мальчик из Мяоли, который умер у себя дома

Уэйн Чэн: юноша из Чанхуа, который умер у себя в квартире в Ваньлуне

Джиджи Чан: девушка из Юлиня, которая умерла у себя в квартире в Чжунхэ

Места

Районы Тайбэя:

Нэйху: в нескольких милях к северу от других районов и южных пригородов, северный пригород, где находится офис Кэндис Фан

Ваньлун: район, где Уэйн Чэн снимал квартиру, к востоку от Юньхэ, через реку Цзинмэй

Ваньхуа на китайском или Бангка на тайваньском: неблагополучный район, где живет Чэн Чуньчинь, к северу от Юньхэ, через реку Цзинмэй

Южные пригороды Тайбэя,

технически районы Нового Тайбэя:

Юньхэ: к западу от реки Цзинмэй, на другом берегу от «Следующей остановки», где Иви Ян и Ховард Хсу снимают квартиры

Чжунхэ: дальше за Юньхэ к западу, где снимала квартиру Джиджи Чан

Южные города:

Мяоли: небольшой город в центральном Тайване, где родилась Иви Ян

Чанхуа: город еще меньше и еще южнее, где родился Уйэн Чэн

Юньлинь: город еще меньше и еще южнее, где родилась Джиджи Чан

Часть I
Уборка

Пролог

– Киты, – сказал ты.

Я посмотрел на море, но ничего не увидел.

– Отсюда их не разглядишь. – Мне пришлось повысить голос, чтобы перекричать ветер.

Ты расстроился, и я не знал, как тебя утешить. Поэтому просто стоял рядом на берегу. Перед нами было море, а за нашими спинами – поле цветущих мискантусов[1]. Новый порыв ветра пронесся по морю и всколыхнул траву. Он просвистел у меня в ушах, царапнул щеку, едва не сбив с ног. «Пусть дует», – подумал я.

– Идем, – сказал ты.

«Куда?»

Я не спросил этого вслух, просто глядел, как ты снимаешь обувь и скользишь по каменной стенке, а потом перебираешься через бетонный тетрапод. Шагаешь по песку, стараясь сильней впечатывать в него стопы, словно хочешь, чтобы песок проник в твою кожу.

Я спешу за тобой, пытаюсь идти по твоим следам. Следы мягкие и влажные, песок едва слышно поскрипывает, когда я наступаю на него, и это похоже на отголосок моря в раковине. Я не сразу понимаю, что ты идешь не по прямой. Ты по дуге забираешь к кромке воды.

Без колебаний шагаешь в море. Говоришь, что оно общается на языке песка и волн, словами, которые рассыпаются в брызги, стоит им прозвучать. Человеку никогда не понять их.

Волны бьются о твои ноги, заставляя пошатываться. Капли морской воды смешиваются с каплями пота на твоей шее и сверкают под солнцем. Ветер пахнет солью, и кажется, будто все оттенки серого в мире задышали вдруг живыми красками.

Но я решаюсь только намочить ступни. Когда ледяная вода касается их, отскакиваю на песок. Слишком холодно. Песок липнет к моим пальцам.

Волна набегает и отступает: только что ты был на самом краю моря, а теперь посреди него, словно всегда являлся его частью. Разбитый, но целый – вот каким ты мне кажешься. Я могу распознавать твои чувства, но не более того. Так прибой обнимает лодку, но не может ее удержать. Одной любви недостаточно.

– Куда отправляются люди после смерти? – спросил ты в один сумрачный вечер, когда нам нечем было заняться и когда единственными, с кем мы могли поговорить, были мы сами. Стоило тебе открыть рот, как слова хлынули потоком, будто прорвало дамбу на море, и оно пролилось кровью, или будто ты был на километр под водой, и воздух, вырывавшийся у тебя изо рта, булькал, устремляясь кверху.

Я не ответил.

Многие люди верят в карму, и, если она существует, возможно, есть дневник вроде этого, а может, письмо, лежащее где-нибудь в потайном отделении письменного стола или платяного шкафа. Станешь ли ты думать обо мне в этом будущем? О том, через что мы вместе прошли? О тех днях бездумного, головокружительного наслаждения и о ветре по ночам?

Если да, то ты, наверное, поймешь, как я грустил в тот день, когда принял решение убить тебя.

Когда понял, что из-за тебя у меня есть о чем плакать.

1

Иви Ян распахнула глаза только для того, чтобы понять: веки – единственная часть тела, которой она может пошевелить осознанно. После ночи на боку спина онемела, а ноги и руки были как парализованные. Она прерывисто задышала. Когда ей удалось перекатиться на спину, ощущение стало таким, будто на нее навалилось что-то громоздкое и липкое, засасывающее в себя, дюйм за дюймом: позвоночник, грудную клетку, соски. Медленно и неуклонно нечто затягивало ее в глубины древнего океана.

Казалось, что вода хочет ее поглотить. Иви сопротивлялась изо всех сил. От усилий легкие запекло. По коже пробежал холодок. Страх наполнил каждую клеточку тела, до самого костного мозга.

В комнате был другой человек.

Туманная фигура стояла в углу. Женщина. Иви захотелось закричать, закрыть глаза, но ничего не получилось. Она была словно труп – только в сознании. По крайней мере, так она описала это чувство врачу, который кивнул и ответил своим обычным: «Не беспокойтесь, скоро вам станет лучше. Уже становится. Просто расслабьтесь». Потом выписал рецепт и вежливо, хоть и немного поспешно, попросил медсестру записать Иви на следующий прием.

Фигура уставилась на дрожащую Иви, тело которой отказывалось подчиняться мысленным приказам. Девушка заставила себя сосредоточиться, сконцентрироваться на гортани, попытаться издать хоть какой-то звук. Ощутив, как затрепетали крошечные мышцы в глотке, она сумела испустить стон – словно старик на смертном одре.

«Ну же, Иви, давай! – выкрикнула она про себя. – Просыпайся!»

Фигура заморгала, но начала приближаться.

От нее пахло углем.

Сквозняк пробился в щель между створкой и оконной рамой, пошевелив бежевую портьеру. Свет зимнего полудня пробился сквозь ткань и упал на часы возле кровати, на циферблате которых красовалась трещина и не хватало секундной стрелки. Если потрясти часы, было слышно, как она позвякивает внутри.

Время превращалось в игрушку у нее в руках.

Реальность постепенно обретала форму. Время и пространство возвращали свое значение, дополняя друг друга. Они переплетались со всем, существовавшим под солнцем. Иви мигнула – раз, потом другой. Кровь побежала по венам, и она смогла медленно пошевелить затекшими пальцами, запястьями, руками – будто к ней возвращалась телесная память. Поднесла ладони к глазам и осмотрела их, словно видела впервые. Разглядывала их жадно и одновременно пугливо, как если б только они доказывали, что она действительно существует.

С трудом попыталась сесть, как ребенок, который только осваивает эту науку. Надо было заново учиться всему на свете.

Иви сделала осторожный вдох. Как обычно, он отозвался острой болью.

Сердце отчаянно колотилось в груди. Пыталось вырваться наружу и напомнить владелице, что она еще жива. Трясущимися руками Иви схватила часы, чтобы узнать, сколько времени.

– Сейчас одиннадцать тридцать семь, утро, – заговорила девушка нараспев, – и я только что проснулась. Я в постели, у себя дома. Меня зовут Иви Ян.

Она сделала глубокий вдох.

Судорожные припадки учащались – и продолжались с каждым разом все дольше. Тем не менее каждый был столь же ужасен, как самый первый. Иви отставила часы, сбросила с себя одеяло и опустила ноги на пол. Он вполне мог быть из сухого льда: плитка безжалостно обжигала холодом.

«Чертова зима…»

Ноябрь на севере Тайваня был серым, сырым и пронизывающе студеным, нагоняющим тоску, как всегда.

«Проклятье!»

Она не могла отыскать тапочки. Ногами разбрасывая смятые носовые платки, пластмассовые контейнеры и груды одежды, прокладывала себе путь в ванную. Хрустнули в упаковке «Спайси Читос», к подошве прилипла сырная крошка. Иви отряхнула ее и оглядела комнату в поисках заколки для волос, похожей на зуб акулы.

Посмотрев на себя в зеркало, она поняла, что ноябрь в Тайбэе – не единственное унылое зрелище.

Ее глаза были красными, а мешки под ними – почти синими. На лице читалась предельная усталость. Слизистая отзывалась жжением при каждом вздохе. Иви расчесала сыпь на шее до крови и теперь сковырнула подсохшую болячку. Потерла виски, и с них хлопьями посыпались частички кожи. Ей всего двадцать восемь, а кожа уже ни к черту.

У нее были высокие скулы и точеные черты – без единой плавной или округлой линии. Но в этой остроте таилась странная красота. За последние несколько лет Иви превратила себя в поджарого шакала, без единого грамма жира. Некогда просто худые, ее щеки теперь запали. Термобелье, некогда облегавшее тело, висело. Невысокая, метр шестьдесят, и стройная; из тех, кого не заметишь в толпе. И тем не менее с какой-то внутренней свирепостью, как у опытного хищника.

Ополоснув лицо горячей водой, девушка наконец почувствовала себя прежней. Будто в ванне выдернули пробку или прочистили трубу.

Мокрые волосы прилипли к щекам и к шее за ушами, поэтому Иви автоматическим жестом подхватила с вешалки полотенце и промокнула их. Дрожа, пробежала в комнату, чтобы набросить куртку, валявшуюся на диване, себе на плечи. И только тут заметила, что оставила телевизор включенным.

«…Как только молодые косатки набираются достаточно сил, чтобы сопротивляться прибою, они начинают учиться охоте. Сперва тренируются на водорослях. Но хотя водоросли качаются с волнами, они не могут уплыть, спасаясь от нападения, поэтому вскоре молодняк переключается на живую добычу. – Рассказчик с поставленным голосом сделал паузу для пущего эффекта. – Такой, например, как эта морская корова, устроившаяся на пляже слишком близко к воде. Косатки стаей подходят к берегу и ждут – словно серферы, ловящие волну. С волной они выбрасываются на пляж, стараясь схватить морскую корову и утащить за собой…»

Им удалось ее ухватить. Но пока еще не убить.

Морская корова поплыла в открытый океан, и стая молодняка окружила ее, преследуя.

«Узнай свою добычу. – Иви как будто услышала шепот косатки. – Изведай течения и глубины. Выиграй время. Не дай себя отвлечь».

Ей захотелось остановить море, не дать ему излиться в ее комнату, но она не смогла отыскать пульт от телевизора под грудой одежды на диване. По крайней мере, ей удалось выловить мобильный из щели между подушкой и подлокотником.

«…Косатки – это жестокие и умные хищники, охотящиеся стаей. Они убивают даже своих, если те представляют угрозу для их семьи». Море пульсировало у нее внутри, вместе с кровью. «Но даже самые безжалостные убийцы могут испытывать скорбь. Недавно на острове Ванкувер в Канаде люди стали очевидцами того, как самка косатки по кличке Талекуа, что на языке чероки означает “достаточно двух”, несколько дней носила на спине тело своего мертвого детеныша…»

Иви поежилась и потерла нос. Телефон завибрировал. Из глубин экрана всплыло лицо Ховарда Хсу. Она сбросила звонок и скользнула по ледяному полу на кухню.

На столе валялось с десяток стеклянных бутылок. Гудели фруктовые мошки, привлеченные остатками белой жидкости на дне одной из них, которую она забыла сполоснуть. В миске лежала манту – паровая булочка, – выглядевшая напрочь засохшей. И бог с ней. Иви подняла крышку кастрюли на плите. Внутри было нечто липкое, невнятное. Возможно, остатки мисо-супа – теперь уже не поймешь. Иви взяла ложку, поднесла к носу. Вакамэ[2], бесцветные и плесневелые. Она помедлила секунду, прежде чем понюхать их.

В холодильнике было пусто, в доме никакой еды. Иви оглядела мусор, валявшийся в гостиной. Может, попросить Твига зайти и помочь с уборкой? А какой сегодня день? Четверг или пятница? Она не была уверена. Телефон снова завибрировал одной непрерывной трелью. Вспомни черта… На этот раз она ответила на звонок.

– Привет, ты просила позвонить, если будет работа, – зашептал Твиг ей в ухо. – Есть кое-что в Ваньлуне, через реку от тебя. Квартира, тридцать пиньиней[3], на третьем этаже в старом жилом доме. Тело уже увезли. Адрес…

Внезапно его голос прервался. Послышался фоновый шум и заговорил другой мужчина, точнее, не заговорил, а прокричал:

– Я тебя разве не предупреждал, что ей нужен отдых? А? По-твоему, с нее недостаточно, что ли?!

Девушка уже хотела ответить, когда говоривший обрушил свой гнев на нее:

– Привет, Иви! Слушай меня: если попытаешься взять эту работу, если хоть нос высунешь из квартиры, я тебя к чертовой матери уволю! Даже не думай показываться там! Я прикажу Ширли с Твигом запереться от тебя!

Не дожидаясь ответа, он повесил трубку. Как всегда, все за всех решил.

«…Такая скорбь по своему потомству кажется почти человеческой, что крайне нехарактерно для кита-убийцы…»

Талекуа медленно плыла по морю – воплощение горя меж поблескивающих на солнце волн, которые продолжали изливаться в комнату.

Иви не могла больше оставаться здесь – ни на море, ни у себя в гостиной. Она оделась: водолазка под куртку, джинсы под спортивные штаны, шерстяные носки под замшевые ботинки цвета хаки. Схватила ключи с фигуркой кита на брелке и выскочила за дверь.

2

Ноябрьское небо было угнетающе серым. Безжизненное солнце блекло отражалось от жестяных крыш и железного сайдинга. Казалось, всем вокруг некуда податься и нечего делать; люди будто таяли и растворялись день за днем, обреченные на распад и разложение.

Хмурая осень подошла к концу, но зима выглядела не менее безнадежной. Она тоже пассивно выжидала, пока истечет ее время. «Хотя бы дождя нет», – подумала Иви. Это лучшее, на что можно надеяться в Юньхэ, южном пригороде Тайбэя. Пешеходы молча двигались мимо нее. Часа в четыре все станет иначе: родители прикатят на скутерах и будут жать на гудки, продавцы леденцов станут свистеть в свистульки, а дети – кричать и суетиться. Иви не желала быть частью этого.

Она жила на Льюхе-Маркет, среди путаницы улочек и переулков, которые рано или поздно приводили к темному тоннелю крытой пешеходной аллеи, где торговали едой и вообще всем, что только можно покупать и продавать. Если аллея была изломанным хребтом рынка, то улочки и переулки – его уродливыми конечностями. Будучи частями единого целого, они как-то умудрялись существовать отдельно друг от друга.

Железная дверь первого этажа с грохотом захлопнулась за ней. Дверь была такая же старая и обшарпанная, как и весь жилой дом, с проржавевшим замком, который срабатывал, только если хлопнуть изо всей силы. Иви подергала ручку, потом быстро устремилась по тротуару к своему мотоциклу, припаркованному у фонарного столба.

Несмотря на сходство с мультяшным медведем из-за нескольких слоев одежды, ее знобило. Иви сунула руки в карманы куртки и втянула шею в ворот водолазки.

Работа была совсем недалеко от дома. Извилистая улица Дракона, за углом от центрального морга Тайбэя, представлялась идеальным местом для фирмы, наживающейся на смерти. Иви жила через мост оттуда, в паре автобусных остановок, и могла бы добраться на транспорте, без суматохи и толчеи. Но люди, занимающиеся работой вроде той, которая у нее, редко ездили на автобусах. Она подошла к своему старому черному 125-кубовому «Уайлд Вулфу», поправила зеркала, дважды проверила, что до упора застегнула молнию на куртке, и подышала на ладони. Потом открыла багажник и вытащила оттуда шлем и кожаные перчатки, готовясь к самому суровому зимнему испытанию: мосту.

Расстегнувшаяся подбородочная лямка ударила по щеке, и тут же жалящий ветер проник под шлем, кусая за лицо и увлажняя глаза, и под куртку, надувая ее парусом. Минуты тянулись, словно века, но все-таки мост Иви преодолела, после чего прислонила мотоцикл к электрическому столбу рядом с 50-кубовым скутером «Литтл Лэмб», выдвинув подножку. Сняла шлем и оставила его на сиденье. Потом прошла в неприметное здание с облупившимся розовым фасадом.

Стены лифта украшали два плаката, призывавшие звонить в «Следующую остановку».

«Знаете кого-то, кто не может убрать за собой?»

И:

«У квартиры с плохой репутацией не обязательно будет низкая цена».

В остальном они были одинаковые: силуэты двоих людей, целующихся на фоне заката, с адресом и телефоном в самом низу.

Неужели их босс считает, что «Молли-Мейд»[4] рулит? Ужасные рекламы до сих пор бросались ей в глаза и внушали отвращение. Эта пара была их очередным вариантом – и, пожалуй, самым мерзким.

«Следующая остановка» специализировалась на уборке в местах преступлений. «Устраняла последствия драмы, избавляя хозяев от травмы», – как выражался босс. «Мы сделаем так, что ваша квартира будет как новая, так что вы и ваши близкие, живые и мертвые, смогут перевернуть страницу и начать новую главу».

Почему он назвал фирму «Следующая остановка»? Босс объяснял, что название на английском выглядит «международным» и потому привлекает наиболее широкую клиентуру. «Какая разница», – думала Иви. Босс привык быть изворотливым – жизнь заставила.

Первые пять этажей занимал похоронный дом «Истинная доброта» – компания, в которую босс тоже инвестировал, но напрямую в управлении не участвовал. Его главным детищем являлась «Следующая остановка». Она находилась на подземном этаже. Иви нажала кнопку «В1», и меньше чем через пять секунд металлическая кабина выплюнула ее в совсем другое пространство.

Офис походил на пещеру. Открыв стеклянные двери и ступив внутрь, посетитель оказывался перед деревянной консолью с позолоченной курильницей для благовоний. Поднимающийся вверх дымок привлекал внимание к гигантскому свитку «Милость Будды»[5], с золотыми буквами на черном фоне, длиной не меньше трех метров. Мешочки с драгоценными камнями – или цветными кристаллами, – свисали на красных нитях по углам потолка. Слишком напоказ, по мнению Иви.

Справа расположились четыре рабочих стола. Иви швырнула сумку на свой. На нем практически ничего не было: ни растений в горшках, ни записок, ни книг, ни бумаг, ни ручек. Только ярко-голубая чашка с нарисованной на ней морской черепахой, которая показывала миру средний палец и говорила: «Лучше не трогай!»

Помимо свитка, стены покрывал пестрый ковер из рисунков, фотографий и газетных вырезок, поэтому, несмотря на размеры, офис казался захламленным. Медная чаша и зеркало багуа стояли строго по фэншуй. Возможно, босс в свободное время общался исключительно со стариками, а может, успел в юности покуролесить, потому что с годами становился все более суеверным. Даже нанимал духовного наставника, чтобы под Новый год провести обряд экзорцизма[6]. С другой стороны, возможно, он относился к тем людям, которые боятся упасть, достигнув определенных высот. Иви возмущали многие правила и требования, но с суевериями смириться было сложнее всего.

– Что ты тут делаешь?

Она вошла в кухню, открыла холодильник, отвернула крышку с пакета молока и присосалась к нему, как зверь, измученный жаждой. Твиг поежился, глядя на нее.

– Насчет молока… – Он уставился на пустую картонку, которую она бросила в раковину, словно ожидал, что Иви пустит побеги или покроется мхом.

Она облизнула губы, вытерла рот и еще раз оглядела содержимое холодильника. Ничего, что можно сразу сжевать, только почти пустая банка соуса для лапши «Вей Ли», банка красной пасты мисо, срок годности которой истек несколько лет назад, корытце арахисового масла, где осталось ровно на один сэндвич, и бутылка «Цзинмэнь Каолян», вина из сорго[7] крепостью 38°.

– Босса нет, так ведь? – Иви разрывалась между красной мисо и арахисовым маслом. Не была уверена, что чего-то одного хватит.

– Он наверху, с Полом. Разбираются со счетами за прошлый месяц. – Оторвавшись от раздумий над картонкой из-под молока, Твиг понизил голос и непроизвольно сгорбился, отчего в его фигуре появилась обреченность. – Босс как будто взрывчатки на завтрак поел. С ним страшно находиться рядом.

Сдавшись, Иви закрыла холодильник и продолжила поиски в шкафчиках. Твиг еще что-то пробормотал – вероятно, насчет босса или своей девушки, – но она не расслышала, да и, честно говоря, не очень-то хотела. Ей попались полдюжины «Твинкис» в индивидуальных упаковках. Девушка коротко вздохнула, разорвала полиэтилен и проглотила первый.

Эти «золотистые мягкие кексы с кремовой начинкой» всегда казались ей отвратительными: бисквит безвкусный, а начинка – сплошной сахарин. Иви называла их «бездушной едой». И вот теперь стояла, заталкивая в рот один кекс за другим.

Босс припрятал кексы в микроволновку, чтобы съесть с послеобеденным чаем. Пока Твиг думал, как отреагировать, Иви проглотила второй и потянулась за третьим. Твиг решил ничего не говорить.

«Все равно уже поздно, – подумал он, состроив гримасу. – Сколько бы она ни съела, без скандала не обойдется».

– Клиент уже там? – спросила Иви с полным ртом жира и вкусовых добавок.

– Нет еще. Мы получили ключи у консьержа. Воняло так, что он решил не дожидаться приезда родителей покойного. Они еще в пути из Чанхуа.

– Расскажи вкратце.

– По данным полицейского отчета, мужчина, около двадцати лет, перерезал себе вены в старой квартире площадью двадцать пиньиней. Он пролежал в луже крови несколько дней, прежде чем его нашли. – Твиг взял с сушилки кружку и наполнил теплой водой. – Тело увезли сегодня утром. Босс ездил посмотреть. Сказал, работенка предстоит непростая.

Иви облизала губы, повинуясь рефлексу, потому что вкусов давно не чувствовала. Твиг протянул ей кружку. Иви отпила глоток. По крайней мере, она по-прежнему ощущала, что вода мокрая.

– Отправь мне адрес. – Девушка отставила кружку, бросила последнюю обертку от «Твинкис» на стол и пошла к дверям.

– Ты уверена? – Твиг быстренько убрал мусор и догнал ее. – Ты работала несколько недель. Если не возьмешь паузу…

– Сколько у меня времени?

Твиг поморщился.

– Ширли ехать еще полчаса. Я пока смешаю растворы. Еще тридцать минут на то, чтобы мы все загрузили и доехали до места. Так что у тебя примерно час.

– Вы везите инвентарь, а я подожду там. – Иви прошла в кладовую, чтобы собрать все необходимое: защитный костюм, маску, бахилы, побольше перчаток и поясную сумку, а потом подступила к коллеге и протянула руку.

Твиг поглядел на нее и помедлил секунду, прежде чем сдаться. Достал связку ключей, и та со звоном легла Иви в ладонь. Она прицепила ключи к кольцу у себя на поясе и вышла, не оглядываясь.

3

Когда мозг ускоряется, телу приходится замедляться, так что я впадаю в полузабытье, чтобы у разума хватило энергии для функционирования. Вот, например, сейчас я прячусь между электрическим столбом и трансформаторной будкой. У меня не шевелится ни единый мускул, зато мозг работает на полную.

Каждый раз, когда я ее вижу, происходит одно и то же. Вот она слезает с мотоцикла, снимает шлем, трясет головой. Пальцами расчесывает волосы и собирает их в узел. Пожимает плечами, трет ладонь о ладонь, ее взгляд скользит между мобильным телефоном и почтовым ящиком. Она проверяет адрес, а потом отступает на несколько шагов, чтобы присмотреться получше – на этот раз к террасе с белыми перилами.

Выражение лица у нее мрачное. Широкая куртка скрывает фигуру, но по запавшим щекам ясно, насколько она похудела. Убирает мобильный, возвращается к мотоциклу, поднимает ящик с инструментами так, будто там перья, и отцепляет ключи от кольца на поясе.

Я зачарованно смотрю на нее. Продолжаю смотреть, даже когда она исчезает, – пока не развеется ее запах.

Расставаться с ней невыносимо.

4

Двери лифта, звякнув, распахнулись. Прежде чем Иви успела проверить таблички с номерами, ее взгляду предстала железная дверь, прислоненная к стене. Умей она говорить, пожаловалась бы на то, как пострадало ее достоинство, когда дверь бесцеремонно сорвали с петель. Следом со стены упал газовый счетчик, и на его месте осталось розовое пятно. На подставке возле двери расположились две пары грубых ботинок и пара шлепанцев, а еще резиновые перчатки, бахилы и свернутый в трубку резиновый мешок для трупов.

Иви поставила ящик с инструментами на пол и начала готовиться.

«Повезло, – думала она, – никаких соседей, снующих по коридору».

На предыдущей неделе «Следующая остановка» выехала полным составом на срочную уборку. У них было три дня, чтобы устранить последствия пожара в лавке традиционной медицины на углу оживленной улицы. Они привлекали массу внимания. Толпа зевак с каждым днем росла.

На третий день женщина лет пятидесяти попыталась пройти внутрь, чтобы посмотреть на процесс работы. В одной руке она держала коробку для завтраков, а в другой – связку ключей. Когда Твиг вежливо попросил ее удалиться, она постаралась завязать беседу. А когда начала говорить, заткнуть ей рот было уже невозможно.

– …Ой, да я знаю владельцев, продавала тофу-пудинг перед их лавкой лет, наверное, двадцать и никогда не поднимала цену, так и беру тридцать пять долларов[8] за миску, каждый раз заглядывала к ним, когда проходила мимо, ну, знаете, выпить чаю и поболтать. А кто заказал у вас уборку, если не секрет? Сколько это стоит?

«Не твое чертово дело».

Иви сдернула маску и перчатки, присела на кромку тротуара, чтобы передохнуть, и одним глотком наполовину опустошила бутылку минеральной воды. Несколько капель сорвались с ее нижней губы на «костюм зайчика». Белые одноразовые комбинезоны защищали от опасных веществ, бактерий и микробов, но в них было до ужаса жарко. Практически все коллеги Иви страдали от расстройства температурной чувствительности – плохо различали, тепло им или холодно – и от разнообразных кожных заболеваний. У нее самой постоянно выступала на шее сыпь, к которой периодически добавлялись еще и царапины, похожие на багровые меридианы.

Твиг никак не мог избавиться от оба-сан[9].

– …Я слышала, Ай Фей до сих пор в коме. Вы, наверное, его не знаете, а я – да. Мы давным-давно знакомы. Собиралась навестить его, но потом подумала, что это может быть плохо для бизнеса – ну, знаете, принесет неудачу или что-то в этом роде… Вы зажигали благовония в его честь? Храм Фу-ан сразу за углом, знаете его? Были там? Могу вас проводить, я знаю настоятеля, тоже с малых лет. Вместе учились в начальной школе. Наверное, не стоит вам это говорить, но с их сыном всегда были проблемы, и учился он кое-как, знаете, бывают такие люди… Ему уже двадцать, а он ни дня в своей жизни не работал, даже в лавке не помогал. Зато все время жаловался! Вы бы только слышали, какие между ними случались скандалы. – Она подалась вперед, словно подчеркивая, что это только между ними, но ее визгливый голос делал все попытки придать разговору интимность смехотворными. – Я вот думаю, уж не он ли все это подстроил. С него станется, знаете ли. Такого уж сына они вырастили…

Иви сплюнула на горячий асфальт, заставив сплетницу наконец заткнуться. Потом поднялась на ноги. Она уже собиралась перейти в атаку, когда босс высунулся на улицу. Он стянул с лица маску и улыбнулся.

– Спасибо, что так беспокоитесь – прямо как старшая сестра… Прошу, дайте нам завершить нашу работу. Как только закончим, я вам обо всем подробно отчитаюсь.

Уловка сработала. Чун Кайи умел деликатно избавиться от человека и неоднократно повторял, что нужно проявлять смекалку, но у Иви это не получалось. «Это не по мне», – объясняла она. Ну или просто пожимала плечами.

«Отговорки! – сказал босс как-то. – Когда у тебя есть причины что-то сделать, ты ведешь себя по-другому». Возможно, так оно и было…

Иви сняла верхнюю одежду и сунула в полиэтиленовый мешок. Потом нацепила защитный костюм и бахилы. Надела две пары нитриловых перчаток и прицепила поясную сумку. Вытащила маску, осмотрела и медленно натянула на голову. Толкнула вторую, внутреннюю дверь, которую тоже взломали, сложила ладони лодочкой, поклонилась и медленно вошла.

…Внутри царил хаос.

Потолочный вентилятор продолжал вращаться, поскрипывая с каждым оборотом, но свисал на голом проводе. В трещинах потолка виднелись и другие: красные, желтые и синие.

В квартире горел свет и работал телевизор. Он показывал дневное политическое ток-шоу, но звук был приглушен, и Иви не могла разобрать, о чем болтают говорящие головы. Казалось, это просто фоновый шум. По экрану пробежал и скрылся жирный таракан. В гостиной особого беспорядка не наблюдалось, разве что на полу лежало несколько пустых бумажных коробочек от еды и жестяных банок из-под напитков, кишевших мухами. Иви всегда поражало, как органическая жизнь захватывает пространство квартиры после смерти хозяина. Она не просто продолжается, а расцветает пышным цветом.

Из спальни через гостиную к дверям вела кровавая дорожка. Крупные отпечатки форменных ботинок шли в обоих направлениях – наверное, их оставили полицейские, увозившие труп. Иви осмотрела липкое пятно, облюбованное личинками и тараканами. Они пировали – с оттопыренными усиками и ощеренными мандибулами[10].

На журнальном столике лежало несколько конвертов и рекламных листовок: новогоднее предложение из гипермаркета, счет по кредитке и штраф за превышение скорости.

Иви оглядела одежду, брошенную небрежной кучкой на подлокотнике дивана. Таракан махнул ей своими антеннами и спешно укрылся в расселине между диванных подушек. Кто-то не стал заморачиваться и разбирать грязные вещи перед стиркой; Иви сделала это за него.

Парень работал санитаром. Иви взяла верх от хирургического костюма, стряхнула на пол тараканьи крылышки и мелкий мусор, прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Вообразила себе запах. Гнилостный, кислый, рыбный. Острый, всепроникающий, насыщенный. Он должен был ударить ей в нос даже через маску. Обычный человек от него бросился бы к двери, как она сама три года назад, когда от такого же запаха у нее щипало в глазах. Раньше от него кружилась голова и тошнота подкатывала к горлу.

Если вы бывали в подобных местах, то знаете – зрелище еще ладно, но запах! Он превращает комнату в чистилище, обонятельную камеру пыток, в которую вы вступаете по собственной воле. Иви дорого заплатила за это. В самом начале она блевала – каждый раз. Остаток дня проводила с привкусом желчи во рту и запахом желудочной кислоты в ноздрях. Вместо того чтобы сразу ехать домой, возвращалась в офис и принимала душ. Промывала нос, вычищала ногти проволочной щеткой. Наконец обнюхивала себя – с макушки до пяток. Она могла быть вся красная и опухшая от мучительных попыток избавиться от запаха, но обонятельная память продолжала мучить ее. И приходилось повторять весь процесс.

Вытершись досуха, Иви втирала в кожу масло лемонграсса, а в нос совала толстые ватные тампоны с крепким горячим чаем. Ложась в постель, протирала шею спиртовым раствором, а на волосы надевала шапочку для душа. Но даже после этого могла поклясться, что до сих пор ощущает вонь разлагающейся плоти.

– Я занимаюсь этим уже много лет и все равно не могу его терпеть, – говорил босс. – Твой нос чувствительней моего, нет, даже собачьего, поэтому тебе еще хуже, я понимаю.

Он никогда не встречал человека с таким тонким обонянием. Пытался отговорить ее от этой работы, но Иви ничего не хотела слушать. Она выходила на работу, вдыхала запах, блевала, блевала и вдыхала опять. Она не собиралась бросать. Наоборот, постоянно требовала новых заказов. Никто не мог ее переубедить. Босс много раз пытался, и Ховард тоже, и ее друзья, даже научный руководитель.

– Почему именно эта работа – из всех возможных?

Иви училась на последнем курсе в престижном университете, на программе по медиакоммуникациям. Была утонченной красивой девушкой. Научный руководитель хмурил брови, друзья вздыхали, и никто ничего не понимал.

«Бабло!»

Вот каким был честный ответ. Ей надо было скорей заработать денег, чтобы перевезти младшего брата Ханса к себе в Тайбэй.

В то время Иви была готова пожертвовать своим временем, своим телом, своими инстинктами ради крупной суммы. С превеликим удовольствием.

* * *

С этой мыслью Иви пришла в себя. Требовалась более интенсивная стимуляция, и она знала, что вскоре ее получит: легкий запах, тошнотворно сладкий, пробивался из-под двери в спальню.

За этой дверью было лекарство. Держа верх от хирургического костюма в левой руке, правой Иви нажала на ручку.

Рой голубых мясных мух взвился в воздух с оглушительным гулом. Следующим мимо потек поток тараканов. Девушка привычно наступила прямо на них. А потом увидела это. Река крови и жира, казалось, текла, хоть и прилипла намертво к полу. Словно красный клей или страшное и чарующее произведение искусства, она простиралась от кровати до двери. Казалось, река пульсирует, как живая. Как густая комковатая масса.

Иви осторожно шагнула в комнату. Что, если она поскользнется и упадет? Или увязнет в ней?

Оказавшись внутри, девушка обратила внимание на багровый контур, обрисовывавший человеческую фигуру на розовом матрасе. На нем копошилась плотная масса личинок, словно пытавшаяся оживить эту бесплотную тень. Зато у тараканов были другие планы. Вокруг дыры в матрасе они образовали своим пометом и отложениями плотное кольцо. В нем лежали их яйца – блестящие черные цилиндрики – в строгом геометрическом порядке.

Не обращая внимания на тараканов-разведчиков, которые уже обшаривали усиками ее ботинки, Иви изучала комнату. Ноздри ее дрожали, непроизвольно и неукротимо. Она унюхала подгнившие морепродукты, пасту из ферментированных бобов и дохлую крысу. От этой отвратительной вони обычный человек подавился бы и выбежал вон. Часть ее мечтала подчиниться инстинкту и сбежать. Но другая часть только возбуждалась. Ликовала.

Запах обрел форму. Перед ней встал образ парня, каким он был при жизни.

Если не считать трех комплектов хирургической формы, его гардероб изобилием не отличался. Голубые джинсы, рубашка в клетку, однотонная футболка, куртка, бежевые хлопковые трусы-боксеры. На дне шкафа обнаружились ярко-желтый шелковый шарф и пара кожаных перчаток. Перчатки были чистые, очень мягкие на ощупь, не новые, но в отличном состоянии. Внутренний и внешний мир погибшего не совпадали между собой. Был в его вселенной какой-то уголок, который он таил от самого себя. Он стремился к приключениям, хотел быть любимым и любить в ответ, но многого побаивался и терялся в сложных ситуациях.

Он купил в ИКЕА самую дешевую комбинацию письменного стола с книжным шкафом из березовой фанеры. В углу стола поставил растение в горшке, по центру – ноутбук, все еще подключенный к зарядке, и простой пластмассовый ящичек. Там лежали ластики, фломастеры и набор карандашей, а еще два квадратика самоклеящихся листков для записей. Иви откинулась на спинку офисного кресла, повертелась из стороны в сторону. И вспомнила свой первый выезд.

…Ее желудок подкатился к горлу, стоило боссу открыть дверь. Она кинулась в холл, сбежала по лестнице вниз. На улице упала на колени, сорвала с лица маску, привалилась к стене, и из нее хлынули вперемешку слезы, сопли, слюна и полупереваренный сэндвич с тунцом. Она не могла остановить этот поток – особенно слезы. Ей хотелось закричать, вскочить, убежать.

«А как же Ханс? Сделай это ради него, – мысленно приказала она себе. – Тебе нужны деньги, Иви. Все будет хорошо, если ты их заработаешь».

Она еще немного пострадала, пока никто ее не видел, а потом собралась – опять никто не смотрел, – спокойно встала на ноги и вернулась в сердце ада.

Губы и брови скорчились одновременно. Нос и глаза защипало. Она готова была разрыдаться снова.

«Дыши, Иви. Дыши ртом».

Она знала, что стоит дать слабину, и все усилия пойдут прахом. Она снова рассыплется на части. Это было по-настоящему страшно. Как будто она приняла немыслимый удар и все ее силы сосредоточились в колотящемся сердце и пылающем мозгу, пока она едва дышала от ужаса.

«Держись, – молила она себя. – Ты не такая слабая!»

– С тобой всё в порядке? – спросил босс, когда она вернулась.

– Всё отлично, – ответила Иви, пытаясь подавить всхлипы.

…Она снова развернулась в кресле, чтобы оказаться лицом к столу, и увидела фото санитара с друзьями: они праздновали день рождения. Снимок был аккуратно приклеен к стене.

Он улыбался. Он был совсем молодым. Лет восемнадцати с виду, с короткими темными волосами, худой и высокий, гибкий.

К крышке ноутбука под причудливыми углами были прилеплены записки. Он что-то нацарапал на них корявым почерком; местами буквы были смазаны. Иви разобрала: «Встретиться с… Пятница… что я решил, сделать дома…»

А еще: «Из больницы в…»

На соединенном со столом стеллаже стояли преимущественно комиксы, за исключением верхней полки, выделенной для коллекционных фигурок. Иви узнала не всех, но поняла, что это, возможно, самые ценные вещи в квартире. Она перевела взгляд на желтый аспарагус, потрогала его пальцем. Листики осыпались и распались в пыль.

Иви составила мысленную опись. Счета, письма, фигурки, блокноты, поздравительные открытки… Повертела пачку сигарет, постучала ею по столешнице. Умный, застенчивый, со склонностью к рефлексии. Храбрый в душе, но болезненно стеснительный. Не отличался красноречием. Стремился к общению, но держал людей на расстоянии – чтобы сохранить индивидуальность, а не из страха отвержения. Доверял другим не сразу. Но, благодаря природной доброте и щедрости, все-таки имел нескольких друзей.

Она отыскала в выдвижном ящике его бумажник и перебрала документы: студенческий билет, удостоверение интерна, несколько карточек из магазинов в Симендине и в торговом центре Чжонсян, водительские права, где были указаны его имя и дата рождения: «Уэйн Чэн, 8 июня 2002».

…Таракан подкрался к пятнышку крови у нее на лодыжке. Иви стряхнула его, но в следующий момент он уже карабкался по ее руке.

Раньше она работала исключительно ради денег, но теперь ради кое-чего другого. И пора было браться за дело.

Иви наклонилась и через маску понюхала матрас. Ей удалось уловить запах! Гнилостную вонь разлагающегося мяса. Она едва не запела от радости. Дрожь пробежала по спине, спустилась по позвоночнику, распространилась на все тело. Иви застонала. Это был ее наркотик. Путь к наивысшему наслаждению.

Дрожащими руками она запустила таймер. 0 часов, 29 минут, 59 секунд.

У нее полчаса на то, чтобы насладиться в полной мере.

Она потянула с лица маску.

Этот запах был ее лекарством от аносмии – потери обоняния, – каким не располагал ни один врач.

Иви зажмурила глаза и поднесла к лицу хирургический костюм. На нем сохранились запахи скорой помощи, кондиционированного воздуха, соляной кислоты, амниотической[11] жидкости, йода, гипса, отбеливателя, вина, пота… Десятки запахов плюс смягчитель для белья. Путаная смесь. Иви наморщила нос и сосредоточилась, постаралась сфокусироваться на парне.

От частого мытья руки у него стали сухими, и он справлялся с сухостью при помощи вазелина и крема с маслом гардении. Справиться с остальным помогали сигареты «Семь звезд» и сладкий чай с молоком, пятно которого осталось на вороте.

…Иви погружалась глубже, и образ парня становился отчетливее. Вот легкий аромат его волос. Мята, кажется? Сладкий, чуть цветочный запах – роза? Что это – лосьон после бритья или парфюм? Она не была уверена.

Все запахи были заперты в этих стенах. А она, словно губка, впитывала их раскрытыми порами, пока не насытилась до предела – пока каждая клеточка не начала протестовать и одновременно трепетать в экстазе.

«Ах…»

Пространство было живым, и структура ароматов менялась с каждым мгновением.

Иви подняла глаза и увидела комки использованных салфеток в мусорной корзине. На них должны были остаться слезы парня и выделения из его носа.

Слезы давно растаяли в воздухе, но остался их след в пыли, где обитали клещи. Воздух впитал его чувства: не только одиночество, печаль, страх и чувство вины, но также решимость и уверенность. Каждое из них было ясным и четким.

Он напомнил ей младшего брата.

5

Иви не поехала на церемонию в честь первой годовщины смерти Ханса.

Ее родственники были недовольны, особенно бабушка и дед с отцовской стороны, вылившие это недовольство на ее мать. Иви представляла себе, как она принимает на себя их гнев, со склоненной головой и молчаливыми слезами. Мать всегда подчинялась им, беспрекословно. Теперь, когда Ханса не стало, ей не на кого было выплескивать свои истерики. Не осталось аудитории для слезливых спектаклей, где она играла злобную жену или суровую мать. Никого для ее обычного эмоционального шантажа.

Ховард взял несколько дней отгула, чтобы присутствовать там от лица Иви. Он зачитал отрывок из писаний в честь Ханса и вытерпел гневные вспышки матери своей девушки и молчание ее отца, не говоря уже о нападках и слезах бабушки с дедом. Иви тоже поехала на юг, не сказав ему. Старенький вагон пригородного поезда катился к Синьпу, трясясь и вздрагивая на стыках рельсов. Поезд замедлился, поворачивая к берегу, и она пожалела, что не может открыть все окна и позволить морскому воздуху коснуться ее лица.

Что, если в ветре остались их разговоры, запечатленные в запахах? Что, если в нем остались их образы, их воспоминания… прах Ханса, превращенный в пыль?

Поезд остановился, и Иви вышла на перрон. Она стояла на платформе и вспоминала пение цикад, которое приносило с собой лето.

Они с Хансом были детьми моря – росли в четверти часа езды от берега. До пляжа легко можно было добраться на велосипеде. Вырвавшись из дома, где ссорились родители, брат с сестрой уже никуда не торопились. Не залезали в воду, но наслаждались всем остальным, что мог предложить океан. Однако когда приходило лето, на пляже открывался ресторан с живой музыкой, приезжал фургон, торговавший тако, а под зонтиком начинали продавать пиво. Убежище превращалось в бушующий ад. Как-то раз заезжий серфер задел Ханса доской по голове. Иви увидела, каким беззащитным и жалким выглядел ее брат, и поняла, что надо искать другое место. Новые земли, истекающие молоком и медом. Вот как получилось, что она, в свои тринадцать, села с ним на поезд и поехала на эту самую станцию.

Кроме цикад ей запомнились запахи. Морская соль, гниющая древесина, облезающая краска, собачья моча. Самая сладкая, отдающая фруктами, принадлежала лохматому вожаку стаи. Он был мощный, приземистый и столь же злобный как к людям, так и к другим собакам. Он лаял как сумасшедший, был подозрительным и дерзким, гордым и независимым, но, увидев Ханса, немедленно счел его своей второй половиной. Зафыркал носом, начал тереться об него, облизал ему лицо и руки, ласкаясь. Ханс ответил столь же безграничной любовью. Он назвал пса Капитаном. Встречаясь после долгой разлуки, они вели себя как влюбленные: упирались лбом в лоб, носом к носу, – и стояли так долго-долго.

Иви терпеть не могла Капитана, и он отвечал ей такой же неприязнью. Она ненавидела застарелый дух этой станции, не говоря уже о море. Море было похоже на котел с похлебкой, которую постоянно помешивают властители жизни и смерти. Его запах был слишком сложным, и она от него уставала. Не могла сделать ни вздоха.

Но Хансу там нравилось. Нравилось смотреть на море и заходить в прибой. Нравились виды, нравились цвета. Ради него Иви заставляла себя сидеть на краю кипящего котла, пытаясь дышать пахучим бризом, смотреть, как волны подкатываются к Хансу и его приятелю-псу, который оставляет на пене следы лап, похожие на цветы. Брат подбегал к ней с широкой улыбкой:

– Иви!

– Да?

– Там есть киты? – Он указывал в сторону горизонта.

– А ты как думаешь?

– Думаю, есть. – Он был тогда таким маленьким, таким славным, таким задорным… – Китиха с китенком.

– Если ты считаешь, что есть, значит, должны быть.

– А акулы?

– Конечно. – Она хватала хихикающего брата сзади и губами щекотала волосы у него на затылке. – И ты – мой сегодняшний обед.

По пути от станции до берега они проходили мимо пятерых овечек, пасущихся в проволочном загоне. Дальше дорожка вилась между зарослями дикого винограда и кустами гибискуса, через деревянный мостик, мимо пирса. Ханс скользил вниз по стенке, перебирался через гравий, тетраподы и сухие водоросли. Шаг за шагом.

Во время одной такой вылазки, в то лето, когда Хансу исполнилось семь, их как-то застал внезапный ливень. Они спрятались под шатким пластиковым навесом на крыльце хижины с жестяной крышей. Хозяин – с явной страстью к накопительству – свалил вдоль стены груды всякого хлама.

– Мы совсем промокли! – воскликнул Ханс. Нисколько этим не обеспокоенный, он скакал по грязной луже в своих шлепанцах.

Иви неодобрительно глянула на него. Вытерла лицо, нашла в кармане кошелек и осмотрела липкую массу внутри него. Оставалось надеяться, что кассир на станции примет намокшую стодолларовую купюру. Однако дверь за их спинами внезапно открылась. Иви инстинктивно задвинула брата за себя, прямо под дождь, но Ханс тут же запрыгнул назад на крыльцо. Хозяйкой хижины оказалась старушка, заговорившая с ними на хакка[12], с сильным акцентом. Иви почти не понимала слов, но, судя по жестам, старушка приглашала их зайти внутрь. Не самое мудрое решение, однако осмотрительностью Иви не отличалась. В ее стиле было действовать по наитию, повинуясь внезапному импульсу. Опять же, как говорится в пословице, новорожденный теленок тигра не боится. Она взяла брата за руку и вошла. По углам хижины стояли два котелка, куда падали капли, но в остальном внутри было чисто и сухо. А еще тепло и уютно. Старушка оказалась на редкость заботливой: дала им полотенца, налила чаю и выставила на стол сладости, которых Иви ни разу не видела раньше. У нее был длинный нос, а говорила она исключительно ласково. Ее жесты не были ни слишком резкими, ни слишком плавными – в самый раз. Брат с сестрой в шутку прозвали ее Юбаба, как старую колдунью, хозяйку бани, в «Унесенных призраками»[13]. Они заходили к ней всякий раз, как выезжали на море. Ни о чем особом не говорили, просто заглядывали посидеть. Дожидались прихода поезда и убегали.

В последний раз, когда они к ней постучали, была уже осень. Дверь оказалась заперта на замок. Они кричали в окна, но никто не отзывался. Соседка, которой, видимо, надоело слушать этот шум, вышла к ним в тонком плаще и шлепанцах, чтобы сказать, что дочь старушки забрала ее с собой за границу. Хозяйка уехала, и хижина опустела.

Какое-то время Ханс грустил. Иви его понимала. Ему нравилась хижина. То, как тепло и уютно внутри, а прежде всего – сама Юбаба.

Иви же с ранних лет привыкла защищаться, держать дистанцию и с людьми, и с вещами. Пожалуй, если б у нее спросили, что нравится ей больше всего, она назвала бы бег. Ветер, бьющий в щеки и лоб, развевающий волосы. Пот, текущий по спине, и это удивительное чувство, что она одна против всего мира. Возможно, ей нравилось бегать, потому что нравилось побеждать и потому что после победы она могла полюбоваться на проигравших – как они злятся. В беге было все, что делало ее счастливой.

Хансу нравилось море и нравилось улыбаться. В отличие от ее улыбки, широкой и дерзкой, он улыбался лишь уголками рта, и это было похоже на теплый солнечный лучик среди зимы. Он был застенчивый и милый, как коала.

– Коала-коала, слышишь меня? – Иви ерошила ему волосы.

– Я не коала, я кит! – кричал Ханс в ответ, сердясь на сестру.

– Тогда идем, маленький кит! – хохотала она.

Ханс был открытым, невинным и прекрасным. Он любил китов и вообще животных, даже шумных воробьев. Ему нравились даже капризные дети, а что может быть ужаснее? Он собирал коллекцию фильмов, которые стояли на полке у него в комнате. Расклеивал постеры по стенам. Иви пробиралась к нему перед тем, как лечь спать, игнорируя его возмущенные возгласы:

– Эй! Ты что, снова забыла принять душ?

Иви терлась головой о его подушку и одеяло.

– Почему ты их не поменяешь? – Она лежала на спине, задрав ноги и щупая пальцами скотч, которым были приклеены постеры. – У тебя под кроватью еще сотни, свернутые в трубки, а эти уже выгорели на солнце.

Ханс садился, клал ее стопы себе на колени и легонько массировал.

– Не знаю. Почему-то не хочется с ними расставаться, – говорил он с оттенком ностальгии.

Иви улыбалась его неожиданной сентиментальности. Тогда она не понимала этого чувства. Гораздо позже, пройдя однажды мимо постера с фильмом на автобусной остановке, Иви внезапно ощутила что-то в этом роде: когда начинаешь скучать еще до расставания.

Хансу нравилось готовить, нравились и западная, и китайская кухни. Он надевал фартук и аккуратно завязывал за спиной бант. Предпочитал козье молоко коровьему. Говорил, что оно слаще.

– Когда я ходил в садик, мама каждый день приносила мне завтрак. И бутылку козьего молока. Бутылка была такая холодная! – улыбаясь, вспоминал он. – Мне нравилось держать ее в руках.

Иви казалось, что у козьего молока странный вкус, но каждый день после школы она покупала брату бутылку в лавочке по дороге. Когда-то это делала мать, теперь Иви заменила ее. Одна полка в холодильнике у них дома всегда была заставлена стеклянными бутылками. Когда достаешь такую, она быстро запотевает.

– Как получается, что тебе все на свете интересно? – спрашивала она Ханса. – Есть что-нибудь, что тебе не нравится?

– Не-а, – отвечал он не задумываясь. – Всё вокруг хорошо.

– Чудак, – она строила гримасу.

– Но есть кое-что, что я хотел бы изменить, если б мог. – Он наклонялся к ней. – Я бы хотел иметь твой нос.

– Тут я ничего не могу поделать. – Иви пожимала плечами и качала головой, втайне довольная.

Ее обостренное обоняние различало самые слабые, еле заметные, даже намеренно скрытые запахи. Море казалось ей похлебкой, пляж – сковородкой-вок, но она знала все, чего коснулся бриз. Улавливала запахи усталой кассирши за стеклянной перегородкой, с розовой заколкой в золотом ободке, которые та пыталась скрыть за духами: саке, которое она пила прошлым вечером, и табак на кончиках пальцев и в складках формы. И еще какой-то дым, который не получалось распознать.

В отрыжке продавца из магазинчика на углу Иви различала холодную лапшу с чесноком и мисо-суп, съеденные на обед, кислое тайваньское пиво, еще не переварившееся, выпитое час назад. Он обильно потел и маскировал это, брызгая дешевым одеколоном на шею и запястья.

Запахи ничего не скрывали – истории обретали форму, достигая ее носа.

Хансу нравилось взять сестру за руку и указать на какого-нибудь прохожего, вроде парня с насморочным носом или женщину, несущую проростки бобов в полиэтиленовом пакете с красно-белыми полосками.

– Эй, как насчет него? А насчет нее? – Он весь превращался в слух.

Только Иви знала, что острое обоняние – ее проклятие. Оно изматывало ее умственно и физически, будило отвращение ко многим вещам. С начальной школы и до самого выпуска Иви жаловалась на запахи еды в пакетах, которые одноклассники приносили с собой, на мальчишек, которые забывали вымыть голову, на девочек, у которых начинались месячные. Одно за другим, одно за другим…

Конечно, эти жалобы были искренними, но вместе с этим выдавали ее тщеславие.

Зрение отступало на второй план, когда обоняние бралось за дело. И тем не менее…

Когда на годовщину смерти брата она опять ступила на ту платформу, услышала свист ветра и увидела облачка песка, несущиеся с пляжа, то поняла, что не чувствует никаких запахов. Обоняние отказалось ей служить.

6

Первым это заметил Ховард.

Спустя несколько месяцев после смерти Ханса он увидел, как Иви пьет скисший в холодильнике молочный чай. За ним последовала переполненная мусорная корзина с протухшими отходами, на которую она никак не среагировала. Он подумал, что у нее депрессия, но счел это странным. Поэтому покопался в интернете, нашел статью на медицинском сайте и заставил пройти Иви домашний тест. Шоколад, кофе, шарики от моли… Его подозрения подтвердились.

Отоларинголог, невролог, стоматолог, ревматолог, гастроэнтеролог. Разные обследования, даже, по его настоянию, МРТ. Однако результаты ничего не показывали, врачи не могли сказать, что с ней не так. Иви было все равно, но Ховард никак не успокаивался. Оглядываясь назад, Иви понимала, что его настойчивость произвела на нее впечатление. Самих обследований она не помнила – только встревоженное выражение его лица.

После четырех месяцев визитов в лучшие государственные и частные клиники на Тайване в отделении психиатрии ей поставили наконец диагноз: «Синдром расстройства настроения, вкусовой и обонятельной чувствительности, спровоцированный ПТСР». Название, хотя и длинное, казалось не особенно научным. Иви слышала про ПТСР, но не очень в него верила. Смерть питомца, исключение из учебной группы, нагоняй от учителя за то, что отказываешься переодеться в купальник перед уроком физкультуры в бассейне, автомобильная авария, в которой пострадал кто-то близкий… Что считается достаточной травмой, чтобы спровоцировать ПТСР?

Психолог посоветовала относиться к себе помягче. Но что это означало? И зачем?

– Вы слишком себя загоняете, – говорила она заботливо. – Всем нам порой нужна передышка.

– Всем? – Это звучало так, будто все люди испытывают одно и то же, те же неудовлетворенность и разочарования. Как будто, когда ты плачешь, весь мир плачет с тобой. Иви знала, что это полная чушь. Мир не перестанет вращаться, если кто-то умрет. Только твой, отдельный мир. Когда падаешь на колени от боли, когда оказываешься в полном одиночестве, понимаешь, что твое страдание – только твое.

– Плачьте, если хотите, – продолжала психолог. – Это нормально.

Но Иви не пролила ни слезинки. Как будто забыла, как вообще это делается, откуда берутся слезы. На сердце у нее была пустота. Психолог говорила, что люди могут репетировать боль утраты, готовясь к худшему. Могут представлять себе, как примут ее, чтобы подготовиться к тому дню, когда она случится. Это что-то вроде прививки. Они могут даже заранее учиться скорбеть. Осознавать значение потери до того, как ее испытают. Привыкать жить в темноте, чтобы, когда она опустится, не слишком бояться.

Но что, если потеря навалилась так стремительно, что не было времени подготовиться? Что, если у тебя куча вопросов и ты не знаешь, с чего начать? Если никто не может дать тебе ответа?

Никто не объяснит, как продолжать жить, когда смысл твоей жизни умер.

…В день годовщины смерти Ханса Иви так и не сошла с платформы. Просто стояла там, за линией из желтых кружков, и смотрела на гравий, перемешанный с битым кирпичом, между рельсами. Капитан не появился.

В поезде по дороге в Тайбэй она приняла решение съехать из квартиры, которую снимала вместе с Ховардом. Заранее подыскала вариант подешевле. В том же районе, на Льюхе-Маркет в Юньхэ, над такой же забегаловкой с лапшой. Собственно, в том же здании. Это был незаконно переоборудованный пентхаус, который только что освободился. Жестяная крыша, железный сайдинг. Логово холостячки.

Ховард просил ее остаться. Почти умолял. Но Иви ничего не отвечала – словно стена, выкрашенная серым, равнодушная и холодная, с неразборчивыми надписями и плесенью, прорастающей из щелей.

– Почему? – продолжал спрашивать Ховард. И дело было не в том, что он не понимал, – просто не мог отпустить ее. И не хотел. – Где ты была сегодня? Что произошло? Ты злишься на меня за то, что я поехал на поминальную церемонию по Хансу? Я слишком на тебя давил?.. Я не хочу расставаться с тобой. Иви, я думал, мы решили пройти через это вместе. Скажи что-нибудь, Иви! Пожалуйста. Я могу спать на диване, если ты хочешь. – В каждой фразе сквозило самоуничижение, каждая несла в себе мольбу. – Иви, не делай этого…

«Почему?»

Она спрашивала себя бессчетное множество раз, но у нее не было ответа. Скорее, причин было много – потребность в пространстве, чтобы дышать, желание убежать – точнее, изгнать себя в ссылку. Все они казались вполне убедительными.

Иви знала, что похожа на марионетку с оборванными веревочками, но не хотела приходить в себя, не хотела становиться прежней. Она мечтала, чтобы тьма поглотила ее, мечтала лечь на океанское дно, заснуть и никогда не проснуться. А может, не хотела, чтобы Ховард спасал ее – из боязни, что однажды он не выдержит и все равно ее бросит. Второй раз она такого не переживет. Она должна его опередить.

– Я хочу привыкнуть жить одна.

Ховард просил, плакал. Но Иви стояла на своем.

* * *

Они вместе учились в школе. Он был воспитанным и прилежным, она – резкой и угловатой. Он был стройным и привлекательным, она – худой и мрачной. Его улыбка была глуповатой, ее – похожей на солнце. Он ходил на те же занятия, чтобы быть ближе к ней, записывался на те же дополнительные, что и она, оставался на вечерние классы, потому что она так делала, и подрался со старшеклассником, который влюбился в нее.

Он решил признаться в любви в жаркий летний день после выпускных экзаменов. Мороженое в рожке, которое она держала в руках, начало таять уже на второй секунде; даже ветерок с моря казался липким. Сердце у него колотилось, голова шла кругом.

Она сказала, что хочет уехать на север, в Тайбэй, учиться и зарабатывать деньги, чтобы забрать брата к себе. Она смотрела на море, и в лице ее была решимость: «Я вижу все это в последний раз. Ни дня больше не хочу провести в этой дыре».

– Куда угодно. Как ты захочешь. Главное, чтобы с тобой вместе. – Ховард опустился на колени.

Он проигрывал этот момент в воображении сотни, тысячи раз. Репетировал разные варианты Великого Признания с куклой, начиная с обычного «ты мне нравишься, очень» до киношного «ты – вся моя жизнь». Репетировал. Поэтому не ожидал, какие сильные чувства нахлынут, когда он взаправду это скажет, и какой вместе с ними придет стыд. Он покраснел до того, что на его щеках можно было жарить яичницу, а когда закончил, не осмеливался поднять на нее глаза. Так и пялился вниз, на песок. Он тяжело дышал, но Иви не издала не звука. Наконец Ховард взял себя в руки и глянул на нее.

Смотря прямо перед собой, она высунула язык и лизнула мороженое.

Его лицо упало, губы сами собой надулись. Однако он постарался не выдать своего разочарования, боясь оттолкнуть ее. Пытался придумать, что сказать, чтобы заполнить неловкую паузу, вызванную признанием, когда Иви сказала:

– Эй!

А потом тоже опустилась на колени и поцеловала его. Долгим сладким поцелуем, когда она заодно слизывала мороженое из уголков его рта.

Вдвоем они поступили в университет в Тайбэе: она на факультет медиа, он – на юридический. Сняли квартиру в Юньхэ и провели там семь лет.

Иви поцеловала его только для того, чтобы потом оставить. Она всегда опережала его на шаг. Ему было за ней не угнаться.

* * *

Иви начала собирать вещи, как только вернулась из Синьпу, и на третий день выехала из квартиры. Ховард сидел на полу перед пустым шкафом и плакал, а она обхватила руками колени в своем новом жилище наверху, уставившись на кучу картонных коробок.

Босс позвонил на следующий день. Иви забыла, почему взяла трубку, – может, ей надо было за что-то держаться, например за телефон. У нее появилась причина прожить еще секунду.

Звонил он вот почему: чтобы она открыла наконец чертову дверь. Приказ не очень-то запечатлелся у нее в мозгу, когда он повесил трубку. Телефон продолжал звонить, босс продолжал стучать – все сильнее и сильнее.

Иви потащилась к двери. А в следующий момент ее почему-то сбили с ног. Андре и Твиг поволокли ее на улицу. Босс, кажется, ругался – она не была уверена. Андре наморщил нос, когда подхватил ее под локти, но она не поняла, в чем дело. Иви не сопротивлялась. Она всегда была бойцом, но теперь полностью сдалась. Она воевала со всем миром – и, похоже, проиграла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мискантус – род многолетних травянистых растений.

Вернуться

2

Вакамэ – сушеные морские водоросли.

Вернуться

3

Пиньинь – тайваньская мера площади, около 3,306 м².

Вернуться

4

«Молли-Мейд» – международная клининговая франшиза, основанная в Канаде в 1979 г.

Вернуться

5

Один из священных текстов.

Вернуться

6

Экзорцизм – способ устранения демонов, злых сил и препятствий, которые причиняют вред здоровью (или другим сферам жизни). Является скорее духовной практикой, нежели магией: негативным энергиям духов противопоставляется осознавание процесса очищения демонов собственного разума.

Вернуться

7

Сорго – род однолетних и многолетних травянистых растений.

Вернуться

8

Здесь и далее: речь идет о тайваньских долларах.

Вернуться

9

Оба-сан – обращение к сестре отца или матери.

Вернуться

10

Мандибулы, или жвалы, – верхние (парные) челюсти членистоногих.

Вернуться

11

Амниотическая жидкость – биологически активная жидкая среда, находящаяся внутри плодных оболочек во время беременности.

Вернуться

12

Хакка – диалект китайского языка.

Вернуться

13

«Унесенные призраками» – полнометражный аниме-фильм японского режиссера Х. Миядзаки (2001).

Вернуться