Валентин Лукьянин
Эвакуация. 1941–1942 гг

1941–1945. Великая и неизвестная война

© Лукьянин В.П., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

«Бегство», которое привело к победе

Об эвакуации и сегодня говорят часто в разных контекстах: эвакуируют обитателей подтопленных паводком селений, эвакуируют жильцов охваченного пожаром дома, эвакуируют работников и посетителей якобы (хорошо, если «якобы»!) заминированного торгового центра, эвакуируют, в конце концов, припаркованный в неположенном месте автомобиль. Но если слово «эвакуация» упомянуть вне контекста, то подавляющая часть жителей нашей страны на уровне подсознания свяжет его с событиями начала Великой Отечественной войны.

В энциклопедическом словаре, выпущенном еще в советское время к сорокалетию Победы, эвакуация деловито определяется как «перебазирование осн[овных] производит[ельных] сил из прифронтовых и угрожаемых р[айо] нов на Восток», которое «явилось важнейшим звеном перестройки нар[одного] х[озяйст]ва на воен[ый] лад»[1]. А в народной памяти, хоть сменилось уже три или даже четыре поколения, по сей день сохраняются картины всенародного бегства, и неважно – просто ради спасения жизни или вместе с оборудованием разоренного предприятия: бесконечные потоки измученных людей, бредущих с заплечными мешками или ручными тележками по раскисшим осенним дорогам, медлительные эшелоны с громоздкими металлическими монстрами на платформах, а между платформами – продуваемые насквозь теплушки с мамами-папами, детьми и скудным домашним скарбом, который удалось (или позволено было) с собой увезти. А над головами беженцев – стервятники-мессершмитты, сеющие разрушение и смерть.

Нет смысла противопоставлять одно другому: было и то, и то. А проще сказать, было народное бедствие, сопоставимое по масштабу с катастрофой первого дня войны. Ибо, как утверждается в разных источниках, около 17 миллионов человек[2] – десятая часть тогдашнего населения нашей страны, – были увезены из обжитых мест в регионы, отдаленные от театра военных действий на сотни и тысячи километров, однако там ведь не было элементарных условий для размещения такого наплыва беженцев, так что и для коренных обитателей далекого тыла (их-то было в разы больше) эвакуация обернулась тяжким испытанием. Прямо или косвенно страдания, связанные с эвакуацией, коснулись практически всего населения СССР, вот почему память о ней, как и память о фронтовых событиях, до сих пор жива в каждой семье, в каждом роду.

И народное хозяйство вследствие эвакуации претерпело такое же потрясение: тысячи предприятий из районов, где ожидалось вражеское нашествие, были демонтированы и по частям вывезены в удаленные от фронта края. Это сейчас мы знаем, что прибывшую с эвакоэшелонами технику в тылу реанимировали для работы на оборону, а вы представьте себе, как складывалась ситуация в то время. Вот какую картину нарисовал Н.А. Вознесенский, председатель Госплана во время Великой Отечественной войны: «В результате военных потерь, а также эвакуации сотен предприятий валовая продукция промышленности СССР с июня по ноябрь уменьшилась в 2,1 раза. В ноябре и декабре 1941 года народное хозяйство СССР не получило ни одной тонны угля из Донецкого и Подмосковного бассейнов. Выпуск проката черных металлов – основы военной промышленности – в декабре 1941 года уменьшился против июня 1941 года в 3,1 раза, производство проката цветных металлов, без которого невозможно военное производство, за тот же период сократилось в 430 раз; производство шарикоподшипников, без которых нельзя выпускать ни самолетов, ни танков, ни артиллерии, сократилось в 21 раз»[3].

Вот и попробуйте с тем, что осталось в распоряжении воюющей страны, производить оружие, налаживать оборону!

Конечно, что-то пострадало от бомбежек, артобстрела – но больше все-таки от того, что до последнего момента напряженно работавшие на оборону предприятия под напором обстоятельств были разорены и фактически уничтожены самими их хозяевами: что могли – демонтировали и вывезли, а что вывезти было невозможно (например, шахты, плотины) или не успевали – привели в негодность или уничтожили, чтоб не досталось врагу. А ведь это все потери только на начальной стадии эвакуации, на момент отъезда на восток страны.

Между тем увезли – это еще не значит сохранили: что-то погибло в ходе транспортировки (эшелоны же бомбили!), что-то потерялось в пути (что вполне объяснимо при тогдашней перегруженности всех транспортных артерий и неизбежной в такой ситуации неразберихе), чему-то не нашли применения на месте. Однако и то, что попало по назначению, «имплантировалось» в производственную среду, которая до того существовала в тыловых регионах, порой не менее болезненно, нежели чужеродные органы в живой организм.

Не надо быть провидцем, чтобы знать наперед, что из всего этого получится. К тому же в российском прошлом уже была попытка эвакуации предприятий вместе с квалифицированными рабочими и сырьем во время Первой мировой войны, и она окончилась очевидной неудачей. Историк А.Л. Сидоров, изучавший этот опыт, пришел к выводу: «Эвакуация в ряде случаев свелась только к собиранию всякого рода сведений и к составлению планов эвакуации и лишь в малой мере вылилась в вывоз промышленного оборудования, сырья и рабочей силы»[4]. Более характерным для того времени было бегство из «угрожаемых районов» (было в ходу такое выражение) в относительно безопасные места обывателей, обремененных лишь бытовыми пожитками, но и его масштабы несравнимы с тем, что происходило в 1941 году. «Согласно отчетам, – пишет авторитетный екатеринбургский архивист, – на начало 1917 года в Екатеринбургском уезде находилось 4472 беженца»[5]. Между тем счет эвакуированных на Средний Урал в 1941 году шел на сотни тысяч (цифры называются разные, но нам к этому вопросу еще предстоит вернуться).

Так что рассматривать всерьез возможность эвакуации применительно к крупным предприятиям, имеющим многотысячные коллективы, никому прежде и в голову не приходило. Не было такой практики в мировой истории войн!

Тем более немцы не ожидали подобной новации от народа, к которому относились с расистским высокомерием. Поэтому, я думаю, ни разведка противника, ни гитлеровские стратеги не усматривали чего-то опасного для рейха в томительно медленном движении эвакоэшелонов из прифронтовой зоны в глубь советской территории: в восприятии гитлеровцев это было продолжение разрушения «колосса на глиняных ногах», начатое блиц-операцией вермахта в ночь на 22 июня 1941 года. Уверенность в том, что результат первого удара будет именно таким, была главной предпосылкой «плана Барбаросса», так что все у них шло по плану. Продолжением плана было и то обстоятельство, что гитлеровские стервятники любили «попугать» беженцев внезапными атаками с воздуха, после которых на израненной земле оставались груды искореженной техники и окровавленные трупы: своими разбойными налетами захватчики вовсе не собирались остановить эпический исход уже побежденной, как им казалось, страны, а хотели только подчеркнуть свое полное военное превосходство и предупредить саму возможность появления у «недочеловеков» мысли о сопротивлении.

Однако недальновидные завоеватели поплатились за свою самоуверенность. Первые танки, не припасенные в тыловых ангарах, а сделанные уже на Урале с использованием эвакуированной техники, вступили в бой с захватчиками еще на подступах к Москве; защищенные уральской броней красноармейские дивизии продолжили громить врага под Сталинградом и Курском; тыловые заводы, преобразованные на основе эвакуации, создали вооружение, которым и была повержена гитлеровская Германия. «Бегство» советской промышленности от военной опасности было превращено организаторами нашей обороны в беспрецедентный способ накопления и приумножения сил, что и позволило совершить коренной перелом в ходе войны и, в конечном счете, добиться Победы.

Думаю, этот парадоксальный поворот событий имел в виду Н.А. Вознесенский, один из стратегов эвакуации и ее первый исследователь, утверждая, что «Советское государство в период Отечественной войны получило слаженное и быстро растущее военное хозяйство»[6]. Такая оценка небывалого в мировой истории войн маневра прочно утвердилась в советской историографии. Ее поддержал и маршал Г.К. Жуков в своих мемуарах: «Народная трудовая эпопея по эвакуации и восстановлению производственных мощностей в годы войны, проведенная в связи с этим колоссальная организаторская работа партии по размаху и значению своему для судьбы нашей Родины равны величайшим битвам второй мировой войны»[7].

Однако советская историография, признавая эвакуацию «одной из ярчайших страниц истории Великой Отечественной войны»[8], глубокого погружения в эту тему избегала – надо полагать, из-за того, что эта страница не очень выигрышно смотрелась в галерее «славных побед». Содержательные (отдадим должное) главы об эвакуации включались, как правило, в работы панорамного плана (что-нибудь вроде «Уральский тыл во время войны», «Советская экономика в период войны» и т. п.); в таком контексте они выгодно подчеркивали глубину пропасти, из которой пришлось выбираться стране под мудрым руководством… Сталина? Партии? Это уже детали, ибо по-настоящему сложная проблема для историков, работавших в условиях идеологической цензуры, заключалась в том, что надо же было как-то объяснить читателям, под чьим руководством и почему страна свалилась в ту гибельную пропасть. «Вероломство противника», «внезапное нападение» – такими «флажками» была отмечена черта, переступать которую им возбранялось. Специальной директивы не было, но механизмы идеологической защиты работали безотказно, крамольным мыслям ходу не дали бы точно.

А постсоветские (нередко почему-то мстительно-антисоветские) историки перво-наперво отвергли прежнее табу: изобличить «мудрое руководство» (хоть Сталина, хоть партии) стало их навязчивой идеей. Одним из редких отступлений от этой тенденции стала цитированная выше глава «Эвакуация как составная часть перестройки экономики в военное время» в 7‑м томе 12‑томника «Великая Отечественная война»: спрессованный в ней обширный массив фактов не встроен в матрицу старой или новой парадигмы. Правда, этой добросовестной работе компетентных историков, на мой взгляд, недостает концептуальной целостности.

Так или иначе, бросается в глаза, что количество книг и прочих публикаций, посвященных катастрофе первого дня войны, в нашей нынешней исторической литературе, пожалуй, сопоставимо с объемом всего, что написано об остальных 1418 днях, включая и победное 9 мая, вместе взятых, а вопрос о том, по какой причине ход войны повернулся от катастрофы к победе, вообще не обсуждается.

«Но победа все-таки была?» – спросите вы. Ответы услышите разные. Кто-то польстит вашему национальному самомнению: дескать, русские долго запрягают, да быстро едут. Другие попугают откровениями о штрафбатах, заградотрядах, «заложниках» фронтовиков – семьях, оставшихся в тылу. Или порассуждают о победительном ленд-лизе. А то и вовсе представят победу как поражение. По крайней мере, как победу «режима» и «поражение» народа.

Общим же для всех этих вариантов, изобретенных «свободной мыслью», остается убеждение, что бездарное «большевистское» руководство, ответственное за катастрофу 22 июня, в принципе неспособно было предпринять что-то разумное для спасения страны. «Слаженное хозяйство» во время войны – «заведомая ложь»: как оно станет слаженным, если даже в мирные предвоенные пятилетки развивалось бессистемно, импульсивно, по принципу «давай-давай»? И спасительная роль эвакуации – «очередной советский миф», ибо на самом деле та эвакуация была – хаос, неразбериха, некомпетентность, усугубление неоправданных потерь.

Можно было бы не придавать значения попыткам «либерального» переосмысления советской истории, но с фактами надо считаться, а факты таковы, что хаоса и неразберихи в ходе эвакуации на самом деле было через край. Об этом мне (думаю, и вам тоже) случалось не только читать, но и слышать и от самих бывших «беженцев» (увы, немногие из них дожили до наших дней); немало драматических рассказов на эту тему сохранилось и в семейных преданиях. А дотошные историки и в докладе Госплана СССР от 10 декабря 1941 года обнаружили признание, что «эвакуация происходила в условиях дезорганизации и хаоса», и в материалах госбезопасности СССР нашли тому подтверждение[9].

Но если хаос эвакуации на самом деле был таким беспросветным – откуда и каким образом появились на Урале, в Сибири и в других восточных регионах страны новые центры танковой, авиационной и вообще – оборонной промышленности? А что они появились – такой же неоспоримый факт, как и сама Победа, которая без них была бы невозможна. Без объяснения этого факта и Победа необъяснима.

«А зачем ее объяснять, – возразите вы. – Разве недостаточно просто знать, что она свершилась?» Нет, недостаточно. Я отдаю себе отчет в том, что нынче память о войне (значит, и о Победе) нередко – предмет спекуляций. Но предмет не становится менее или более нужным оттого, что им спекулируют. Если кто-то пытается манипулировать моим сознанием в своих корыстных интересах – как я могу ему запретить? Но от меня самого зависит, распознаю ли я, что мною манипулируют, и сумею ли не поддаться замаскированному лукавству. Этой коллизии не избежать, погружаясь в изучение исторических событий, и я не обещаю вам «окончательной» правды, потому что историческая правда «окончательной» не может быть, пока история не завершилась. Но я, по крайней мере, не хочу, чтоб вы думали, как я; мне гораздо важнее, чтоб вы думали вместе со мной, и мне бы хотелось, чтобы читатель это понял «на берегу».

Историческая память – активный инструмент жизнестроения. Помнить и думать о войне нужно не только из уважения к своему деду (или роду), но и чтобы лучше понять самого себя, осознанно выстроить свое отношение к сегодняшнему дню и взять на себя ответственность за свое будущее.

Для меня ключевой вопрос, когда мысленно возвращаюсь в легендарную эпоху: почему тогда мы, общество наше, смогли победить «непобедимого» врага, а сегодня нам только и остается гордиться могуществом государства, которого уже нет и память о котором дискредитирована, а в своей безрадостной коллективной судьбе бессильны что-либо изменить? Задаться этим вопросом для наследников Победы – движение души, на мой взгляд, более значимое, нежели «воздать должное» и «помнить всех поименно», то есть возложить цветы или пройти по улице с портретом деда.

Так почему же тогда – смогли?

Попытки нынешних «правдолюбов» ответить на этот неизбежный вопрос удручают своей умозрительностью. Но если в необозримой панораме Великой Отечественной войны выделить ключевое событие, каковым можно и должно считать эвакуацию, – ситуация обретает осязаемую предметность и конкретность. Катастрофическая потеря ресурсной и производственной базы в результате оккупации противником самых населенных и промышленно развитых территорий западной части СССР даже нагляднее, нежели цифры потерь 22 июня 1941 года, отражает безысходность катастрофы первого дня. Но стране удалось в короткий срок восстановить свою обороноспособность и накопить силы и средства для полного и окончательного разгрома врага – вот где секрет Победы! Это возрождение могло бы показаться чудом, если б чудо не было столь очевидно рукотворным. Дело не сводится к эвакуации (и я о том еще скажу), но эвакуация в совокупности с другими мерами – фактор наиболее зримый, хорошо документированный, поддающийся количественным измерениям; ему и посвящена эта книга.

Заявленная тема, конечно, чрезмерно широка, чтобы претендовать на ее всестороннее раскрытие. Предупреждая разочарование читателя, который, возможно, не найдет в этой книге ответа на какой-то особенно волнующий его вопрос, я должен сразу ограничить проблемное поле, за пределы которого без особой надобности выходить не буду. Прежде всего, я предполагаю сосредоточить внимание, главным образом, на эвакуации промышленных предприятий и научных учреждений, потому что тема эвакуации культурного наследия, сколь она ни важна – все-таки другая тема. Но при этом нельзя не учитывать, что эвакуация как операция по возрождению обороноспособности страны была бы невозможна, если бы проводилась вне связи с великим перемещением народных масс на восток: она тут же была бы разгадана и пресечена противником, превосходившим тогда нашу страну по военной мощи. В том-то и секрет, что реальностью для всех была вынужденная обстоятельствами эвакуация-спасение, эвакуация-бегство, а что в этом широком потоке пряталась и передислокация военно-производственных сил, в то время мало кто догадывался. Это была одна из главных причин просчета гитлеровских стратегов: они просто «прозевали» процесс создания гибельного для них стального кулака! Опять-таки, если понимать, что передислокация оборонной промышленности совершалась в едином потоке с бегством от огня и железа накатывающегося фронта, то более органично соединятся в общей картине, с одной стороны, дезорганизация и хаос, запечатленные в народной памяти и документах, и, с другой стороны, «слаженное и быстро растущее военное хозяйство», о котором говорил Н.А. Вознесенский. Так что тема эвакуации-бегства в этой книге будет затронута, но не выйдет на передний план.

Следует еще, очевидно, сразу оговориться, что масштаб эвакуации 1941–1942 годов всесоюзный, но автор не стремился показать в сколько-нибудь представительной полноте географию эвакуации. Да, читатель предметно увидит, что путь в эвакуацию начинался из самых разных областей и республик западной части страны; что касается завершения этого пути в разных точках необъятных восточных территорий – об этом в книге говорится менее подробно; внимание автора сосредоточено, главным образом, на событиях, происходивших на Урале. Конечно, это объясняется тем, что автор живет и работает на Урале: здесь заводы, которые я знаю не понаслышке, здесь архивы, в которые я мог ездить на трамвае или ходить пешком, здесь давно и хорошо знакомые люди – участники описываемых событий, которые поделились воспоминаниями. Но, честно говоря, я не вижу особого порока в таком самоограничении. Во-первых, Урал – одно из главных направлений эвакуации; именно тут происходили наиболее показательные и значимые события этой планетарной по размаху операции. Во-вторых, повсюду действовали одни и те же механизмы эвакуации, проявлялись одни и те же закономерности: наращивание фактического материала не давало бы существенного приращения темы, но создавало бы дополнительные трудности для читателя и без того непростой для освоения книги.

И еще одна важная предварительная оговорка: предлагаемая книга написана не историком, а публицистом.

Резкой границы между двумя этими ипостасями не вижу. Многие факты и я добывал, подобно историкам, в архивах и научных изданиях. Но историки тоже, как и я, обращаются при случае к мемуарам, краеведческим публикациям, не пренебрегают вообще никакими источниками, из которых можно извлечь полезную информацию по теме. При этом историческая наука тесно граничит с публицистикой: ведь и для ученых-историков, в конечном счете, важно не только то, «как оно было на самом деле», но и «что из этого следует». «Historia est magistra vitae» – формула древняя, но ее и сегодня почитают своим девизом даже те представители профессии, кто подчеркивает свою приверженность «фактам и только фактам» и избегает «философии».

Тем не менее, я считаю необходимым публицистическую природу своей книги подчеркнуть. Разница – в понимании целей и средств. Я, как вы увидите, перейдя к следующим страницам, не стремился встроить свое сочинение в «научную парадигму», мне важнее было найти живой отклик у так называемого широкого читателя. Широкого не в количественном (при нынешних-то тиражах!), а в качественном плане. Такого, который не следит за дискуссиями в специальных исторических изданиях, но обладает некоторой эрудицией, здравым смыслом и желанием «самому разобраться». Ему, я думаю, не так уж важно, ввожу ли я «в научный оборот» новые факты или выстраиваю в новом порядке то, что известно всем, – важнее, интересно ли ему обсуждать загадки истории вместе со мной. (Вот почему я не слишком забочусь об исправности «научного аппарата», хотя, когда случается привести факт «не расхожий», ссылку на источник обычно делаю.) Не избегаю и аллюзий с современностью, если таковые по ходу рассуждения напрашиваются, ибо самый смысл обращения сегодняшнего человека к истории заключается в том, чтобы лучше понять себя в отношении нынешнего дня.

При этом рассчитываю не на единомышленника (с которым, как некогда остроумно заметил Ю.М. Лотман, говорить проще, но не о чем), а заинтересованного оппонента, ибо в споре рождается истина.

I. Катастрофы избежать не удалось

1. Перед катастрофой

«…неожиданно вероломно нарушила»

Самая мучительная загадка Великой Отечественной войны – внезапность ее начала.

Всем в стране война казалась неизбежной, ее ждали, понимали, что она начнется вот-вот. Общественное мнение активно к ней готовилось: в кинотеатрах крутили патриотические ленты, по радио звучали духоподъемные песни, в каждом трудовом коллективе проводились политзанятия с акцентами на «Кратком курсе ВКП(б)» и международном положении; молодежь осваивала азы военного дела в кружках Осоавиахима, сдавала нормы на значок «Ворошиловский стрелок», тренировала волю прыжками с парашютом и закаляла тело и дух военизированными эстафетами. На гражданских предприятиях осваивали производство военной техники и прятали их обновленный профиль за камуфляжными номерами. Грозным предзнаменованием грядущих бурь стали правительственные постановления об ужесточении производственной дисциплины, которые принимались правительством еще с конца 1938 года.

В пресловутом «Сообщении ТАСС от 13 июня 1941 года» утверждалось, что «слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы»[10]. До сих пор историки гадают, была ли то попытка успокоить общественное мнение или же руководство страны решило таким образом прозондировать намерения не «вероятного», а к тому времени уже совершенно очевидного противника. Так или иначе, насчет того, чего следует ожидать от Гитлера в недалеком будущем, в Кремле точно не заблуждались. Мало того, меры защиты от грядущей агрессии принимали, как сегодня сказали бы, беспрецедентные.

Еще в мае руководством страны было принято решение упредить неизбежную агрессию со стороны Германии, перекрыв пути вторжения таким военно-стратегическим барьером, проломить который даже вермахту, возомнившему себя непобедимым, окажется не под силу. Воинские эшелоны, стараясь особо не привлекать к себе внимание (хотя германская разведка пристально за этими перемещениями следила), потянулись к западной границе. Историк М.И. Мельтюхов, однако, считает, что с этим решением сталинское руководство запоздало: сосредоточение войск должно было завершиться к 15 июля 1941 года, а гитлеровцы напали на три недели раньше, точно рассчитав момент: передислокация войск была в самом разгаре. Красная армия, пишет историк, была «застигнута врасплох и не имела ни наступательной, ни оборонительной группировки. Советские войска не были отмобилизованы, не имели развернутых тыловых структур и лишь завершали создание органов управления на ТВД (театр военных действий. – В.Л.). На фронте от Балтийского моря до Карпат из 77 дивизий войск прикрытия Красной армии в первые часы войны отпор врагу могли оказать лишь 38 не полностью отмобилизованных дивизий, из которых лишь некоторые успели занять оборудованные позиции на границе. Остальные войска находились либо в местах постоянной дислокации, либо в лагерях, либо на марше»[11].

Это, конечно, так, но сам же М.И. Мельтюхов приводит данные о соотношении советских и германских сил, занимавших в тот роковой день позиции по ту и другую сторону границы. (Подчеркну: речь не о тех, кому было предписано выдвинуться к границе, а он не успел, а о тех, кто к утру 22 июня уже расположился и даже обжился на указанном месте.) Не буду выписывать из его публикации всю обильную цифирь (хотя она чрезвычайно интересна), назову лишь итоговые цифры, вычисленные самим историком: по личному составу противник превосходил советские войска в 1,3 раза, зато красноармейская армада имела значительный, а в некоторых случаях даже и огромный перевес в военной технике: по орудиям и минометам – в 1,4 раза, по самолетам – в 2,2, а по танкам в 3,6!

Этого должно было с лихвой хватить, чтобы остановить агрессора! Даже люди, никогда не изучавшие военное дело, знают: чтобы идти в наступление на обороняющегося противника, твердо рассчитывая его одолеть, нужно обладать, по меньшей мере, троекратным перевесом в военной силе. А немцы, собираясь атаковать советские войска, сосредоточенные на границе, не только не имели прописанного в учебниках перевеса, но очевидным образом и намного до уровня атакуемого противника не дотягивали. Мало того, некоторые дотошные нынешние знатоки военной истории даже усугубляют ситуацию, убедительно, на мой взгляд, доказывая, что немецкие танки, и без того относительно советских малочисленные, были изрядно изношены во время победных маршей по европейским странам, да и по своим технико-тактическим характеристикам уступали советским. Примерно то же можно было сказать и о самолетах, пушках. Сами немцы, впрочем, так не считали[12].

Конечно, не техникой единой определяется боеспособность вооруженных сил: не меньшее (даже и большее) значение имеют выучка солдат, опыт и мастерство командиров, уровень организации войск, моральный дух армии. По этим показателям армия вторжения, безусловно, превосходила силы защитников советской границы. Стремясь представить коллизию более наглядно, М.И. Мельтюхов цитирует своего коллегу А.В. Шубина: дескать, «с Запада на Восток с большой скоростью двигалось плотное тело. С Востока не торопясь выдвигалась более массивная, но более рыхлая глыба, масса которой нарастала, но недостаточно быстрыми темпами».

Что значит «более рыхлая»? Об этом много писали разные авторы: прежде всего – плохая оперативная связь или полное ее отсутствие между воинскими соединениями, частями, даже подразделениями; отсутствие навыка, а в данном случае и технической возможности действовать согласованно: организовать совместную оборону, опираться на взаимную поддержку. Командиры не знали общей обстановки, не располагали сведениями о соседях, не имели возможности координировать боевые действия даже на малых участках фронта. Каждому пришлось воевать, по сути, в одиночку: либо, выражаясь упрощенно, до последнего патрона оборонять свой окоп, чтобы потом и умереть в нем, либо, видя безнадежность ситуации, отступить – без приказа и с непредсказуемыми последствиями. Было и то, и другое; был и третий вариант – плен. Количество красноармейцев, попавших в плен в первые дни войны, ошеломляет. Точной цифры нет, версии предлагаются разные, но во всех случаях цифры семизначные, так что можно предположить, что в плену оказалась половина, а то и больше половины тех, кто был поставлен защищать от вражеского нашествия нашу западную границу. В общем, как и предвидели гитлеровские стратеги, «колосс на глиняных ногах» начал разваливаться уже при первом ударе.

И все-таки – была ли настолько беспомощна Красная армия на рубеже столкновения с вермахтом, как убеждают нас нынешние военные историки? Бессмысленно, по-моему, искать новые цифры и все еще неведомые науке факты из рассекреченных источников: главное уже давно обнародовано и обсуждено; не могу даже представить себе, какие еще невероятные подробности могли бы сколь-нибудь заметно повлиять на общую картину тех событий. Поэтому приведу лишь свидетельство очевидца, в котором тоже нет ничего неожиданного, однако, по-моему, достаточно хорошо просматривается ключ к разгадке.

Василий Ефимович Субботин, писатель-фронтовик, участвовавший в штурме Рейхстага, автор очень знаменитой в свое время книги «Как кончаются войны» (1965), встретил войну двадцатилетним: он служил башенным стрелком среднего танка, и его подразделение в момент начала войны стояло на самой границе.

«В тот день, – вспоминал ветеран десятилетия спустя, – мы стояли тогда на окраине, в казармах города Броды, в которых до нас размещались польские уланы, – утром, когда еще не встало солнце, нас поднял с кроватей возглас дежурного: “Тревога!” Накручивая портянки, еще не проснувшись окончательно, мы никак не могли сообразить, почему нас разбудили так рано, да еще к тому же в воскресенье. Никаких тревог в воскресенье вроде бы не полагалось.

Но когда я выскочил из казармы… я услышал пулеметную очередь и, подняв голову, увидел низко прошедший над самой крышей самолет…

Танки у нас стояли на территории городка, на стояках, и были законсервированы – гусеницы были уложены на броню, а пулеметы вынуты из шаровых установок, перенесены в казармы и тоже были густо покрыты смазкой.

Потом началось отступление»[13].

Можно понять жителей глубокого тыла, которые в погожий воскресный летний денек отправились кто в парк, кто в лес, кто на пляж, а возвратились – и мир уже не тот, жизнь непоправимо раскололась на «до» и «после». Но тут ведь, в приграничных Бродах, – линия соприкосновения с противником, передний край, а у них танки на стояках, гусеницы сняты, пулеметы «густо покрыты смазкой». Разгильдяйство? Можно сказать и так, но очевиднее и важнее другое: войну ждали в принципе, но не в этот же день!

В таком состоянии пребывала тогда вся страна, и что бы изменилось в танковой роте, где служил красноармеец Субботин, если б и какая-то другая часть, направленная к границе из глубокого тыла, не двигалась еще в эшелоне к месту назначения, а уже размещалась рядом? И связь между штабами работала бы исправно? Даже и танки стояли бы на исходной позиции в полной боевой готовности? Да ничего б не изменилось: они просто не имели бы времени на организацию взаимодействия для совместного отпора.

Можно хвалить или критиковать советскую военную технику; можно как угодно оценивать уровень подготовки и моральный дух Красной армии и ее командиров, – в любом варианте первой из причин нашей катастрофы на западной границе следует признать внезапность нападения: никто не сомневался, что оно случится, и, тем не менее, оно произошло, когда его не ждали! Это звучит парадоксально, даже неправдоподобно, но это факт. И с первого дня войны этот факт в общем-то для рядовых граждан страны в то время очевидный, использовался для объяснения разгрома Красной армии в первые часы войны: сокрушительный удар противника застал ее врасплох, она просто не успела вступить в бой.

В радиообращении В.М. Молотова, из которого страна узнала о начале войны, нападение Германии оценено как «беспримерное в истории цивилизованных народов вероломство». В тот же день к «пастве» обратился митрополит Сергий, патриарший местоблюститель, – и он тоже говорил о внезапном нападении «фашиствующих разбойников»[14]. Тот же мотив прозвучал и в радиообращении И.В. Сталина к «братьям и сестрам» двенадцать дней спустя: «Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину…»[15] Такая трактовка начала войны, воспроизведенная на столь авторитетном уровне, стала канонической, усомниться в ней на протяжении десятилетий не решался у нас никто.

Между тем один ее аспект с самого начала должен был вызвать вопрос: почему нападение – «вероломное»? Вероломство (проверьте по любому словарю) – это не просто неожиданность, но нарушение обязательства, клятвы. Какое такое обязательство нарушили гитлеровцы? Конечно, у советских граждан лета 1941 года подобный вопрос не возникал: они-то помнили, что менее чем за два года до рокового дня, 23 августа 1939 года, в Кремле был подписан пакт Молотова – Риббентропа – договор о ненападении между СССР и Германией. Вот то действительно было «вероломство»! Даже Черчилль был поражен неестественностью этого альянса: «Антагонизм между двумя империями и системами был смертельным». А уж каким потрясением стал этот дипломатический кульбит для советских граждан: дружба – подумать только – с фашистами, которых перед тем наша пропаганда подавала не иначе как злейших врагов человечества?! Тем не менее ни Черчилль, ни советские коммунисты не усмотрели в этом дипломатическом акте потрясения неких основ: это была достаточно понятная дипломатическая игра с учетом расстановки фигур в геополитическом пространстве предвоенной (такой она уже тогда ощущалась) Европы. То есть, я имею в виду, всерьез эту противоестественную «дружбу» никто не воспринимал, но, когда нападение совершилось, экспрессивное слово «вероломное» оказалось к месту.

Сталин в радиообращении 3 июля 1941 года даже не пытался оправдываться по этому поводу:

«Могут спросить: как могло случиться, что Советское правительство пошло на заключение пакта о ненападении с такими вероломными людьми и извергами, как Гитлер и Риббентроп? Не была ли здесь допущена со стороны Советского правительства ошибка? Конечно, нет! Пакт о ненападении есть пакт о мире между двумя государствами. Именно такой пакт предложила нам Германия в 1939 году. Могло ли Советское правительство отказаться от такого предложения? Я думаю, что ни одно миролюбивое государство не может отказаться от мирного соглашения с соседней державой, если во главе этой державы стоят даже такие изверги и людоеды, как Гитлер и Риббентроп. И это, конечно, при одном непременном условии – если мирное соглашение не задевает ни прямо, ни косвенно территориальной целостности, независимости и чести миролюбивого государства. Как известно, пакт о ненападении между Германией и СССР является именно таким пактом»[16].

Звучит вполне убедительно; однако дальше в рассуждении вождя был момент, который сегодня вызывает вопросы: «Немалое значение имело здесь и то обстоятельство, что фашистская Германия неожиданно вероломно нарушила пакт о ненападении… не считаясь с тем, что она будет признана во всем мире стороной нападающей. Понятно, что наша миролюбивая страна, не желая брать на себя инициативу нарушения пакта, не могла стать на путь вероломства». Между строк читается, что нарушение пакта было предопределено, вопрос лишь в том, кто возьмет на себя инициативу, предосудительную с точки зрения мирового общественного мнения. «Неожиданно вероломно» это сделали немцы; но разве могло быть ожидаемо вероломно? А ведь Сталина можно было даже и так понять, что инициативу могла взять на себя и «наша миролюбивая страна».

Коллизия загадочная, и нынешние историки трактуют ее по-разному, причем всегда находят в ней повод для обвинения советского лидера. Наиболее радикальные – вслед за Виктором Суворовым-Резуном – считают, что это Сталину нужна была мировая революция и он собирался напасть, но Гитлер, разгадав коварство своего «двойника»-соперника, нанес превентивный удар. Более умеренные – в их числе цитированный выше М.И. Мельтюхов – намерение напасть приписывают обоим диктаторам, только ни тот, ни другой не хотели «брать на себя инициативу», ожидали оплошного шага от противника.

Самая же лояльная по отношению к Сталину версия заключается в том, что, дескать, вождь трезво оценивал возможности СССР противостоять военной машине Гитлера, самыми жестокими мерами понуждал страну наращивать военный потенциал и считал, что, возможно, к лету 1942 года желанный уровень военной мощи будет достигнут. Поэтому он нападать не собирался и даже стремился во что бы то ни стало отодвинуть начало войны, для того и «сделку с дьяволом» (тот самый пакт) решился заключить. Но при этом настолько уверовал в то, что держит ситуацию в своих руках, что ни о каких фактах, вызывающих сомнение в том, что все идет по его плану, и слышать не хотел. Не верил своим генералам, не верил разведке.

Третью версию подтвердил и В.М. Молотов – самый компетентный свидетель тех событий (но, конечно, не беспристрастный, ибо и сам их направлял), – отвечая на расспросы писателя Ф.И. Чуева тридцать лет спустя: «А с моей точки зрения, другого начала войны и быть не могло. Оттягивали, а в конце концов и прозевали, получилось неожиданно»[17]. Но, в отличие от историков, обвинявших Сталина в патологической подозрительности, – мол, разведка же ему не только о самом факте готовящегося нападения доносила, но и точные сроки сообщала, а он только отмахивался, – верный соратник Сталина и тут встал на сторону вождя: «Я считаю, что на разведчиков положиться нельзя. Надо их слушать, но надо и проверять. Разведчики могут толкнуть на такую опасную позицию, что потом не разберешься. Провокаторов там и тут не счесть <…> Когда я был Предсовнаркома, у меня полдня ежедневно уходило на чтение донесений разведки. Чего там только не было, какие только сроки не назывались! И если бы мы поддались, война могла начаться гораздо раньше»[18].

Резонно! Однако после такого разъяснения проблема не снимается, а даже усугубляется: так тщательно отслеживали события, так взвешенно оценивали информацию, а все ж «прозевали» – почему?!

Кажется, все версии разгадки этой тайны сформулированы и обсуждены, но ни одна не убеждает: все они какие-то зыбкие, основанные на предположениях и допущениях, с которыми можно согласиться, но можно и не согласиться.

Но почему никто не задумывается о том, что внезапность нападения была ключевым моментом стратегии блицкрига, «молниеносной войны», которая, в свою очередь, составляла основу плана «Барбаросса»? Это ж лежит на поверхности!

Возможно, дело в том, что самый этот план в нашей стране всегда и безоговорочно считался авантюрным, а если так – что тут обсуждать? Есть легенда, будто копию этого документа, настолько секретного, что даже не все из ближайшего окружения фюрера были с ним ознакомлены, сумела раздобыть группа Яна Черняка (того самого, что послужил Юлиану Семенову одним из прототипов Исаева-Штирлица), и ее передали Сталину. Очевидно, гитлеровский план показался вождю настолько безумным, что он не принял его всерьез – посчитал, что это очередная провокация.

И даже в энциклопедии «Великая Отечественная война», подытожившей изыскания советских историков о войне к 40‑летию Победы, о пресловутом плане говорится пренебрежительно: «В плане “Б.” наглядно проявился характерный для политич. и воен. руководства фаш. Германии крайний авантюризм, что было подтверждено дальнейшим ходом истории»[19].

И постсоветская историография не проявила особого интереса к этому провалившемуся прожекту зарвавшихся вояк.

Между тем план «Барбаросса», в разработке которого участвовали самые опытные генералы вермахта (Гальдер, Кейтель, Браухич, Паулюс и др.), не был ни безумным, ни авантюрным. Он был, как сказали бы сегодня, креативным, оттого неожиданным, нарушающим канонические представления о правилах ведения войны. И в то же время вызывающе дерзким. Конечно, предполагал долю риска: при проведении беспрецедентной по масштабу операции что-то могло не состыковаться (и отдельные такие случаи, как говорится, имели место). Но кто ж выигрывал сражения и войны, не отваживаясь на риск? Однако безответственной надежды на удачу – русские сказали бы: на авось – в их разработке точно не было: только строгий расчет, только наверняка.

Создатели плана опирались на успешный (если отвлечься от морального аспекта) опыт покорения Европы менее чем за два года (если традиционно вести отсчет от 1 сентября 1939‑го). При этом Польша сопротивлялась 27 дней, Франция – почти полтора месяца, Бельгия – чуть больше половины месяца, а для Дании немцам хватило шести часов. И так далее[20].

Гитлеровские стратеги продуманно готовили армию вторжения, добиваясь ее полного и безоговорочного превосходства по всем параметрам над армией противника. А чтобы ее мощь сработала наверняка и при минимальных потерях, они положили в основу плана «Барбаросса» технологию блицкрига, теоретически обоснованную еще в начале ХХ века прусским фельдмаршалом фон Шлиффеном, но впервые – и с большим успехом! – примененную на практике ими самими при нападении на Польшу в 1939‑м и на Францию в 1940 году.

Причем нет оснований утверждать, что пойти на «авантюру» блицкрига в войне против СССР гитлеровских стратегов побудила пьянящая эйфория только что одержанных побед: это было основательно продуманное решение с учетом особенностей той обстановки, что сложилась вокруг Германии (в первую очередь, конечно, благодаря ее действиям) на втором году Второй мировой войны.

Почему, спросит читатель, я так настойчиво твержу, что к плану «Барбаросса» и блицкригу как способу его осуществления нужно относиться не как к авантюре, а как к неординарному стратегическому решению, достойному высокой репутации немецкой полководческой школы? Сразу подчеркну: разумеется, не для того, чтобы хоть в какой-то мере обелить преступный замысел и его творцов. Я делаю это по иным причинам. Одну из них считаю «попутной» и второстепенной, но все же назову: не много чести одолеть зазнавшегося, зарвавшегося, неадекватного в своем самодовольстве врага, и совсем другое дело – победить умного, расчетливого, изощренного в своем губительном искусстве противника.

И все же главное – в другом: понимание того обстоятельства, что план «Барбаросса» – не авантюра, а тщательно, с учетом всех сложившихся к тому времени в Европе и мире условий, во всеоружии самой продвинутой военной науки разработанная инструкция вермахту и всем завязанным на него службам милитаризованного государства по проведению скоротечной военной кампании против СССР, позволяет, на мой взгляд, иначе, нежели это принято с советских времен, воспринимать и всю историю «дружбы»-вражды Советского Союза с Германией в межвоенный период, и мотивы нападения гитлеровского рейха на нашу страну, и сам ход боевых действий в первые месяцы Великой Отечественной войны. Эти, скажем так, нюансы представляются мне очень важными для понимания той роли, которую сыграла в изменении хода событий от сокрушительного поражения к решительной и безоговорочной победе «операция, равная величайшим битвам» – эвакуация.

Лозунги и прагматика

Сообщение Молотова о нападении гитлеровской Германии на СССР вызвало у советских людей целую гамму сильных чувств, но не было среди этих чувств удивления: репутация разбойного режима была к тому времени всем хорошо известна. Уже на пятый день войны на перроне Белорусского вокзала прозвучала знаменитая песня, где были слова: «Дадим отпор душителям / Всех пламенных идей, / Насильникам, грабителям, / Мучителям людей», – и эти слова можно трактовать как объяснение ситуации, понятное всем.

По сути, такое же объяснение содержалось и в радиообращении Сталина 3 июля 1941 года:

«Враг жесток и неумолим. Он ставит своей целью захват наших земель, политых нашим потом, захват нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом. Он ставит своей целью восстановление власти помещиков, восстановление царизма, разрушение национальной культуры и национальной государственности русских, украинцев, белорусов, литовцев, латышей, эстонцев, узбеков, татар, молдаван, грузин, армян, азербайджанцев и других свободных народов Советского Союза, их онемечение, их превращение в рабов немецких князей и баронов»[21].

Когда читаешь сейчас этот текст на бумаге, бросаются в глаза полемические вольности, допущенные вождем в духоподъемном обращении к народу. Ну, не было у Гитлера – даже в форме «а что, если бы» – варианта с «восстановлением царизма». И помещиков он не собирался возвращать: как это ни парадоксально, его больше устраивали колхозы. Также не припомню, чтобы он где-то высказывался и по поводу этнического многообразия населения СССР: для него все мы были «русские» – дикие азиаты, претерпевшие некие исторические трансформации, которые он в своем «арийском» высокомерии оценивал очень невысоко[22]. Добавлю, что ни в советско-германских документах, предшествовавших катастрофе, ни в радиообращении фюрера к немецкому народу и своим единомышленникам национал-социалистам в день нападения на СССР не было и намека на те цели, которые советский вождь приписывал агрессору, выступая по радио 3 июля 1941 года.

Но Сталина можно понять: шел всего двенадцатый день войны, а уже далеко «за шеломянем» остались республики советской тогда Прибалтики, 28 июня был сдан Минск, вот-вот волна нашествия должна была докатиться до Смоленска – и никто в мире в тот момент не мог сказать хотя бы предположительно, какая сила и на каком рубеже остановит эту коричневую лаву. Тут логические аргументы отходили на задний план: чтобы заручиться доверием слушателей, Сталину пришлось обращаться не столько к их разуму, сколько к эмоциям и, прежде всего, к стереотипам мироощущения, сформированным отчасти советской пропагандой послереволюционных десятилетий, но имеющим более глубокие исторические корни. Тем объясняется и его апелляция к национальному самосознанию (ведь не объединил он народы одним обобщающим понятием, а уважительно каждый назвал по отдельности!). А четыре месяца спустя – на легендарном параде 7 ноября – он в силу той же логики поименно вспомнил самых известных защитников отечества прошлых столетий: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков – Александра Невского, Димитрия Донского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова!»

Пожалуй, только насчет «захвата наших земель, политых нашим потом, захвата нашего хлеба и нашей нефти, добытых нашим трудом» Сталин ничего не придумал. Он, конечно, не мог читать дневник Гальдера (он будет издан десятилетия спустя), где на этот счет есть недвусмысленные свидетельства[23], однако маниакальную идею завоевания «Lebensraum» («жизненного пространства») для германцев – «высшей расы» – Гитлер отнюдь не держал в секрете. Она была «обоснована» им еще в «Mein Kampf» (книга впервые издана в 1925 году), вокруг нее сплачивались толпы маргиналов, превратившиеся в результате демократических (!) выборов 1933 года в правящую партию страны великих философов, поэтов и музыкантов.

«Мы окончательно рвем с колониальной и торговой политикой довоенного времени и сознательно переходим к политике завоевания новых земель в Европе, – вещал будущий фюрер в своем программном сочинении.

– Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, конечно, можем иметь в виду в первую очередь только Россию и те окраинные государства, которые ей подчинены.

Сама судьба указует нам перстом»[24].

Это ведь говорилось не в секретных документах, адресованных узкому кругу подельников, а в книге, которая в Германии 1930‑х годов издавалась миллионными тиражами, переводилась на другие языки.

Особо подчеркну, что в этом «священном писании» национал-социализма нашли концентрированное выражение не только безбашенный расизм и оголтелый антисемитизм, но и антибольшевизм похлеще чубайсовского. Уже там утверждался «факт», «что правители современной России это – запятнавшие себя кровью низкие преступники, это – накипь человеческая»; «чтобы провести успешную борьбу против еврейских попыток большевизации всего мира, мы должны…» и т. п. И как эту риторику должен был воспринимать «главный большевик»?

А может, прагматик Сталин воспринимал ее как извинительные «грехи молодости» начинающего политика и не придавал ей значения, общаясь уже не с зачинщиком «пивного путча» в Мюнхене, а с лидером ведущей европейской державы? Нет, заблуждаться настолько он не мог: книга Гитлера, по сути, была изложением его политической программы, с которой нацистская партия прорвалась в рейхстаг, а ее идеолог был продвинут в канцлеры. Миллионные тиражи появились как раз после того (и вследствие того), как канцлер стал «фюрером». Вот тогда книга Гитлера стала политическим бестселлером во всей Европе, а в 1933 году она была переведена и на русский язык и издана, как утверждают державшие в руках то издание историки, в полиграфическом отношении очень хорошо (возможно, ее печатали в Германии), но микроскопическим тиражом – только для партийной верхушки. В личной библиотеке Сталина она, разумеется, была, и пометки на полях свидетельствуют, что советский вождь читал ее с карандашом в руках.

В таком случае, чем объяснить тесное сотрудничество между СССР и гитлеровской Германией, которое вызывает сегодня так много спекуляций? Думаю, ответ на этот вопрос достаточно очевиден: сама международная обстановка того времени принуждала непримиримых врагов искать помощи друг у друга.

Позицию Сталина убедительно, на мой взгляд, объяснил профессор МГИМО(У) А.Ю. Борисов: «Если говорить о сталинской стратегии в межвоенные годы, то она заключалось в одном слове “выжить” во враждебном капиталистическом окружении и обеспечить благоприятные внешние условия для индустриализации страны в кратчайшие исторические сроки ценой напряжения и перенапряжении всех сил народа. Что касается враждебного окружения, то оно не могло быть другим, так как крупнейшая и самодостаточная держава мира с колоссальной ресурсной базой противопоставила себя всем остальным под лозунгом национализации “священной частной собственности” и реорганизации всей социальной и экономической жизни на государственных, антирыночных началах. Выжить и устоять в таких условиях было поистине сверхзадачей, учитывая сложную динамику международной жизни в период после Версальского мирного урегулирования, что предполагало отчаянное дипломатическое маневрирование и рискованную игру на противоречиях империалистических держав»[25].

Что же касается Гитлера, то надо, прежде всего, подчеркнуть, что это не он инициировал налаживание отношений с Москвой и не с ним поначалу имел дело Сталин. Еще в апреле 1926 года между Германией («Веймарской республикой») и СССР был подписан в Берлине договор о том, что две эти страны «будут и впредь поддерживать дружественный контакт с целью достижения согласования всех вопросов политического и экономического свойства, касающихся совместно обеих стран». Пять лет спустя (опять-таки еще до Гитлера) Берлинский договор был пролонгирован. А Гитлер, придя к власти, несмотря на свою агрессивную антибольшевистскую риторику, денонсировать его не стал – из прагматических соображений: на первых порах ему было важно продемонстрировать миролюбие во внешней политике. В то время гитлеровская дипломатия стремилась выстроить на двусторонней основе внешне дружественные отношения как можно с большим количеством стран, не особо заботясь о том, насколько лояльно они относятся к переменам, происходящим в Германии. Для рейха важно было связать их договорными обязательствами с Берлином, чтобы затем, дергая за эти ниточки, не допустить создания альянсов между ними. В результате таких манипуляций[26] Германии быстро удалось достигнуть такого положения, когда она смогла безнаказанно нарушать ограничения, наложенные на нее Версальским договором, а потом и вовсе денонсировать его.

Здесь, я думаю, важно обратить внимание на ключевую роль, которую сыграл тот договор в период между двумя мировыми войнами. По замыслу «подписантов», он должен был стабилизировать политическую обстановку в послевоенной Европе, юридически закрепив «справедливый» международный порядок; но представления о справедливости у победителей и побежденных радикально не совпадали. Тогдашние немцы не считали себя более виновными в развязывании войны, нежели их победители, а расплачиваться за общие грехи заставили только их. Причем расплачиваться принуждали по «тарифам» и несправедливым, с их точки зрения, и непосильным. Так что чувствовали себя граждане Германии не только побежденными, но и униженными.

Чувство национального унижения – благоприятная психологическая почва для зарождения и развития в обществе радикальных националистических настроений. Именно такими настроениями и питался на ранней своей стадии германский национал-социализм. Ими и была проникнута книга «Mein Kampf».

Историк В.И. Дашичев убедительно показал[27], что в «своей борьбе» за власть в Германии Гитлер ничего принципиально нового не предлагал, а только напоминал; между тем обращение к исторической памяти, как правило, действенней новых лозунгов, в том секрет популизма. Фюрер завоевывал расположение немецкого обывателя, униженного Версальским договором, апеллируя к миражам национального менталитета, отражавшим настроения до Первой мировой войны, когда Германия впервые возомнила, что «право имеет». Расширение «жизненного пространства» и ресурсной базы за счет Российской империи – прожект тоже, оказывается, еще из тех времен, когда никаких «пламенных идей» на российской почве не проросло. Уловка фюрера была проста: униженный народ «поведется» на обещание сделать его снова великим. Чтобы образ величия был узнаваемым, кандидату в вожди понадобилось реанимировать имперские амбиции кайзеровских времен.

А что касается «пламенных идей» – они, в чем легко убедиться, нисколько не мешали Гитлеру налаживать сотрудничество с СССР в 1930‑е годы[28]. Правда, нельзя сказать, что он от неприятия их хотя бы временно, из дипломатических соображений, отказался: напоминание об опасности «коммунизма» помогало ему интриговать в отношениях с ведущими европейскими державами, чтоб не допустить их сговора с Советским Союзом. По-настоящему же «душителем» этих идей фюрер заявил себя лишь после поражения под Москвой, когда стало очевидно, что план «Барбаросса» провалился и нужно заново объяснять если не доверившейся ему «массе» (поскольку «за нее думает фюрер»), так хотя бы генералитету, зачем он двинул свое воинство в эти бескрайние, холодные и враждебные просторы. Вот тогда-то Гитлер и заявил себя смертельным врагом большевизма. И он по-своему был прав, ибо вовсе не российские просторы, осеннее бездорожье и ранние морозы провалили так хорошо спланированный блицкриг, а именно организация «большевиками» отпора агрессору (но об этом речь впереди).

Итак, получается, что два государства-изгоя искали поддержки друг у друга в мире, еще не пришедшем в состояние стабильности после мировой войны. Хоть были они «смертельными» антагонистами, но из прагматических соображений отодвинули свои идейные разногласия далеко на задний план (что вовсе не предполагало примирения) и наладили деловое сотрудничество даже в столь не подходящих для «дружбы» антагонистов сферах, как военная промышленность и подготовка военных кадров. Сотрудничество это оказалось очень успешным. «Изгой», по версальской версии, превратился в «гегемона», который уже с середины тридцатых стал определять «повестку дня» на европейском континенте. И «большевистская Россия» вышла в фавориты европейской политической игры, но в силу других причин: выломившись из общего порядка, она никому не стала «своей», никто не держал ее за стратегического партнера, но каждый опасался, что она, со своей растущей военной мощью, может из прагматических соображений вступить в сговор с противником, и старался правдами и неправдами привлечь ее на свою сторону, заручиться «в случае чего» ее поддержкой. И никакой идеологии.

«Гегемон» играет бицепсами

А мир в тогдашней Европе был непрочен, ибо все ощущали зыбкость «версальского порядка». Пушки не стреляли, но затишье больше походило на временную передышку, нежели на стабильное мироустройство. (Сегодня даже существует мнение, будто не было двух мировых войн: война была одна, но с двадцатилетней паузой между двумя активными фазами.) Все опасались, что какой-нибудь малый толчок может непоправимо дестабилизировать ситуацию. Откуда он последует, никто не знал наверняка.

Небольшие страны – осколки развалившихся империй – не в счет, им бы выжить. Начинать войну было также не в интересах держав-победительниц Франции и Англии, ибо послевоенный мир был скроен как раз по их лекалам.

Была ли под подозрением «большевистская Россия»? Конечно, но не больше, чем все остальные. Советский Союз стремился к идейной гегемонии – было бы нелепо отрицать очевидное. Более того, в нем таился и даже культивировался агрессивный «вирус» неуважения к власти капитала и традиционным буржуазным ценностям, который распространялся через Коминтерн, направляемый из Москвы, так что всей Европе хотелось так или иначе купировать этот рассадник социального безумия. Но военный конфликт был Советскому Союзу не нужен – хотя бы потому, что он к нему не был готов. В Европе это, в общем-то понимали и, пусть в свой круг «самопровозглашенное» «государство рабочих и крестьян» пускали неохотно, пренебрегать таким источником сырья и рынком сбыта считали непрактичным, так что они обменивались с СССР дипломатическими миссиями и торговали.

Ситуация с Германией для Европы была, пожалуй, понятней: «священной собственности» диктатура не отвергала, аристократическую приставку «von» при уважаемых фамилиях не упраздняла, а что касается усмирения демократической стихии силами жесткого порядка, так поначалу это у многих даже вызывало сочувствие. Порядок способствовал быстрому экономическому росту, а растущая экономика всегда – хороший торговый партнер. Когда же «экономический акселерат» начал распирать изнутри рамки, в которые был заключен Версальским договором, европейские политики предпочли с ним не ссориться, чтобы ненароком не нарушить зыбкое европейское равновесие; с другой стороны, им хотелось бы, чтобы рьяный устроитель жесткого порядка у себя дома помог навести порядок и во всей Европе, ликвидировав опасный очаг «вируса» большевизма.

А Гитлер заявил о намерении расширить «жизненное пространство» для своей «арийской» нации еще в «Mein Kampf», причем раздвигать якобы тесные границы рейха собирался на восток – а куда ж еще? Но выражение «Drang nach Osten» не он придумал, оно появилось еще в Средние века, а сама идея приписывается Фридриху I Барбароссе, жившему в XII веке (отсюда и название пресловутого плана «молниеносной войны»). Идею захвата земель, населенных «расово неполноценными» народами, Гитлер отнюдь не оставил, став «фюрером». Напротив, вообразил, что теперь-то и достиг статуса, который дает ему возможность исполнить «историческую миссию». Но не сразу: осмотрительность не была ему чужда, иначе его режим не продержался бы двенадцать лет.

В беседе с Германом Раушнингом, бывшим нацистским деятелем и будущим автором книги «Разговоры с Гитлером», он заявил о намерении продвигаться к своим целям «постепенно, шаг за шагом, так, чтобы никто не мог помешать нашему продвижению». И тут же оговорился: «Каким образом все это получится, я еще не знаю»[29]. Разговор случился в середине 1930‑х. Но «постепенно» не значит медленно; «шагал» Гитлер быстро, торопясь осуществить очередную авантюру до того, как европейская общественность разгадает его маневр и попытается воспрепятствовать. Потому все у него до поры получалось.

Первым его шагом было – преодолеть предписанную Версальским договором государственную немочь. С момента прихода к власти он дал понять, что не намерен строго следовать требованиям этого документа, а в марте 1935 года Германия (уже не слабосильная Веймарская республика, а грозный рейх) не только в одностороннем порядке денонсировала – нет, разорвала, растоптала! – Версальский договор, но и отбросила какие бы то ни было моральные ограничения, признавая в отношениях между государствами только право силы и не видя во всем мире храбреца, способного оспорить у нее это право.

Европейские партнеры ее уже не остерегались, а откровенно боялись и во всем ей уступали. Это позволило Германии в обстановке внешне мирной, хотя при демонстративном участии крупных армейских соединений, сделать значительные территориальные, а вместе с ними военно-производственные приобретения: Саар, Австрия, Судеты, а вслед за тем и вся Чехословакия. Дело было, однако, не столько в расширении территории рейха, сколько в накачивании мускулов. Вот характерный пример. Захват Судетской области Чехословакии (а это была еще не война, а лишь «разминка» перед ней!) позволил Германии завладеть богатым военно-промышленным потенциалом одной из самых индустриально развитых стран Европы. Историк Н.В. Павлов комментирует: «Промышленность Чехословакии, в том числе и военная, была одной из самых развитых в Европе. Заводы “Шкода” с момента Германской оккупации до начала войны с Польшей произвели почти столько же военной продукции, сколько произвела за тот же период вся военная промышленность Великобритании. Чехословакия была одним из ведущих мировых экспортеров оружия»[30]. Ресурсы, пригодные для усиления своей военной мощи, Германия в изобилии находила и в других покоренных ею странах.

Проводя эти аншлюсы и аннексии, гитлеровская Германия пристально следила за реакцией столпов европейской политики: «экспериментально» выясняла границы дозволенного. Но таковые не обнаруживались, и, значит, можно было «шагать» дальше.

Сам фюрер признавался в беседе с Раушнингом, что «борьба с Версальским договором – это только средство, а не цель моей политики». Думаю, он не лукавил: его амбиции были неизмеримо масштабней. Но какую именно цель он имел в виду – расширение «жизненного пространства» за счет России? Это казалось логичным, и Раушнинг прямо у него об этом спросил. Гитлер возражать не стал, но ответил уклончиво: «Советская Россия – это очень трудно. Вряд ли я смогу с нее начать».

Как видите, в том, что это случится, он сомнений не оставлял, но – как-нибудь потом. Почему ж не сразу? Он опасался, что в такой конфликт может вмешаться «Запад», те самые версальские обидчики, – не ради того, конечно, чтоб защитить Россию, а чтобы сломить Германию, извечную соперницу. Тем диктовался его следующий шаг: устранить «угрозу с Запада». Раушнинг был поражен: «”Вы всерьез собираетесь выступить против западных государств? ” – спросил я. Гитлер встал как вкопанный. “А зачем же мы вооружаемся? ”»

Установить контроль над всей Европой, лишь бряцая оружием, было невозможно, да фюрер к тому и не стремился. Возрождение воинственных имперских амбиций после поражения в Первой мировой войне было стержнем его программы, когда он рвался к власти, поэтому в генералах, недовоевавших в Первую мировую, он видел главную опору своего режима. Генералы же его поддержали (при всех сомнениях и оговорках) по той причине, что ощутили: приходит их время. Между тем ожидание большой «работы», к которой они чувствовали свое призвание, затягивалось, и они уже изнывали от безделья, как боевые кони в стойлах. Для начала большой войны не хватало лишь повода – ну, так нацисты создали и повод, устроив провокацию на границе с Польшей. Эту страну, впрочем, Гитлер серьезным противником не считал: «Я могу разделить Польшу в любое удобное для меня время и любым способом», – похвалялся он, разговаривая с Раушнингом. Немного лет прошло, и подтвердилось, что это было не пустое бахвальство: счел время подходящим – и Польши не стало. При этом, однако, произошла та дестабилизация геополитической системы, которой Европа так боялась. Балансировать больше не было возможности, и Франция с Англией, связанные с Польшей договором, объявили Германии войну.

По сути, декларация этих стран об объявлении войны Германии была подарком Гитлеру: ему давно был нужен хороший повод, чтобы поквитаться с версальскими обидчиками и еще убедительнее подтвердить свой имидж «фюрера арийской нации». Тем более что, объявив войну агрессору, противники откровенно его побаивались и не торопились нападать. Их нерешительность была Гитлеру на руку: он трезво понимал, что если они объединят усилия, то вдвоем окажутся сильнее Германии, и вел политическую интригу таким образом, чтобы расправиться с ними поодиночке. Тем объясняется «странная война» (как ее по сей день называют историки): немецкие субмарины – «морские волки Гитлера» – пиратствовали на море, Англия и Франция, обладая несравненно более сильными военными флотами, почему-то вяло им противостояли. А на суше ничего примечательного не происходило. С обеих сторон немного постреливали, но друг на друга не нападали: «никто не хотел умирать».

И когда западные «контрагенты» окончательно «расслабились», адаптировались к сравнительно комфортному состоянию войны без войны, немцы нанесли внезапный и сокрушительный удар по Франции.

Кстати, в этой скоротечной войне Гитлер получил важную преференцию для себя лично: удачно поддержав почти авантюрный, однако приведший к блестящей победе стратегический план Манштейна (удар через Арденны), против которого благоразумно возражали более опытные и рангом повыше военачальники, он сам еще больше поверил в свою интуицию и, что называется, утер нос своим самонадеянным генералам – заставил их внимательнее прислушиваться к себе. С той поры эти потомственные военачальники, гордившиеся своей профессиональной репутацией и свысока поглядывавшие на ефрейтора Первой мировой Гитлера, стали охотней поддерживать его авантюры.

Так или иначе, французская армия, которая, по оценке экспертов, была в то время сильней немецкой, потерпела сокрушительное поражение, и маршал Петен, герой Первой мировой войны, запросил мира. Но Гитлер согласился лишь на перемирие, ибо считал, что, оставшись без своего главного союзника, Англия тоже не замедлит капитулировать. Тогда мир будет подписан сразу с обоими обидчиками на его, Гитлера, условиях. Получится нечто вроде «Версаля наоборот».

Однако и подписание перемирия (оно состоялось 22 июня 1940 года; эта дата никаких ассоциаций тогда еще не вызывала) было обставлено театрально: по приказу Гитлера на станцию Ретонд в Компьенском лесу был доставлен тот самый железнодорожный вагон-салон, в котором 11 ноября 1918 г. немецкая делегация подписывала договор о перемирии с державами Антанты под их диктовку[31]. Фюрер успешно вживался в им же самим придуманную роль: начинал раскручивать маховик истории в обратном направлении.

В скорой капитуляции Англии Гитлер не сомневался, но на этот раз интуиция его подвела. Тогдашний советский посол в Лондоне И.М. Майский вспоминал позже в своих мемуарах, как встретили весть о падении Франции в английском парламенте. 3 июля (опускаю детали) стало окончательно ясно, что Франция выбыла из игры, а 4 июля в палате общин выступил Черчилль. «Премьер явно волновался, – вспоминает дипломат. – Депутаты слушали его затаив дыхание. Когда Черчилль кончил, произошла сцена, которой, как говорили “старожилы” палаты, еще никогда не бывало: все члены парламента как-то сразу, повинуясь стихийному порыву, вскочили со своих мест и устроили настоящую овацию премьеру. Было видно, что у всех точно гора свалилась с плеч.

Для меня, как для посла СССР, события 3–4 июля тоже имели большое значение: они убедительно доказывали, что Англия действительно будет и дальше воевать»[32].

Упорство Англии явилось неприятным сюрпризом для Гитлера. До него начало доходить, что расправиться с ней, как с Францией, одним ударом, увы, не получится. Во-первых, она у себя на островах – как в неприступной цитадели: ширина Ла-Манша – около 240 километров, которые контролируются самым мощным в мире военно-морским флотом и авиацией, которая не слабее германской. Как под огнем противника переправить туда армию вторжения (по расчетам требовалось не менее 40 дивизий)? Во-вторых, Англия[33] вовсе не была просто островом у западного побережья Европы[34], но метрополией гигантской и мощной империи, над которой, по известному присловью, «никогда не заходило солнце», и население ее составляло четверть всех жителей планеты. Вступать с ней в единоборство для Третьего рейха было чистым безумием, но отступить перед ее силой значило бы, что все его претензии на мировую гегемонию – чистое бахвальство и на самом деле «Deutschland, Deutschland» вовсе не «über alles, / Über alles in der Welt» – не констатация бесспорного факта, а всего лишь надувание щек. При этом для Гитлера было совсем уж невыносимо, что главный версальский обидчик останется безнаказанным.

Смириться с такой «пораженческой» мыслью было непросто, и Гитлер все-таки решил применить военную силу: 16 июля 1940 года он подписал директиву о подготовке операции «Морской лев» – о вторжении германской армии на Британские острова. Генеральный штаб гитлеровского Верховного командования (Oberkommando der Wehrmacht, OKW; ОКВ) занялся ее планированием, к ней основательно готовили «матчасть», даже была назначена дата вторжения – 15 сентября 1940 года.

Насколько большое значение гитлеровская верхушка и сам фюрер придавали этой операции, можно судить па записям в цитированном выше дневнике Гальдера в сентябре – октябре 1940 года. «Успешный десант с последующей оккупацией Англии приведет к быстрому окончанию войны. Англия умрет с голоду»; «Шансы на то, что удастся провести тотальный разгром Англии, очень велики. Результаты нашего воздействия на Англию потрясающи», – стенографирует Гальдер рассуждения Гитлера 11 сентября.

Примерно за неделю до вторжения германские люфтваффе начали массированные бомбардировки Лондона. Эту знаменитую акцию историки Второй мировой войны называют «большой блиц» (the blitz по-английски – бомбардировка). От 300 до 500 самолетов еженощно сбрасывали на британскую столицу до тысячи, а то и больше тысячи тонн бомб. Вы, может, подумаете, что это была подготовка к вторжению? Но в этом случае зачищали бы бомбежками от обороняющих сил место, куда планируется высадить десант, а какой безумец стал бы высаживать армию вторжения прямо в столицу? А может, немцы проводили отвлекающий маневр: здесь паника, а там высаживаются? Но и этого не было, ибо десант на самом деле не готовился! Для вооруженного броска через Ла-Манш, как рассчитали в германских штабах, не хватало ни десантных судов, ни авиации прикрытия, и операцию «Морской лев» отодвинули на неопределенное время. Так что правдоподобным остается один мотив: «наказать», заявить о своей безжалостной мощи. Дескать, смиритесь и приходите с повинной. Но – нет, не пришли.

Уже больше месяца продолжался «большой блиц», налеты совершались с немецкой пунктуальностью, англичане к ним даже в известной мере приспособились[35], но при этом все тверже укреплялись в запоздалом, увы, но единственно правильном убеждении, что государству, вставшему на путь террора, ни в коем случае нельзя потакать, уступая его требованиям. Для гитлеровских стратегов становилось все более очевидным, что англичане сдаваться не намерены, а попытки добиться капитуляции ненавистной страны посредством террора обходятся, как говорится, себе дороже – немецких самолетов над Ла-Маншем погибало чуть ли не вдвое больше, чем английских.

По этой причине начало операции «Морской лев» военачальники рейха поначалу несколько раз отодвигали на неопределенное время, а 12 октября 1940 года в дневнике Гальдера появилась запись: «ОКВ приняло решение об отказе от операции “Морской лев”». И через день: «Свертывание операции “Морской лев” и прекращение работ по улучшению судов для десанта». Но «большой блиц» продолжили – возможно, для маскировки этого отказа, а то и просто от бессильной ярости. Только перекинулись с Лондона на другие промышленные города Англии: тысячи бомб все так же каждую ночь обрушивались на Белфаст, Бирмингем, Ковентри, Ливерпуль… Разрушений и жертв было много, но цель не приблизилась ни на йоту.

Тем не менее, вопреки очевидности, фюрер убеждал своих приближенных, что «война (имеется в виду война с Англией. – В.Л.) выиграна; доведение ее до полной победы – лишь вопрос времени» (запись в дневнике Гальдера 14 октября 1940 года).

Преждевременное анонсирование своих побед было характерной чертой Гитлера[36], его генералы в том не отставали, но в данном случае речь не об изъянах характера фюрера, а об оценке ситуации. Если до «полной» победы оставалось так мало, почему она не была одержана раньше? Что помешало ее добиться?

Этот вопрос обсуждался в «мозговом центре» Гитлера на следующий день (15 октября 1940 г.), и вот к какому итогу пришли берлинские «мудрецы»:

«Причина стойкости Англии заключается в двойной надежде:

а. На Америку. Америка будет оказывать только экономическую помощь. США, переживающим большой спекулятивный ажиотаж (разрешение вопроса о рабочей силе, сбыт алюминия и моторов), фактом заключения Тройственного пакта сделано предупреждение. Беспокойство Америки перед перспективой ведения войны на два фронта.

б. На Россию. Эта надежда не оправдалась. Мы уже имеем на русской границе 40 дивизий. Позже будем иметь там 100 дивизий. Россия наткнется на гранитную стену. Однако невероятно, чтобы Россия сама начала с нами конфликт. “В России управляют разумные люди”.

Таким образом, обе надежды Англии оказались ложными. Однако надо найти путь, с помощью которого можно было бы добиться полной победы над Англией, не прибегая к вторжению».

Не знаю, что имел в виду Гальдер, заключая фразу про разумных людей в России в кавычки, но совершенно ясны другие нюансы смысла этой записи. Американцев припугнули Тройственным пактом (Германия – Италия – Япония), и что это была не пустая угроза, станет очевидным для них после нападения японцев на Перл-Харбор (но это случится лишь в декабре 1941 года). Россию блокировали, но пугать пока что не стали, ее обрабатывали дипломатическими средствами: в тот же день, 15 октября, Гальдер делает запись о приглашении Молотова в Берлин. Война с Россией – на очереди, она уже не просто обдумывается, но и готовится (чему подтверждение – упомянутые 40 дивизий, а скоро будет 100), однако, судя по всему, она должна последовать за разгромом Англии.

Пока стратеги искали способ «полной победы» над Англией, бессмысленный и безнадежный «большой блиц» продолжался.

И вдруг вечером 11 мая 1941 года немецкие самолеты не прилетели – впервые за десять месяцев англичане смогли спокойно выспаться. Что случилось? Неужто Гитлер смирился с провалом своего плана – нет, своей маниакальной идеи, idée fixe! – покорить строптивых англичан?

Нет, причина иная: самолеты понадобились в другом месте. Ибо фюрер нашел «простой и гениальный» способ решить английскую проблему: надо быстренько победить Россию, и тогда доконать Англию будет гораздо проще.

2. В Лондон через Москву

Между делом…

В советские времена и сомнений не возникало: Гитлер напал на Советский Союз, потому что был одержим ненавистью к самой идее социализма и, следовательно, к первой в мире стране, приступившей к его строительству. Похоже, что в представлении советских идеологов зацикленность главного в истории человечества злодея на мысли об истреблении рассадника социалистических идей сильно поднимала акции социализма.

Историкам постсоветского времени такая мотивировка не подходит, но и предложить что-то правдоподобное в рамках нынешних парадигм не получается. Некоторые авторы ухватились за концепцию «превентивного удара», изобретенную Суворовым-Резуном, но она, как убедительно показано уже многими компетентными историками (их доводы коротко и внятно обобщил Ю.А. Никифоров[37]), основана на подлогах и передержках. Другие ищут ответ, опираясь на анализ геополитических и цивилизационных факторов, более популярных нынче, нежели «классовый подход».

И старые, и новые концепции в равной степени легко «подтверждаются» цитатами из «Mein Kampf», но – только «в принципе». Если же обратиться к ситуации, непосредственно предшествовавшей вторжению, то сразу возникает неудобный вопрос: а почему обсуждаемые факторы не мешали Гитлеру успешно сотрудничать с «большевистской Россией» на протяжении довольно длительного периода, а тут вдруг – раз! – и стало невтерпеж. Причем, казалось бы, в самое неподходящее время – когда Германия увязла в многозатратной и бесперспективной войне с Англией.

А вы не допускаете, что как раз в том и дело, что увязла и выхода не находилось?

Гитлер обращался за помощью и к итальянскому дуче (однако тот не захотел поддержать авантюру младшего по возрасту и политическому стажу, но чересчур амбициозного партнера), и к Франко (но осмотрительному каудильо в отношении Англии было выгоднее сохранить нейтралитет). Фюрер даже, представьте себе, пробовал и со Сталиным договориться! Возможно, «понарошку», для усыпления бдительности (некоторые историки считают именно так); а все же в документах запечатлено, как в ноябре 1940 года Риббентроп и сам Гитлер буквально навязывали Молотову, приглашенному ими в Берлин, так называемый «пакт четырех держав» (впрочем, таковым бы он стал, если б к нему присоединился СССР; пока же это был Тройственный пакт, подписанный Германией, Италией и Японией). Советский нарком принял предложение внешне благосклонно, но, руководствуясь строгими инструкциями Сталина, поставил заведомо неприемлемые для Гитлера условия, и сделка не состоялась[38].

И в такой вот ситуации фюреру пришла в голову «креативная» идея «вывернуть перчатку наизнанку».

Российский историк, хорошо изучивший немецкие источники, утверждает, что «многим в окружении Гитлера, особенно из числа военных, война против Советского Союза казалась “чистым безумием”»[39]. Наверно, лет за пять-шесть до того и сам фюрер счел бы ее таковой, но осенью 1940 года он воспринимал ситуацию уже иначе. Окрепшая Россия (СССР) теперь активно участвует в общеевропейском диалоге, твердо отстаивает свои интересы и как-то так получается, что все время встает поперек пути рейха – в Прибалтике, на Балканах, на границах с бывшей Австро-Венгрией. «Россия остается главной проблемой в Европе, – записывает Гальдер 4 ноября 1940 года, видимо, за Гитлером. И тут же добавляет фразу, в которой уже явно проступают очертания дозревающих намерений: – Должно быть сделано все, чтобы быть готовыми к полному расчету с ней».

Но о «полном расчете» – это только в узком кругу, а для непосвященных – чуть ли не идиллия: «Фюрер надеется, что ему удастся привлечь Россию к единому антианглийскому фронту» (1 ноября 1940 года); «Россия энергично требует поставок машин. Осуществимо!» (14 ноября). Молотов приглашен в Берлин для переговоров. Фюрер его обхаживает, как расчетливый жених выгодную невесту (16 ноября 1940 года): «Финляндия не должна послужить предметом конфликта… Мы держимся в стороне. Экономические интересы. Финляндия остается в сфере русских интересов»; «Балтийское море как район, обеспечивающий свободу действий Германии, интересует нас в последнюю очередь»; «Мы должны принять решение, должны ли мы стоять плечом к плечу, или друг против друга. Союз! Широкие перспективы!» (Это все Гальдер за фюрером записал.)

Смысл ответов Молотова Гальдер резюмирует так: «В отношении Тройственного пакта ясно, что Россия хочет вступить в него не как подчиненная сторона, а как равноправный партнер. Пересмотреть Тройственный пакт!» (В подтексте читается: ишь, чего захотел!) Такая позиция России немецких «партнеров», конечно, совершенно не устраивает, а советский нарком иного и не ожидал. Наши «штирлицы», если таковые и были на самом деле, не настолько глубоко внедрились в гитлеровское закулисье, чтобы в «режиме онлайн» отслеживать мотивы и логику каждого очередного шага противника, но Молотов и напутствовавший его перед этой поездкой Сталин хорошо знали, с кем имеют дело. И они ничуть не заблуждались, что подтверждается сейчас записями в дневнике Гальдера: «Генерал Паулюс: Доложил об основных идеях операции против России (памятная записка)» (29 октября 1940 года); «Турция. Вопрос о ней затрагивает русскую проблему. Этот вопрос может быть поставлен лишь после устранения России»; «Подготовку операции на Востоке не прекращать» (4 ноября 1940 года). Все это говорилось перед самым приездом приглашенного на переговоры Молотова!

А вскоре после его отъезда домой в дневнике Гальдера появляются две весьма многозначительные записи. 18 ноября 1940 года: «Операция против России, по-видимому, отодвигается на второй план»; тут генерал явно неточно выразился: не на задний план, а по срокам отодвигается, но причиной стал не визит советского наркома, а усложнившаяся ситуация на Балканах, где Гитлер тоже увяз. Однако об отказе от операции речь не идет, подтверждение тому – запись, сделанная днем позже: «Мой доклад о плане операции против России. После этого – обсуждение текущих дел. Никаких существенных замечаний». «Мой» – значит, самого автора дневника, который был не просто летописцем, но одним из главных виновников исторической катастрофы, в которую немцы вовлекли едва ли не все население планеты. И еще обратите внимание: план величайшего преступления – пусть и значится первым в повестке дня, а все-таки одно из «текущих дел».

И в тот же день, 19 ноября, Гальдер сделал еще одну запись, дающую представление о том, сколь масштабную партию разыгрывали в тот момент эти гроссмейстеры военно-политических авантюр: «Снова ощущается недостаточная связь и несогласованность между ОКВ и нами[40] по балканскому вопросу. Дело продолжает развиваться в направлении нашего возможного наступления на Турцию. Это, естественно, меняет всю картину. Нам должно быть ясно, что возможности ведения войны против России исчезнут, если мы свяжем себя в Турции. На последнем совещании фюрер сказал мне: “Мы можем двинуться к проливам лишь после того, как Россия будет разбита”. Эта мысль влечет за собой вывод: мы должны избежать войны с Турцией, пока Россия не будет разгромлена».

Тема Англии доминирует в обсуждениях, которые ведутся в ближайшем окружении Гитлера (и, следовательно, фиксируются в дневнике Гальдера) в ноябре – декабре 1940‑го и в январе – феврале 1941 года. Положение дел гитлеровским стратегам видится двояким. С одной стороны: «Тяжелое положение Англии становится все более очевидным. Рузвельт якобы заявил, что Англия будет ликвидирована в течение шести месяцев, и поэтому Америке нет никакого смысла ввязываться в войну из-за Англии» (26 ноября 1940 года). С другой стороны: «Мы не сможем окончательно разгромить Англию только путем высадки десанта (авиация, флот). Поэтому мы должны в 1941 году настолько укрепить свои позиции на континенте, чтобы в дальнейшем быть в состоянии вести войну с Англией (и Америкой). (Иден – сторонник сближения с Россией)» (16 января 1941 года).

Картина особых пояснений не требует: Англия по-прежнему враг номер один, но ее не получится покорить даже вторжением десанта. Америка ей не поможет, но, чтобы утвердиться на континенте, нужно отодвинуть куда-то в сторонку Россию, чтоб не мешала. То есть главные трудности связаны с Россией.

Не всуе помянут Энтони Иден – министр иностранных дел в правительстве Черчилля. (И.М. Майский тоже свидетельствует, что Иден в той ситуации был за сближение с Москвой.)

Ну и как вы им, гитлеровским стратегам, прикажете тут поступить?

Этому вопросу было посвящено знаменитое совещание у Гитлера 5 декабря 1940 года, на котором обсуждались военные планы Германии на ближнюю перспективу. Очень узкий круг посвященных (кроме хозяина кабинета, как пишет Гальдер, «главком (то есть Кейтель. – В.Л.), я и некоторое время генерал Бранд») обсудил намечающиеся операции.

Первым номером в их повестке дня шла операция «Феликс» – по захвату английского Гибралтара. Овладеть военно-морской базой, контролирующей вход в Средиземное море, необходимо, считали они, незамедлительно, ибо это позволило бы получить контроль над всем средиземноморским регионом. Операцию назначили уже на январь, но, скажу сразу, она не состоялась: не удалось сторговаться с Франко о преференциях за пропуск германских воинских формирований через Испанию.

Второй по срочности была сочтена операция «Марита» – по захвату Греции. Но срок ее на том совещании не был определен.

Упоминалась также операция по вторжению в Ливию, но решили пока что не вмешиваться в дела этой страны: там все было завязано на итальянцах, а отношения германского руководства с капризным и безответственным дуче были не выстроены.

Вспомнили и про операцию «Морской лев»: «Операция возможна лишь в том случае, если будет полностью нейтрализована английская истребительная авиация. Этого ожидать нельзя, даже если наша авиация весной будет более мощной, чем она была весной прошлого, 1940 года». В заметках, сделанных Гальдером по окончании совещания у фюрера, эта проблема резюмировалась кратко: «Операция “Морской лев”: Не имеется в виду».

В общем ряду первостепенно важных проблем на этом совещании была рассмотрена и «программа Отто» – первый набросок операции «Барбаросса». Основные тезисы Гитлера по этой программе Гальдер изложил таким образом:

«а. Задача состоит в том, чтобы не допустить отхода противника.

б. Самая дальняя цель – овладеть таким рубежом, который исключал бы проведение противником воздушных налетов на Германию. После достижения этой цели – комбинированные действия с целью разрушения источников военной и экономической мощи противника (военная промышленность, шахты, нефтяные источники).

в. Цель операции – уничтожить жизненную силу России. Не должно оставаться никаких политических образований, способных к возрождению.

г. Будут участвовать: Финляндия, Румыния; Венгрия – нет.

д. Одну дивизию перебросить из Нарвика по железной дороге через Швецию и ввести в действие вместе с двумя горными дивизиями Дитля на самом северном фланге. Задача – выход на побережье Ледовитого океана.

е. Сосредоточить крупные силы в южной группе армий. Русские войска должны быть разбиты западнее Днепра. Авиацию бросить на переправы через Днепр! Все, что русские имеют западнее Днепра, должно быть уничтожено.

ж. Прибалтику отрезать! В этом случае там достаточно будет иметь лишь дивизии ландвера [– дивизии 3‑й линии]. Противник должен быть рассечен ударами сильных фланговых группировок севернее и южнее Припятских болот и окружен в нескольких котлах (аналогично операциям в Польше). Эти оба внешних фланга должны быть достаточно сильными и подвижными!

з. Захват Москвы не имеет большого значения [мнение Гитлера]».

Возможно, стоило бы сократить этот конспект, выбросив некоторые частные подробности, но я не стал этого делать, чтобы читатель воочию убедился: раз уж речь заходит о перемещении конкретной дивизии и взаимодействии ее с двумя другими дивизиями, при том что дивизий на восточном направлении сосредоточено, как вы помните, уже сорок, – значит, дело зашло так далеко, что никакой иной исход ноябрьских переговоров Молотова с главарями Третьего рейха ничего бы не изменил: локомотив был поставлен на рельсы и начал гибельный разгон еще до приезда советского наркома.

В тезисах фюрера отчетливо просматриваются основные параметры поручения, которое он дал своим подручным. Во-первых, речь идет о полном и окончательном разгроме СССР («уничтожить жизненную силу России»); во-вторых, уничтожить ее необходимо быстро, одним ударом («не допустить отхода противника», сделать, как в Польше). И главное – по крайней мере, для нас с вами, читатель, главное: сделать то и другое необходимо для того, чтобы обеспечить скорую победу рейха над Англией.

Иными словами, разгром СССР Гитлер задумывал не как самоцельную операцию, но лишь как эпизод войны с Англией!

Всего лишь как эпизод!

В промежутке между главными делами. Проще говоря, между делом…

Кто-то из читателей, привыкший к традиционным трактовкам причины нападения нацистской Германии на СССР, сочтет такую версию и не очень правдоподобной, и даже, пожалуй, обидной, чуть ли не оскорбительной. Нам ведь привычно чувствовать себя гражданами великой державы, задающей повестку дня мировому сообществу, а тут нас пренебрежительно отодвинули на обочину. Но какой еще вывод можно сделать из приведенных фактов и процитированных текстов?

Тот же маршрут «через Москву в Лондон» фюрер обозначил в разговорах с фельдмаршалом фон Боком 1 февраля и 14 июня 1941 года: «Стоящие у власти в Англии джентльмены далеко не глупы и не могут не понимать, что попытка затянуть войну потеряет для них всякий смысл, как только Россия будет повержена»; «Как только Россия будет повержена, у Англии союзников на континенте не останется»[41]. А что будет повержена – это для него само собой разумеется.

В сущности, эту же версию Гальдер прямым текстом выражает в записи от 4 июня 1941 года как официальную позицию руководства рейха: «Решение о проведении операции “Барбаросса”: Оно имеет далеко идущие последствия. Причина – лишить Англию последней надежды на поддержку со стороны России и завершить реконструкцию Европы без Англии. После выполнения этой задачи у нас освободятся руки, чтобы в основном усилиями ВВС и ВМС нанести окончательное поражение Англии».

И, наконец, именно эта версия положена Гитлером в основу его выступления перед «немецким народом и национал-социалистами» 22 июня 1941 года по случаю нападения на СССР[42]. Начинается эта пространная речь с обвинений против Англии, которая, по словам фюрера, «после многих войн погубила Испанию», вела войны против Голландии, Франции, «на рубеже столетия она начала окружение тогдашней Германской империи, а в 1914 году – мировую войну». Вот, оказывается, кто развязал Первую мировую войну!

Дальше Гитлер говорит про «новый подъем нашего народа из нужды, нищеты и позорного неуважения к нему»: это «авторская оценка» политики нацистов, пришедших к власти. «Англию, – утверждает фюрер, – это никак не затрагивало и ничего ей не угрожало (ну да: “сижу, чиню примус, никому не мешаю”. – В.Л.). Несмотря на это, моментально возобновилась вдохновляемая ненавистью политика окружения Германии. Изнутри и извне плелся известный нам заговор евреев и демократов, большевиков и реакционеров с единственной целью помешать созданию нового национального государства и снова погрузить Рейх в пучину бессилия и нищеты».

После обстоятельной идеологической преамбулы фюрер обратился наконец к теме дня: «Никогда немецкий народ не испытывал враждебных чувств к народам России. Только на протяжении двух последних десятилетий еврейско-большевистские правители Москвы старались поджечь не только Германию, но и всю Европу. Не Германия пыталась перенести свое националистическое мировоззрение в Россию, а еврейско-большевистские правители в Москве неуклонно предпринимали попытки навязать нашему и другим европейским народам свое господство, притом не только духовное, но, прежде всего, военное».

Получается, что Сталин – союзник Черчилля, в том и виноват; «миролюбивый» фюрер тщетно пытался наладить с ним добрососедские отношения, шел на компромиссы, но русские отвечали «новыми и новыми вымогательствами». Фюрер долго терпел и молчал, а тем временем «возникла коалиция между Англией и Советской Россией», и тут уже нацистскому лидеру ничего другого не оставалось, как только осуществить «величайшее по своей протяженности и объему выступление войск, какое только видел мир».

«Задача этого фронта уже не защита отдельных стран, а обеспечение безопасности Европы и тем самым спасение всех.

Поэтому я сегодня решил снова вложить судьбу и будущее Германского рейха и нашего народа в руки наших солдат. Да поможет нам Господь в этой борьбе!»

Вот из таких благородных побуждений, если верить главарю нацистов, Германия 22 июня 1941 года напала на СССР. Заметьте: в этом обращении фюрер ни словом не обмолвился о «жизненном пространстве» для германского народа! Думаю, он все-таки понимал, что заявлявшаяся им прежде «высокая миссия» выглядела бы «не очень комильфо» в свете новых его деклараций и была бы вовсе не к месту в контексте идущей уже второй год мировой войны. А задача устранить главную помеху в борьбе с извечным врагом – Англией, – напротив, понятно объясняла новый поворот вооруженного противоборства, в которое уже была втянута практически вся Европа. Кому-то (даже не только в самой Германии, но и в тех странах, у которых, по присловью, чубы трещат, когда паны дерутся) подумалось тогда, что нападение на Россию – и вовсе к лучшему: наконец-то главный конфликт разрешится и мир возвратится к спокойной буржуазной жизни.

Но в радиообращении фюрера осталось не объясненным нечто более существенное: почему «ответственный вождь Германского рейха» (так он сам себя аттестовал) вдруг решил, что с беспокойной страной, которая мешает ему установить новый порядок на континенте и которой еще недавно он откровенно побаивался, он сможет теперь управиться хотя и не запросто (вон какой фронт «от Восточной Пруссии до Карпат» пришлось ему выстроить!), но быстро и радикально? Он, разумеется, не мог обсуждать такой вопрос публично: это значило бы разгласить военную тайну. Да и кто бы тогда решился задать подобный вопрос диктатору? Но, естественно, в германских штабах концепцию молниеносного разгрома СССР не просто обсуждали, но, раз приняли к исполнению, то взвешивали и просчитывали: им это было по штату положено.

Следы того «мозгового штурма» в документах сохранились.

«Как можно скорее разгромить!»

Упомянутое выше совещание у фюрера 5 декабря 1940 года длилось четыре часа – с 15.00 до 19.00, как педантично отмечено в дневнике Гальдера. Вслед за кратким изложением выступления Гитлера автор дневника зафиксировал собственные размышления – уже не «летописца» разбойных дел нацистской Германии, а руководителя Генерального штаба сухопутных войск вермахта (такова, напомню, была его должность) о том, как выполнить указания самого главного начальника («Заметки о совещании у Гитлера 5.12.1940»).

Поражает география военно-политических притязаний рейха: Ливия, Албания, Болгария, Сицилия, Гибралтар, Франция и т. д. – всех гитлеровские стратеги собирались вписать в свой «орднунг». Круг связанных с этим проблем расписан в пятнадцати пунктах.

И только 16‑й, заключительный, пункт посвящен России, но не потому, что он второстепенный, а потому что ключевой – как магистрал в венке сонетов. На проблеме России сфокусировались для Гитлера все другие геополитические вопросы, которые они тогда по-своему решали. Чтоб их решить, надо побыстрее покончить с Россией – на том сходились все деятели из ближайшего гитлеровского окружения.

Пункт о России Гальдер начинает с сильного, с точки зрения его подельников, аргумента: «Русские уступают нам в вооружении в той же мере, что и французы». (Эта оценка подкрепляется довольно уничижительной характеристикой русской военной техники. В первые же дни войны выяснится, что эта оценка оказалась не вполне достоверной.)

Следующий тезис: «Русский человек – неполноценен. Армия не имеет настоящих командиров. Смогли ли они за последнее время серьезно внедрить правильные принципы военного руководства в армии, более чем сомнительно. Начатая реорганизация русской армии к весне еще не сделает ее лучше. Весной мы будем иметь явное превосходство в командном составе, материальной части, войсках. У русских все это будет, несомненно, более низкого качества. Если по такой армии нанести мощный удар, ее разгром неминуем». В общем, противник слаб как никогда, и нельзя упустить удобный для удара момент.

Дальше Гальдер подчеркивает необходимость предупреждения осложнений после первого удара: «Ведя наступление против русской армии, не следует теснить ее перед собой, так как это опасно. С самого начала наше наступление должно быть таким, чтобы раздробить русскую армию на отдельные группы и задушить их в “мешках”». (Война на уничтожение! Много позже, 13 июля 1941 года, уже в ходе боевых действий, Гальдер записал со слов Гитлера: «Для нас более важно уничтожить живую силу противника, чем быстро продвинуться на восток».)

И завершается этот сюжет изложением ожидаемого результата: «Если русские понесут поражения в результате ряда наших ударов, то начиная с определенного момента, как это было в Польше, из строя выйдут транспорт, связь и тому подобное и наступит полная дезорганизация». Что им и нужно.

Нетерпение совершить эти удары как можно скорей у гитлеровской верхушки день ото дня нарастает: «Решение вопроса о гегемонии в Европе упирается в борьбу против России. Поэтому необходимо вести подготовку к тому, чтобы выступить против России, если этого потребует политическая ситуация. (Заинтересованные служебные инстанции получат соответствующие задания!)» (13 декабря 1940 года); «С точки зрения русской идеологии победа Германии недопустима. Поэтому решение: как можно скорее разгромить Россию. Через два года Англия будет иметь 40 дивизий. Это может побудить Россию к сближению с ней».

Торопиться заставляют и другие обстоятельства: «Разрешение русской проблемы [Германией] развяжет Японии руки против Англии на Востоке. Поэтому необходимо радикальное решение проблемы. Как можно скорее!» (16 января 1941 года).

И еще одна запись в дневнике Гальдера, сделанная в тот же день: «”Барбаросса”: “Директива по стратегическому сосредоточению и развертыванию” находится в стадии разработки». То есть операция уже получила «высочайшее» одобрение и окончательное название; уже прорабатываются конкретные аспекты. Спешат!

Судя по записям Гальдера, работа над директивой в декабре-январе идет очень интенсивно, весь генералитет, как говорится, стоит на ушах. Решаются задачи интенсификации разведывания советской территории (не хватает самолетов-разведчиков, нужно немедленно их где-то раздобыть), берутся на учет переводчики с русского (всего нужно 400 «толмачей»), продумываются пути снабжения войск на захваченной территории, комплектуется матчасть механизированных дивизий. На самом высоком уровне решается даже вопрос о производстве подметок для солдатских сапог: их всегда делали из резины, а теперь в рейхе возник дефицит каучука: он весь нужен для автошин.

При такой спешке и громадном объеме привлекаемых ресурсов очень трудно свести концы с концами, но исполнители – на высоте, и 28 января Гальдер записывает: «Задача на Востоке (“Барбаросса”) должна рассматриваться как уже решенный вопрос».

Однако «должна» еще не значит, что все уже с ней решено, и в тот же самый день руководитель штаба ОКХ высказывает своему непосредственному начальнику фон Браухичу сомнения на этот счет: «Смысл кампании не ясен. Англию этим мы нисколько не затрагиваем. Наша экономическая база от этого существенно не улучшится. Нельзя недооценивать рискованности нашего положения на Западе. Возможно даже, что Италия после потери своих колоний рухнет и против нас будет образован южный фронт на территории Испании, Италии и Греции. Если мы будем при этом скованы в России, то положение станет еще более тяжелым».

Разумные, в общем-то, сомнения, но, похоже, служака Браухич их не поддержал: машина уже запущена. В дальнейшем план «Барбаросса», не меняясь по сути, лишь конкретизируется.

Всего на разработку детального плана беспримерной по масштабу операции ушло два месяца, и уже 3 февраля Гальдер докладывает его Гитлеру. Сомнения, если они остались, он не высказывает вслух, зато с такой уверенностью говорит о превосходстве германских войск («боевой опыт, боевая выучка, вооружение, организация, руководство, национальные особенности характера, наличие идей») и так четко выстраивает порядок взаимодействия всех родов войск, а также развертывания и дальнейшего движения армейских группировок, формы участия стран-сателлитов, что фюрер, конечно, доволен. Во всяком случае, зафиксировано лишь его замечание насчет обстановки на Западе. Оттуда, однако, никакой опасности не предвидится.

Впрочем, об одной опасности сам фюрер заявит на одном из следующих совещаний по этой операции: «Если Англия будет ликвидирована, он (Гитлер. – В.Л.) уже не сможет поднять немецкий народ против России. Следовательно, сначала должна быть ликвидирована Россия» (17 февраля 1941 года). Месяц спустя операция снова обсуждается у Гитлера. Фюрер категоричен: «Мы должны с самого начала одержать успех. Никакие неудачи недопустимы». И добавит еще один аргумент в подтверждение избранной стратегии: «Специалисты по идеологии считают русский народ недостаточно прочным. После ликвидации активистов он расслоится».

Словом, нет никаких сомнений: Россия была для них не цель, а средство. «Ликвидировать» ее им хочется как можно скорей, иначе не удастся развернуть ситуацию в Европе и мире в пользу Германии, оспаривающей у Англии статус мирового гегемона.

Пожалуй, стоит еще процитировать Гальдера. 25 июня 1941 года, когда вторжение в СССР уже произошло, фюрер сообщает Муссолини, почему это случилось, и, между прочим, уверяет своего итальянского коллегу, что «война против России имеет своей целью победу над Англией». Вроде не было у него в этом случае повода лукавить.

Таким образом, блицкриг – это не от профессионального зазнайства, а в силу жесткой необходимости: либо так, либо никак. К тому ж у них есть опыт молниеносного разгрома Польши и Франции, о котором они постоянно с удовлетворением вспоминают, а у СССР, напротив, – провальный опыт финской кампании. Фюрер и его сподвижники не сомневаются в успехе, но готовятся тщательно, чтоб уж наверняка, и потому раз за разом отодвигают дату начала. На первых порах называли 1 апреля 1941 года, потом переориентировались на 16 мая, однако еще в апреле переключились на 22 июня, но и эта дата была под вопросом, пока 30 мая Гитлер не подтвердил ее окончательно. После того обсуждалось только, в котором часу удобней начать вторжение: глубокой ночью или под утро?

Главные трудности

Не следует, однако, думать, что скоротечные победы над Польшей и Францией настолько вскружили головы наследникам германского имперского милитаризма, что они утратили чувство реальности. Генералы из ОКВ и ОКХ были людьми достаточно трезвомыслящими, чтобы понимать: механическое перенесение европейского опыта ведения «молниеносной войны» на российские равнины не пройдет. Не будем тешить себя патриотическими иллюзиями: как раз «особой стойкости» русского народа, с которым будто бы сам Отто фон Бисмарк своим соплеменникам не советовал воевать, Гитлер не опасался – тем более после провальной финской кампании РККА. Более того, он откровенно делал ставку на слабость советского строя, и для того были реальные основания[43].

По-настоящему заботили разработчиков плана проблемы, которые вытекали из гигантских размеров евроазиатского «Голиафа». Назову хотя бы три – самые очевидные.

Во-первых, оцените возможность собрать на границе протяженностью в несколько тысяч километров ударную группировку всеевропейского масштаба (имею в виду не только количество дивизий, но и участие государств-сателлитов) – да чтобы незаметно, не привлекая внимания противника, иначе ведь не получится никакой внезапности.

Во-вторых, сразить противника надо одним мощным ударом, иначе начнется затяжная война, к которой нужно готовиться совершенно иначе. О затяжной войне Гитлер и мысли не допускал, понимая, чем она опасна для Германии в принципе, а в протяженной на многие тысячи километров России – особенно.

В‑третьих, надо ударить так, чтобы «уничтожить жизненную силу России» (напоминаю, что так записал мысль фюрера генерал Гальдер): чтоб ненавистная страна не только не смогла подкинуть откуда-нибудь из неоглядных сибирских просторов свежие дивизии, не учтенные в разведданных, но навсегда утратила бы способность возродиться как государство.

С подобными проблемами вермахту не пришлось иметь дело в Европе: там расстояния не те, да и с каждой европейской страной гитлеровцам удавалось разделаться поодиночке, не оставляя им времени договориться для совместных действий. А Россия (конечно, СССР, но на своих совещаниях они предпочитали называть страну Россией) – хоть и не монолит (как они резонно полагали), но единый массив. Словом, разработчикам плана «Барбаросса» пришлось столкнуться с новыми для них проблемами, причем с решения как раз их – на первый взгляд, неразрешимых – пришлось начинать, иначе все остальные пункты дерзкого плана «молниеносной войны» «обнулятся».

Они не стали решать эти проблемы каждую по отдельности, а связали в один узел: разгромить противника единым ударом, да чтобы он потом не смог возродиться, получится лишь при условии, если под удар будут подставлены сразу практически все его военно-стратегические силы и вся военно-промышленная мощь. Конечно, и удар при этом должен быть такой силы, чтоб не напугать и обратить в бегство, а уничтожить наверняка; значит, в исходной для нападения позиции нужно сосредоточить достаточное для того количество войск, и цели выбрать точно.

И, само собой разумеется, удар должен быть нанесен внезапно (вот оно, ключевое слово плана молниеносной войны!), чтоб противник не успел понять, что происходит, и совершить какие-то маневры, минимизирующие обрушившуюся на него катастрофу. Естественно, противник не будет играть в поддавки – значит, его нужно заставить играть в свою игру: где-то поманить соблазном, где-то продемонстрировать ложные намерения, а, в общем, ввести в заблуждение. Вспомните, как это бывает в шахматах.

Гитлеровские стратеги были гроссмейстерами военно-обманных игр. Они спланировали невиданный по масштабу и беспримерный по дерзости дебют и разыграли его как по нотам. Мы (теперь уж не наши вожди и полководцы, не сумевшие вовремя понять, что нам навязывается «мат в три хода», а сегодняшние историки и публицисты) до сих пор ломаем голову (и копья) по поводу «загадки 22 июня», кусаем локти: прозевали! – и пытаемся найти виновных. Между тем американский генерал Дуглас Макартур еще в 1941 году писал: «Немецкое вторжение в Россию – это выдающееся в военном отношении событие. Еще никогда прежде не предпринималось наступление в таких масштабах, когда за такое короткое время преодолевались такие огромные расстояния…Это триумф немецкой армии…»[44]

Макартур гитлеровской Германии отнюдь не симпатизировал, тем более не симпатизировал Советскому Союзу, но это был весьма компетентный знаток военной стратегии. Тогда, когда он высказался о вторжении вермахта в СССР, он еще не мог ничего знать о сверхсекретной гитлеровской директиве № 21 «Барбаросса» и лишь наблюдал профессиональным взглядом результаты ее выполнения, но, как видите, прекрасно понимал, что дело тут не в болезненной подозрительности Сталина, не в просчетах советского Генштаба или в недальновидности командира танковой роты, не ко времени распорядившегося законсервировать танковые пулеметы. Он оценил высокий класс стратегического мышления, который продемонстрировало военно-политическое руководство рейха, а также четкость работы командного состава и рядовых солдат вермахта.

Как же задумывался этот «гроссмейстерский» дебют, едва не обернувшийся позорным «матом» не только для «сталинизма», но и для тысячелетней России?

Данные «недостаточно достоверны»?

Началось, естественно, с основательного изучения противника: каким вооружением он располагает, как оно рассредоточено? Каковы мощности военно-промышленных предприятий страны, с которой предстоит воевать? Что представляют собой вооруженные силы противника, насколько хорошо они подготовлены профессионально? На чем держится их боеспособность? Каков их моральный дух? Каковы имеются в стране резервы и армии, и военной промышленности? И так далее – все ведь имеет значение в такой ситуации.

Данные об СССР собирались главными немецкими штабами из разных источников (разведка, дипломатические службы, открытая печать), интегрировались, анализировались, взвешивались, сопоставлялись с собственными ресурсами и возможностями. Следы такой работы постоянно отражаются в оперативном дневнике Гальдера: «Размещение русской военной промышленности: 32 % – на Украине; 28 % (в особенности авиапромышленность) – в районе Москвы и Горького; 16 % – в районе Ленинграда; остальное – на Урале и Дальнем Востоке» (17 декабря 1940 года); «В России имеется 600–800 тыс. рабочих-подростков в ремесленных, железнодорожных и фабрично-заводских училищах (с 14 лет). Похожи на кадетские корпуса. Четыре года практической работы. Поднятие авторитета (армии и промышленности)» (27 января 1941 года); «Карта обстановки у противника: В европейской части предположительно: 121 стрелковая дивизия (13 моторизованных), 25 кавалерийских дивизий и по меньшей мере 31 мотомехбригада. В целом насчитывается до 180 соединений.

Мы считаем, что против Финляндии и на Кавказе [у противника] скованы 21 пехотная и 1 кавалерийская дивизии. Русские могут свободно распоряжаться: 100 пехотными, 25 кавалерийскими дивизиями и 30 мотомеханизированными бригадами.

Мы имеем: 104 – пехотные дивизии (включая и легкие пехотные), 34 подвижных соединения (включая кавдивизию). Дополнительно к этому – несколько румынских дивизий.

В численном отношении превосходство на нашей стороне (боевой опыт, боевая выучка, вооружение, организация, руководство, национальные особенности характера, наличие идей». (Это все записано Гальдером 2 февраля 1941 года.)

На основе богатых и разнородных сведений планировались все войсковые операции. Можно представить (и дневник Гальдера в том поможет), сколь огромный объем информации переработан при детальной разработке операции «Барбаросса»! При этом использовались не только данные, полученные от разведок: несомненно, и активное торгово-промышленное, а уж тем более военное сотрудничество двух стран в предвоенные годы дало военным аналитикам богатый материал. Немцы хорошо знали, что и где у нас строилось в тридцатые годы! В том числе и для производства вооружения.

Конечно, немалые трудности для разработчиков плана нападения на Советский Союз возникали у немецких стратегов из-за режима повышенной секретности, который поддерживался в «стране большевиков». Характерная ремарка в докладе Гальдера главкому 28 января 1941 года: «Данные (о противнике. – В.Л.) нельзя назвать исчерпывающими; они недостаточно достоверны». Подобные признания давали повод советским историкам объяснять провал плана «Барбаросса» недооценкой гитлеровцами политического, экономического и военного могущества СССР[45]. Нынешние историки про «политическое могущество» не говорят, но недоработки немецкой разведки тоже считают важным фактором поражения вермахта.

Думаю, это верно лишь отчасти. Немцы не столько «не знали», сколько «недооценили», а что именно недооценили, мы обсудим позже. Сейчас же хочу подчеркнуть: то, что нужно было для «гроссмейстерского» дебюта, гитлеровские генералы разведали, оценили и рассчитали точно. Именно поэтому в первые часы войны немецкие бомбы и снаряды падали не куда придется, а на отмеченные на оперативных картах аэродромы и места дислокации танковых частей; именно поэтому, разгромив красноармейские соединения на первом рубеже обороны, мощные танковые клинья вермахта стали пробивать коридоры для армейских группировок «Север», «Центр» и «Юг» не просто в глубь советских просторов, а к точно намеченным целям. Причем, когда генералы потребовали как-то усилить группировку «Центр» за счет танковых соединений, снятых с южного направления, чтобы быстрее захватить Москву, Гитлер повторил то, что говорил уже на совещании 5 декабря 1940 года: взятие Москвы не имеет большого значения. Он был, можно сказать, автором этой кампании, а генералы только исполнителями: он знал то, что им вовсе не обязательно было знать.

Словом, агрессор точно знал, какими военными силами располагает противник, где эти силы дислоцированы; а также знал свои возможности, знал, чего хотел, и в этом отношении операция «Барбаросса» была не только хорошо подготовлена, но в «дебютной» стадии развивалась строго по плану, а потому очень успешно.

Может показаться удивительным – но и противник действовал по этому же плану! Он сосредоточил почти все свои ударные силы там, где нужно было нападающим, – подставил себя под удар. Но удивляться тут особенно нечему: понятие военной хитрости известно чуть ли не с доисторических времен; заманить противника в ловушку – вполне стандартный тактический прием. Удивительно другое: почему историки Великой Отечественной войны – и советские, и постсоветские – не обращают внимания на тот очевидный факт, что красноармейские соединения выдвигались к западной границе в полном соответствии с планом «Барбаросса»!

Речь, конечно, не о том, что в Берлине планировали, когда и куда такая-то дивизия или бригада РККА должна выдвинуться, а о том, что они якобы скрытно (или прикрываясь нарочито неубедительными поводами) подводили свои дивизии к советской границе и тем самым демонстрировали свое тайное (!) намерение напасть. Столь же «тайно» (ибо германская разведка на самом деле все видела и знала, но не спешила «спугнуть» будущую жертву какой-нибудь неосторожной нотой протеста) к линии готовящегося боевого столкновения выдвигались и красноармейские дивизии и бригады. В результате к моменту нападения гитлеровцев в приграничной зоне, в пределах досягаемости немецких бомбардировщиков и артиллерийских орудий, было сосредоточено (по данным М.И. Мельтюхова) 186 красноармейских дивизий из имевшихся в наличии 303 (3 061 160 человек личного состава из 5 774 211 общей численности)[46]. Конечно, не вся Красная армия туда подтянулась, был еще Забайкальский военный округ (с началом войны преобразованный в Забайкальский фронт), ибо отношения с Японией были более чем напряженные, до самой Сталинградской битвы сохранялась большая вероятность опять же «вероломного» удара японцев «в спину» СССР. Дислоцировались наши воинские формирования в Закавказье, в Средней Азии: с разных направлений можно было ждать удара. Немало армейских подразделений несло службу в нашем необъятном тылу: охрана, учеба и прочее.

Но из того, что можно было бросить на защиту западной границы, предупреждая нападение Германии, собрано было практически все. При этом немецкая разведка прекрасно знала, где какие соединения и части расположились, какова их боеготовность, знали даже имена командиров. Наблюдая, как на приграничные железнодорожные станции прибывали и разгружались все новые воинские эшелоны, немцы отнюдь не тревожились: чем больше – тем лучше, это вписывалось в план «Барбаросса».

Главная тактическая хитрость, на которой, как на волоске, держался этот тщательно проработанный, а все-таки авантюрный план, заключалась в том, чтобы напасть внезапно. Этот пункт в директиве «Барбаросса» особо подчеркивался: «Решающее значение должно быть придано тому, чтобы наши намерения напасть не были распознаны»[47].

И ведь это тоже у них получилось!

Фактор внезапности

Запись, сделанная Гальдером в день нападения на Советский Союз, начинается с фразы: «Утренние сводки сообщают, что все армии, кроме 11‑й [на правом фланге группы армий “Юг” в Румынии], перешли в наступление согласно плану. Наступление наших войск, по-видимому, явилось для противника на всем фронте полной тактической внезапностью». Замечание про полную внезапность выделено самим автором дневника: для него это принципиально важно. Дальше он протоколирует события, совершившиеся на только что открытом Восточном фронте, первые сведения о реакции в мире на вторжение армии рейха в СССР, сводки с мест первых сражений. И, по-видимому, уже вечером фиксирует «общую картину первого дня наступления». И опять его первая фраза – о том же: «Наступление германских войск застало противника врасплох».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Великая Отечественная война 1941–1945. Энциклопедия. М.: Сов. энциклопедия, 1985. С. 891.

Вернуться

2

 Эта цифра чаще всего встречается в литературе. Но в фундаментальном историческом исследовании (Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 7. М. 2013. С. 127) говорится даже о 19–20 миллионах.

Вернуться

3

 Вознесенский Н.А. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. М., 1948. С. 42–43.

Вернуться

4

 Цит. по: Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 7. С. 118.

Вернуться

5

 Бухаркина О.А. «Из разоренного врагами края…». Сражения на западе страны заставили людей искать помощи на Урале // Уральский рабочий. 2014. 17 июля.

Вернуться

6

 Вознесенский Н.А. Военная экономика СССР в период Отечественной войны. С. 10.

Вернуться

7

 Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. В 3 т. Т. 2. М., 1985. С. 47.

Вернуться

8

 Великая Отечественная война. 1941–1945: энциклопедия. С. 801.

Вернуться

9

 См. об этом публикацию в Интернете: Ермолов А.Ю. Эвакуация предприятий советской тяжелой промышленности в 1941 г. – уникальное историческое явление или масштабная неудача?

Вернуться

10

 Мировые войны ХХ века. В 4 кн. Кн. 4: Вторая мировая война: док. и материалы. М., 2005. С. 01.

Вернуться

11

 https://rg.ru/2016/06/16/rodina-sssr-germaniya.html

Вернуться

12

 В этом легко убедиться, читая знаменитый дневник Ф. Гальдера: «У противника 400 истребителей современных типов; общее же число – 3 тыс. … Бомбардировщиков – 1600–2000; в большинстве – устаревших типов» (27 февраля 1941 года). Подобных суждений в записях, относящихся к периоду разработки плана «Барбаросса», в дневнике много.

Генерал-полковник Франц Гальдер в описываемое время занимал пост начальника Генерального штаба сухопутных войск вермахта (Oberkommando des Heeres, ОКН; ОКХ – в тексте русского перевода дневника даются немецкие аббревиатуры в русской транслитерации). Это один из наиболее приближенных к фюреру гитлеровских стратегов (хотя путь с Гитлером он не разделил до конца, но об этом чуть позже). Его оперативный дневник – очень подробная, нередко почасовая, а на совещаниях даже стенографическая (он владел этой техникой) запись всех событий в ближайшем окружении Гитлера. Дневник Франца Гальдера – ни с чем не сравнимый по насыщенности информацией источник, признанный всеми историками Второй мировой войны. Мне еще не раз придется к нему обращаться на следующих страницах, при этом я буду цитировать его по интернет-ресурсу: http://militera.lib.ru/db/halder/index.html, ссылаясь лишь на дату, когда была сделана запись.

Вернуться

13

 Субботин В.Е. Роман от первого лица. В 2 кн. Кн. 1: Как кончаются войны. М., 2005. С. 27.

Вернуться

14

 Мировые войны ХХ века. В 4 кн. Кн. 4. С. 209, 211.

Вернуться

15

 Сталин И.В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1946. С. 9.

Вернуться

16

 Сталин И.В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. М., 1946. С. 11.

Вернуться

17

 Чуев Ф.И. Сто сорок бесед с Молотовым: Из дневника Ф. Чуева. М.: Терра, 1991. С. 31.

Вернуться

18

 Там же. С. 31–32.

Вернуться

19

 Великая Отечественная война 1941–1945. Энциклопедия. С. 78.

Вернуться

20

 https://big-rostov.ru/eto-nado-znat-skolko-protiv-fashistov-derzhalis-strany-evropy/

Вернуться

21

 Сталин И.В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. С. 13.

Вернуться

22

 Какие именно трансформации, Гитлер объяснил еще в «Mein Kampf»: всеми своими достижениями в прошлом «Россия обязана была германским элементам <…> В течение столетий Россия жила за счет именно германского ядра в ее высших слоях населения. Теперь это ядро истреблено полностью и до конца. Место германцев заняли евреи». (Мировые войны ХХ века. В 4 кн. Кн. 4. С. 9.)

Вернуться

23

 Здесь я, в частности, имею в виду запись, сделанную 17 марта 1941 года: «[Высказывания Гитлера] о тыловых районах: В Северной России, которая будет передана Финляндии, никаких трудностей. Прибалтийские государства отойдут к нам со своим местным самоуправлением. Русины будут нас приветствовать (Франк); Украина – неизвестно; донские казаки – неизвестно. Мы должны создать свободные от коммунизма республики. Насажденная Сталиным интеллигенция должна быть уничтожена. Руководящий аппарат русского государства должен быть сломан».

Вернуться

24

 Мировые войны ХХ века. В 4 кн. Кн. 4. С. 8.

Вернуться

25

 Великая Победа. В 15 т. Т. IX. Сталин в годы войны. М., 2015. С. 8.

Вернуться

26

 О них подробно рассказывает историк Н. В. Павлов в статье «Внешняя политика третьего рейха (1933–1945)»; https://mgimo.ru/files/210929/III_reich.pdf

Вернуться

27

 Дашичев В.И. Политика и стратегия Германии накануне Второй мировой войны (1938–1939 гг.) // Великая Победа. В 15 т. Т. II. Вставай, страна огромная. М., 2015.

Вернуться

28

 Публицист Д.В. Калюжный, полемизируя с историками и публицистами, которые упрекают нынче Советский Союз (Сталина, конечно, в первую очередь) в том, что он много сделал для возрождения германского милитаризма, вполне убедительно, на мой взгляд, доказывает, что в значительно большей степени немцы помогли создать оборонную промышленность СССР; https://zen.yandex.ru/media/kadmiy/kto-kogo-voorujal-v-1930e-gody-5d0df4d9b34feb00af5ded13

Вернуться

29

 Мировые войны ХХ века. В 4 кн. Кн. 4. С. 10.

Вернуться

30

 Н.В. Павлов. Цит. соч. С. 13.

Вернуться

31

 Wagon de l’Armistice давно уже к тому времени был музейным экспонатом, в 1927 году специально для него на средства американского мецената было построено здание. По приказу Гитлера стену этого здания сломали, чтобы извлечь вагон для осуществления новой «исторической миссии». Подробнее об истории этого экспоната см.: https://pikabu.ru/story/istoriya_malenkogo_vagonchika_i_mstitelnyikh_natsistov_5423642

Вернуться

32

 Майский И.М. Воспоминания советского дипломата. 1925–1945. М., 1987. С. 513.

Вернуться

33

 Нынче ее принято называть Великобританией или Соединенным Королевством (United Kingdom), что, очевидно, больше соответствует геополитическим реалиям; но в официальных документах и других источниках периода Второй мировой войны ее, как правило, называли просто Англией. Следовать здесь этой традиции не только проще, но и исторически достовернее.

Вернуться

34

 Кстати, он совсем не маленький, как представляется тем, кто судит о земных расстояниях и площадях по школьным географическим картам: проекция шаровой поверхности на плоскость бумажного листа более или менее адекватно отражает масштаб страны, которая находится в середине карты, но уменьшает масштаб стран, которые оказываются на том или ином краю листа. На самом деле, территория Британских островов почти равна, например, территории Италии, при том, что на английских картах Италия выглядит, наверно, гораздо меньшей, нежели Англия.

Вернуться

35

 «У них был 9-часовой “рабочий” день, и они строго его соблюдали», – пишет И.М. Майский (С. 535). Эта пунктуальность помогла англичанам приспособиться к налетам, перестроив в соответствии с их расписанием график своей жизни, что помогало снизить число жертв.

Вернуться

36

 Так храбрятся иные боксеры перед боем, а потом получают нокаут.

Вернуться

37

 http://history.milportal.ru/sovremennye-rossijskie-istoriki-o-prichinax-vtoroj-mirovoj-vojny-i-napadenii-germanii-na-sovetskij-soyuz/

Вернуться

38

 См.: Мировые войны ХХ века. В 4 кн. Кн. 4. С. 175–179.

Вернуться

39

 Великая Победа. В 15 т. Т. IX. Сталин в годы войны. С. 10.

Вернуться

40

 То есть ОКХ – Генеральным штабом сухопутных войск вермахта, начальником которого был Гальдер.

Вернуться

41

 https://www.litmir.me/br/?b=231375&p=2

Вернуться

42

 http://hrono.ru/dokum/194_dok/1941gitler.php

Вернуться

43

 К вопросу об истинной природе «морально-политического единства» советского народа нам еще предстоит возвращаться.

Вернуться

44

 Цит. по: http://www.rusamny.com/archives/394/t04(394). htm

Вернуться

45

 См., напр.: Великая Отечественная война 1941–1945. Энциклопедия. С. 78.

Вернуться

46

 https://rg.ru/2016/06/16/rodina-sssr-germaniya.html

Вернуться

47

 Мировые войны ХХ века. В 4 кн. Кн. 4. С. 125.

Вернуться