Михаил Фёдоров
Убийство в Оптиной пустыни

«Свято-Введенская обитель / Оптина пустынь достоблаженная / присно уповающая на милость Богоматери /; и на берегах реки текущей в живот вечный /, взрастила чудное древо старчества / и уподобилася еси граду сошедшему с небес / идеже Бог обитает с человеки, / отымая от очей их всякую слезу…»

Из дневника иеромонаха Василия (Рослякова). 3 января 1988 г.[1]

«Радуйся, земле, Оптинская, / Заиорданье российское! / Ангелом место возлюбленное, / человеком страна святая. / Дивны красоты твоя / велия слава твоя / бездны обетованные твои. / Красуйся, благословенная, и ликуй, яко Господь Бог с тобою…»

Из дневника иеромонаха Василия (Рослякова). 10 августа 1989 г.[2]

«Старец (Амвросий Оптинский) рассказывал: “Сидел бес в образе человека и болтал ногами. Видевший это духовными очами спросил его: что же ты ничего не делаешь? – Бес отвечал: Да мне ничего не остается делать, как только ногами болтать, – люди все делают лучше меня”».

Схиархимандрит о. Агапит (Беловидов). Жизнеописание в Бозе почившего оптинского старца иеросхимонаха Амвросия. Часть первая. Москва, 1900. С. 103.

© Фёдоров М.И., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Вступление

Владимир Фирсов

Много воды утекло с тех пор, когда 18 апреля 1993 года в Оптиной пустыни погибли трое насельников монастыря – иноки Трофим и Ферапонт и иеромонах Василий. Многими слухами и домыслами обросли те страшные, потрясшие всю Россию и весь православный мир события.

Автор этих строк оказался в Оптиной в первых числах мая 1993 года по настоятельной просьбе главного редактора журнала «Россияне» Владимира Фирсова[3].

Тогда вся Москва бурлила и обсуждала разгон демонстрации на Ленинском проспекте, а трагедия в монастыре замалчивалась. Владимир Фирсов сказал мне: «Езжай в Оптину… Вот где беда…» и дал рекомендательное письмо от журнала. Я поехал в Козельск. Добрался до монастыря. Меня приняла братия. Игумен Мелхиседек поселил в лазаретной башне за своей кельей. Я жил там, вдыхал жизнь обители и потихоньку собирал материал о трагедии.

Много раз после службы беседовал с батюшкой Илией, который уходил в келью последним, приняв всех жаждавших с ним пообщаться. Говорил с иноком Рафаилом (Романовым), которого приняли в братию с пасекой, он позже стал келейником отца Илии. Общался с отцом Ипатием, соседом отца Василия. Их кельи в деревянном домике находились напротив. Со многими насельниками и послушниками.

Даже встречался с епископом Евлогием[4], которого незадолго до убийства перевели на епископскую кафедру во Владимир, и он посчитал своим долгом в тяжелую минуту приехать в родное гнездо.

Тогда в песке на дорожке к воротам в скит я нашел ключи со следами запекшейся крови. Видимо, это были ключи отца Василия, которые он обронил при нападении на него. Потом в Москве отдал их учительнице Василия, чтобы передала реликвию матери убиенного монаха.

Первый наместник Оптиной пустыни архимандрит Евлогий

Я продолжал ездить в монастырь, стал там почти своим. Когда состоялся суд, ездил в Калугу, где разговаривал с судьей, который отправил Аверина на принудительное лечение. Встречался с доктором медицинских наук Кондратьевым, который посчитал Аверина невменяемым. Многое тогда узнавал.

После этого шли годы. Прошло тридцать лет, а тема Оптиной не остывала.

События Пасхи 1993 года описывались по-разному. Я с чем-то соглашался, с чем-то согласиться не мог. И вот когда чашу всевозможных придумок переполнило, я съездил в Калугу, просмотрел уголовное дело, поднял свои записки, освежил все в памяти и сел за документальное и вместе с тем художественное повествование. Мною владело желание на основании многочисленных увиденных документов внести больше ясности, удалить шелуху, отсечь накипь со значимого для всех православных людей события. Однако, несмотря на документальность, содержание книги является отражением моего видения тех событий.

Многие фамилии в ней изменены. Прошу извинить, если кого-то задену этой работой, поскольку писал со всем жаром сердца.

Часть первая
18 апреля 1993 года

1. В Оптиной пустыни на Пасху

Много радостей и испытаний выпало Оптиной пустыни. Ее старцы привлекали самых совестливых, самых благочестивых людей, которые ехали сюда со всех уголков России со своей болью, а кто и с сомнениями в вере, искали духовного утешения. Ее не обошли пути-дороги Федора Достоевского и Льва Толстого, Николая Гоголя и Ивана Тургенева, Петра Чайковского и Федора Тютчева. Сюда шел весь честной народ со своими печалями.

Старая Оптина пустынь

С приходом советской власти Оптиной удалось просуществовать всего несколько лет под видом сельскохозяйственной артели[5], но все же ее закрыли, устроив на этом месте сначала дом отдыха, потом концентрационный лагерь для польских офицеров, затем госпиталь, профессионально-техническое училище, позднее разместили воинскую часть.

Разрушенный Введенский собор

Оптина пустынь. Конец 1980-х

В Предтеченском скиту обосновались пионеры.

До революции Оптину пустынь украшали семь храмов, которые при Советах разрушили. Кирпичи пошли на дома. Мраморными плитами с монастырского погоста облицовывали здания. От Казанского храма остались только остовы стен. Во Введенском соборе школяры соскребали со стен росписи. В нем разместили мастерскую, и тракторы гусеницами разворотили пол. А вокруг в кострах жгли иконы. Прежнюю благопристойную красоту сменило запустение с крапивой в человеческий рост.

Местные жители удивились, когда в 1988 году здесь снова появились бородачи в длинных монашеских одеяниях. Власти вернули церкви не только монастырь, но и Шамордино, и насельники восстанавливали обе обители.

Оптина пустынь до революции

Оптина оживает

Накануне освящения Введенского храма. 1989 год

Уже летом 1988 года братия Оптиной состояла из отца-наместника, двух иеромонахов, двух иеродьяконов и четырех послушников. Она быстро росла.

Монастырь поднимался из руин, как город после бомбежки, вопреки богоборцам и соседям, которые с завистью смотрели на возрождение обители. И мстили: портили отреставрированные стены, воровали инвентарь, пакостили как могли.

А в Оптину отовсюду съезжались желающие потрудиться на благо веры молодые и пожилые, мужчины и женщины, «закоренелые» богомольцы и люди, начавшие искать путь к Богу.

Братия Оптиной пустыни. 1990 год

В Оптиной на хоздворе

Сюда везли стройматериалы, кирпичи, блоки. Здесь денно и нощно стучали топоры.

За несколько лет обитель возродилась: забелели былым нежным цветом храмы. Открылся Предтеченский скит. Зазвучали колокола. С молитвами братии и паломников возобновились службы по строгим монастырским правилам.

В 1993 году в Оптиной продолжала кипеть работа: лесами облепили последние, возрождаемые из небытия, храмы. Бурьяны с крапивой вытеснялись за стены монастыря. На хозяйственном дворе гудели тракторы.

А испытания продолжались. И одно из них выпало на Пасху.

17 апреля 1993 года в монастыре возникло столпотворение. Съехались паломники, пришли жители из Козельска и из соседних поселков и деревень. Все спешили во Введенский храм. Кто выстоять службу от начала до конца, кто исповедаться и причаститься, кто помянуть ближних, а кто и просто посмотреть. Народ прозревал после десятилетий богоборчества. Среди мирских попадались и подвыпившие в праздник личности, но на них никто не обращал внимания. Даже от следивших за порядком милиционеров отдавало запашком.

Рядом с собором на дощатом помосте высилась звонница с подвешенными по центру колоколами. За ней у обросшего лесами остова Казанского храма друг к другу липли штабели с кирпичом.

Служба началась с пасхальной Полунощницы. На клиросах пели певчие. Радость переполняла. Все пространство в храме залило светом ламп и свечей. Народ и братия христосовались, лобызались.

Возгласы: «Христос Воскресе!» – «Воистину воскресе!», казалось, сорвут купола.

Среди братии можно было заметить крепеньких иноков Трофима и Ферапонта и выделявшегося своей крупной фигурой иеромонаха Василия.

Инок Трофим

Инок Ферапонт

Иеромонах Василий

Инок Трофим носил записки в алтарь. Пробираясь сквозь толпу людей, столкнулся с мальчонкой, который не находил себе места: «Че вертишься, а ну, чтоб тебя здесь не видел», – а потом искал его и извинялся: «Прости… я обидел тебя».

Инок Ферапонт молился у поминального столика. Зажигал и ставил на канун передаваемые со всех концов свечи. С одной свечкой застыл в молитве и стоял, пока огонек не обжег пальцы. Остаток свечи воткнул в отверстие на столике.

Иеромонах Василий исповедовал с утра. К нему тянулась длинная очередь. В волнении подошла паломница из Москвы. Оказывается, приехавший в Оптину друг ее молодости, которому она отказала и вышла замуж за другого, теперь просил ее руки. Тогда он сгоряча женился на первой встречной и со временем расстался с неверующей женой. Москвичка со слезами на глазах подошла к Василию. Отец Василий выслушал и сказал: «Да, это серьезное искушение. Но если достойно его понести, все будет хорошо». Она достойно пронесла. Вскоре после Пасхи друг вернулся к семье, жена стала ходить в церковь, они обвенчались…

Иеромонах Василий несет икону

Отец Василий исповедал регента, которая не справлялась с послушаниями, столько их свалилось на нее! И отошла от отца Василия с просветленным лицом…

Исповедал иеродьякона, который не смог приготовиться к причастию, а отец Василий ответил шуткой: «А ты будь готов, как Гагарин и Титов», и все получилось всерьез.

Иконописица говорила, как ее оклеветали близкие, и она их не может простить, а батюшка сказал ей: «Не могу допустить до причастия, если не простите…» Простила…

Отец Василий принимал боли исповедников на себя.

Бледный, он чуть не валился с ног, когда его взбодрил иеромонах Филарет, окропив с ног до головы святой водичкой, и отче со стекающими с лица каплями продолжил исповедовать.

Переполненный храм гудел искавшими очищения, исцеления, спасения…

На подъеме прошел Крестный ход в скит. Во время Крестного хода иеромонах Василий выделялся красным облачением. Он нес икону.

Шли монахи. А иноки Трофим и Ферапонт с дьяконом и послушником во всю мощь звонили на звоннице в колокола.

Поток людей обогнул храмы, вышел из монастыря и по лесной дорожке повернул в скит.

Началась пасхальная заутреня и переросла в литургию. В перерывах службы иноки Трофим и Ферапонт опять звонили, и им снова помогал дьякон с послушником.

Пасхальный звон не утихал. Всех распирало ощущение Праздника.

Пели:

– Пасха священная нам днесь показася;
Пасха нова святая: Пасха таинственная…

Звучало:

– Христос Воскресе!
– Воистину Воскресе!

Христосовались.

В шестом часу служба закончилась, монастырь стремительно пустел. Пасхальный звон продолжился. Первые два звона исполнили иноки Трофим и Ферапонт с дьконом и послушником, а последний звучал больше десяти минут без инока Трофима. Он ушел в трапезную к братии разговляться.

Инок Трофим на звоннице

Мирские растекались по монастырю: кто спешил в гостиницу, кто в скит на другую литургию, кто-то досыпать в келью, а кто-то – на автобус домой.

И не прекращалось пение:

– Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!

Уехала и милиция.

Отец Василий пришел в трапезную, посидел с братиями за столом, к еде не прикоснулся, лишь попросил кипяточку, которого не оказалось. Он еще собирался в скит исповедовать на литургии. На службу иеромонах всегда шел натощак. Обнялся с иеродьяконом Рафаилом и поспешил переодеваться в келью.

Иеродьякон Рафаил

Инок Трофим из трапезной сходил в братский корпус, разговелся пасхальным яичком и вышел на звонницу. Здесь его ждал звонить в колокола инок Ферапонт. И снова полился по округе благовест. Иноки возвещали радостную весть о Христе Воскресшем…

Пасхальный пир продолжался.

Кто-то выходил из монастырских ворот, кто-то задерживался у звонницы послушать ликующий звон.

Не прошло и четверти часа, как колокольный звон сбился.

И оборвался.

В монастыре все закипело.

Выскочили монахи.

Забегали трудники.

Всполошилась охрана.

Въезд в монастырь

Скит

Одна послушница, вскидывая руки к небу, несвязно пыталась рассказать о происшедшем: как иноки Трофим и Ферапонт звонили, как звон стал утихать, как инок Трофим продолжал ударять в колокол, прочитал молитву: «Боже наш, помилуй нас…», выкрикнул «Помогите!» и осел.

Дорожка к скитским воротам

Рядом с ним на полу звонницы лежал инок Ферапонт.

Кто-то закричал: «Скорее в скит! Там батюшек убивают!»

Кто-то: «Туда отец Василий побежал».

Кто-то видел монаха, который стоял на пути к скитским воротам, оцепенев.

Одна паломница заметила мужчину, который около цементного склада снимал солдатскую шинель.

Отец Илий

Другая шла в скит на литургию и услышала удар, кто-то спрыгнул с высоты, и потом видела, как от монастырской стены убегает в лес человек.

Нашли третьего монаха. Он лежал на песочной дорожке к скитским воротам. Им оказался иеромонах Василий.

Кто-то склонился над монахами, пытаясь привести их в чувства.

Кто-то кинулся за медицинской аптечкой.

Кто-то принес шинель и повесил на кол на заборе.

Кто-то нашел вельветовую кепку и нацепил на штакетник.

Кто-то увидел у сарая тесак и приказал: «Никому не трогать…»

Вот инока Трофима унесли куда-то…

Отца Василия – в храм…

Братия и паломники окружили духовника монастыря Илию.

– Не может быть и речи о том, что это случайное убийство – это дело рук слуг диавола, – причитал духовник.

Вокруг плакали. А кто-то, пользуясь суматохой, от греха подальше, спешил покинуть монастырь.

2. Жуткий осмотр монастыря

Через три часа монастырскую тишину нарушили лай собак и топот ног. Монахи выглядывали из братского корпуса и тут же исчезали. Послушники прятались по комнатам, одни молча стояли около звонницы, другие – на песочной дорожке в скит. То и дело порывистой походкой пересекал обитель игумен Мелхиседек.

Вокруг слонялись милиционеры с автоматами. Остервенело носился оперок, высматривая что-то повсюду. За штабелями кирпичей у Казанского храма чуть съехал в канаву милицейский УАЗ. Ворота монастыря перегородила заляпанная грязью «Волга».

Около звонницы о чем-то говорили двое. Одна, блондинка с высоко зачесанными волосами, в белой рубашке, при галстуке, в плаще поверх кителя, прижимала чемоданчик к ноге. Другой, чуть ниже ростом, брюнет с первой проседью на висках, в свитере и ветровке, стучал портфельчиком себе по бедру. Блондинка вытащила из кармана плаща пачку «Беломорканала», ловко извлекла оттуда папиросу, постучала ею по руке, закурила. Предложила закурить брюнету, но тот достал пачку сигарет из кармана ветровки и закурил сигарету.

К ним, подгоняя автоматом, подвел двух мужичков милиционер:

– Понятые…

Та, что в плаще, бросила папиросу на землю и придавила окурок каблуком сапога, сказала:

– Спасибо, старшина. – И подозвала пальчиком мужчин: – Прокурор-криминалист Грищенко. Калужская областная прокуратура, – представилась и с ухмылкой посмотрела на коллегу: – Мой боевой помощник – следак Мортынов… Важняк…

Коллега засмущался, бросил сигарету, тоже придавил.

Поправил:

– Следователь по особо важным делам…

Грищенко:

– Мы расследуем убийство монахов. А вы будете помогать.

Мортынов:

– Слушаться Железную Ларису надо беспрекословно…

Грищенко расплылась в улыбке.

– Ваши фамилия, имя, отчество…

Один понятой запросто назвался.

– Живете?.. – спросила Грищенко, а услышав ответ, с едкой завистью протянула: – Москвич…

Видимо, сама мечтала о столице, но должностенка не позволяла.

Поставила чемоданчик в ноги, достала из него папочку, из папочки лист, устроила на папке, записала адрес и спросила у второго:

– А вы?

– Из Абхазии…

– Такой дядя – и в Оптину сбег, – захихикала.

В это время в Абхазии шла война[6]: грузины захватили Сухуми, наступали на Гудауту, а абхазы отбивались.

– Вы хотите сказать, – взъелся абхаз, – что я дезертир?

– Да нет, но там ведь бойня…

– А здесь что?!

– Тоже бойня…

Абхазец глянул на автомат милиционера и будто бы проглотил что-то.

Звонница. 18 апреля 1993 года

Железная Лариса скомандовала:

– В бой, ребята. – Посмотрела на часы на руке: – Итак, сегодня, 18 апреля. 10 часов 21 минута. Начинаем осмотр, – говорила и записывала: – «Время… Местом происшествия является территория монастыря Оптина пустынь города Козельска…» – Прикинула расстояние на глаз, прищурилась на солнце: – «В десяти метрах от центрального храма на юг находится звонница».

– От Введенского собора, – учтиво заметил москвич.

– Какая разница? – бросила Грищенко. – «Звонница представляет собой огороженное штакетником высотой полметра место размером…»

– Святое место, – смутился москвич.

Прокурор-криминалист отставила чемоданчик, прошагала вдоль одной стороны заборчика и потом вдоль другой:

– «…десять на десять метров… деревянный настил… в центре площадки… металлические подпорки с навесом, под которым висят колокола…»

– Была бы колокольня, не случилось… – сетовал москвич.

В монастыре еще не успели восстановить колокольню.

– Москва не сразу строилась… – сказала Грищенко. – Тогда бы мне не пришлось тащиться черт-те куда в такую рань. – И еще выше подняла голову с «башней» волос.

Складки на ее лице говорили о том, как она поизносилась. А кто-то мог подумать, что не выспалась. Или, того пуще, с глубокого похмелья. Ни для кого не являлось секретом, что прокурорские работники заглушали свою непоседливую жизнь крепенькими напитками.

«И не черт-те-куда», – чуть не вылетело у москвича.

Прокурорша огляделась вокруг.

– А где важняк? – спросила.

Увидела, как следователь Мортынов снял с кола на ограде шинель и понес к УАЗу, где присел сержант, в ногах которого вытянулась, положив морду на песок, собака.

– Собачку привезли. Пустят по горячим следам. – Прокурор-криминалист кивнула следователю и продолжила: – «На площадке слева от входа в звонницу стоит деревянная скамья, накрытая байковым одеялом в бело-зеленую клетку». – Подошла вплотную к скамье. – «На полу у скамьи», – записала, потом произнесла: – Жмурик, – и поправилась: – Труп. – И написала: – «…лежит труп мужчины».

– Инок Ферапонт, – прорвался голос абхаза.

– Для меня труп мужчины, – выдала басом прокурорша, так что москвич и абхазец присели.

Инок Ферапонт на звоннице. 18 апреля 1993 года

Продолжила:

– «Труп лежит на спине. Ногами на запад, головой на восток. Руки согнуты, кисти расположены на уровне живота, слегка разведены».

Сухие фразы кололи понятых. Об иноке Ферапонте они подобрали бы более мягкие слова, знали сибиряка с Енисея, который поражал глубиной своей веры и трудолюбием, но стояли, прикусив языки.

– «Рядом с головой трупа, – прокурор-криминалист выделяла голосом слово «труп», – на полу лежит головной убор – клобук. На трупе…»

– На теле, – вырвалось у москвича.

– Я сейчас на-ка-жу… – снова пробасила Грищенко.

В это время опер уталкивал в УАЗ к сидящим на заднем сиденье мужичкам длинноволосого бородача в бушлате, мохнатой шапке и кирзачах.

Тот отмахивался, упирался. Втолкнув бородача, оперок приставил к дверце милиционера:

– Не спускать глаз…

Оптинский лес

А сержант с собачкой проследовал за Мортыновым по дорожке к скитским воротам. Вот Мортынов остановился, поднес к носу пса лацкан шинели.

– Нюхай, Марк… – скомандовал сержант-кинолог и потом наклонил голову собаки к земле: – Искать!.. Искать…

Ищейка покружила по песку, принюхиваясь к чему-то, пошла вдоль забора, поворотилась, завиляла в обратную сторону.

Кинолог вышагивал за ней, поправляя свисающую сбоку кобуру с пистолетом:

– Марк, след… След!..

Собачка пробежала вдоль келий, выскользнула сквозь дыру в монастырском заборе, кинолог прошмыгнул за ней, свернула на грунтовку в лес.

Сержант вытащил из кобуры пистолет и, держа перед собой, побежал за овчаркой: вдруг напорется на преступника?

Прокурор-криминалист Грищенко достала из чемоданчика фотоаппарат, сделала несколько панорамных снимков звонницы, закинула фотоаппарат за спину. Отмахнула рукой от себя москвича: «Брысь», который отскочил в сторону… Грищенко перебросила ногу с сапожком через изгородку, вовсе не думая о том, что порвет юбку.

«Надо ж, ловко».

Присела около тела инока.

Записывала:

– «…одеты: ряса черного цвета… под рясой шарф… свитер темно-серого цвета… подрясник… – Вытащила из кармана плаща белые перчатки, натянула на руки, одной рукой полезла в глубокий карман рясы: – …в правом кармане подрясника… болоньевая сумка… под подрясником… вязаная кофта».

Инок Ферапонт. 18 апреля 1993 года

Собравшиеся вокруг звонницы паломники и послушники сторонились, утирали глаза от слез, а тех, кто хотел посмотреть ближе, отгоняли милиционеры:

– Расходись… Неможно…

Грищенко продолжала:

– «Брюки зеленого цвета с кожаным ремнем, кальсоны, трусы… На ногах обуты кирзовые сапоги…» – склонялась, рассматривала, что-то вымеряла пальцами, потом достала из чемоданчика раскладную линейку, мерила, записывала: – «На правой поле рясы на уровне живота имеется поперечное повреждение ткани… длиной примерно 4,5 см… на свитере примерно 6 см… Ткань в области повреждений пропитана кровью».

«Зарезали…» – терпеливо сносили неожиданное «послушание» понятые.

– «На подряснике… повреждение… на кофте… нательной рубашке…»

Оголила живот инока.

– А нас можно заменить? – вдруг спросил абхазец, глянув на людей вокруг.

– Какой неугомонный! Что, не знаешь, что коней на переправе не меняют? – едко произнесла Грищенко. – У меня каждый день мертвяки…

– А это не мертвяк! – вырвалось у москвича.

– Так, ребяты-демократы. – Распрямилась. – Вы что, хотите к этим злодеям?.. – Посмотрела затяжным взглядом на УАЗ.

В этот момент к машине подбежала собака и, забросив передние лапы на подножку, сунула нос в открытую дверцу к кирзачам бородача и сильно загавкала.

Бородач отдернул сапоги от ищейки.

Кинолог оттащил пса.

Оперок залез в УАЗ и мигом защелкнул на руках бородача наручники.

– Ладно-ладно, – спохватился абхаз, предчувствуя недоброе.

И одернул москвича за руку.

Прокурор-криминалист с улыбкой произнесла:

– Первый кандидат в убивцы есть… Что, продолжаем?

– Продолжаем, – кивнули разом понятые.

Грищенко записывала:

– «…повреждения на теле в области живота сразу же выше пупка… рана… около 6 см… в ране… петли кишечника…»

Пробовала открыть иноку рот, нажимала на светло-фиолетовые пятна на коже, потом перевернула его тело.

«Сильная баба».

На досках выделилось большое бурое пятно.

– «…на задней поверхности трупа в левой поясничной области рана… примерно 5 см…» – говорила то громко, то себе под нос Грищенко.

«Сквозное».

Москвич читал молитву.

Абхазец заторможенно смотрел на секундную стрелку часов на руке инока: она еще двигалась.

Следователь Мортынов вернулся и повесил шинель на кол ограды.

Подошел к коллеге:

– Здесь лежал инок Трофим… – показал на настил с пятнами. – Его унесли…

Пятна бурого цвета на звоннице, где лежал инок Трофим

Фуражка на штакетнике

Прокурор-криминалист продолжала:

– Ясненько… «На юго-западной части площадки звонницы на деревянном полу бурое пятно…».

«Много пятен».

– А вот вещдок! – Грищенко сняла со штакетника кепку: – «На заборе звонницы… висит кепка коричневого цвета из вельвета без козырька».

Покрутила.

– Изымаем… – произнесла и, словно примеряя кепку к понятым, посмотрела на непокрытые головы москвича и абхазца: – Может, из вас кто обронил…

Понятые побелели.

Протянула кепку следователю:

– Пусть по ней поработает собачка…

– Слухаю, – отрапортовал Мортынов.

3. Осмотр продолжается

– Фу, – прокурор-криминалист вытерла рукавом пот с лица.

– Может, передохнем? – спросил москвич.

– Покой нам снится только на том свете… – отрезала Грищенко.

– Вон шинель, – Мортынов показал на солдатскую одежду на столбе ограды.

– Мой друг, вы всегда вперед батьки в пекло…

– Зато бобик забит.

– Знаю-знаю, видела… Не забудь мой сундучок, дружище, – бросила важняку.

Отказать представительнице прекрасной половины человечества, хоть и Железной Ларисе, Мортынов никак не мог. Покорно взял кепку и чемоданчик и теперь в одной руке держал чемодан, а в другой – портфель и головной убор.

Прошли к ограде.

Грищенко продолжала записывать:

– «К востоку от храма находится… огороженный забором в виде вертикальных столбов… Внутри ограды… деревянный крест. На колу ограды… висит солдатская шинель без знаков различий». – Она сняла шинель и, пристально глядя на москвича, спросила:

– Какой размер?

– Да где-то 48‑й… – ответил тот.

– «Шинель 48 размера», – поправила на руке перчатку, сунула руку в карман шинели и выдернула, словно обожглась. – Чуть не порезалась! – разглядывала палец.

Шинель на ограде

Грищенко осторожно вытащила нож.

Лезвие заблестело на свету.

По спине Мортынова пробежал морозец: как он не порезался, когда давал шинель понюхать собаке?

Нож

Прокурорша писала дальше:

– «В… боковом кармане шинелки… нож типа клинка… около ручки… выбито “666”». Гляди! – бросила важняку.

Мортынов сжал губы. На его щеках заиграли желваки.

Понятые застыли, словно заледенев.

«Число зверя!»

Мортынов достал из портфеля газету, завернул в нее ножик и спрятал в чемоданчик.

Отец Мелхиседек

Прокурор-криминалист писала:

– «С внутренней стороны шинелки… накладной карман, на котором белой краской исполнена надпись: “Тухбатуллин М.Ю.”». Чего за цифры? Диктуй!

Мортынов склонился к цифрам, называл:

– «8133888 Иордания».

Грищенко записала и спросила:

– Где тут монастырская власть?

Важняк подсуетился.

– Игумен Мелхиседек, – подбежал круживший невдалеке высокий, худощавый чернявый монах.

– Отче, у вас в монастыре есть такой Тухтукатулин… Тухта… Черт возьми, лучше сами читайте, – повернула карман к игумену.

Сумка на ограде

Тот прочитал и ответил:

– Среди братии нет… А так, посмотреть надо… – Записал фамилию на листке.

– И очень внимательно… И мне списочек покойничков. – Сказала и на ее помятом лице дернулась бровь.

Выезды на убийства вошли в привычку ветерана прокуратуры, но все равно на нервах отражались.

Игумен что-то прогундосил и исчез.

Прокурор-криминалист:

– Изымаем… – передала вещи Мортынову. – «На окраине ограды, на колу, висит самодельная сумка из черного вельвета».

Важняк:

– Прямоугольной формы с двумя матерчатыми ручками.

– Спасибо за подсказочку, дорогой друг, – сказала Грищенко и добавила: – «… ручки… прострочены крупными стежками из черных ниток»…

Слипшийся песок

Потянулась, как спросонья, и:

– Продолжаем экскурс по обители…

«Жуткая экскурсия».

Грищенко:

– Теперь куда?

Следователь Мортынов в одной руке нес пакет с шинелью и сумкой, отдельно держал кепку и портфель. В другой руке – чемоданчик.

– Вон там напали на иеромонаха Василия… – кивнул в сторону песочной дорожки к калитке в стене.

Свернули на дорожку.

Склад

Здесь прокурор сменила лист и писала:

– «…на обочине дорожки на земле… наслоение вещества бурого цвета… 50х70 см…» Открой-ка сундучок…

Следователь опустил вещи на землю. Достал из чемоданчика коробочку, в нее по края натолкал слипшийся песок, спрятал в «сундучок».

– Вон склад издательского отдела. Там меч, – показывал свою осведомленность важняк.

Грищенко:

– «Далее участники следственного действия, подойдя к кирпичной ограде монастыря, свернули налево и пошли вдоль ограды… Сзади склада… обнаружен нож типа тесака».

Меч

Прокурор-криминалист, зажав пальцами в перчаточках, подняла нож:

– «Рукоятка… обмотана… лентой светло-коричневого цвета… На лезвии ножа… наложения вещества бурого цвета…» И здесь шестерки…

След обуви

Следователь Мортынов кивнул: в его голове крутились разные версии.

Прокурор записала:

– «…выцарапана надпись “Сатана 666”».

Достала раскладную линейку, измерила:

– «Общая длина ножа 63,5 см… длина лезвия 40 см…»

Понятые с ужасом смотрели на меч.

Мортынов завернул в газету меч, нес в руках вместе с другими вещдоками.

Заглянули в сарай…

– Еще хозяйственная сумка синего цвета… Изымаем…

Остановились у монастырской стены.

Мортынов:

– Здесь видели человека, который прыгал за стену и убегал…

На крыше сарая на рубероиде обнаружили след обуви.

– А ну-ка, вырежи… – скомандовала прокурорша.

Мортынов поднялся по поленице на крышу, вырезал кусок рубероида, завернул в газету и утопил в пакет.

Теперь он обвесился вещдоками, как елка.

Через калитку вышли из монастыря.

– Как здесь дышится… – вырвалось из Мортынова.

Сосны окружали обитель.

– Можно без эмоций? – осадила коллегу прокурор-криминалист. – Самой от всего тошно…

Беспокойный образ жизни удручал Грищенко. Мотаясь по преступлениям, она уже забыла, когда в последний раз ходила на прогулку в лес.

Обошли монастырскую стену.

Грищенко:

– «…примерно в 50 метрах от угловой юго-восточной башни… на внешней стене ограждения монастыря на высоте 1,80 метра от земли на побелке ограды имеются два продольных следа-полоски…»

– Прыгал здесь…

Грищенко:

– «Кроме этого внизу на земле имеется еще след обуви…»

Выдернула фотоаппарат из-за спины и сфграфировала.

4. В бане. Опознание по двум пускам

Когда прокурор-криминалист и следователь с понятыми вернулись в монастырь, в калитке их ждал игумен Мелхиседек.

– Какие новости? – спросила Грищенко.

– Пока никаких, – сказал игумен и подал листок: – Список убиенных…

Грищенко забрала листок и спросила:

– А где остальные?

Игумен:

– Инок Трофим в бане…

– А где баня?

– Здесь, в монастыре…

– Коллега, – Грищенко обратилась к Мортынову, – не будем даром терять время. Вы с собачкой поработайте с кепочкой, а мы продолжим осмотр… Вещдоки с собой заберите, потом привезете. А мой «сундучок» оставьте, их ребятки понесут. Да? – глянула на понятых.

– Да-да, – хором ответили абхаз и москвич.

И чуть не подрались из-за чемоданчика.

Следователь Мортынов с пакетом вещдоков, портфельчиком и кепкой поспешил к кинологу.

Грищенко с понятыми за игуменом пошла к монастырской бане.

Дверь в баню отомкнул Мелхиседек:

– Входите…

Прокурор-криминалист понятым:

– Закрывайте носы…

Знала трупные запахи в закрытом помещении.

– Время 12 часов 7 минут… – заметила Грищенко, когда зашли в моечное отделение.

Снова устроила на руке папку, сменила лист, записывала:

– «…в банном помещении на лавке лежит труп инока Трофима… Нижняя челюсть подвязана белыми платками с темными рисунками… Труп лежит на спине… На трупе одето: бушлат темного цвета… – Приседала, раздевала. – Под ним ряса… испачканы кровью. Сапоги кирзовые… – Доставала линейку, мерила. – На бушлате со стороны спины имеется повреждение ткани… длиной около 4 см с ровными краями… На рясе на этом же уровне имеется аналогичное повреждение ткани…»

«Сзади били», – окончательно помрачнели понятые.

Мелхиседек молился.

Прокурор:

– «…Туловище и одежда испачканы кровью вниз от повреждения…»

Тем временем в монастыре около УАЗа происходило завораживающее действо. Сержант-кинолог забрал у затолканных на заднее сиденье мужичков головные уборы, снял мохнатую шапку с бородача, разложил на пустырьке рядком.

Взял у следователя Мортынова вельветовую кепку, поднес к носу собачки:

– Марк, нюхай…

И пустил собачку на пустырек:

– Искать!

Овчарка походила-походила и… отошла в сторону. Кинолог занервничал. Снова потыкал в нос собаке кепкой. Марк пошел, походил-походил, вернулся и сел около мохнатой шапки.

– …«по счету», – записал в блокнотик кинолог.

Оперок подскочил и от радости захлопал в ладоши.

– Чего это с ним?.. – Сидевшие в УАЗе переглянулись.

А хозяин мохнатки задергался.

Догадался, к чему все идет, и дернулся, подумывая бежать, но вряд ли мог скрыться в наручниках, и только бледнел.

– Чья шапка? – Мортынов поднял шапку.

– Моя, – глухо произнес бородач.

– Фамилия?

– Карташов, – ответил бородач, теряя голос.

– Имя, отчество…

– Александр Иванович, – произнес еле слышно.

Кинолог записал: «Карташов…»

В ворота монастыря въехали «жигули».

Ворота монастыря

Из них выскочил кинолог-лейтенант с похожей на волкодава собакой.

– На подмогу, – сказал Мортынов сержанту-кинологу.

Лейтенант вальяжной походкой подошел к сержанту:

– Ну что, собачку пускали? – спросил и скомандовал волкодаву: – Рекс, сидеть!

Теперь на пустырьке, как перед расстрелом, стояли пятеро мужиков и среди них бородач в бушлате. В стороне, словно ожидая чего-то, покачивались милиционеры с автоматами.

Когда кинолог-лейтенант дал понюхать Рексу кепку из вельвета, потом скомандовал: «Искать!» и пустил овчарку на людей, пес походил-походил между замершими бедолагами и – никого не отметил. И только со второго пуска остановился и сел около бородача.

Тот закачался.

– Фамилия? – снова спросил Мортынов.

– Карташов… – прошелестел голос того.

Мортынов подошел к бородачу. Пригляделся к бурым пятнам на бушлате.

«Похоже, кровь…»

– Откуда пятна?

Бородач окончательно потерял голос.

Трех опознаний собачками оказалось достаточно, чтобы бородач попал в число стопроцентных подозреваемых.

5. В морге в Козельске

Осмотрев в бане инока Трофима, Грищенко с понятыми и игуменом вышли на улицу. Понятые не могли отдышаться. Игумен часто крестился.

– Это еще не все… – сказала прокурор-криминалист, поправляя перчаточки. – Где третий жмурик?

Мелхиседек прокашлялся и ответил:

– В морге, в Козельске.

– Тогды туды…

Сняла перчатки. Закурила.

Понятые плотоядно смотрели на прокуроршу, сами желая закурить, но им папироски не предлагали.

Игумен стоял в стороне и отмахивал рукой разлетавшийся дым.

Грищенко покурила, бросила папиросу и притушила каблуком сапога.

– Отче, вы оставайтесь на хозяйстве, – понимала, сколько у игумена хлопот, – а мы в город имени одного парнокопытного…

Лес вокруг Оптиной

Река Жиздра

Оставив игумена в монастыре, наказав Мортынову работать «по горячим следам», Грищенко прошла к воротам и плюхнулась на переднее сиденье «Волги».

– Братец, к Козлам!

– Куда-куда? – вмиг проснулся водитель и схватился за руль. – А, понял-понял…

Понимал прокурора-криминалиста с полуслова.

Понятые забились на заднее сиденье, устроили между собой чемоданчик.

Легковушка отъехала от монастыря и сквозь лесную чащу, громыхая на кочках и рытвинах в асфальте, понеслась в город.

Когда въехали на мост через реку Жиздру, дорогу преградили военные с автоматами.

– Уже армию подняли по тревоге! – Грищенко показала майору с петлицами артиллериста алую корочку: – Калужская прокуратура…

«Волга» рванула вперед.

Водитель:

– Еще бы, зверюга где-то насается!

– Вот утоп бы, тогда не пришлось бы нам насаться… – сказала меланхолично прокурорша.

Водитель:

– Я с багором в речку не полезу…

От шуточек блюстителей порядка у понятых то и дело возникал рвотный позыв.

А за раздольем поймы реки Жиздры из оправы густого леса, зеркала воды и синюшного неба выглядывала Оптина пустынь. Она словно высматривала все вокруг, боясь кого-то не увидеть, что-то проглядеть в глухой тишине.

Прокурорская «Волга» въехала в Козельск, свернула на горку и, поднявшись, завиляла по улочкам к больнице на выезде из города.

В воротах у шлагбаума шатался то ли охранник, то ли бродяга.

– Где тут морг? – спросила Грищенко.

– А тама, – показал в глубину двора с домиками старой постройки. – За прачечной. Через пустырь…

Кое-как нашли санитара, который долго крутил ключом в замке, пока открыл морг.

Прачечная

Морг

В морге от зловонного запаха понятых опять замутило, а прокурор-криминалист как ни в чем не бывало снова натянула перчаточки.

Говорила и записывала:

– «14.28… осмотр места происшествия… продолжен в морге… центральной районной больницы, куда из госпиталя был доставлен труп иеромонаха Василия… Трупное окоченение хорошо выражено в мышцах лица, рук, в мышцах нижних конечностей… Трупные пятна расположены на задней поверхности туловища… При надавливании исчезают и восстанавливаются…»

Понятые морщились. Переглядывались.

«Отцу Василию тоже удар в спину. С такой силой, что лезвие вышло спереди. Бил зверь!»

Когда понятые наконец расписались в конце протокола, Грищенко взяла за руку москвича:

– Теперь никому ни-ни, – поднесла палец к своим губам.

– А я что, маленький, не понимаю… – обиделся москвич.

Прокурор пригрозила пальцем абхазу.

Милиция

«Волга» повезла назад, свернула на спуск и внизу завернула к двухэтажкам козельской милиции.

Расставаясь, москвич осторожно спросил:

– Так я вне подозрений?

На что Железная Лариса разразилась смехом, чем вызвала среди понятых панику.

Абхаз всплеснул руками:

– Еду в Абхазию! Лучше воевать, чем здесь…

Грищенко не сдерживалась:

– Туда тебе и дорога!

Понятые заметались и кинулись к железнодорожному мосту, проскочили под ним и тигулями, дворами через лужайку побежали к реке Жиздре. На повороте поймали попутку и помчали в монастырь собирать пожитки…

Грищенко стянула перчаточки с рук и сунула в карман:

– Вот… Дурью маются, молятся, режутся, а нам разгребай. Ни житья, ни покоя…

– На что учились, на то и пригодились… – прогнусавил водитель.

Он тащил за прокурором-криминалистом чемоданчик.

В Козельске и в его окрестностях развернулась охота. Искали убийц. Хватали кого ни попадя. Вернувшиеся после Пасхи в город паломники собрались на остановке ехать в Москву, но автобус не пришел. Подлетели на машинах военные с автоматами, покидали первых попавшихся на глаза мужчин в кузов и отвезли в милицию.

Приехавших с Пасхи в поселок Сосенский на въезде остановили пэпээсники и набили мужиками отделение милиции.

По деревням шныряли на мотоциклах участковые.

Козельск. 1993 год

Милиция работала на «опережение», стремясь как можно больше похватать людей, надеясь, что в сети угодит и участник убийства. А люди, наслышанные о том, как выколачивают показания, боясь попасть под раздачу, разбегались, разъезжались, прятались по домам, но все равно к концу дня коридоры козельской милиции забили задержанными.

О трагедии в монастыре молчала пресса. Не обмолвились ни одним словом ни на телевидении, ни на радио, словно ничего экстраординарного не произошло, и случившееся не заслуживает внимания.

Средства массовой информации трубили о схватке властей в столице; о митингах, которые омоновцы разгоняли дубинками; о Чечне, захотевшей порвать связь с Россией; о заварухах на просторах бывшего Союза… В Абхазии танки грузин утюжили Сухуми. В Таджикистане моджахеды прорывались через границу, которую прикрывал Московский погранотряд. Сообщали о начале суда над гэкачепистами[7], только не об обители.

Патриарх Алексий II

Приезд в обитель патриарха Алексия II. 1990 год

Откликнулся лишь патриарх всея Руси Алексий II.

Он прислал в монастырь телеграмму:

«Наместнику Оптиной Пустыни

Архимандриту Венедикту

Христос Воскресе!

Разделяю с Вами и с братией обители пасхальную радость!

Вместе с вами разделяю и скорбь по поводу трагической гибели трех насельников Оптиной пустыни.

Молюсь об упокоении их душ.

Верю, Господь, призвавший их в первый день Святого Христова Воскресения через мученическую кончину, сделает их участниками вечной Пасхи в невечернем дни Царствия Своего.

Душой с вами и с братей,

Патриарх Алексий II»

6. Допрос в надвратной

Закончив с кинологами, следователь Мортынов поднялся в канцелярию монастыря, занимавшую несколько комнат на втором этаже пристройки рядом с воротами.

Здесь в отдельном кабинете положил в угол мешок с вещдоками, ввалился в кресло и вытащил из портфеля походный паек: пакет с бутербродами и бутылочку воды. Стал раскладывать перед собой на столе бумаги.

Врата Оптиной пустыни. 1991 год

Закурил сигарету, собираясь с мыслями, но докурить не успел.

Вбежал опер и положил на стол листок:

– Вот списочек! Их надо допросить в первую очередь…

– Что ж, надо, так надо…

Опер скрылся. Мортынов потушил об угол стола сигарету, заглянул в листок и прочитал первую написанную корявым почерком фамилию:

«Булакова, что ли?»

Выглянул в коридорчик:

– Позовите Булакову…

После минуты тишины оттуда раздалось:

– Такой нет, есть Булгакова…

– Ну, Булгакову-Булакову. – Отбросил листок: – Пишет как курица лапой…

За стол напротив Мортынова присела заплаканная женщина. От усталости она покачивала головой.

– Извините, но мне нужно вас допросить. Что вы знаете о том, что произошло сегодня? – спросил женщину. – Но сначала о вас… Фамилия… Имя. Отчество…

– Булгакова Людмила Андреевна… – тихо заговорила та.

Записал и задал еще вопросы:

– Родились?..

– В 1941 году…

Тоже записал и спросил:

– Где родились?

– В Арзамасе Горьковской области…

– Город церквей…

– Вы были там?

– Куда только ни забрасывало…

Мортынов изъездил полстраны. Участвовал в расследовании дел в Сумгаите, в Карабахе. Наглотался по самое горло, и когда сказали: «Надо ехать в Оптину». – «Ку-куда?» – «В монастырь», он даже не возразил. Подумал, что в монастыре отдохнет, и поехал в командировку без единой задней мысли.

Прибытие мощей Серафима Саровского в Дивеево. 1991 год

Но отдыхом и не пахло.

Булгакова оживилась:

– У нас Дивеевский женский монастырь открыли…

– Да, сейчас церковь зажила… – сказал и подумал: «Ведь мои коллеги-следователи причастны к гонениям… Сколько батюшек сажали, а кого и постреляли…»

Вздохнул и спросил:

– Итак, где работаете?

– В Твери, в политехническом институте…

– Кем?

– Старшим преподавателем…

«Интеллигентка пожаловала в Оптину».

Спрашивал и записывал ответы.

– Живете тоже в Твери?

– Да…

– Так, сейчас. – Мортынов посмотрел на часы на руке: – Полтретьего…

В графе «Допрос начат» записал: «14 час. 30 мин.».

– Ну а теперь скажите, когда приехали в Оптину пустынь?

– …17 апреля, около 11 часов. Я приехала на Пасху…

– В качестве кого?

– Паломница, – ответила преподаватель, удивившись вопросу.

– А как проходила Пасха?

– А вы разве не были?

Монах с паломниками

Чуть не огрызнулся: «А что мне там делать?», но воздержался от грубого ответа и ответил вежливо:

– К сожалению, нет…

– А почему к сожалению? – заинтересованно подалась к столу Булгакова.

– Тогда бы я знал, что здесь произошло, и вас не допрашивал…

– А, понятно…

– Давайте ближе к делу…

– Давайте… В час ночи 18 апреля 1993 года началась литургия в храме и продолжалась примерно до 4 часов – 4 часов 30 минут. Я была на службе… – говорила преподаватель, борясь с зевотой и прикрывая рот. – После службы часть людей уехала из монастыря, часть укладывалась спать в храме. Я со своей знакомой пошла в скит. За нами пошли батюшка и какая-то девушка. Когда подходили к скиту, времени было 5.20—5.30, кажется, из леса вышли двое парней. Об этих парнях мне сказала знакомая.

Мортынов:

– Какие они из себя?

Булгакова:

– Этих парней я не разглядывала. У одного волосы светлые. Они были возбужденные. Один даже улыбался.

– А какой возраст?

– Оба парня молодые, старше двадцати лет. Шедший за мной батюшка их тоже видел. Когда мы с подругой пришли в скит, я сказала ей, что поеду домой. Стала собираться, затем попросила у батюшки благословения. Он благословил. Я уезжала, так как очень устала, ведь не спала двое суток… Простилась и вышла на дорогу. На дороге мне встретился отец Илий в сопровождении мужчины. Они торопились на службу.

Мортынов вздрогнул. Уже знал, что в монастыре наряду с игуменом Мелхиседеком и наместником Венедиктом духовником был монах Илий. Он когда-то приехал в Оптину из Псково-Печерской лавры. Его боготворили монахи и верующие.

«И его могли убить», – заерзал следователь.

Булгакова продолжала:

– Я вошла на территорию монастыря. Звона не было… Проходя мимо собора, его реставрируют, услышала мелодичный звон колоколов.

«Казанского собора», – понял Мортынов.

Булгакова:

– Около угла собора стояли три или четыре женщины. Они говорили между собой. В это время, я обратила внимание, на звоннице отец Ферапонт и отец Трофим звонили в колокола. А рядом с ними за заборчиком, с левой стороны, стоял человек. Я видела только его силуэт. Он среднего роста. Насколько я рассмотрела, на нем была одета короткая верхняя одежда типа куртки. Этот силуэт как бы «влип» в заборчик.

Мортынов быстро писал.

Булгакова:

– Я зашла в Свято-Введенский собор, взяла с собой две сумки и вышла на улицу. Женщины стояли на том же месте. Как только вышла из храма, сразу обратила внимание на нарушение мелодичности колокольного звона. Меня это насторожило. Я подошла к углу Свято-Введенского собора и увидела на звоннице только отца Трофима. Он в этот момент стал оседать и потом попытался подняться. Сел, старался дотянуться до колоколов, до веревок колоколов. Раздался колокольный звон.

«Бил в набат», – понял следователь.

Булгакова:

– Я услышала, как отец Трофим прочитал молитву: «Боже наш, помилуй нас…» и закричал: «Помогите!» Мне показалось, что человеку стало плохо с сердцем, я крикнула женщинам и побежала к звоннице. Женщины за мной. Я подбежала к отцу Трофиму, тот был мертв.

Хотел спросить: «А с чего взяли, что мертв?», но не стал прерывать рассказ.

Булгакова:

– Я посмотрела на то место, где стоял отец Ферапонт, и увидела его лежащим на полу звонницы мертвым.

«Почему мертвым?»

Булгакова:

– Я закричала в голос, хотела созвать людей. Стали сбегаться люди. Кто-то закричал, что кто-то стоит в стороне. Я увидела, как по направлению к скиту стоит мужчина в монашеской одежде. Я подумала, что это убийца, и стала кричать, что это убийца… Мужчина стоял, как будто окаменел. Я обернулась к людям и стала кричать: «Пойдемте в скит, там батюшки, их убивают». Кто-то сказал, что отец Василий туда побежал. Люди побежали по направлению к выходу из монастыря в сторону скита. Через мгновение кто-то подбежал и стал кричать, что отца Василия убили.

«Выходит, само убийство не видела».

Булгакова:

– После этого я и еще несколько человек побежали к воротам к отцу Василию… Он еще дышал, но через несколько мгновений умер. После этого отца Василия отнесли в храм. Потом приехала «скорая» и повезла его в больницу.

Опустевший монастырь

Мортынов не стал спрашивать: почему решила, что отец Василий умер.

Что-то пометил на отдельном листке, еще что-то выяснял, Булгакова отвечала, и он записывал:

«Когда я побежала к звоннице, то крови у отца Ферапонта и у отца Трофима я сначала не увидела. Кровь я увидела уже позже. Каких-нибудь людей, бежавших от звонницы, когда я бежала к звоннице, я не заметила. У меня все внимание было направлено на звонницу и отца Трофима… Уточняю, что после возгласа: “Помогите!” отец Трофим громко закричал… Еще когда я увидела человека в монашеской одежде, я только подумала, что это убийца…»

Следователь спросил о бородаче, которого пометили собаки:

– Знаете Карташова Александра?

– Не-а…

Когда женщина расписалась в протоколе, то спросила:

– Это он убил?

– Не знаю, но разбираемся. Ищем, – резко ответил следователь.

– Разберитесь, найдите. – Паломница вдруг опустилась на колени и сжала руки перед собой в кулак: – Умоляю…

Мортынов встал и подошел к женщине. Хотел ее поднять и сказать: «Не волнуйтесь, найдем», но произнес дежурную в таких случаях фразу:

– Мы сделаем все возможное…

– Я могу идти? – тяжело поднялась с колен преподаватель института.

– Да, если понадобитесь, вызовем…

– Я верю вам, вы найдете… – попятилась из комнаты. – Я буду молиться о вас…

О Мортынове еще никто в жизни не молился. По крайней мере он об этом не знал.

Мортынов походил по кабинету, прокручивая в голове рассказ паломницы. Сел и думал: кто эти два парня на пути в скит, кто «влип» в забор, кто стоял, окаменев, в монашеском одеянии, кто те три или четыре женщины у звонницы, кто знакомая преподавателя, почему сразу решила, что мертвы, – а перед ним уже сидела молодая паломница.

Теперь Мортынов выяснял и заносил в протокол ответы молодки:

«Степанова Людмила Владимировна… 1962… родилась в Грозном… живет в Москве… переводчик… допрос начат 15.05… Приехала 5 апреля 1993… Жила в деревне рядом с монастырем… 18 апреля пошла в монастырь… Примерно в 6.15 услышала звон… в 6.20 звон прекратился… Оглянулась, увидела, как в направлении ворот в скит убегает человек… обратила внимание, что в звоннице инок Трофим пытается приподняться… он держится за колокольные веревки и только благодаря этому не падает… Не доходя метров десяти до звонницы, увидела, что инок Трофим ударяет из последних сил в колокол и читает молитву и сказал: “Помогите”. В этот момент заметила, что рядом лежит еще один человек – Ферапонт».

Следователь потом спросил Степанову:

– Так что про того, который убегал?

– Я поняла, что он ударил чем-то монахов. Я посмотрела в ту сторону, куда он побежал, и увидала двух нагнувшихся людей, и подумала, что это те двое, что ударили Трофима и Ферапонта. Это происходило у стены слева от ворот, которые ведут в скит.

Следователь подумал: «Так что, трое убийц?»

Степанова продолжала:

– Я не разглядела этих людей, так как было далеко и не до этого. Я побежала в храм звать людей на помощь иноку Ферапонту и иноку Трофиму. В храме я разбудила паломников, и мы вместе побежали к звонарям.

– Вы еще видели тех двоих, которые нагнулись?

– Я поглядела на то место, где видела их силуэты, но там никого не было. Все это произошло в течение пяти минут… Отца Трофима братья сразу занесли в храм. А Ферапонту оказывали первую помощь.

«Инока Ферапонта осматривали на звоннице. Трофима – в бане».

Степанова продолжала:

– Минут через пять подошли сестры и сказали, что около ворот, ведущих в скит, лежит отец Василий. Я пошла туда. Кто-то вынес подушки и положил ему под голову. Братья отнесли отца Василия в храм. В это время кто-то из братьев принес шинель и повесил на изгородке. Также нашли нож…

Следователь подумал: «Говорит о трех нападавших, но самого нападения не видела».

Он спросил:

– Вы знаете Карташова – такого бородача в монастыре?

Степанова пожала плечами.

У Мортынова почти каждое дело начиналось с кромешного тумана, и он не удивился потоку вопросов, которые всплыли в деле по убийству монахов.

Его дергали к телефону, который находился в приемной.

Из Калуги спрашивали:

– Кто убийца?

– Да только приехали… – отвечал Мортынов.

– А почему не поймали по «горячим следам»?

– Ловим…

– А версии есть?

– Одна дала показания: двоих видела по дороге в скит… Другая: один убегал, и двое нагнулись у ворот… Уже трое…

– Что за двое? Что за трое?

– И я вот думаю: что за двое и что за трое…

– А, понятно, только расследование начали…

После разговора с одними бросал трубку, а когда позвонил начальник следственного управления, заверил:

– Товарищ Ерков, ищем!.. Да-да, понимаю… Ждут наверху… Не подведем…

Осторожно опустил трубку на аппарат и только потом выматерился.

Чужими руками хотят жар загребать!

Еще бы, каждому хотелось выслужиться и первым доложить наверх, что убийство монахов раскрыто.

Прибегал амёбообразный козельский районный прокурор:

– Ну как, раскрыли?

Кривился от того, что зря спешил.

Ввалился опер:

– Что делать с Карташовым?

– Везите его в отдел. Там Грищенко, она и займется. И вещдоки прихватите, – отдал огромный пакет.

Мортынов допрашивал, потом вносил в протокол:

«Филипова Любовь Викторовна… 1946 года рождения… Родилась в Москве… сотрудник монастыря “Оптина пустынь”… проживаю в Москве… допрос начат 15.50… приехала в Оптину пустынь 14 апреля 1993 года… В 23 часа 17 апреля началась пасхальная служба и закончилась около 6 утра 18 апреля… После службы решила убраться в храме, но поняла, что у меня сил на это не хватит, и отправилась в свою келью, которая находится в угловой башне. Когда шла в келью, из звонницы доносился перезвон, а потом тревожный набат. Тут услышала крики женщин… Я встретила сестру Наталью, которая просила показать, где находится госпиталь. Когда мы шли в госпиталь, сестра рассказала, что в звоннице убили двух братьев. Она заметила, что по дороге, которая ведет к воротам в скит, около деревянных домов лежит монах, закрытый мантией. И клобук закрывает лицо. Из-под мантии виднелась кисть… Я подумала, что человек мертвый. Я сняла клобук, но лица не было видно, так как человек лежал вниз лицом. Я немного откинула верхнюю часть тела и запрокинула на спину. Я узнала и спросила: “Отец Василий, это вы?” Он застонал, и я поняла, что он еще жив. Тут подошли братья и попросили всех женщин отойти».

Послушники на просфорне. Оптина. 1992 год

Когда сотрудник монастыря сказала: «Наталья видела мужчину, который сбросил шинель», Мортынов пометил: «Найти Наталью».

Спрашивал дальше и записывал:

«Я направилась к сараю и видела, как кто-то из мирских нес солдатскую шинель… Зайдя за сарай, я увидела клинок… Он был в крови… Я сказала, чтобы его никто не трогал…»

«У сарая клинок…» – пометил.

На вопрос Мортынова, знает ли она Карташова, вразумительного ничего не сказала.

Сотрудницу монастыря сменил трудник.

«Мустафин Виктор Леонидович… 1956 года рождения… Родился в Грузинской ССР…»

Спрашивать, почему он не воюет в Абхазии на стороне грузин, не стал.

Записывал: «…место жительства монастырь “Оптина пустынь”… хлебопек… допрос начат 17.45… В монастыре три года… В ноябре 1992 я на кухне… появился человек в военной шинели… на кухню не проходил… Я: “Что нужно?” – “Нож на кабана”… У нас такого не было и нет… Через день он пришел повторно…»

Следователь:

– Вы такого трудника Карташова знаете?

– Бородатый…

– Да. Это он приходил в военной шинели?

– Да нет…

Следователь сделал пометки: уточнить о шинели и ноже.

После трудника напротив следователя устраивался громила в рясе с длинными волосами, чуть не раздавил стул.

Следователь записывал:

«Гаджикасимов… Олег Юсиф-оглы… Он же монах Силуан… родился в 1934 году в Баку…»

Подмывало спросить, воевал ли он в Карабахе, где полыхал армяно-азербайджанский конфликт, но не стал уходить в сторону.

В протокол ложилось:

«…проживает в монастыре “Оптина пустынь”… допрос начат в 18.10… является комендантом монастыря… 18 апреля 1993 года около 4.15 часов, когда закончилась служба (перед самым причащением) я в сопровождении паломника Николая Степанова отправился осматривать наружную часть храма. Возле наружной правой части я обратил внимание на стоявшего в одиночестве мужчину в солдатской шинели. На голове кепка без козырька. Кепка мягкая, сделанная, кажется, из велюра. В руках у мужчины была холщовая сумка (в левой руке)».

Отец Силуан

Услышав про человека в шинели, следователь стал скрупулезно выяснять, а потом записал:

«Меня насторожила необычная поза мужчины, казалось, что он что-то прячет в области паха или мочится. Я подошел к нему и спросил, что он тут делает. Мужчина сделал какое-то движение, словно хотел что-то выбросить или забросить в сумку. На земле я ничего не увидел. Убедившись, что он не мочится, я попросил его дыхнуть, думая, что он или курил, или употреблял спиртные напитки. Он выполнил мою просьбу, но ни запаха алкоголя, ни запаха табака я не почувствовал. У меня сложилось впечатление, что он заглядывал в окно, чтобы узнать, кто служит в алтаре, и хочет что-то спрятать в отдушину стены храма. На мой вопрос: “Что вы здесь делаете?” мужчина ответил, что ему здесь назначена встреча. Я попросил его пройти на центральную площадь и там ждать. Он выполнил мое требование с явным неудовольствием. Больше этого мужчину я не видел».

– Что ж недосмотрели? – посетовал следователь и попросил: – Опишите мужчину подробнее…

Монах Силуан:

– Среднего роста. Волосы темные. Небольшая бородка. Возраст 35–37 лет. Лицо желто-коричневое, как у наркомана…

«Бледный: готовился…»

– Глаза небольшие, темные, колючие.

– Опознать сможете?

– Смогу.

«Хорошо!»

– Дальше…

– В первых минутах седьмого мне в форточку стал кричать инок Алексей, что убили двух монахов. Он спросил: «Что делать?» Я сказал: «Срочно звонить в милицию и вызывать “скорую”». Сам я через минуту был на месте убийства. На звоннице увидел лежавшего отца Ферапонта. Мне сказали, что двоих отнесли в храм.

«Потом одного перенесли в баню».

– А от кого-нибудь поступали угрозы? – спросил следователь.

– Да, наместник архимандрит Венедикт говорил, что ему в течение последнего времени кто-то постоянно звонил. Угрозы прекратились дня за три до происшедшего.

– Мог это сделать Карташов?

Монах Силуан:

– Возможно, эти удары исходили от Карташова. Он одно время работал в обители, а потом его выгнали.

– Его сегодня здесь задержали…

– Примерно три дня назад он вновь появился в монастыре.

– Это Карташову вы сказали не курить…

– Карташова я знаю хорошо. Человек, которому я делал замечания, не Карташов. Если бы это был Карташов, я бы его узнал…

Монах, переваливаясь, ушел.

Архимандрит Венедикт

Следователь Мортынов закурил и погрузился в размышления: «Во время службы человек в шинели. Двое по дороге в скит. Трое: один убегает, двое наклонились…»

Дело, как снежный ком, обрастало новыми фактами, новыми событиями, новыми лицами, и во всем этом ворохе неясностей предстояло разобраться.

А на примете оставался трудник Карташов.

Звонили из Козельска: там десятки задержанных ждали своей участи. С каждым следовало разбираться.

Обладая огромной властью – схватить человека, кинуть в камеру, обвинить, – Мортынов мог ошибиться. А вот этого ему никак не хотелось и нужно было дотошно выяснять, взвешивать, сопоставлять и не спешить, чтобы не наворочать дел, не обжечься.

7. Козельский прокурор

Забегал козельский районный прокурор.

Сразу после сообщения об убийстве он примчал в монастырь и, понимая, что с него тоже спросят, оставил визитеров из Калуги осматривать звонницу, а сам устроился в покоях наместника Венедикта. Он давно мечтал ухватить свою звезду, раскрыть громкое преступление и получить повышение сразу в Генеральную прокуратуру. И вот такая возможность ему подвернулась.

Он с усердием допрашивал.

– Уважаемая, как вас звать-величать? – спросил молодку в платочке и длинном платье.

– Оля.

– А подробнее, по папе…

– Ольга Юрьевна…

– А если не секрет, фамилия у Оленьки Юрьевны?

– Караваева…

«Каравай – вкусно…» – причмокнул и спросил:

– Родилась?

– А зачем это вам?

– Так положено…

– 13 марта 1969 года в Рыбинске…

«Девка – самый смак», – облизнулся прокурор.

– Где работаете?

– Я послушница в монастыре…

«Грехи замаливать приехала… Вот с кем бы разок согрешить…»

– Чего расскажешь, Оленька?

– А что именно вас интересует?

Прокурор долго выуживал у послушницы, какие грехи привели девицу в обитель, пытался вывести ее на откровенность, даже подумывал назначить свидание на берегу Жиздры, что-то спросил про Пасху, про убийство, в итоге в протоколе записал:

«…С августа 1991 года я в монастыре послушницей… Была на праздничной службе… Утром в 7 часов я узнала, что убили трех монахов… Я очевидцем не была…»

Крест на стене восстанавливаемого храма. Оптина. 1993 год

Ставя в графе протокола: «Допрос окончен», «11.00» осторожно стукнул носком ботинка по торчащей из-под платья туфле послушницы:

– Вы знаете, где Козельская прокуратура?

– Боже упаси! – вскочила молодка.

– Но все равно заходите…

Когда послушница, крестясь, выскочила, прокурор сам перекрестился:

– Вот недотрога…

Прокурор не унывал, ведь он находился в своей вотчине и мог многое себе позволить. Вся Козельская земля пребывала под его зорким оком и уж, конечно, монастырь с его монахами и, главное, послушницами. И, чувствуя свое превосходство над божими человечками, он не стеснялся ни в выражениях, ни в поступках, как та же гостья из Калуги Грищенко, тот же оперок, который теперь прибегал, сообщал последние новости: нашли шинель, кепку… привезли кинолога с собачонкой.

Прокурор спрашивал следующего свидетеля и писал:

«Касаткин Аркадий Валерьевич… родился 25 ноября 1961 года в Пскове… Временно не работает… Проживает в Санкт-Петербурге…»

Спросил:

– Аркадий Валерьевич, а что вас так далеко с Невы занесло?

– На Святую землю…

– А кто на Святой земле «закон»?

– Бог. – Касаткин посмотрел вверх.

– И не угадали, – загыгыкал прокурор. – Я…

После маленьких пререканий выяснял и записывал:

«…2 марта приехал в Оптинский монастырь как паломник, чтобы пройти пост и получить благословение на Пасху. Жил в гостином доме паломников. Основное место нахождения было на нижней вахте. 17 апреля 1993 года началось праздничное пасхальное богослужение. В 24 часа пошел крестный ход».

«Во, а я на крестном ходу ни разу не был». – Прокурора будто укололо что-то внутри.

На листе протокола допроса жались друг к другу строчки:

«Ко мне в это время на вахту зашли паломники Дмитрий, Андрей и, кажется, Сергей. Сергей попросил позвонить, он звонил на Алтай, не смог дозвониться, так как никто не брал трубку».

Крестный ход в Оптиной

Прокурор:

– А сами ребята-то как? – щелкнул себе по шее.

– Все ребята в куртках, но малость датенькие, – засмеялся Аркадий Валерьевич. – Предложили мне отметить праздник…

– А ты отказался…

– Да…

«Алкашня! Непременно накатаю на монастырь представление», – мелькнуло в голове у прокурора. Он привык слать «телеги» направо и налево. В этом видел смысл прокурорской работы: катать и наказывать. Но мысль о наказании кого-либо в монастыре сразу затухла: кому накатаешь? Всевышнему, что ли…

Петербуржец:

– Они ушли. Через два часа вернулись. Поздравили меня с праздником, снова предложили выпить…

– И ты снова отказался…

– Отказался, – произнес с показной гордостью паломник.

У прокурора чуть не вырвалось: «Ну и дурак!»

Он бы выпил. Прокурор много водочки попил на халяву.

Аркадий Валерьевич:

– Больше никто ко мне не приходил…

Прокурор:

– А кто-нибудь ходил в монастыре в шинели?

Петербуржец задумался, посчитал на пальцах и сказал:

– Шесть человек…

– Видели ночью кого-нибудь в шинели?

– Видел человека в шинели!

– Кого?

– Да до него метров сорок было. Не разглядел…

– Что ж ты такой незрячий…

Прокурор посетовал, записал показания, в графе: «Окончание допроса» поставил «11.40».

– Могу идти? – спросил петербуржец.

– Свободен, – громко произнес и вкрадчиво добавил: – Пока…

Паломник быстро-быстро засеменил из кабинета.

Прокурор задумался: что за паломники? Что за шесть человек носили шинель?

Пыхтел, допрашивал. Вот в животе у прокурора заурчало. И он, словно диабетик, строго соблюдая режим приема пищи, попросил келейника наместника:

– Принеси-ка, братец, чего-нибудь похавать…

Ожидая, пока келейник принесет еду, вышел из дома наместника. Обратил внимание на коллег из областной прокуратуры, что-то рассматривавших на песке дорожки в скит. Пригляделся к УАЗу, на подножке которого кемарил милиционер. Его голова клонилась вперед и грозила вот-вот упасть. Погрозил пальчиком охраннику, но тот и усом не повел, зато сидевшая на пустырьке в ногах милиционера-кинолога овчарка загавкала, и охранник вздернул головой. Фуражка слетела и покатилась.

Вот заметил выбежавшего из трапезной служку с покрытым белым полотенцем подносом с едой и нырнул в дом.

– Хорошо разговелся. – Прокурор вытер платком губы.

Вернулся к допросам.

«Рябышкина Татьяна Михайловна… 4 марта 1949…» – ложились каллиграфические буковки и цифры в протокол. «Родилась в Сергиевом Посаде… место работы: послушник Оптиной пустыни…»

Благодаря своему каллиграфическому почерку прокурор продвигался по службе: начальники любили красиво написанные им донесения. А вот когда стали переходить на печатные машинки, рост и затормозился.

«Чего это от одного мужского монастыря в другой побежала?» – чуть не спросил послушницу.

Писал дальше:

«…В монастыре я более трех лет… Работаю диспетчером… 17 апреля… в 23 часа началась пасхальная праздничная служба, которая продолжалась до пяти утра 18 апреля… Я пошла в келью, затем в трапезную. От кельи я шла в сторону звонницы. Там звонили иноки Ферапонт и Трофим. Я послушала… Пошла в трапезную, увидела мужчину, который прятался за сложенными кирпичами…»

– Какой он из себя? Во что одет?

Оптина пустынь. 1993 год

Рябышкина:

– Он в куртке, на голове берет… Я испугалась и скорее в трапезную… Там пробыла минут сорок… Когда выходила, увидела, что со звонницы выносят инока Трофима, а инок Ферапонт лежит…

Прокурор хмыкнул и, желая скорее избавиться от диспетчера (женщины за сорок лет были не в его вкусе), быстро резюмировал:

– Допрос окончен. Время 14.00.

Допрашивал:

«Куприянова Надежда Константиновна… Родилась 11 ноября 1954 года в Москве… Работаю делопроизводителем Оптинского монастыря…»

«Далеко не юная деваха», – снова не порадовался прокурор.

Записывал показания:

«…18 апреля после праздничной службы, где-то в 5 часов 30 минут, я шла в трапезную… Звонили иноки… Из-за кирпичей вышел мужчина и спросил: “Когда будет служба?” Я сказала: “Не знаю”. Он в куртке. На нем кепка… Светлая борода… В руках матерчатая сумка… Я в трапезную, разговелись, пошла спать… Когда ложилась, услышала колокольный звон, а минут через десять начали бить в колокол… Раза три… Но меня это не удивило…»

Допрос закончился в 14.45.

Допросил еще одну далеко не юную даму.

«Соседкина Людмила Владимировна… Родилась 27 апреля 1952 года в Москве… Работает переводчиком в “Интуристе”…»

«С иностранцами небось, – воспылал и в ту же секунду потух прокурор. – Не, после афроамериканца не-а…»

Вписывал в протокол:

«…Проживает в Жуковском Московской области… Видела, как монах держался руками за веревку… В монастыре монахи падают в обморок, и я подумала, что обморок… А потом, когда закричали: “Убили”, подбежала к звоннице… На полу лежали монахи… Заплакала…»

Когда поставил время окончания допроса «16.10», занервничал: все что-то видели, что-то слышали, а кто убивец-то?

Теперь перед прокурором сидела могильная старушка в черном платье.

«…Инокиня Илария… С сентября 1988 года я стала приезжать в Оптинский монастырь, а с 1989 года осталась жить в монастыре постоянно. Зимой, не помню, какое число, находилась в храме. На месте, где по благословению нахожусь, стоял мужчина».

– Какой он из себя?

Гостиница «Интурист» в Москве

Илария:

– Среднего роста. Светловолосый. Одет неопрятно, в бушлате цвета «хаки». Я сказала мужчине, что он стоит на месте, где я должна стоять по благословению. Он не отреагировал на мои слова. Спустя некоторое время он подошел ко мне и сказал, что мне этого не простит. Вид у него был враждебный… угрожающий мне. Я попросила у мужчины прощения и сказала, что на месте, где он стоит, по благословению должны стоять женщины.

– Ну, не тяни жилы, – проныл прокурор, желая услышать что-то важное. – Кто этот тип?

Инокиня:

– Подождите… В пятницу 16 апреля я пришла в храм, положила сумку, прошла помолиться к иконе, когда вернулась, увидела этого мужчину.

– Кто он? – снова спросил с нетерпением.

– Да не спешите, давайте все по порядку. Он сказал: «Опять ты пришла. Встретишься мне – я тебя уничтожу». По его поведению я почувствовала угрозу. Сказала: «Спаси вас Господи». Через час я встретила отца Силуана. У нас за порядком следит… Я сказала, что этот мужчина может что-то совершить в отношении монахов. Больше я этого мужчину не видела.

– Так кто он? – раздраженно в третий раз спросил.

– Не знаю…

– Все-то вы знаете! – воскликнул прокурор.

– Откуда?

– А вам оттудова должны сказать, – поднял руку вверх.

Записал в протокол: «16.45».

Божьи люди в Оптиной

Нервы у прокурора сдавали. Показания вокруг да около выводили из себя. По своей прокурорской натуре привык, чтобы ему сразу приносили все на блюдечке, а здесь приходилось выяснять, думать, одним словом, пахать. А вот пахать и дотошно во всем разбираться прокурор не привык. Привык скакать по верхам и загребать жар чужими руками. У него на упорный труд ни терпения, ни сил, ни мозгов не хватало. Весь его опыт «рукой водить» развратил до такой степени, что вернуться к нормальной кропотливой жизни не получалось. Потому он теперь допрашивал быстро, затыкая свидетелям рот и упуская важное.

Поверхностным получился и допрос Петровой Натальи Юрьевны, 23 августа 1954 года рождения, уроженки и жительницы Егорьевска Московской области, работницы яслей-сада.

Прокурор записал:

«…видела, как мужчина принес шинель и повесил на кол… Подошел отец Митрофан и сказал, что убийство совершил паломник, который ранее работал в кочегарке…»

– А кто этот паломник? – загорелся глазами прокурор.

Женщина пожала плечами.

Прокурору не пришло в голову даже спросить: а не он ли сбрасывал шинель?

Выполнять черновую работу: искать кого-то, тем более в кочегарке, прокурор позволить себе не мог.

Роспись храма

Он мог дать команду. Прибежавший по его вызову оперок, как паж, склоняясь перед венценосным сиятельством, подставил ухо, выслушал, а потом вытянулся и доложил:

– Кочегара споймали… Сидит в «бобике»…

– Так что ж тогда я тут делаю? – Прокурор ударил кулаком по столу. – Ищу кого-то…

– Не знаю, – чуть не выгнулся назад опер.

– А там еще много людей? – Прокурор посмотрел на дверь.

– Одна…

– Кто?

– Художница…

– Ну, художницу мы допросим, с пристрастием, – расплылся в улыбке прокурор.

Напротив снова сидела молодка. Прокурор медленно-медленно, разглядывая ее, записывал:

«Кобранова Ирина Вадимовна… Родилась в 1962 году в Йошкар-Оле… художник Оптинского монастыря…»

Спросил:

– А вы портреты пишете?

Вдруг расправил плечи.

– Нет, я только иконы…

«В святые я еще не попал», – охладил свой пыл прокурор и спросил:

– А где живете?

– Поселок Оптино, улица Зеленая…

– А дом? – потянулся носком ботинка постучать по сапожку художницы.

Грудь обдало теплом от мыслей, как он прогуляется с молодкой.

– А зачем? – отдернула сапожок.

– Чтобы с вами встретиться…

– У меня муж! И вообще, я девушка честная…

– А в суд вас как позовут?.. – опустил на пол ботинок.

– А, в суд? Дом 9, квартира 12…

– Здесь рядом? – снова потянулся ботинком вперед.

– Да, за монастырской стеной…

– А может, пройдемся?.. И вы все на месте покажете, где что видели, что слышали… По улочке Зеленой…

– Хорошо, я сейчас у мужа спрошу…

– А где ваш муж?

– За дверью…

– Нет, мы лучше здеся допросимся, – резко опустил ботинок.

Поселок Оптино

Прокурор, что-то мурлыча, в протоколе записал:

«…я в Оптиной с мая 1992… Паломница… 18 апреля… после службы с (мужем) пошли домой… Разговелись…»

«Лучше бы со мной», – чуть не вывел и продолжил:

«…В начале седьмого направились с матушкой на хозяйственный двор. Удивились, что раздавался звон. Ведь служба закончилась… Зашли в монастырь… Увидели падающего инока Трофима, который звонил в колокол. Мы услышали молитву “Господи…” и слова: “Помогите”… Подумала, что плохо с сердцем. Подбежала. Иноки Трофим и Ферапонт лежали… Побежала в храм звать на помощь…»

– Так кто убил? – чуть не схватил за грудки художницу.

– Не знаю…

– Ладно, идите…

– А мужу заходить?

– Зачем?! – чуть не вскочил прокурор.

– Допросимся…

– И без него хватит…

«Ох, уж эта художница-порожница», – чуть со злостью не выпалил вслед молодке.

Надежды самому раскрыть преступление и протрубить об этом на всю страну растаяли, как дым.

– Зря проторчал здесь целый день! – махнул рукой, сгреб бумаги в кучу, посовал в портфель и, хлопнув дверью, вышел.

8. Долбильник в милиции

Войдя в милицию, Грищенко направилась в глубину коридора мимо шатающихся личностей, где ей отвели отдельный кабинет. Поставила чемоданчик у стола, выложила бумаги на столешницу, бросила пачку папирос и направилась в канцелярию.

Зайдя в кильдим приемной, глянула на кабинет начальника, сказала гром-бабе, сидевшей за стойкой:

– Мне нужно позвонить в Калугу.

Та выставила на стойку телефонный аппарат:

– Вас прокурор области ищет…

Грищенко облокотилась о стойку, набрала номер:

– Соедините с областным… Это прокурор-криминалист… Да, жду, – произнесла, и вдруг башенка ее прически качнулась назад: – …Докладываю… Значит так, три покойника. Два инока и иеромонах… Чем отличаются? А шут их знает. Ну, как у нас, наверно, прокурор и следователь… Версий много… Солдат их пришил. Двух на звоннице. Они в колокол били-били и добились. А третьего на дорожке в скит… Какой солдат?.. Шинель оставил. Но солдат особенный. Нож и тесак при нем. С шестерками… Ритуальным убийством попахивает… По «горячим следам»?.. Есть фигуранты… Подозреваемых полный отдел… Одного определили собачки. Да, с ним работать будем в первую очередь… А может, и свой их, нетрадиционной ориентации… – засмеялась неестественным голосом. – Не исключено, орудовала банда… Мортынов в монастыре допрашивает… Экспертизы назначу… Готовлю донесение… Понятно: вы лично возбудили уголовное дело… Спать не будем, раскроем…

Положила трубку, пристукнула сапожками.

Вернулась в кабинет, села за стол. Поправила прическу, пододвинула к себе печатную машинку.

Задымила папиросой и стучала по клавишам, как дятел:

«Постановление

18 апреля 1993 года… назначить судебно-медицинскую экспертизу… поставить вопросы… какова причина смерти…» – Заглянула в записку, которую отдал ей игумен: – «Инерома…» Нет. – Поискала на столе ластик. – В ментовке никогда ничего не найдешь! – Порылась в кармане кителя, вытащила резинку, затерла «инерома», печатала: – «…иеромонаха Василия – он же Росляков Игорь Иванович… какова давность наступления смерти… имеются ли телесные повреждения… какова последовательность нанесения… мог ли после получения телесных повреждений совершать активные действия (кричать, звать на помощь, передвигаться…)». Звал ли маму? – спросила в никуда, посмотрела в потолок. – Так, что еще? Алкоголь. Обязательно, без этого никак нельзя. Вдруг наклюкались – и понесла душа в рай… – «…имеется ли в крови и моче алкоголь…»

Отклонилась, захихикала:

– Кагор небось лился рекой… «…каковы особенности оружия…» Ё-моё! А где меч и нож? – спохватилась и вспомнила. – Я же у Мортынчика оставила. Привезет. Дальше: «…каково направление раневого канала…» Что еще? «В каком положении мог находиться в момент причинения ему повреждений… могли ли быть причинены телесные повреждения ножом типа тесака…»

Вырвала из каретки лист, вложила чистый: «Постановление 18 апреля… какова причина смерти инока Ферапонта – Пушкарева Владимира Леонидовича…»

Потом напечатала постановление о назначении экспертизы погибшему иноку Трофиму, в миру Татарникову Алексею Ивановичу.

Подмахнула постановления и отнесла в канцелярию:

– Надо сейчас же отправить… – бросила гром-бабе.

– Будя сделано… – Та смахнула со стойки бумаги.

– Теперь можно и о себе подумать…

Только Грищенко вновь откинулась на спинку стула, как дежурный капитан с повязкой на рукаве втолкнул в кабинет четырех бедолаг:

– Вот банда убивцев!

И показал среди них на бородача:

– А это исполнитель.

Положил на стол перед прокурором-криминалистом листики:

– Кинологи передали…

Грищенко отмахнула в сторону листики.

– А похавать мне дадите? Целый день ни крошки во рту!

– Ой-е-ей, – попятился капитан, выталкивая назад «бандюков».

И услышал, когда прикрывал дверь:

– Через пятнадцать минут ко мне исполнителя.

– Слухаю, – полетело в ответ.

Высокие мысли о прокурорской профессии, с которыми Лариса Грищенко поступала на юридический факультет, после окончания вуза быстро выветрились. За несколько лет их напрочь вытравила каждодневная «брушиловка» с гонкой по местам происшествий, когда еще толком не представляешь что к чему, а требуют сразу кого-то задерживать-арестовывать, а кого-то отправлять в морг и потом утопать в допросах, экспертизах, очных ставках, в этой непрекращающейся круговерти…

Город Дергачи

И вечно лететь куда-то, кому-то доставлять удовольствие, а кому-то боль, и в этом потоке событий забывать о главном для женщины: о семье, о детях, если успела родить, о муже, если успела выйти замуж до того момента, когда ее окунет в кочевую жизнь.

Вот и с мужем нескладуха: поженились на студенческой скамье, но через год разбежались, а детей завести не успели.

Вся жизнь понеслась наперекосяк.

Никому бы она не пожелала такой судьбы. А сама от безысходности терпела и, того не замечая, мстила, мстила задержанному, тыкая его: сам виноват; свидетелю: дурак, что сунулся куда не следует; понятому: я пострадала и ты пострадай; первому встречному-поперечному… В общем, приземляла как могла.

Почему и прозвали ее Железная Лариса.

Достав из чемодана чашку и кипятильник, налила из графина в чашку воды и поставила закипятить. Достала «сухой паек» и теперь, как солдат в дальнем походе, пе-ре-ку-сы-ва-ла.

Вот смахнула крошки со стола и приоткрыла дверь:

– Капитан, я жду жулика!..

Когда бородач снял шапку и сел на стул, а двери спиной закрыл и завис над ним милиционер, Грищенко произнесла:

– Ну что, ангелок, спекся…

Взяла чистый бланк.

– Сегодня… Время по Москве 18.30… – Глянула на часы.

Принялась спрашивать и записывать обыденное:

– Фамилия…

– Карташов Александр Иванович… – отвечал бородач. – Родился в 1958 году…

– Что ж так опустился, выглядишь на все шестьдесят…

Морщины на лице бородача пошли волной.

– Жизть такая… – Бородач опустил глаза, мял шапку.

– Место рождения…

– Город Дергачи Харьковской области…

«Хохол, как и я».

– А когда в Оптину приехал?

– В 1992 году. В августе.

– Что здесь делаешь?

– В монастыре я выполняю черновую работу. Был кочегаром. Подсобным рабочим, – сказал, поднял глаза и заметил взгляд прокурора на бушлате:

– Что вы на него..?

– Где ты его взял?

– В монастыре тьма военной одежды. И я взял и одел…

– А пятна на нем откудова?

– Не знаю…

– Хватит баланду разводить… Выкладывай все начистоту. Как все было. Кто заставлял. Откуда тесак…

– Никто не заставлял…

– Сам все сделал?

– Что сделал?

– Не дури! – ударила кулаком по столешнице. – С чего бы тебя собаки унюхали… Молчишь? Уши напряги. – Взяла листок. – «…Акт о применении розыскной собаки… 18 апреля… кинолог… сержант… применил собаку по следу…» – читала лист. – «…От предполагаемого места отхода преступника (забора монастыря около склада) собачка прошла… поворотилась, пошла в противоположную сторону метров девяносто, повернула направо в сторону скита, прошла с правой стороны от ворот вдоль жилых домов, затем повернула направо и через дыру в заборе вышла в лес». Чего молчишь… «По лесу прошла до грунтовой дороги, затем по дороге прошла в сторону монастыря и работу закончила около машины с подозреваемым…»

– Она к тебе подходила?

– Да, кинулась даже… – ответил бородач, склоняя голову.

– То-то!.. Почему к тебе, а не к другим?

– Понятия не имею…

– А это? – взяла другой листок. – «Акт… сержант… применил розыскную собаку на выборку вещи. Из пяти вещей, среди которых находилась вещь Карташова…»

Бородач сжимал шапку.

Подсобное хозяйство

Грищенко:

– «…Выборка вещи производилась с головного убора. Собака обозначила вещь Карташова с первого пуска, которая находилась второй по счету… Начато 12 час. 55 мин… Окончено 13 час. 15 мин…» Было такое? Че в рот воды набрал? Это я нарисовала? – помахала листком. – Ну, я слухаю. Как ты тесаком… – И, видя, что бородач еще ниже склонил голову: – Че руки дрожат?

Шапка вываливалась из рук бородача.

Выдержав десяток секунд в молчании, Грищенко:

– А это? – подняла третий листок. – Читай! «Акт… кинолог лейтенант… применил собаку на выборку человека по вещи, найденной на месте преступления… Из пяти человек собака обозначила… Карташова со второго пуска… Применение начато 13 час. 30 мин… Окончено 14 час. 00 мин…» Было такое? Что дрожишь, как осиновый лист?

Бородача на самом деле затрясло.

Грищенко вскочила:

– Еще кондрашка хватит…

Милиционер встал перед бородачом:

– Это мы проходили…

Несколько раз ударил его по щекам.

Когда бородач успокоился, прокурор-криминалист попросила рассказать, что он делал на Пасху, и, не задавая вопросов, записала в протокол:

«В ночь на Пасху я спал на чердаке подсобного хозяйства. Проснулся часов в пять или семь. Точно не знаю. На территорию скита монастыря я зашел через калитку. Вышел в ворота подсобного хозяйства утром. Что в монастыре убиты монахи, я узнал только от работников милиции. Я их не убивал. Ножей у меня нет и не было».

Грищенко сказала милиционеру:

– Заберите у него бушлат…

Милиционер:

– Сымай…

Когда Карташов снял военную куртку, милиционер забрал ее, постучал по карманам и вытащил из одного тоненькую книжечку:

– Трудовая…

– Чья?

Милиционер раскрыл, прочитал и:

– А здесь другая фамилия…

Бросив бушлат в угол, а книжку в сейф, Грищенко выдавила из себя:

– Что, со мной вздумал тягаться… Запомни, ни одной твари из этих вот… – Оголила по локоть руки. – Выскочить не удалось.

Карташов смотрел и всхлипывал.

На допросы других членов «банды» ни сил, ни нервов у прокурора-криминалиста уже не хватило.

Вскоре из монастыря привезли мешок с вещдоками. Разложив ножи на столе, Грищенко рассматривала их, потом пододвинула печатную машинку и стала печатать:

«Постановление

о назначении экспертизы…

С места происшествия изъят нож типа “кинжал” и нож типа “тесак”… назначить дактилоскопическую…

Вопросы: имеются ли на ножах отпечатки пальцев рук… если имеются, пригодны ли они для идентификации… не оставлены ли отпечатки пальцев гражданами Карташовым Александром Ивановичем…» – Полезла в бумаги и допечатывала фамилии остальных членов «банды». – «Котляренко Александром Николаевичем… Городецким Александром Анатольевичем… Прокушевым Андреем Леонидовичем…

На экспертизу представить… два ножа… Дактокарты на Карташова…»

Снова допечатала фамилии «бандитов».

Взяла кусок рубероида, пригляделась к следу обуви на нем.

– Тоже нужна экспертиза…

Застучала по клавиатуре.

А в дежурке капитан откатывал «бандюков»:

– Карташов, пальчики…

Положил на стол разлинованный на клеточки лист. Прокатил валик по мастике, потом катал по каждому пальцу левой руки у Карташова и по одному прижимал к клеточкам.

Заполнил один ряд клеточек.

Потом намазал мастикой пальцы правой руки у Карташова, по одному прикладывал к клеточкам в ряду ниже.

Намазал валиком левую ладонь – приложил к большому квадрату, правую ладонь – приложил.

И сказал:

– Расписывайся…

– Где? – спросил бородач.

– А вот видишь: подпись арестованного…

– Я уже арестован?

– А ты что думал, три трупа тебе хухры-мухры?.. Расписался? Так, не мешай, следующий…

Грищенко повертела принесенные из дежурки дактилоскопические карты, прочитала:

– «Дактокарта… Городецкий Александр Анатольевич, 1954 г. р., место рождения Днепропетровск, ул. Косиора, дом… кв…» «Дактокарта… Прокушев Андрей Леонидович, 1962 г. р., место рождения Коми, г. Сыктывкар…» «Дактокарта… Котляренко Александр Николаевич, 1967 г. р. место рождения Целиноградская обл., г. Ерментау…» «Дактокарта… Карташов…»

Промурлыкала веселый напев. Прикрепила скрепкой к постановлению дактокарты:

– А теперь интернациональную банду в каталажку.

Сказала и принялась печатать «сотку»:

«Протокол

о задержании подозреваемого в совершении преступления

18 апреля 1993 22 час. 00 мин.

г. Козельск…

Прокурор-криминалист… 18 апреля 1993 года в 22 час. 00 мин… задержал по подозрению в совершении преступления Карташова Александра Ивановича… БОМЖ…»

Напечатала и произнесла:

– А что ж? БОМЖ, он и есть БОМЖ…Туда ему и дорога…

Печатала:

«Основания задержания: 18 апреля 1993 года в монастыре Оптина пустынь было совершено убийство 3‑х священнослужителей. На верхней одежде Карташова обнаружена кровь, и последний подозревается в причастности к совершению убийств… Квалификация преступления 102 УК РСФСР…»

Выписала «сотку» каждому члену «банды».

Их отвели в подвал в камеру.

9. Совещание. Донесение

В полночь в кабинете начальника козельской милиции собрались сам начальник – подполковник Зубов, он сидел в голове стола и смолил папиросу; приехавший из монастыря следователь по особо важным делам Мортынов, он перебирал бумаги в папке; прокурор-криминалист Грищенко, она смотрела на мужчин: чего тянете резину с обвинением; опер, он тер руки от нетерпения; и дежурный капитан, он зевал. Ждали козельского прокурора, но тот сослался на занятость и не приехал.

Зубов:

– Небось снова по девочкам вдарил, – показал свою осведомленность подполковник. – На правах хозяина начинаю совещание… – Потушил сигарету, провел по столешнице огромными кулачищами. – Какие версии… Что сделано… Что нужно сделать…

Говорили о версиях: они множились.

Из разных показаний свидетелей выплывали различные подозрения…

Главное здание милиции

Грищенко рассказала о назначенных экспертизах, которые требовалось срочно отправить в Калугу.

Зубов:

– Утром пошлем с машиной…

Грищенко:

– Есть подозреваемый, но он не колется. Сегодня в обморок чуть не упал…

Зубов:

– Симулирует… С ним еще не работали толком. Не волнуйтесь, расколется…

Встрял опер:

– А что ему сегодня обвинение не предъявили, ведь все ясно… Собачки что, зря бегали?..

Зубов:

– Не гони лошадей… Не найдем никого, тогда с ним решим… – сжал кулаки.

«Самый веский аргумент для непонятливых», – подумал Мортынов.

– Есть еще члены банды, – вмешался капитан-дежурный.

– Обождите, – подал голос Мортынов: – Еще толком ничего не известно, только нащупываем, а уже обвинение…

Зубов:

– Да-да… Это ж дело областное, даже республиканское… Если бы наше, местное, то с тобой согласен, нечего цацкаться, уже бы предъявили… Да, должен вам сказать, какой-то шкет в Марьино объявился, зашел в хату и стрелял. Мне из сосенского отделения милиции должны бумаги привезти…

– Ладно, банда. А что мне с остальными делать? – Капитан-дежурный беспокоился о свезенных с разных уголков бедолагах. – Весь коридор забит. Того и гляди, разбегутся…

Зубов:

– А сколько их?

– Под сорок…

– Все равно, отпускать рано. Еще какую-нибудь рыбеху упустим… И весь труд насмарку…

Решили на следующий день вкалывать не покладая рук. Грищенко с самого утра отправит докладную в Калугу, займется задержанными. Снова выедут в монастырь, продолжат допросы, усилят посты на дорогах, расширят поиски по деревням, милиционеры пойдут с подворовым и поквартирным обходом, проверят, что там в Сосенском.

Первые результаты мало обнадеживали, но на крайний случай в загашнике имелся запасной вариант: Карташов с бандой, на кого могли свалить убийство монахов.

Разъехались в час ночи.

Визитеров из Калуги дежурка отвезла в гостиницу, где им забронировали номера.

Утром в Калугу ушла докладная, а через час прокурор области отправил телетайпограмму в Москву:

«Генеральному прокурору Степанкову…

18.04.93 после окончания ночной праздничной литургии около 6 часов на территории монастыря Оптина пустынь (Козельск) на звоннице были убиты иноки Трофим (Татарников Алексей Иванович, 1957 г. р.) и Ферапонт (Пушкарев Владимир Леонидович, 1955 г. р.). Смерть обоих наступила от проникающего ножевого ранения. В 20 метрах от звонницы смертельное ножевое ранение получил иеромонах Василий (Росляков Игорь Иванович, 1960 г. р.). Неустановленный преступник оставил на месте происшествия шинель военного образца, в которой находился кинжал с выгравированными цифрами “666”, нож типа тесака, лезвие 64 см, на лезвии надпись “Сатана 666”, изъят фрагмент отпечатка обуви типа кед или кроссовок. Создана оперативно-следственная группа… Выдвинуты восемь версий, ведется их отработка… Прокурор области…»

Генеральный прокурор Степанков

Книга «Кремлевский заговор»

В Москве донесение прочитали без особого энтузиазма и рвение прокурора области вряд ли оценили. Степанкова в это время волновало другое. Его полоскали на суде гэкачепистов, обвиняя во всех смертных грехах. Ему ставили в вину выход его книги о «ГКЧП»[8], чем он, как Генеральный прокурор, предвосхищал решение суда, чего делать не имел права. И гэкачеписты воспользовались оплошностью – заявили всему составу обвинителей отвод, а Генерального прокурора потребовали отправить в отставку. Так и сказали: если этот состав прокуроров в суде останется, они на вопросы таких горе-обвинителей отвечать не будут. А это уже бросало тень на всю прокуратуру. И людей из Кремля ляпсус Степанкова порадовать не мог. Вот о чем в это время болела голова у Генерального прокурора, и ему было не до убийства монахов. Ведь недаром говорят: своя рубаха ближе к телу.

10. Выстрел в Орлинке

Когда осмотр в монастыре находился в полном разгаре, в отделение милиции в поселке Сосенском, что в тринадцати километрах от Козельска, вбежал дачник. Он ехал с дачи, и по дороге его встретили и просили передать в милицию, что в деревне Марьино неизвестный вошел в дом лесника и стрелял в пол.

Рядовое событие не вызвало бы интереса у милиции: в лесу вокруг Сосенского мог бродить кто угодно, но весть об убийстве в монастыре уже разлетелась по округе, и приходилось действовать.

Поселок Сосенский

Дежурному по отделению попался на глаза старший оперуполномоченный:

– Эй, Таджик! – крикнул переведенному из Душанбе капитану Соснину. – В Марьино надо смотаться…

– Орлинку, что ли? – Опер, не обижаясь на кличку, произнес другое бытовавшее там название села.

– Да, туда…

– А что там?

– Да постреляли малость…

– Там каждый день стреляют…

Старший оперуполномоченный отнекиваться не стал. Сел на мотоцикл, завел и затарахтел в деревню. Ехал через лес и думал: «Здесь разве стреляют, вот в Душанбе стреляли по-черному». Припоминал события не столь давних лет. Тогда многим русским пришлось бежать из Таджикистана. Так и Соснин со своей семьей подался на историческую родину, и ему предложили место старшего опера заштатного отдела в еще более заштатном отделении. Выбирать не приходилось, и он продолжил служить в милиции в Сосенском.

На въезде в Орлинку увидел пятистенок. Здесь его ждали. Из калитки выскочил седовласый мужичок в потертом изумрудно-зеленого цвета кителе:

– Где ж вы запропастились…

– Да бывает, капитан Соснин, – показал красную корку.

Мужичок проводил милиционера по палисаднику на веранду, оттуда они зашли в сени и попали в горницу:

– Вот видите, дырка от пули… – показал на щелку в полу и на след обуви. – А это он ходил…

Бутылка

У окна охала бабулька.

– Загулял кто-то… – сказал Соснин.

Осмотрел горницу: погрома нет. Посмотрел на окна: стекла целы. Заглянул в чулан:

– Криминалом не пахнет, но все же…

Бросил планшет на стол и сел на скамью рядом:

– Ну, что было-то, рассказывайте…

– Бабка пускай говорит. У нее лучше получается…

– Ну, давайте, бабуля….

После сумбурного рассказа старушки Соснин вытащил из планшета листок:

– Давайте теперь по порядку. Сначала как вас звать?

– Марченко Пелагея Павловна… Родилась в Орлинке в 1923 году… На пенсии…

Соснин записал данные старушки и задал снова вопрос:

– Что случилось?

– Сегодня утром мы с дедом…

Старший опер слушал, уточнял, записывал:

«18 апреля 1993 года, примерно в 9 часов 15 минут, мы с дедом сели завтракать. Еще не прикоснулись к еде, как к нам в комнату вошел мужчина».

– Какой из себя? – спросил опер.

После объяснений записал:

«30–35 лет, роста примерно 165 см, телосложения среднего».

– Во что одет?..

Записал:

«На нем была надета рубашка темно-стального цвета, левый рукав оторван по плечо. На правом плече была видна ссадина багрового цвета, в виде той, что бывает при царапании ногтями. Под правым глазом такая же ссадина. Ссадины свежие».

«Откуда-то бежал», – подумал и спросил:

– Лицо какое?

Со слов бабули записал:

«Лицо круглое, голова лысая с редкими волосами, светло-русого цвета, борода русая с сединой, полукруглой формы, небольшого размера. Брюки в клетку серые, на ногах кроссовки белого цвета, грязные. В руках был обрез охотничьего ружья, двухствольного…»

– Что в комнате произошло? – спросил Таджик.

Записал:

«Когда он прошел в комнату, дед сказал ему: почему он зашел в комнату со взведенными курками. Он стал разряжать, и произошел выстрел с одного ствола. Заряд пробил доску пола».

У бабули затряслись руки, опер успокоил:

– Спокойнее, бабуля, гроза миновала…

– Вам легко говорить. У вас вон пушка есть. – Посмотрела на кобуру на ремне: – А у нас…

– Да он больше не заявится, поверьте… – сказал дежурную фразу.

Продолжал спрашивать и писать:

«Я пригласила его за стол, так как испугалась. На столе у нас была бутылка водки».

– Эта? – показал на четвертинку на краю.

– Да…

Опер писал:

«Он присел, дед налил ему, он выпил, закусил. Потом завязался разговор».

– Из оружия что-то было еще?

– Под рубашкой у него был патронташ. Дед спросил в отношении патрон, ведь обрез он положил рядом с собой.

Записал новые сведения, выяснял:

– А обрез какой?

– Да, а как же, я рассмотрела…

«Помимо срезанного ствола была срезана часть приклада, осталась только шейка приклада», – легло в объяснение.

– Что рассказывал?

Записал:

«В ходе разговора он сказал, что был на охоте и отобрал это ружье у них».

– У кого отобрал?

Бабуля пожала плечами.

– Как зовут гостя?

Из-под кончика ручки потянулось:

«За столом он назвался Николаем Николаевичем. Просидел минут двадцать и стал собираться. Перед этим он оставил у нас на столе маленькую бутылочку с этикеткой, на которой надпись латинским шрифтом… Потом он вышел. За ним следом вышла я».

«Осмелела», – подумал старшой и спросил:

– Куда направился?

– Он вышел на дорогу и пошел на основную трассу. Но куда именно, я сказать не могу.

– Ушел и все?

– Нет, перед уходом отдал деду двенадцать патронов…

– Да, шестнадцатого калибра, – встрял дед.

– И еще попросил что-нибудь из одежды. Я дала ему старую рубашку деда серого цвета. Просил еще фуфайку, но я не дала. Больше мне нечего сказать.

– Опознать сможете?

– Если его увижу, то смогу сказать…

Дал подписать объяснение.

– А где патроны? – Таджик повернулся к деду.

– Вот… – Дед показал на ящик в углу.

– Там и гильзы его… – сказала бабуля…

– Я все заберу… И эту бутылку… – сказал опер, пряча протокол в планшет.

– Забирайте, если надо…

Дед хотел еще что-то рассказать, но Соснин оборвал:

– Вы мне двух человечков найдите…

– Да тут их днем с огнем не сыскать… Деревня вымерла…

– Надо, деда… Мне нужны понятые, чтобы это хозяйство забрать…

– Да ступай на другой край, – завелась бабуля.

– Чего раскудахталась, сам знаю… – ответил дед, выходя из комнаты.

А бабуля ему вслед:

– Ишь, с койки не поднять… А ведь раньше бегал, как козлик…

Пока ждали дедка, Соснин рисовал на листке мужское лицо и спрашивал бабулю:

– Похож?

– Да, похож… Тольки малось борода шибко большая…

– Сделаем поменьше…

– А зачем это тебе, сынок?

– Это ориентировка…

– А он что, что-то натворил?..

– А что вас перепугал, этого разве недостаточно?..

– Да, ох как перепугал, ох как…

Вскоре дедок втолкнул в дом двух понурых старичков:

– Еле сыскал…

– Последние из могикан? – пошутил Соснин.

– А як же, нас по пальцам всех пересчитать…

Старший опер сел заполнять протокол:

«Мною… капитаном Сосниным… в присутствии понятых… произведено изъятие в доме Марченко Пелагеи Павловны… прож. деревня Орлинка Козельского р-на охотничьи патроны 16 калибра в количестве 12 штук, одиннадцать картонных гильз и одна гильза черного цвета пластиковая. Также бутылек… при изъятии Марченко пояснила, что данные вещи оставил неизвестный мужчина, назвавшийся Николаем Николаевичем, который был у нее дома 18.04.93 г. в 10 часу утра…»

Не обученные грамоте понятые-старички вместо росписей в протоколе поставили крестики.

Соснин патроны и гильзы собрал в пакет. Бутылку осторожно завернул в бумагу и сунул туда же.

– А лаптю… – Дед показал на след обуви.

– Не все сразу… Вы ее только не затрите… Если понадобится, снимем…

Теперь он оперским нюхом почувствовал, какой опасный тип объявился у них под Сосенским.

Уезжал затемно.

Видя, какую ценную информацию получил, сразу погнал в Козельск в отдел. Когда добрался до отдела, никого из руководства не оказалось, лишь слонялись по коридорам задержанные и канючили у дежурки, просясь отпустить их на свободу, а капитан-дежурный им повторял: «Вот сейчас начальник приедет и отпустит». Но что-то начальник не приезжал. Никто не знал, что уже и начальник козельской милиции, и гости, которые прибыли из Калуги, давно разъехались.

– Отдашь лично Зубову, как появится… – Выложил на стол перед дежурным бумаги: – Здесь объяснение с протоколом.

Поставил на стойку пакет.

– Что там у тебя звенит? – спросил дежурный.

– Да четвертинка…

– Давай на двоих… – засветился дежурный и полез в пакет.

– Руки! А то отпечатки сотрешь…

– Таджик, да давай «квакнем»…

– Ты пойми, ее уже «квакнули»… И патроны…

– Хм, чьи?

– Убивца…

– Какого, оптинского?

– Может, и оптинского…

– Так тот с ножом…

– А вот его портрет, – не ответил Соснин и из бумаг достал и положил сверху листок с рисунком.

– Слухай, ты что? Там мечи, ножи, а здесь «пушка». Если каждый выстрел к монахам присобачить, знаешь, что будет…

– Все, я тебе отдал, – разозлился Соснин, – а там как знаешь…

– Ладно, – бросил дежурный.

Кряхтя собирал бумаги и гремел пакетом.

Он себя не утруждал. Его дежурные сутки кончались в 8 утра и возиться с материалом все равно придется его сменщику. И крикнул снова скопившимся около дежурки задержанным:

– А ну, пшли… Вот начальник приедет…

В первую после гибели монахов ночь погружалась Козельская земля. Спряталась за реку Жиздру в сосновый лес Оптина пустынь, темнотой наводя страх на тех, кто укрылся в кельях монастыря, кто не мог уснуть в домах вокруг обители, кто боялся потушить свет в квартирах в Сосенском и Козельске. А кто-то усердно молился, и тени всю ночь напролет склонялись в окнах. Вымерший мир нарушал храп милиционеров, заснувших во вратах Оптиной. За день они так намотались, что свалились с ног и спали беспробудным сном. Вернись убивец в эту ночь, он бы мог принести еще больше бед братии и обители.

Часть вторая
19—20 апреля 1993 года

1. Хлопоты в милиции и в монастыре

Уже пробежали на службу монахи; уже телетайпом улетела информация об убийстве в Москву; уже увезли вещдоки на экспертизы в Калугу; уже разъехались визитеры из нее – кто в милицейский отдел, кто в монастырь; уже проснулись запертые в коридорах милиции бедолаги; уже сам начальник милиции Зубов прошмыгнул в свой кабинет и, протирая глаза, читал донесение старшего опера, разглядывал рисунок стрелка, пытаясь связать выстрел с убийством монахов; уже члены «банды» замерли в камере, ожидая решения их судьбы.

Прокурор-криминалист Грищенко в милицейском кабинете расчесала копну волос на голове, попрыскала и закрепила волосы лаком, выкурила папиросу, разложила бумаги на столе, приготовилась к трудному дню:

– А БОМЖ темнит… Надо Мортынова попросить, пусть о нем побольше выведает…

БОМЖ оказался крепким орешком и покоя прокурору-криминалисту не давал.

А в монастыре шерстили. Вытряхивали все наизнанку. Выплыла масса нарушений. Люди приезжали в обитель и жили без прописки. В ней принимали кого ни попадя. Одного приняли по свидетельству о восьмилетнем образовании, другого – по копии паспорта, третьего – по справке с ЖЭКа. Полнейший беспредел в соблюдении паспортного режима.

Послушники с монахами

Когда милиционеры пришли к коменданту общежития, он оказался пьян.

Начальник милиции Зубов зверел:

– Мы сколько раз твердили наместнику Венедикту, игумену Мелхиседеку: наведите порядок…

Бежавший за ним вприпрыжку начальник паспортного стола поддакивал:

– Да все по-прежнему!.. Не внемлют!.. Вот и аукнулось!..

Вскрылось и то, что монахи давно просили выставить пост в обители. Ведь мало ли кто может прийти. Но за малочисленностью милиции монастырю отказывали.

– Нам бы банк уберечь! – отбивался Зубов.

Монахи припомнили начальнику его слова, а тот разводил руками.

Милиция валила на обитель, обитель – на милицию.

Мортынов снова устроился в надвратной. Его вовсе не задевала второстепенная роль в расследовании, хотя он и возглавлял следственную группу. Пальму первенства он с легкостью отдавал Грищенко, пусть она возится с основным подозреваемым.

Вот опер завел в комнату сухопарого парня и шепнул следователю на ухо:

– Подельник… Его трудовую в бушлате БОМЖа нашли…

Мортынов снова допрашивал:

– Фамилия…

– Суслов Андрей Дмитриевич… Родился в 1964 году в Ленинграде… Временно не работаю…

«По-старому: тунеядец».

Амвросий Оптинский

Трудно сказать, сколько тунеядцев отправил в места не столь отдаленные Мортынов в пору советской власти, когда до прокуратуры брушил дознавателем в милиции. Теперь в слове «тунеядец» звучало даже что-то почетное, и «тунеядцев» никто не трогал.

Суслов проговорил:

– Я послушник Оптинского монастыря…

«Почетный тунеядец».

Мортынов записывал:

«…в монастыре я с 1991 года. Работаю в издательском отделе. Выпускаем книги. Живу в келье, где обитали по шесть-восемь послушников. Число послушников часто меняется».

– И что ж вы выпустили?

– Вот, выходят из печати Жития Амвросия Оптинского[9].

– А кто это – Амвросий?

– А вы разве не знаете? Старец наш…

Следователь покраснел и резко перешел к главному:

– Александр Карташов появлялся в монастыре?

Выслушал ответ и записал:

«Примерно месяц со мной в келье проживал Карташов. Отношений с ним не поддерживал. Что-то сказать о нем не могу, так как он мне о себе не рассказывал. Другие послушники говорили, что он около одиннадцати лет лежал в психушке. Его все жалели».

Сведения о психиатрической больнице настораживали. С психами приходилось быть предельно осторожными.

Записывал:

«Примерно три месяца назад Карташова из монастыря выгнали. Из-за чего выгнали, не знаю, так как в это время находился в экспедиции».

– А что Карташов делал в монастыре?

– Его поставили работать в кочегарке, но он работал там, где хотел… – отвечал сотрудник издательского отдела.

– А чем-то он выделялся?

– Иногда курил. А это в монастыре запрещено.

– А где вы хранили документы?

– Почему это вы спрашиваете?

– Спрашиваю, значит, надо. – Мортынов хлопнул по столу ладонью.

На звук в дверь заглянула голова опера, но следователь махнул рукой, и голова скрылась.

Суслов:

– Мои документы находились среди моих вещей в келье. Это паспорт, трудовая книжка.

– Но вашу трудовую нашли в бушлате у Карташова…

– А я при чем?

– Почему она там оказалась?

– Почему моя трудовая оказалась у Карташова?

– Да-да.

– Я не знаю.

«Мог сам подбросить или что-то недоговаривает…» – подумал важняк и спросил:

– Когда видели ее последний раз?

Сотрудник издательского отдела задумался:

– Последний раз ее видел… давно, когда приехал в монастырь.

– А почему?

– А зачем теперь она мне…

– Ну да, вы же отвержены от мира…

– Жизнь, как у монахов-затворников…

– А когда снова в монастыре появился Карташов?

– Около недели назад, не больше…

Мортынов записывал показания:

«В чем он был одет, я не помню, так как не обращал на это внимания. Но одежда у него была не особо хорошая. До 18 апреля 1993 года Карташов несколько раз заходил в мою келью, сидел на стуле, молчал и затем уходил. В последний раз я видел его вечером 17 апреля 1993 года, когда он пришел и попросил Евангелие. Так как Евангелия у меня не было, я обещал ему достать».

– Расскажите про восемнадцатое апреля.

– Я пошел в храм. Во время службы, во время крестного хода, в перерывах службы я, иноки Трофим, Ферапонт и диакон Лаврентий на звоннице звонили в колокола. Когда были перерывы в звонах, я ходил в храм и пел там. После окончания службы мы еще минуты три звонили, а затем я пошел в храм тушить лампады. Трофим и дьякон пошли в трапезную.

– А Ферапонт?

– Инок Ферапонт последний звон с нами не звонил. Куда-то ушел. Служба закончилась около пяти часов утра. Примерно полчаса я находился в храме. Затем пошел в трапезную, там поел и пошел к отцу Мелхиседеку в лазарет. Там собирался издательский отдел. Отец Мелхиседек был у наместника, а мы пили чай.

Сотрудник издательского отдела уточнял:

– Когда я шел в лазарет, где потом пили чай, около звонницы встретил инока Трофима. Трофим предложил вместе с ним позвонить в колокола. Я отказался.

– Почему? – спросил Мортынов.

– Как, я же сказал: шел в лазарет…

«Повезло парню». – Следователь оглядел послушника с ног до головы: а так был бы четвертым.

– Сколько времени тогда было?

– Времени было примерно пять пятьдесят…

Мортынов слушал и записывал:

«В лазарете вместе со мной пили чай Николай Степанов, врач Владимир, приезжавший в гости к нашему врачу, Михаил Горюшкин – экспедитор издательского отдела. Врач проживает в здании, соседнем с лазаретом. Когда мы стали пить чай, то услышали звук большого колокола, остальные колокола слышны не были. Примерно в 6.20 в лазарет прибежали несколько женщин и сообщили, что на звоннице убиты Трофим и Ферапонт. Время я запомнил, так как мы запаздывали на службу в скит. Уточняю, что с нами пил чай Евгений Лукьянов. После этого я сбегал домой к врачу, разбудил его, сообщил о происшедшем и вместе с ним побежали на место происшествия. На звоннице лежал только Ферапонт. Трофима уже унесли… Я находился в шоке…»

Когда сотрудник издательского отдела выходил, в дверь заглянул опер и многозначительно помахал наручниками, ожидая команду, но вместо команды прозвучало:

– Пусть идет…

А про себя Мортынов подумал о козельском оперке: «Землю роет…»

Он понимал, что опера спрашивали за раскрытие преступления и тот готов был из кожи вон лезть, лишь бы на кого-то повесить убийство.

Мортынов теперь допрашивал паломницу.

– Солдатова Галина Викторовна… Родилась в 1937 году в Москве… Пенсионерка… проживаю в Москве…

Записывал:

«…Приехала в монастырь 16 апреля… Ночевала в храме, где и остальные…В субботу 17 апреля на обед пошла в трапезную. Сидела с краю стола. Услышала голос мужчины, который потребовал добавки горохового супа. Повернулась к мужчине. Он одет в шинель, среднего роста… небрит… на лице раздражения от бритья… Взгляд презрительный, ненавистный… Взяла кастрюлю. Сходила на кухню, сказали: добавки не дают. Вернулась и сказала, что супа нет. Он ничего не сказал, а посмотрел ненавистным взглядом… После обеда видела, как он пошел в сторону Козельска… Во время пасхальной службы в храме в час ночи видела мужчину, он стоял спиной к алтарю и передавал свечи. На лице у него была усмешка, он улыбался с ехидством…»

Перед Введенским собором

«Еще подозреваемый?» – обдало Мортынова, и он спросил:

– Карташова знаете?

– Да откуда? – произнесла москвичка, вставая.

«Мужчина в шинели, небрит, раздражения на лице, с ненавистным взглядом…» – повторил слова паломницы, когда та выходила, и снова заглядывал опер:

– Ее отпускать?

– Если понадобится, вызовем… Постепенно вырисовывалась картина того, что происходило в кровавую ночь в обители, куда мог прийти кто угодно и откуда угодно, и среди пришедших оказался убийца, может, не один. Подозрение могло упасть на многих, на того же сотрудника издательского отдела; на кого-то из духовных лиц, с которыми у монахов могли возникнуть трения; на паломника – мог задумать страшные дела; паломницу – нанять злодеев. Мортынов не мог исключать любую версию, которая бы имела под собой хоть какие-то основания.

Голова распухла.

Выходил из комнаты в приемную, звонил в милицию, звал Грищенко, обсуждал с ней новые подробности, говорил о Карташове, что лечился в психушке, может, одиннадцать лет… и возвращался.

Перед Мортыновым, забросив ногу на ногу, с которой свисала на пол черная материя подрясника, сидел священнослужитель.

Следователь спросил:

– Как звать-величать?

– Дьякон Лаврентий…

– А в миру?

– Фомин Сергей Иванович… Родился в 1960 году в Жуковском Московской области… Холост…

– Работаете где?

– Пока нет…

«Поп-расстрига», – подумал Мортынов, записал в протоколе:

«временно не работает».

И дальше:

«…Я обитаю в монастыре Оптина пустынь… с годовым перерывом, уже пять лет… На пасхальные праздники обычно составляется список монахов, которые будут отбывать послушание на звоннице. Я попал в этот список».

«Выходит, дьякон здесь осел…»

Лаврентий:

– Первый звон был во время крестного хода. Затем звон был во время чтения Евангелия и последующий около пяти часов утра, после окончания службы. Первые два звона исполняли я, Трофим, Ферапонт и Суслов.

«Сотрудник издательского отдела».

Дьякон:

– Последний звон звонили все, кроме Ферапонта, который куда-то ушел. Последний звон был продолжительным, минут 10–15… Во время предпоследнего звона народу около звонницы между храмами было уже мало.

– На кого-нибудь обратили внимание? – спросил Мортынов.

Выслушал ответ и записал:

«Во время последнего звона к звоннице подходил мужчина, возраст примерно 40 лет, рост средний, короткая стрижка, волосы темные. Или была небольшая бородка, или ее вообще не было. Верхней одежды на мужике не было (куртки, пиджака). На нем брюки узкие, свитер, ботинки. Цвета одежды я не помню. Он подошел к звоннице и остановился со стороны спины. Затем медленно пошел мимо забора по часовой стрелке. Некоторое время постоял около Трофима. Затем он обошел полностью вокруг звонницы и вновь остановился напротив меня. Затем медленно присел на корточки, что-то высматривал. Затем встал и куда-то ушел. Все движения мужчины были медленными и у меня вызвали подозрение».

Мортынова разбирало: «Стоял за Трофимом. Примерялся? Приседал на корточки. Высматривал? Замышлял? Был не в себе?»

Лаврентий продолжал:

– Мы закончили звонить и пошли в трапезную…

Дальше Мортынов писал:

«Я находился там около 15 минут и в 5.35 до окончания трапезы пошел в свою келью, которая расположена в том же здании. В келье я пробыл до 5.50 час., а затем вышел на улицу и пошел через ворота по направлению к скиту на службу. Ворота были прикрыты. У ворот стояло несколько человек дежурных с повязками из числа паломников. Я пошел в скит… Примерно в 6.10—6.15 час., когда служба в скиту началась, позвонили из монастыря и сообщили об убийстве монахов, а когда служба заканчивалась, то сообщили о поминовении убиенных Ферапонта и Трофима и за здравие Василия. В монастырь я вернулся в 10 часов».

– Давайте уточним, кто служил в скиту?

– В скиту вели службу регент-послушник Михаил, Николай Николаевич – послушник и иеродьякон Елизар. Служили отец Михаил, протодьякон Рафаил и Кларнок… После сообщения из монастыря о происшедшем в скит стали подходить монахи и миряне…

На службе

Когда дьякон расписался в протоколе, то спросил:

– Я свободен?

– Да, идите…

Заглянувший опер проводил дьякона вопросительным взглядом. Ему не нравилось, что никого не задерживали. Он приводил людей, которые в прошлое утро были с убиенными и могли оказаться причастными к убийству, а их отпускали. Его работа как бы шла впустую.

«Орден рвется получить», – подумал Мортынов.

Его озадачили. Кто мужчина, которому не дали горохового супа? Который ходил вокруг звонницы? Стоял за Трофимом? Приседал?..

За хлынувшим потоком информации все труднее было уследить, все труднее в нем разобраться. И теперь нужны были веские улики, чтобы заниматься определенным фигурантом, а не распыляться, не бежать за каждым, вызвавшим подозрение, а пусть и упуская что-то, нацелиться на одно и бить в одну точку.

Когда он работал в дознании, мог в день закончить несколько дел. Стоило к нему привести злостного тунеядца, он его отпускал с уже законченным уголовным делом: три месяца прошлындрал без работы, получил предупреждение, за месяц не трудоустроился, и – поехали в суд, а оттуда – в колонию. А тут трое убиенных, нож, меч, шинель, кепка, следы обуви, на БОМЖа показали собачки, говорили о грозившем на кухне мужике, о другом, высматривавшем что-то на звоннице, еще один в Сосенском стрелял…

Голова шла кругом.

Когда в опустевшую комнатку Мортынова зашел опер, он подозвал его пальцем, словно желая ему что-то шепнуть, и когда тот склонился, схватил его за ухо и медленно поворачивал:

– А ты, паскудный мальчишка, хочешь меня под монастырь подвести… Наручниками машешь… Уже «банда» в отделе сидит… А ты еще, еще, – с силой довернул ухо, – ни хрена не работал…

Восстановление звонницы, где убили иноков

Опер вырвался, отскочил, как ужаленный:

– Я, я, – задыхался. – На вас рапорт, рапорт напишу!

– Кишка тонка!

Как ни пыхтел опер, но вскоре остыл. Важняк вел уголовные дела не только на мирских, но и на милиционеров, и с ним шутки были плохи.

За окном стучали молотки. Звонницу застилали новыми досками, а со снятых паломники и насельники отпиливали, отламывали, отщипывали долотом святыни – кусочки с пятнами крови убиенных монахов. И снова звучали колокола с еще большей силой, вопреки тем, кто хотел их заглушить. Не получилось.

2. Шерстили район. Допрос БОМЖа

Отовсюду таскали людей в Козельск в прокуратуру, в милицию, допрашивали в самой Оптиной, словно соревнуясь между собой, кто больше составит протоколов: прокурор, следователь, опер, участковый или какой другой сотрудник. Все кипело. Только прежней неразберихи уже не было. Хотя все метались в догадках, и в воздухе висело напряжение, но уже вызревало что-то более-менее ясное.

В козельской прокуратуре допрашивал прокурор.

– Мельник Валентина Петровна… – говорила грудастая женщина. – Матушка Валентина… родилась в 1941 году во Владимирской области… Работаю в монастыре Оптина пустынь бухгалтером…

Улочка в Козельске

Прокурор записывал в протокол:

«…живу в монастыре… Дом находится недалеко от скитской башни. 15 апреля в монастырь приехали родственники наместника Венедикта из Москвы, Наталья с дочерью остановились у меня… Вместе со мной проживает инокиня Дарья. Она уехала 14 апреля в Шамардино и приехала вчера ночью… После пасхальной службы примерно в 5 часов я и Наталья с дочерью пошли в трапезную за монастырем. С нами был сын Натальи. В трапезной пробыли минут 15–20. Вышли. Шли мимо звонницы. Там было человек 5—10. Звона никакого не было. Это 5.30. Почему нужно звонить на территории монастыря, мне непонятно, должны звонить в скиту… Мы пришли домой, поставили чайник. Наталья отвела сына к наместнику… Вначале мы услышали пасхальный звон, потом сумбурный… Мы обратили на это внимание, но подумали: балуются ребятишки. Так как на Пасху разрешается звонить всем. Потом мы услышали крики, но мне показалось, что кричат за стенами монастыря. Мы с Натальей вышли и прошли в сторону скитской башни. Я увидела лежащего на земле человека, как оказалось, это был отец Василий… Видимо, он шел на службу в скит…»

Пафнутьевский источник

Допрос ничего нового не давал.

– Следующий! – крикнул прокурор.

В коридоре шумели. Мало кому хотелось попасть к прокурору на разговор.

Старший участковый допрашивал в Оптиной пустыни.

– Разиньков Михаил Иванович… – рассказывал длинноволосик, – родился в 1965 году… в Сергиевом Посаде Московской области… Послушник в Оптиной пустыни….

Старший участковый протоколировал рассказ:

«…18 апреля в 5.45 возвращался из скита и у яблоневого сада видел бородача. Ему лет 40. Я спросил: “Что ты здесь делаешь?” – “На дороге лежит камень, и он мешает”… На самом деле лежал камешек. Он ушел. А потом я узнал, что по этой дороге пошел в скит Илий. В монастыре я пробыл минут 15 и вышел в скитские ворота, закрыл их за собой. И пошел в скит. Больше бородача не видел…»

Теперь еще один бородач помимо Карташова замаячил на горизонте, и с этим фактом предстояло разбираться.

Участковый нашел послушника на Пафнутьевском источнике, и здесь же, на деревянном помосте, состоялся разговор.

– Теренин Александр Свердлович… – кутаясь в полотенце и стуча зубами, отвечал послушник: – …родился в 1955-м… в Брянской области… Каменщик… Живу в Оптиной пустыни…

Паломник в купели в Оптиной

В протоколе участковый записал:

«…17 апреля приехал в монастырь на дежурство… Отец Силуан выдал повязки и распределили по объектам… Постоянно находились между храмом Марии Египетской и Введенским собором… В 5 утра сдали повязки… Пошли в храм, там пробыли до полшестого… Потом в склад… Услышал раздирающий крик. Подбежал к помосту. На нем лежали отец Ферапонт и отец Трофим. На мой вопрос: “Что случилось?” никто вразумительно ничего не ответил. Кинулся на вахту звонить в милицию и в “скорую”… Потом к наместнику. По дороге увидел отца Василия. Он лежал на спине. Побелел на глазах… Тут сбежалось народу, и началась неразбериха…»

Уголовное дело росло. Зато любому проверяющему можно было замазать глаза огромной бумажной, проведенной за два дня работой.

Прокурор-криминалист Грищенко сидела в кабинете в облаке дыма. Галстук с рубашки свис, верхняя пуговица расстегнута. Копну волос как придавило. Она курила и перебирала бумаги. Сбоку от нее согнулся на стуле некто кучерявый и, кашляя, листал «Независимую газету»:

– Вы читали, в Сухуми схватили российского лейтенанта. Шпионил. Собирал разведданные у грузин. Интересно, отдадут ли его нашим или нет?

– Угу, – произнесла Грищенко, занятая своим делом, не обращая внимания на кашель кучерявого.

Кучерявый развернул другую газету:

Психбольница в Ленинграде

– В Бадахшане границу в районе Московского пограничного отряда перешла банда. Идут бои с применением артиллерии. Надо же, только из Афганистана слиняли, а солдатикам опять достается…

– Угу…

В кабинет завели Карташова.

БОМЖ сморщился: даже он так не курил и застыл в двери. При виде Грищенко шапка у него в руках задрожала, вспомнился последний допрос.

Грищенко оторвалась от бумаг:

– Так, политинформацию заканчиваем…

Кучерявый спрятал газеты.

Грищенко пристально смотрела на БОМЖа:

– Корячиться будешь или чистую правду, и только правду. Как на духу, – произнесла и показала на кучерявого соседа: – Это твой адвокат. Москвин…

– Абрам Абрамович. – Адвокат привстал и снова сел.

На лице Карташова мелькнула улыбка, он присел к столу, сжимая пальцы рук и приглушая дрожь.

– Слушай меня внимательно, – заговорила Грищенко, не вынимая изо рта папиросы. – Ты подозреваешься в совершении убийства трех монахов… Преступление предусмотрено статьей 102 Уголовного кодекса РСФСР…

Карташов вздрогнул.

– Ну а теперь давай рассказывай, как дошел до жизни такой…

– Я вчера все рассказал…

– Если будет как вчера, пеняй на себя…

Сапоги Карташова застучали по полу дробью.

– Будем волынку тянуть?..

Грищенко подождала, пока БОМЖ успокоился, и с его слов записывала:

«С монастырем Оптина пустынь знаком с августа 1992 года. Приезжал сюда устраиваться на работу, но меня на постоянную не взяли. В Оптиной пустыни я постоянно жил. Ездил-паломничал по другим монастырям. Церквям. В Бога я верю с детства. Родители также были верующие».

Потушила окурок:

– А с этим делом как? – покрутила у своего виска.

Потом записала:

«Перед армией я получил травму головы, и меня поставили на психиатрический учет. В армии я служил в инженерных войсках, в понтонно-мостовом батальоне. Демобилизовался в 1978 году».

– К уголовке привлекался?..

Записала ответ:

«В 1985 году меня арестовали, так как я подрался со своим отчимом. Он хватался за нож, за все, а я отбивался и ударил его табуреткой. Мне вменили статью, но признали невменяемым и поместили на лечение в Ленинградскую спецбольницу, где я пробыл четыре с половиной года. Вышел из больницы в 1989 году».

Грищенко раскрыла рот:

– Четыре года…

– Да, четыре…

«Вовсе не одиннадцать, – вспомнила разговор с Мортыновым, – но все равно порядком. Напали с ножом, ударил табуретом, лечился в психушке. Стопроцентный убивец».

Дальше в протокол вписывала:

«Из больницы я вернулся домой к матери, в город Горький… квартал Дружба, д… кв. … До прошлого года жил там. А затем поссорился с матерью из-за иконы, которую она хотела выбросить, и ушел из дома. Стал паломничать. С матерью с тех пор не встречался».

– Ладно, что было на Пасху?

Москвин насторожился и поводил ухом, внимательно слушая.

Прокурор-криминалист записывала:

«Последний раз я приехал в Оптину пустынь 15 апреля 1993 года с Украины. Приехал, чтобы встретить праздник Пасхи. Приехал один. Одну ночь я переночевал в храме, другую ночь – в доме наместника на втором этаже, где спят приезжие, а последнюю ночь спал на чердаке в подсобном хозяйстве».

«Это мы слышали». – Грищенко вспомнила допрос накануне и спросила:

– Так на Пасху где был?

– А я не знал, что Пасху встречают ночью, что идет ночная служба, поэтому я лег спать на чердаке…

– Что ты мне мелешь, ходишь по монастырям и не знаешь…

Снова закурила.

БОМЖ:

– Проснулся утром, часов в пять-шесть-семь, и пошел к монастырю. Встал у ворот и стоял ждал, пока пропустят.

– А говорил, ходил в скит…

– Да, в монастырь-то не пускали… У ворот я стоял не один, там еще были люди. Я видел, как к воротам подъехала милицейская машина. А из монастыря шли женщины и плакали. Что там произошло, я не знал…

– А бурые пятна на бушлате? Кровь? – спросила и глянула на Москвина, у которого вытянулся даже нос.

– Вы уже спрашивали, не знаю… Когда я ложился спать, снял этот бушлат с вешалки в кладовке, где лежат матрацы. Кому принадлежит бушлат, я не знаю. Была ли на нем кровь, я не видел, было темно.

– А откуда в бушлате трудовая книжка?

– Тоже не знаю…

– Ты жил в одной комнате с послушником из издательского отдела?

– Не помню…

– Все у тебя: «не знаю», «не помню»… – бросила Грищенко и пошла ва-банк: – А почему твои отпечатки на ноже?

БОМЖ вскрикнул:

– Не может быть!

Взмахнул руками и свалился со стула.

Вскочил и Москвин.

Вызвали «скорую».

Через сорок минут допрос продолжился. Карташов сидел на стуле и покачивался. Запах нашатыря заглушал запах курева.

Грищенко больше не дымила, методично задавала вопросы и писала ответы:

«К монахам Оптиной пустыни я относился хорошо. Злобы к ним не имел. Утром на Пасху я подошел к отцу Антонию, попросил у него благословения на дорогу и денег, так как собрался в Дивеевский монастырь под Арзамасом, может быть, меня там взяли бы на работу. Отец Антоний меня благословил и дал 200 рублей на дорогу… Отца Мелхиседека я хорошо знаю. Я ему помогал по электрической части. Относился он ко мне хорошо».

Вид на Дивеевский монастырь

Грищенко выложила на стол ножи и показывала по одному:

– Это твой?

– Нет…

– А этот?

– Не…

– Видел у кого?

– Не видел…

Клала на столешницу шинель, потом кепку, затем сумки, найденные при осмотре в Оптиной.

Спрашивала:

– Твое?

Он отнекивался:

– Не видел. Не знаю…

Фотография Александра Меня на месте убийства

В протоколе появилось:

«Когда я приехал 15 апреля в Оптину пустынь, то ни сумок, ни других вещей у меня не было. Из ножей я носил только штык-нож, и то, когда служил в армии. Монахов я не убивал, так как не имел права. Мы одним миром мазаны…»

Когда Карташов поставил свой росчерк внизу протокола, Железная Леди дала свободу своим чувствам:

– Хочешь сухим из воды выйти?! – Руки ее снова вылезли из рукавов. – Кукиш тебе, а не Дивеево! Еще не хватало монахинь подрезать… В клетке будешь сидеть, в ней и подохнешь…

Последние слова полетели вслед Карташову, которого под руки повели милиционеры.

– Где мне чиркануть? – тихо привстал еврейчик. – Как вы мастерски допрашиваете. У вас в Калуге все такие спецы?..

– Не все, – огрызнулась прокурор-криминалист.

– Ой, а газетки все-таки почитайте. – Москвин осторожно положил на край стола «Независимую газету».

Грищенко хотела выдать что-то более хлесткое, но сдержалась и лишь смахнула газеты со стола:

– Они мне не нужны…

Москвин поднял газетки и попятился из кабинета:

– А жаль. Там забавные вещички пишут. Вот, суд над гэкачепистами…

– А я девушка сельская, политически безграмотная…

Она не хотела вступать в спор с защитником, который ее раздражал.

Вечернее совещание у Зубова снова проходило без прокурора, который не мог изменить любимому занятию – встречам с представительницами прекрасного пола.

Грищенко ругала милиционеров, которые спят в хомуте и не ведают, что у них под носом ходят-бродят психи с ножами; опер погнал на Грищенко, которая волынит с предъявлением обвинения БОМЖу; Мортынов орал на опера, который хочет всех засадить, а тот в ответ только вжимал голову в плечи; начальник паспортного стола крыл последними словами монастырь, который превратился в сборище отребья; сменивший дежурного капитана майор не знал, что делать с задержанными, которые агрессивно рвались на волю; начальник милиции Зубов пытался всех перекричать и махал листком с рисунком бородача: «Вот еще фигурант из Сосенского… Николай Николаевич…»

Когда страсти улеглись, решили на следующий день допрашивать-передопрашивать свидетелей; милицейским нарядам раздать составленный Сосниным портрет стрелка, чтоб искали; удерживаемых в коридорах милиции помурыжить до утра и по одному выпускать; послать человека в Орлинку (Сосенский), чтобы вместо объяснений оформить протоколы допросов; забрать в Калуге экспертизы и искать, искать и искать…

– Так-так. – Потеряв голос, Зубов поднял руку, и прохрипел: – В верхах сказали, второго «висуна» не простят…

– Какого второго?..

– А про Меня забыли?

– А-а… – понял Мортынов.

Прошло два с лишним года, как в Подмосковье топором убили протоиерея Александра Меня[10]. Поговаривали, душегубец напал из кустов, но убийство до сих пор не раскрыли.

А теперь зависло убийство еще трех монахов.

Что бы там ни говорили, а ведь за это могли и поснимать головы.

3. Похороны монахов

Прощание с убиенными монахами прошло 20 апреля 1993 года, на праздник Иверской иконы Божией Матери. Три гроба стояли в глубине Введенского собора. Лица монахов покрыли черной материей. Вокруг с насельниками собралось много народа. Стояли близкие и друзья погибших.

Кто всхлипывал, а кто и со слезами на глазах радовался.

Приехали спортсмены, с которыми отец Василий играл за сборную по водному поло, его мать. Кто-то сетовал, что зря отца Василия увезла «скорая» и ему не дали умереть в обители. Кто-то вспоминал, что отец Василий мечтал умереть на Пасху, когда колокола звонят. Он и умер, только когда колокола отзвонили. Кто-то, как отец Василий сказал паломнице: «Каждый, любящий Бога, должен лично встретиться с силами зла». Вот и встретился. Кто-то сокрушался: «Будущего архимандрита потеряли…»

Кто говорил об иноке Трофиме: мог гвоздь пальцами согнуть. Почему же не совладал с убийцей? Три тысячи иисусовых молитв произносил в день… Безотказный. Старушкам перепахивал огороды, а потом летел на тракторе на службу…

Прощание в храме

Кто вспоминал об иноке Ферапонте. Рукодельный. Смышленый… Ежиков наловит в лесу и несет в склад мышей гонять. Говорил: «Хорошо тем, кто принял смерть за Христа. Хорошо бы и мне такой удостоиться». Вот и удостоился…

Игумен Мелхиседек на прощании сказал:

– Мы потеряли трех монахов, а приобрели трех Ангелов…

Братья подняли гробы с убиенными и медленно-медленно понесли из храма на крошечный погост у стены. Последний путь иноков и иеромонаха пролегал по местам недавних кровавых событий. Здесь несколько дней назад метался убийца с мечом. А теперь ветерок вздымал материю на умиротворенных лицах молодых насельников, могущих стать оптинскими старцами и продолжить былые традиции, но стремительно отошедших в мир иной и теперь общавшихся с вечностью…

В последний путь

Перед погребением

Келья отца Василия

Вдоль стены выросли три холмика с тремя крестами.

К крайнему из них подошла и застыла мать отца Василия.

Друзья отца Василия долго не уезжали из монастыря. В деревянном доме проведали келью, в которой он жил аскетом и спал на доске… Постояли на песчаной дорожке, где их товарищу нанесли удар в спину ножом. Знали молниеносную реакцию своего капитана команды и спрашивали: почему на этот раз она ему не помогла…

Келья инока Трофима

Кто-то шел в келью инока Трофима…

Кто-то Ферапонта – посмотреть уголок инока за занавеской…

4. Подмога из Калуги. Заметка в газете

Из Калуги, чтобы скорее раскрыть преступление, на подмогу прислали бригаду следователей. Сразу разослали по объектам. Следователя Сенищева на милицейском УАЗе повезли в Орлинку доводить до ума дело со стрельбой. Следователя Сашина забросили в Оптину, пусть там брушит. Третьего отправили по дальним селам района: может, там что найдется. Четвертого оставили в Козельске определяться с забившими коридоры задержанными.

Мортынов остался в отделе милиции координировать работу всей следственной группы, сидел в кабинете, раскладывал по томам бумаги и ничего плохого не ожидал, пока дежурный не бросил ему на стол газету:

– На читай, тетеря!

– Слушай, капитан, не зарывайся…

– А ты читай-читай…

Мортынов взял газету:

– «Советская Россия»… Сегодня вышла, 20 апреля. – Посмотрел на дату, читал: – «Страшным преступлением омрачен… праздник… убиты три монаха… двое зарезаны перед звонницей». На звоннице, – поправил. – Но это мелочи. «Третий убит… тем же преступником, убегавшим с места преступления…» Ну что, так оно и могло быть… Хорошо, что хоть обмолвились, а то про Оптину совсем забыли…

«Советская Россия». 20 апреля 1993 года

Дежурный:

– Дальше-дальше…

– «Очевидцев преступления не обнаружено. На месте убийства найдены: шинель, кепка, возможно, принадлежащие убийце. И орудие убийства… в виде короткого меча». Все верно. Постой, а кто мог тиснуть эту заметку?

– Скажите еще, что я, – загыгыкал капитан.

– «…удалось задержать подозреваемого в убийстве бомжа К.». Не слабо! «Из его собственных слов стало известно, что ранее судим за нанесение тяжких телесных повреждений отчиму…» Не понял, но об этом знают я, Грищенко, Зубов, опер…

– Не знаю, не знаю…

– «… проходил лечение в психиатрической больнице… жил в монастыре в качестве паломника… работал в котельной… изгнан…» Выходит, в нашей бригаде завелся крот?! – вылетело у Мортынова.

Он резко встал:

– Кто ж такую ерунду отмочил?.. Зачем? Чтобы мы свернули следствие и упекли Карташова…

– А что?! – обрадовался дежурный.

– Я догадываюсь, чьих это рук дело… Газета вышла сегодня, вчера уже донесли… Надо с нашей «командиршей» поговорить…

Железная Лариса расслабилась и пришла в этот день в отдел позже обычного.

– Должна же я отдыхать… – сказала, оправдываясь перед Мортыновым и поправляя прическу на голове. – Вчера допоздна провозилась…

Прочитав заметку, ухмыльнулась:

– Ну, скакуны…

– Им все ясно… А что «Николай Николаевич» бродит с обрезом… Еще тьма вариантов…

– Ничего, вот экспертизка придет с пальчиками БОМЖа, и тады…

Мортынов знал, что откатали всех «бандитов» и отпечатки их пальцев вместе с ножами послали экспертам.

– А если пальчиков БОМЖа не окажется? – произнес Мортынов.

– Не будь кликушей…

– Кто ж это тиснул, – произнес и, прощупывая, спросил: – Зубов?.. Опер?..

– У них кишка тонка! – возмутилась Грищенко. – Их в Москве слушать никто не станет…

– Выходит, не обошлось без Калуги…

– Все-то ты знаешь… – как отрезала Грищенко и взяла газету: – На память…

Когда она вышла, Мортынов подумал: «Видимо, она в Калугу начальникам. И те выше… Эх, все хотят скорее прогнуться и БОМЖа упечь… А там хоть трава не расти…»

Несмотря на сообщение в прессе, крутилось множество слухов: убил солдат; отомстили местные жители; орудовала банда; совершено ритуальное убийство. И поливали грязью: православные на Пасху перепились и порезали друг друга. Все произошло на почве сексуальных отношений между мужчинами. Послушник поквитался с братией. И раздавались самые фантастические байки: прилетели марсиане на НЛО…

А газета проталкивала: БОМЖ убийца.

И все сомнения прочь!

Голова у Мортынова распухла, ему нужно было все прояснить, а домыслы отмести. Найти и отработать того, кто просил супа горохового в трапезной, и ему не дали… Кто гневно посмотрел на женщину в храме… Кто попался паломницам на дорожке в скит, а объяснил свое нахождение здесь камнем… Кто крутился около звонницы, стоял за монахом и потом приседал… Гонцов на НЛО… Стрелка из Орлинки…

И давили: что телитесь? Сажайте Карташова!

Уже убивец известен на всю страну.

Можно было остановиться на Карташове и его «банде», но ничем кроме собачек, причастность «главаря» к убийству не подтверждалась. Конечно, можно было отдать бородача козельским операм, и те бы выбили нужное, но на это Мортынов пойти не мог. А строить обвинение на таких шатких доказательствах Мортынову не позволяла совесть. Слава богу, годы королевы доказательств – признания обвиняемого – канули в Лету.

На горизонте маячил стрелок, который перепугал деда с бабулей. По их описанию Таджик составил портрет налетчика, его раздали сотрудникам милиции, и те ездили по селам, шли по домам, спрашивали, не знают ли такого. Надо было терпеливо искать, а Грищенко гнала вперед.

5. Второй выезд в Орлинку

Приезд подкрепления придал расследованию новый импульс, а сами прибывшие с интересом окунались в неизвестное для них дело, не зная, смогут ли в чем-то помочь: раскрыть преступление, разобраться с обстоятельствами убийства, выяснить, почему стала возможной кровавая Пасха и что нужно сделать, чтобы подобное не повторилось.

Следователь Сенищев ехал на УАЗе в Орлинку. В Сосенском заглянули в отделение милиции.

– Э, Таджик, карета подана! – полетело по отделению.

Улица в Сосенском

Через минуту в дежурку подсел старший опер Соснин, и они помчали дальше. Соснин удивлялся: зачем ехать, терять время, когда он отдал объяснение, нарисовал портрет стрелка, только ищите, но потом успокоился: жираф большой, ему видней.

Въезжая в Орлинку, повернули к дому лесника.

– Вон хозяин. – Соснин показал на деда на крыльце.

А когда подошли к заборчику палисадника, он обратился к хозяину:

– Здравствуйте, снова к вам. Со мной человек из Калуги…

Дед провел гостей в комнату.

Комната, в которой произошел выстрел

Когда Сенищеву показали дырку в полу, он присел рядом:

– Сюда стрелял?

Дед:

– Сюда…

– Сквозная?

– Похоже, навылет…

– Надо пулю достать…

– А вот его нога… – Дед показал на след обуви.

– Молодцы, сохранили. Сфотографируем… Вы можете понятых найти?

Дед, как и в прошлый визит милиции, ушел за старичками.

Пыжи и пуля, извлеченные из-под пола

Сенищев ловко выдернул из портфеля фотоаппарат, сфотографировал след на полу, доску с дыркой.

Думал, как проникнуть под пол.

Вскоре дед привел двух доходяг, которые были при выемке патронов. Общими усилиями сняли с пола доску, достали пулю и пыжи.

Осмотрев дом, Сенищев заполнил протокол.

Доходяги поставили крестики на последнем листе и ушли, а гость из Калуги сел за стол и обратился к хозяевам дома:

– Теперь я должен вас допросить…

– Так с жинкой говорили. – Дед посмотрел на Таджика.

– Ее опрашивали, а это допрос… – произнес Сенищев.

Спрашивал деда, слушал ответы.

Записывал:

«…живу с женой… осталось семь домов… проживают дачники… старики со старухами… 18 апреля 1993 мы были с женой вдвоем в доме. Около 9.15 сели завтракать. В это время к нам в комнату вошел незнакомый мужчина… без стука…»

– Как выглядел мужчина?

Сравнил ответ деда с тем, что записали в объяснении бабули:

– Все так же… Я из него перепишу…

Переписал:

«…лет 30–35… рост 165 см… голова лысоватая… с густой бородкой округлой формы… брюки… рубашка…»

– Что еще?

– В правой руке у него обрез… – говорил хозяин. – Мы с женой растерялись… Мужчина прошел на середину комнаты и молчал… Я обратил внимание, что курки на обрезе взведены, так как долгое время работал лесником… Спросил: почему у него взведены курки? Он не ответил, стал молча спускать курки. Мне показалось, что он не привык обращаться с оружием, потому что спускал курки неумело.

– Мог застрелить?

– Нет, обрез держал стволом вниз… Приклад обрезан по шейку…

– Понятно, выстрелил…

– Да. Он отнесся к выстрелу спокойно и попросил налить ему 100 грамм водки… Бутылка-четвертинка стояла у нас на столе… Ее ваш коллега забрал…

Таджик:

– Я ее в отдел отвез…

Хозяин:

– Я налил ему 100 грамм. Он стоя выпил… Он говорил, что подрался с охотниками и отобрал ружье… Я предложил закусить ему холодцом. Он закусил и попросил налить ему еще водки. Я налил. Он выпил. Я спросил, отуда он. Он сказал, что из деревни Прыски. Я спросил у него фамилию. Он ответил: Иванов Николай Николаевич. Тогда я сказал, что сам из Прысок и всех там знаю. После этого он сквозь зубы сказал, что из Казачьего…

– Вы проезжали Прыски и Казачье. Они перед Козельском, – пояснил калужцу Таджик.

Марченко:

– И добавил фамилию, но я ее не расслышал. Он задрал рубашку на животе. Я заметил, что у него на поясе полный патронташ патронов. Мужчина стал доставать патроны из патронташа и отдал мне в руки. Он дал мне 12 патронов 16-го калибра. Тут же перед уходом мужчина зарядил один недостающий патрон в ружье…

Прыски

Соснин понял, почему послали человека из Калуги в Орлинку: он многое упустил и теперь молчал.

Марченко:

– Когда дал мне патроны, он стал просить какую-нибудь рубашку. Жена дала мою старенькую хлопчатобумажную рубаху. Он тут же одел ее поверх своей рваной и застегнул пуговицы. Когда оделся и вышел, жена пошла следом. Он спросил: как добраться до асфальтовой дороги. К Сосенскому…

Закончив допрос, Сенищев задал вопрос:

– Опознать сможете стрелка?

– Смогу… – ответил хозяин.

– А вот ваше объяснение, – обратился к хозяйке. – В нем верно написано?

– А як же…

Сенищев переписал объяснение в протокол допроса и дал бабуле расписаться.

Потом допросил Соснина.

– Вот теперь все пучком… – Собрал бумаги.

Дед вознамерился проводить гостей, как Сенищев:

– Вы с бабушкой со мной поедете…

– Зачем?

– Составлять портрет…

– Чей?

– Стрелка…

Фоторобот предполагаемого убийцы

Дед с бабулей нехотя утолкались с Сосниным на заднее сиденье дежурки.

Ехали и спрашивали:

– А его споймали?

– Нет, – отвечал Сенищев. – По лесам бегает…

– Ой, страсть-то какая!..

На душе у Соснина кипело: «Что в отделе волыните? Я же два дня назад портрет отдал. Мухи сонные!»

С ротозеями в милиции Таджик сталкивался почти каждый день, но, боясь снова оказаться в Душанбе, предпочел не возмущаться и спрыгнул с подножки УАЗа в Сосенском.

– Не волнуйтесь, вас привезут и отвезут обратно, – сказал Сенищев старикам, когда сам покидал машину у ворот Оптиной.

– Прощайте, – помахала бабуля.

– Рано прощаться… Мы еще встретимся…

Дед с бабулей надеялись, что их отпустят, а их повезли в Козельск.

Два часа эксперт подбирал, прикладывал нос, рот, брови, глаза к изображению головы на экране:

– Так похож? А так? Нет?..

Муж с женой спорили, тыкали друг в друга, ругались, пока с каким-нибудь вариантом не соглашались. Эксперт прикреплял бороду, клоки волос, пока не появилось более-менее схожая с нападавшим картинка.

Изрядно истрепав деда с бабулей, эксперт отстал от них, и стариков повезли назад в Орлинку.

6. Следственная группа трудится в поте лица

После поездки в Орлинку следователь Сенищев зашел в монастырь. Его устроили в кабинете в надвратной. В соседней комнате еще с утра возился со свидетелями прибывший с ним из Калуги следователь Сашин.

– Как работается? – Сенищев заглянул к коллеге.

– Пока как в танке… Как съездили?

– Да мелочовка, пульки-пыжи… – ответил Сенищев.

– И я никак за хвост зверюгу не ухвачу…

Два гонца из Калуги взялись за тех, кого до них не успели допросить.

Сенищев обратился к мужчине:

– Фамилия?

– Воропаев Сергей Николаевич… Родился в Москве в 1960 году… Работаю в Оптиной пустыни разнорабочим… В монастыре на послушании с января 1990 года… В ночь с 17 на 18 апреля нес послушание по охране крестного хода… Приехало много людей… Много пьяной молодежи… Охранял колонну священства… Послушание началось в 21 час… Раздали зеленые повязки… Сделали коридор для священства… Приходилось удерживать коридоры во избежание давки… Крестный ход начался в 24 часа… После пасхальная служба… С 3 до 5 я находился в храме… За время охраны колонны священства я видел много подозрительных людей… Главным образом в нетрезвом состоянии…

Отец Илий

«Вот и найди убийцу…»

Разнорабочий:

– У нас многие ходят в шинелях в монастыре… В шесть часов начиналась литургия в скиту… Я ушел в скит… Потом собирался ехать в Казачье… Так как скитские ворота закрываются, шел через главные… Там встретил знакомого… Взял кулич… Мы решили ехать в Козельск и купить там спиртное и отпраздновать… Когда зашел в монастырь… увидел своего духовника – схиигумена Илию возле Введенского собора. Я подбежал к нему и взял благословение на поездку в Казачье. С отцом Илией я беседовал на паперти Введенского собора. Я слышал, что звонили колокола… Ко входу мы прошли вместе с Илией… Меня знакомый довез до поворота в Козельск… В девять часов в Козельске я узнал, что убили монахов…

Если бы рядом оказался Мортынов, он бы сказал, что ничего нового рабочий не преподнес, но Мортынов остался в милиции, а Сенищев допрашивал.

Следом отвечал другой послушник:

– Лашков Станислав Александрович… послушник Стефан… родился в 1973 году в Москве… холост… инвалид второй группы… место жительства… монастырь Оптина пустынь… старый братский корпус… над просфорней… В братии монастыря Оптина пустынь состою с сентября 1990 года… Сначала я был в скиту ночным сторожем, потом келарем (заготовителем фруктов). Два месяца был в Шамординском монастыре кочегаром усыпальницы. Последнее время около года по субботам и понедельникам, по суткам и через сутки, несу послушание на центральной вахте с 7 до 7 часов утра… С 17 на 18 апреля в праздник Пасхи я дежурил на центральной вахте. Вообще по монастырю мы дежурим посуточно втроем.

Послушники

Сенищеву все оказалось в новость, и он с интересом слушал.

Послушник:

– …на транспортных воротах, на главных, вместе со мной паломник Владимир Фалилеев. Народу было много и пришлось открывать нараспашку ворота… По всей территории были расставлены милиционеры, паломники и рабочие… Ворота были под охраной милиции… Но за все сутки с 17 на 18 апреля никаких милиционеров на воротах не было…

«А где же они охраняли?..»

– Причащение я предварительно получил в Чистый четверг 15 апреля, так как на праздник должен дежурить у главного входа… В шесть утра я начал уборку вахты для пересдачи… Тут прибежал разнорабочий и сказал, чтобы быстро вызывал «скорую» и милицию. Началась паника…

Когда свидетели иссякли и следователи собрались ехать в Козельск, Сашин помахал пачечкой протоколов.

Сенищев:

– Дай посмотрю…

– На… – Сашин отдал пачечку.

– О, даже сестру наместника допросил…

Наместник Венедикт

Сенищев читал:

«Пенькова Наталья Андреевна… Родилась в 1948 году в Москве… проживаю в Москве… с 16 на 17 апреля 1993 года в два часа ночи я с мужем, Пеньковым Евгением… дочерью… и сыном… 9 лет… приехали в Оптину пустынь в гости к моему брату – наместнику монастыря отцу Венедикту. Обычно останавливаемся у Мельник… Дом рядом со скитской башней… Я у Мельник… муж – у брата… Служба началась примерно в 23 часа 17 апреля… закончилась в 5 часов 18… Я, дочь и Мельник пошли в трапезную, расположенную недалеко от центрального входа за территорией монастыря… Туда прибежал мой сын… Из трапезной пошли домой… Кто-то был недалеко от звонницы, но не могу сказать… Очень устали…»

– А это чей допрос? – Сенищев глянул в шапку следующего протокола.

Читал:

«Козяков Александр Васильевич… 1960 года рождения… Оптина пустынь, токарь… сказали подежурить на воротах монастыря… Дежурил на воротах… Нужно было следить за машинами у ворот, чтобы никто бензин не слил…»

– Как все обыденно.

«В 5 утра снялись. Пошли завтракать. Сообщили об убийстве монахов. За время дежурства в солдатской шинели никто не проходил…»

Оптина пустынь. 1993 год

Еще протокол.

«Бажутин Анатолий Андреевич… родился в 1943 году в Пермской области… живу в монастыре с октября 1992 года… разнорабочий… дежурил на вахте… На Пасху отец Силуан поставил между оградой монастырского кладбища и Казанским собором… Там машин приезжих много и нужно их охранять… Я охранял… К 5 утра замерз… Пошел в трапезную… Когда пошел в скит, видел, как парни курили с молодками. В скиту узнал об убийстве…»

«Небось спал в каморке», – подумал Сенищев.

Дальше читать не хотелось, но решил заглянуть в еще один протокол:

«Петров Александр Викторович (послушник у наместника)… родился в 1971 году в городе Ангарске… Место работы – монастырь Оптина пустынь… 18 апреля после пасхальной службы пошел в келью к наместнику монастыря готовить праздничный стол для гостей. Готовил чай, встречал гостей… Во сколько – не знаю, раздался звонок, открыл дверь, стояли один из рабочих и паломник, они были очень взволнованы… Позвали отца Митрофана, ничего не объясняя. Я вызвал отца Митрофана, и когда он вышел, они сказали, что убили монахов… Они побежали… Я за ними… На дорожке к скитской башне лежал отец Василий… Над ним стояла женщина, кричала, рыдая… Мы стали помогать отцу Василию расстегивать одежду… У сарая лежала шинель… Ее парень понес… Из кармана торчал конец лезвия ножа, прорезавшего ее… Послушник Александр…»

– Поработали «на славу». – Сенищев потряс пачечкой, в которой просмотрел не больше четвертой части. – Зверюгу за хвост не ухватили…

Допросы, различаясь в мелочах, повторяли друг друга, но не давали для раскрытия преступления новых сведений. Приезд подкрепления из Калуги мог оказаться лишним.

На улице засигналила машина.

– Едем, – сказал Сенищев.

7. Никчемное и важное. Допрос матери отца Василия

Вечером протоколы допросов скопились на столе у Мортынова. Он пробегал бумаги взглядом, что-то его заинтересовывало, и он внимательно читал, что-то пропускал.

За Сенищевым листал допросы сестры наместника: «Ничего толком…», токаря, разнорабочего, послушника наместника монастыря.

«Пустышки».

Мать отца Василия с портретом сына

Вот задержался на допросе:

«Протокол допроса свидетеля 20 апреля 1993 года… Оптина пустынь следователь калужской прокуратуры Сашин допросил… Рослякову Анну Михайловну…»

«Мать отца Василия», – вспомнил мирскую фамилию убиенного иеромонаха.

Читал:

«1920 года рождения… Родилась в деревне Лощиха Мещовского района Калужской области…»

Подумал: «Где же это?»

Игорь с отцом

Игорь Росляков, студент

Игорь Росляков с командой по водному поло (сидит слева)

Читал дальше:

«…вдова… образование 5 классов… пенсионер… место жительства Москва… не судима… г. Москва, ул. Юных Ленинцев, д… кв. … телефон 1728… допрос начат в 18 часов 30 минут…»

«Из калужской глубинки, а выбралась в столицу, вырастила сына – и на тебе…» – пронеслось в голове.

Читал:

«…Отец Василий (Росляков Игорь Иванович), которого убили в ночь с 17 на 18 апреля 1993 года, мой сын. Сын мой родился в 1960 году, 23 декабря. Рос нормальным, спокойным ребенком. Учился хорошо. Занимался спортом, водным поло. Участвовал в соревнованиях российских. Союзных. Бывал на соревнованиях за границей. Игорь закончил МГУ, факультет журналистики, в 1986 или 1987 году. Там он также учился хорошо».

«Окончил МГУ. Был за границей… – подумал Мортынов. – Везучий, а оказался в монастыре».

Читал: «Мой муж Росляков… Отец Игоря умер давно, в 1978 году, и, кроме Игоря, у меня никого не было. Каких-либо черепно-мозговых травм у Игоря не было. На учете он нигде не состоял, ни на психиат-рическом, ни на наркологическом. Пять лет назад Игорь, читая много различной литературы, решил уйти в монастырь и выбрал Оптину пустынь. Свой уход в монастырь он объяснил тем, что он выбрал для себя путь духовной жизни. У Игоря были друзья в мирской жизни, врагов у него не было».

«И это все? – чуть не вырвалось. – Даже я знаю больше…»

Отец Василий с паломницей

Он уже навел справки и знал, что отец Игоря в войну воевал на Северном флоте, потом работал в правоохранительных органах оперуполномоченным, во вневедомственной охране, охранял Институт имени Сербского, положил партбилет, когда столкнулся с несправедливостью. А сколько ее, уж это Мортынов знал не понаслышке.

Знал, что мать у Игоря – ткачиха. Жили скромно, в пятиэтажке.

Сын серьезно занялся плаванием…

Рубаха-парень. Родители купили сыну магнитофон – он его отдал другу, который сам себе купить не мог. Гитару отдал… Когда ему шел девятнадцатый год, умер отец… Ездил за границу с командой. Увлекся голландкой и стал «невыездным»… Потянулся к религии. Оставил спорт. Подался в монастырь. Приняли в послушники. Постригли в монахи…

Лощиха

«Вот что надо выяснять, а не переливать из пустого в порожнее…» – вдруг обдало следователя Мортынова. И ему вся юридическая схоластика, которой набили несколько томов, показалась никчемным хламом. Копеечным, сиюминутным, в сравнении с бесценностью, которую бы высветила жизнь этого монаха.

Выйдя в дежурку и узнав, что Лощиха в соседнем с Козельским Мещовском районе, понял, что неспроста привело Игоря Рослякова именно в Оптину: видимо, не раз ездил на родину матери, а где-то недалеко за Жиздрой в лесах пряталась Оптина пустынь.

Гостиница в монастыре. 2020 год

Но пребывал следователь Мортынов в состоянии просветления недолго. Его быстро опустила на землю реальность, ради которой он прибыл в Оптину: не летать в высотах духа, становления человека он приехал сюда, а делать работу от сих и до сих: кто убил, как убил, за что убил, что ему за это будет.

Остановился и на допросе Петровой Натальи Юрьевны:

– Кажется, Наталью Юрьевну уже допрашивал козельский прокурор…

Поискал допрос прокурора:

– Ого, всего несколько строк, а здесь две страницы. Ну и тунеядец же прокуроришка! Что же надыбали после него?

Читал:

«…В Оптиной третью неделю… Проживаю в гостинице за пределами монастыря… Мое послушание – уборка в храме… Два раза в сутки… Служба начинается в половине шестого, заканчивается около двух дня… В этот день, когда случилась беда, была праздничная служба, кончилась она около пяти утра. Мы пошли в гостиницу разговляться. Разговелись и пошли на уборку храма на послушание. Шли с Солодкиной Людмилой… Когда вошли в монастырь, звонили колокола… Когда дошли до середины Казанского собора, звон прекратился… Мы не обратили внимания на это и шли к Введенскому собору… Когда подходили к нему, раздался крик женщины… От звонницы. Она стояла у звонницы… Я прошла мимо этой женщины и увидела на полу монаха… Лицо его закрыто мантией… Здесь я как-то распрямилась и посмотрела по направлению ворот к скиту и увидела силуэт человека в монашеской одежде…»

– Кто б это мог быть?

Читал:

«Я даже не могу сказать, шел он или нет… Я почему-то подумала, что монаху, лежащему на полу звонницы, нужна медицинская помощь… Я посмотрела на него и увидела – еще лежит монах… Здесь я поняла, что случилась беда… Подняла глаза и увидела у сарая человека, он одновременно двумя руками снимал с себя шинель…»

– Снимал шинель… Вроде кто-то говорил об этом…

Читал:

«Роста где-то 160 см, он ниже меня… Я поняла, что произошло убийство и человек в шинели – убийца, и страшно испугалась. Оглянулась назад, обнаружила, что у звонницы нет никого из женщин. Я оказалась одна с лежащими монахами. Все это я увидела и оценила одномоментно. Буквально в одну секунду. Обернувшись и не увидев женщин, я заметила идущего ко мне от иконной лавки страшного, как мне показалось, мужчину».

– Монах… Снимал шинель… Страшный мужчина…

Читал:

«Я испугалась и бросилась бежать к монастырской трапезной. Звала на помощь, обегая Введенский храм справа. Поэтому мужчину, снимавшего шинель, я видела всего одно мгновение… Без шинели я его не видела. Хлястик шинели был оторван на талии. Шинель была длинная. Головного убора на нем не было. Какие волосы – не могу сказать».

– Это новое…

Дальше:

«Я обежала храм, выбежала к трапезной и увидела, что от трапезной до центрального входа в монастырь не было ни одного человека. И здесь же увидела, что из храма выходит народ. С ними я и пошла вновь к звоннице… Видимо, я пошла к медпункту, чтобы попросить оказать помощь. И, проходя мимо звонницы, я пошла к лазарету и по пути к нему встретила двух женщин – одна из них Люба, она из Москвы. Мы с нею оформляли плащаницу. Люба, увидев меня, спросила, что случилось, я ответила, что кого-то убили. Она предложила пойти посмотреть, и мы пошли от места, где встретились, в направлении к звоннице. По пути мы увидели, что на дорожке, ведущей к воротам, к скиту, между двумя домами лежит еще один монах… Мы подошли к нему… Он лежал на спине головой к звоннице, ногами к скиту. Лицо у него было укрыто мантией. У меня сложилось впечатление, что лица у всех были укрыты специально, хотя я могла ошибаться. Мантию с лица пыталась снимать Люба, и ей это никак не удавалось. Когда ей удалось открыть лицо, то мы узнали отца Василия. Он открыл глаза, он был еще жив. Я закричала, к нам от звонницы побежали люди… К нам подбежали братья, все они были в подрясниках. Им отец Василий тоже не смог ничего сказать. Я стала кричать, что у сарая должна быть шинель… Туда побежали послушник Александр Петров и отец Митрофан, и действительно был найдена шинель и большой нож…»

– Вот стоящий допрос… А из этого половину можно, – приподнял кипу бумаг над урной и чуть туда не бросил. – А прокурор – тунеядец! Две строчки нацарапал…

Стоящий – нестоящий протокол, но и он не позволял ухватить «зверюгу».

8. Кому нерадостные, а кому радостные вести. Слухи

Вечером все того же 20 апреля стол перед Железной Ларисой усеяли бычки. Повисло столько дыма, что на нем можно было повесить топор. От ее шикарной прически ничего не осталось: волос слипся, осел. Она читала и перечитывала заметку в «Советской России» с сообщением: «…удалось задержать подозреваемого в убийстве бомжа К.» и чего-то ждала.

Дежурный положил на край стола несколько пачек:

– Только привезли из Калуги…

Грищенко потерла руки:

– Наконец-то…

Она вся извелась, ожидая тот момент, когда Карташов и иже с ним «бандиты» из просто задержанных превратятся в арестантов. Для этого требовалось немногое: к тому, что БОМЖа выявили собачки, приложить вывод эксперта, скажем, отпечаток пальца… на ноже… оставлен… Карташовым.

И все!

Тогда БОМЖ со свистом из изолятора временного содержания перелетал в следственный изолятор.

Взяла первую пачечку:

– Пальчики…

Прочитала:

«Заключение эксперта…»

Заглянула в последний лист:

«Выводы. Два следа пальцев обнаружены на одном ноже и два следа на липкой ленте на втором ноже… пригодны для идентификации личности… Другие следы рук… не пригодны…»

– Значит, есть с чем работать! Ну…

И дальше:

«Четыре отпечатка… оставлены не Карташовым Александром Ивановичем…»

«Неужели?!»

Ей не верилось. Теперь прочитала заключение от начала до конца несколько раз.

Долго не могла взять себя в руки, но вот немного успокоилась и стала читать дальше:

«…не Котляренко Александром Николаевичем… Городецким Александром Анатольевичем… Прокушевым Андреем Леонидовичем… а другими лицами».

Выходило, не оставили отпечатки члены «банды».

Надавила кулаками на стол так, что столешница прогнулась.

– А тут?

Взяла другую пачечку:

«Заключение…»

Тоже заглянула в последний лист:

«Выводы: След обуви на куске рубероида, изъятом с крыши цементного склада на территории монастыря Оптина пустынь… пригоден для установления групповой принадлежности».

– Ну? – снова заколотилось сердце в груди Грищенко.

«Пригодность данного следа для идентификации можно определить лишь при наличии конкретной обуви. Данный след мог быть оставлен подошвами спортивной обуви – кроссовками, спортивными тапочками и т. п., либо другой обувью с аналогичным рисунком низа. Определить размер обуви, оставившей данный след, не представляется возможным».

– А Карташов в кирзачах…

Встала и сгоряча заехала рукой по стулу, который с громом полетел в угол.

Часто билось сердце, ударяло в виски. Надежда сегодня отрапортовать: «Убивец найден!» улетучилась.

Приходилось либо искать новые доказательства в виновности «бандитов», или выпускать их из камеры.

Грищенко схватила со стола газету «Советская Россия» и порвала на мелкие кусочки. Все, что писали в ней, что она послала шефам в Калугу, а те в СМИ, оказывалось блефом.

20 апреля 1993 года сотрудники козельской милиции вышли еще на один след. В дежурку позвонили из кафе «Встреча», и они, как сумасшедшие, выжимая из УАЗа всю мощь, вылетели из отдела к перекрестку и с ревом полезли в горку к привокзальной площади.

Привокзальная площадь

Дежурка затормозила, чуть не въехав в стену кафе.

– За мной! – хлопнул дверцей опер, выпрыгивая из дежурки, и с пистолетом наизготовку устремился вперед.

– Руки вверх! – вбегая в зал, закричал мужикам, сидевшим за столиком с кружками пива.

При виде человека с пистолетом женщина за кассой завизжала:

– Грабители!

И нырнула под стол, а те, что были на раздаче, кинулись на мойку.

Кафе «Встреча»

Вывеска кафе «Встреч

Влетевший за опером еще один милиционер всех взял на прицел автомата.

Милиционеры извлекли работников кафе из закутков, привели в чувства.

Через пяток минут опер в подсобке допрашивал кассира.

– Моченкова Татьяна Петровна… 1951 года рождения… – отвечала толстуха. – Родилась в деревне Прыски…

В голове опера мелькнуло: «Стрелок в Орлинке говорил, что из Прысок».

Кассир:

– …работаю в кафе «Встреча» кассиром… Вчера… 19 апреля 1993 года примерно в 14 часов… в кафе пришел молодой парень… роста 170 см… лет двадцати… худощавый… волосы светло-русые… бороды не было… в куртке из болоньи, джинсах и сапогах… Парень взял обед и сел за стол есть… Народу не было, и мы, работники кафе, вчетвером сидели за столом. Разговор зашел об убийстве в Оптиной. Парень услышал наш разговор и сказал, что видел, как убили. Что какой-то мужчина, одетый в солдатскую шинель, убил в звоннице двух монахов. Зарезал их и побежал в сторону скита, и ему встретился еще монах, которого мужчина тоже зарезал. При этом парень еще пояснил, что этого третьего монаха убили случайно, так как он просто попался ему навстречу, когда тот бежал, и если был бы кто другой, он и его бы убил… Убийца был с бородой… Время было около 6 утра… Сумрачно… Парень, который убил, перелез через забор и убежал… Он говорил, что убийца бросил нож. Парень пообедал и ушел. Раньше его не видела… Сложилось впечатление, что он причастен к монастырю… Он был какой-то чудной…

Опер нервно застучал каблуком по полу: «Упустили… Уехал…»

Кассир:

– Еще парень сказал нам, что между убийцей и звонарями были какие-то счеты. Они ругались между собой и отгоняли этого мужчину.

«“Изыди!” – “Пшел прочь, не звони!” – “Изыди!” – “Пшли, а то…” – “Изыди”», – закружилось в голове опера.

Кассир сообщила:

– Думаю, что парень знает убийцу… Могу опознать парня, который нам это рассказывал…

– А не он ли убийца?.. – почесал затылок опер. – Так всё у него складно…

Кассир побледнела.

– Он мог нас порешить…

– И вас…

Опер допросил старшего повара, посудомойщицу, а когда уезжал, женщины осторожно спросили:

– Его споймали?

– Не-а, бегаить…

– Ой, может снова зайти… Вы бы с нами остались… – взмолились. – Борщечка отпробуете…

– Я на охоте! – бросил опер.

И вышел.

УАЗ рванул с места.

– Они поехали на охоту, – удрученно хором сказали женщины.

Обедавший в кафе парень мог оказаться убийцей. А мог и тем, кто все видел от начала нападения и до конца, но вмешиваться или хотя бы предупредить братьев об опасности не отважился.

Оптина пустынь. 1993 год

На этот раз на подведении итогов дня в кабинете начальника милиции Зубова прозвучало больше конкретики и всплыло больше неясного.

Отчитался каждый, что сделал за день.

Начальник потушил сигарету, помахал кипой рапортов:

– Вот обошли дома… Пока обход результатов не дал.

Отчет Грищенко оказался скупым: версия о Карташове повисала в воздухе.

Отчет Мортынова: появилось много фактов, которые запутывали и с которыми приходилось разбираться.

Отчет Сенищева: версия о стрелке одна из основных.

Отчет Сашина: надо передопросить всех, кого допрашивал прокурор, тот мог упустить очень важное.

Опер сидел, словно набрав в рот воды…

Ясно было одно: нужно искать, искать и искать…

– И в первую очередь, кому принадлежит шинель, кепка вельветовая, сумки, ножи… – сказал Зубов в заключение. – Искать хозяина шинели!

Тем временем монахи немного очухались, и монастырская жизнь мало-помалу налаживалась. Милиция взяла монастырь под круглосуточную охрану, хотя насельники больше боялись не «зверя», который скрывался в лесах и мог снова заявиться в обитель, а постовых, которые на подпитии слонялись по Оптиной с автоматами, рискуя по ошибке подстрелить. А самый главный вопрос – кто убийца, сколько их – оставался неясным.

Часть третья
Поиск

1. Вышли на след. Допрос матери

21–23 апреля 1993 года

Теперь ухватились за версию о стрелке, и в козельской газете «Вести» появился портрет «опасного преступника». Просили всех, кто узнал его, сообщить в милицию. Сами козельские милиционеры объезжали деревни, хутора, обходили конторы, показывали фотопортрет и спрашивали: знают ли такого? Может, кто и узнавал, но молчал, и сообщений в милицию не поступало. Трудно сказать, правда это или нет, но говорят, одна бабулька зашла в милицию и «случайно» опознала «преступника». Она назвала его фамилию, как его зовут.

«Это Колька Аверин из Волконского», – сказала бабуля.

Они оказались жителями одной деревни.

Кое-что сходилось: стрелявший в Орлинке назвался «Николаем Николаевичем…»

В село Волконское сразу выехала дежурка с нарядом. Она взлетела на горку и, минуя домики, потом райбольницу, выскочила из Козельска и помчала по перекатам спусков и подъемов, все дальше удаляясь от города.

Въезд в Волконское

Мост через Лукосну

Взгорок с домом Авериных

Вот указатель «Волконское», вдали на бугре показался остов разрушенной церкви. Спустились к речке Лукосне и, перелетев ее по мосту, на подъеме затормозили.

Дом Авериных находился на взгорке у дороги напротив почты.

Милиционеры крадучись подобрались к дому…

Но Николая Аверина дома не оказалось.

Забрали и привезли в отдел его мать.

В прокуренной комнате в милиции сидела бледная женщина и слушала вопросы Железной Ларисы.

Шея женщины при каждом вопросе разбухала. Она то и дело хотела встать и уйти, но ее не отпускали.

Грищенко:

– Сегодня 21 апреля, 10 часов утра… Ваши фамилия, имя, отчество…

– Аверина Татьяна Ильинична… Родилась в 1935 году в Новгородской области в Холмском районе в деревне Борисово… проживаю в Волконском…

– С кем?

– Моя семья… шесть человек[11]… муж Аверин Николай Кузьмич… Сын Аверин Николай Николаевич, родился в 1961 году. Еще сын Аверин Игорь… 1964 года. Дочь Мосина Лариса Николаевна в 1972… Ее муж Мосин Геннадий Николаевич… в 1968… Внучке Ксении четыре месяца… Муж работает инженером по технике безопасности в колхозе «Дружба»…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

  Нина Павлова. Пасха Красная. М: Адрес-Пресс. 2002. С. 321.

Вернуться

2

  Там же. С. 344.

Вернуться

3

  Владимир Иванович Фирсов (26 апреля 1937 г., деревня Заболотье Рославльского района Смоленской области – 17 ноября 2011 г., Москва) – советский и российский поэт, переводчик. Являлся редактором советско-болгарского литературного альманаха, позже – журнала «Дружба», потом переименованного в «Россияне». В этом журнале впервые в России были опубликованы исторические исследования об убийстве царской семьи, а также рассказана подлинная история жизни Григория Распутина.

Вернуться

4

  Митрополит Евлогий (в миру Юрий Васильевич Смирнов; 13 января 1937 г., Кемерово – 22 июля 2020 г., Москва) – архиерей Русской православной церкви, митрополит Владимирский и Суздальский (1990–2018); доктор богословия. 18 мая 1988 года указом патриарха Пимена назначен наместником Введенской Оптиной пустыни. 27 октября 1990 года решением Священного синода Русской православной церкви архимандриту Евлогию определено стать епископом Владимирским и Суздальским.

Вернуться

5

  В 1918 году калужские власти приняли решение закрыть все шестнадцать монастырей. Велась ликвидация «черных гнезд» тунеядцев, к которым советская власть отнесла монашество. Вначале поступил приказ переоформить всех монашествующих в работников сельхозартели. Так в Оптиной появился совхоз. Просуществовал он недолго. В журнале «Революция и Церковь», № 3/5 за 1920 год имеется запись: «В монашеских кельях обнаружено женское белье, гармоники, граммофонные пластинки, кроме того, найдены завещания на капиталы, ранее принадлежавшие монахам и оставленные последними разным девицам».

Вернуться

6

  С 14 августа 1992-го по 27 сентября 1993 года шла грузино-абхазская война.

Вернуться

7

  Гэкачепист – член Государственного комитета по чрезвычайному положению, в августе 1991 года пытавшегося сохранить СССР.

Вернуться

8

  Степанков В., Лисов Е. Кремлевский заговор: [Версия следствия]. М.: Огонек, 1992.

Вернуться

9

  Схиархимандрит о. Агапит (Беловидов). Жизнеописание в Бозе почившего Оптинского старца иеросхимонаха Амвросия. М.: Печатня А.И. Снегиревой, 1900.

Вернуться

10

  Александр Владимирович Мень (22 января 1935 г., Москва – 9 сентября 1990 г., Семхоз, Московская область) – протоиерей Русской православной церкви, богослов, автор книг по богословию, истории христианства и других религий, основам христианского вероучения, православному богослужению. Убит 9 сентября 1990 года.

Вернуться

11

  У Авериных дети: старший – Александр, потом по нисходящей – Наталья, следом Николай, Игорь и самая младшая – Лариса. Видимо, вопрос касался тех, кто жил в тот момент с Николаем Авериным.

Вернуться