Валентина Степанова
Иван и Алевтина

Любое совпадение настоящего повествования с реальными людьми или событиями имеют случайный характер.

Моей маме посвящается.

Глава I. ТЕЛЕВИЗОР. АПРЕЛЬ 1950 ГОДА

Вечер еще только отражался в окне напротив печки, когда Алевтина засыпала аккуратно порезанные овощи для супа в черный чугунок с мясным бульоном. Она поставила его рядышком на краю плиты, разогретой несколькими поленьями дров. Картофель, начищенный и нарезанный ровными кусками, она залила водой из ведра и поставила подальше.

– Молоко надо вскипятить, – подумала она, – вчера скисло, и все ушло на простоквашу, а Сашеньке на кашу бегала брать у Кати. Надо давать свой бидон молочнице. Пусть парное молоко прямо туда в него сразу из ведра льет, – решила она, зная, что уж свой алюминиевый бидон оттирает на совесть. Молоко в глиняной крынке в погребе стоит потом по два-три дня.

Поставив еще и третий чугунок с молоком на плиту поближе, она присела рядом на табурет. В светлом ситцевом платьице, застегнутом до маленького воротничка, с двумя карманами и пояском на тоненькой талии Аля была похожа на девочку подростка. Точнее, немного на усталую девочку с большими зелеными глазами. Саша с няней за окном топал по апрельской слегка просохшей тропинке к калитке. Иван в комнате двигал линзу с водой у нового телевизора КВН-49¹ и ловил изображение на голубом экране.

¹КВН-49 (аббревиатура от фамилий разработчиков: Кенигсон, Варшавский, Николаевский, 1949 год. Черно-белый телевизор с 16 радиолампами, выпускавшийся в СССР в различных модификациях с 1949 до 1962 года. Первый массовый телевизор в СССР и один из первых в мире, рассчитанных на стандарт разложения 625/50, принятый в Советском Союзе в 1945 году.

Уже шел второй месяц, как купили они этот большой аппарат. Вот, на покрытом рябью кинескопе, проявилась знакомая заставка – «сетка», и Иван Михайлович одобрительно кашлянул.

– Ваня, получилось?! – спросила сестра Катя, заглянув в комнату, – пойду Сергея с Зиной позову.

– Подожди, Кать! Раньше семи не начнут! – ответил Иван Михайлович, настраивая сигнал на экране величиной с почтовую открытку. Сестра принесла стул и табурет к дивану напротив телевизора.

– Как у тебя, Аля? Все в печи? – спросил Иван жену.

– Да, молоко караулю. Остальное дойдет к вечеру. Сейчас к семи народ уже подтянется. Видел, как вчера тетя Люба перекрестилась, когда диктор Нина Кондратова на экране появилась? – улыбнулась Алевтина. Молоко начало подниматься пышной пенкой. Аля подхватила чугунок и поставила на приступку. Прикрыв его крышкой, чтобы все сливки из молока не ушли в эту пенку, она почувствовала себя свободной и легким движением сняла белую косынку, прикрывавшую темно русые короткие волосы. Алевтина подошла к окну, встала коленкой на стул и, приоткрыв форточку, крикнула в нее:

– Вера, можно Сашеньку кормить, – и она, повернувшись к Ивану, улыбаясь, тихо сказала, – пусть Вера пораньше придет, а то не успеет посмотреть телевизор. Интересно же! Будет дома своим в Бурково рассказывать! Вот подивятся!

В калитку вошли мужчина с женщиной, а за ними еще одна пара. Сапоги и калоши они оставили на крыльце и, пройдя через сени, вошли в дом.

– Здравствуйте, Алевтина Георгиевна! Здравствуйте, Иван Михайлович! Вот пришли посмотреть на ваше чудо расчудесное! – церемонно поздоровались они.

– Здравствуйте, гости дорогие! Проходите, Дмитрий Митрофанович и Анна Григорьевна! Варвара Харитоновна, Александр Алексеевич, заходите! – в тон им радушно с улыбкой отвечал Иван. В дверь из сеней, отделявших задний дом от переднего, заглянул брат Сергей, услышав голоса гостей.

– Сереж, лавки заноси из чулана! – попросил его Иван.

Прибежала, Вера (ей было лет четырнадцать) с Сашенькой на руках. Она разрумянилась и запыхалась. Её косички, уложенные в «корзиночку», шевелились и подпрыгивали вместе с быстрыми движениями девочки. Повесив на крючок большой мужской пиджак, Вера устроилась с мальчиком на диване у стены с бутылочкой каши. Рядом села Алевтина, так и не выпуская из рук ложку для помешивания супа. Катя расположилась на диване с края, отложив в сторону его валик. Все, тихо переговариваясь, ждали семи часов вечера. В открытую дверь, весело шепчась, протиснулись в комнату соседи по улице со своими табуретами:

– Вот и мы тута!

Через минуту-две черно-белая сетка на экране задрожала и на нем появилась диктор советского телевидения, Нина Кондратова. В комнате, в которой собрались уже около двадцати человек, сразу установилась тишина. Только Сашенька, причмокивая, сосал из бутылки свою кашу.

– Добрый вечер, дорогие товарищи! Сегодня в нашей программе передача «Кинокамера смотрит в мир»! – все сидящие в комнате захлопали в ладоши.

Глава II. РОЖДЕНИЕ ДОЧЕРИ. ИЮЛЬ 1956 ГОДА

Дочь Марина у Алевтины с Иваном родилась там же, в рабочем поселке Стариково. Родильный дом, в котором она появилась на свет, был дореволюционной постройки из красного кирпича. Строил его известный архитектор Траугот Бардт¹ еще в начала двадцатого века, задолго до Октябрьской революции 1917 года.

¹Бардт Траугот Яковлевич (1873 – 1942 г.г.) – русский архитектор. Окончил Высшее художественное училище при Императорской Академии художеств в 1903 году. Приобрел известность, как архитектор, по проектам которого были возведены разнообразные постройки, преимущественно в стилистике архитектурного модерна. Автор здания Новосибирского театра оперы и балета.

Для того времени она была построена по новейшим стандартам: электричество, водопровод, отопление, палаты для больных, инфекционный блок. Когда время пришло родиться Марине, особенно ничего не изменилось в ней за прошедшие пятьдесят лет. Тем не менее, эта больница и по сей день была одной из лучших в районе. А к местному хирургу, Николаю Николаевичу, ездили не только из ближайших деревень, но и других городов области.

– Ваня, пора! Заводи машину, поехали – Аля, будила поздним вечером уже заснувшего мужа.

– Катя, нам пора пришла, пригляди Сашу. Мы поехали, – тихо стучал в дверь сестры Иван. Катя появилась через минуту и кивнула головой. Только Саша тихо спал за комнатной перегородкой – шкафом и, улыбаясь, видел счастливые сны.

В родильное отделение приехали через десять минут. Сестра, принимавшая Алю, сказала, что роды третьи и надо срочно бежать за Николаем Николаевичем, хирургом. Именно он принимал роды у Алевтины Ремизовой. Появилась долгожданная дочь на свет утром. Николай Николаевич выглянул из «родильной» и негромко позвал проходящую мимо нянечку.

– Ильинична, передайте там кому-нибудь, из фабричных, что у Ивана Михайловича Ремизова дочь родилась. Около четырех килограммов. И мать, и ребенок чувствуют себя хорошо!

Нянечка вышла на крыльцо и вдохнула сладкий воздух июльского утра. Семь утра с небольшим, сейчас «денные» пойдут на работу. Ждать ей долго не пришлось. В зелени кустов на дорожке появилось светлое платьице, а затем и его владелица – Анечка, молоденькая табельщица «фабрикоуправления». Получив счастливую информацию для своего начальника, она еще быстрее побежала встречать смену.

Уже на проходной фабрики, когда Иван Михайлович, пришел на работу, Анечка сообщила ему эту радостную новость. Она числилась в его отделе. Её рассказ был для всех знакомых одинаков. Анечка с волнением его повторяла, как рано утром проходила мимо больницы, и дежурившая медицинская сестричка попросила её передать о рождении дочери товарищу Ремизову – начальнику отдела труда и заработной платы фабрики Первого Интернационала.

Известие взволновало Ивана. На шестом десятке появился у него этот ребенок. Машинально выполнял он рабочие обязанности этого дня. Мысли блуждали далеко. Дочь они с Алевтиной очень ждали. Имя придумали, но, как там все сложится в действительности, не знал никто.

– Поздравляю, Иван Михайлович! – заглянул в кабинет Саша Медведев. – Пойдешь жену проведать, то поздравь от нас Варварой. У нас вот только мальчишки! А ты, вон какой богатый стал, «красной семьей обзавелся» – и мальчик тебе, и девочка!

Сотрудницы двух отделов, сидящие в одной комнате целый день принимали поздравления для своих начальников – Ивана и Алевтины. Ивану Михайловичу на момент рождения дочери было уже пятьдесят четыре года. Алевтину Георгиевну, прямо накануне декретного отпуска назначили начальником планово-экономического отдела этой же фабрики. Было Алевтине на этот момент тридцать два года. Назначение было почетным событием и даже желанным.

– Как дочку назовешь, Иван Михайлович? – спросил директор.

– Да, думаем пока, – улыбнулся Иван Михайлович.

– Алевтину после окончания больничного ждем на работу. Няньку нашли? Не тяните там, сам знаешь, после двадцатого съезда Коммунистической партии в феврале сколько надо считать плановикам по директивам шестилетнего плана развития народного хозяйства! – и тихо добавил,

– Не смотри, что культ² осудили. Спросят с нас по «полной», если не выполним указания. Товарищ Булганин³ задачи поставил.

²Культ (личности) Сталина (Джугашвили Иосиф Виссарионович 1978 – 1953 г.г.) – советский политический, государственный, военный и партийный деятель, российский революционер. Фактический руководитель СССР.

³Булганин Николай Александрович (1895 – 1975 г.г.) – советский государственный деятель. Член Президиума (Политбюро) ЦК КПСС. С 1955 по 1958 г.г. Председатель Совета Министров СССР.

Иван уже несколько лет был освобожден от должности заместителя директора фабрики после того, как позволил себе отказаться восемь лет назад переехать на повышение в Москву в Трест легкой промышленности. Новая волна сталинских репрессий, большие глаза только приехавшей Алевтины и надежда на семейное счастье подсказали его сердцу единственное правильное решение – остаться в рабочем поселке Стариково. Уже три года, как не стало Сталина. Развенчан с высокой трибуны его «культ личности». Повсеместно, в том числе и поселке Стариково, сносились памятники вождя. Политические амнистии, реабилитация репрессированных в тридцатых, сороковых и начале пятидесятых годов, курс на развитие науки и благосостояния общества вселяли надежду на лучшее будущее. При общей нищете и отсутствии элементарных промышленных и продовольственных товаров в закрытом для обыкновенных людей от остального мира государстве, которое называлось СССР, запахло свободой и весной. Это чувствовалось уже во всех уголках огромной страны и подмосковном Стариково тоже. Борьба за власть к 1956 году закончилась победой Никиты Сергеевича Хрущева⁴.

4 Хрущев Никита Сергеевич (1894 – 1971 г.г.) – советский партийный и государственный деятель. Первый секретарь ЦК КПСС (1953 – 1964 г.г.), Председатель Совета Министров СССР (1958 – 1964 г.г.), Председатель Бюро ЦК КПСС по РСФСР (1956 – 1964 г.г.)

Он энергично стоял у руля: осуждал, критиковал, проводил социальные и экономические реформы – старался. Жизнь послевоенной страны стала менее тягостной, и страхи прятались только в глубине памяти и героизме замалчивания информации о судьбах невинно осужденных в кровавые времена политических репрессий советской страны.

– Нашли девчушку, Сергей Иванович! Выйдет Алевтина, как раз когда определяться с показателями будем. Правда, сдавать в Москву годовую отчетность заместителю надо будет ехать. Маловата еще дочка будет… – твердо проговорил Иван.

– Ну, ну! Посмотрим там! Утро вечера мудренее! Ты, Иван, старый партиец, понимаешь, какое большое доверие жене твоей беспартийной оказано! – закрывая папку и показывая, что разговор окончен, сказал директор. Иван Михайлович вышел из кабинета директора. У двери помещения, в котором располагались отделы труда и заработной платы и планово-экономического, переминаясь с ноги на ногу, стояла табельщица Анечка.

– Иван Михайлович, в фабричном магазине халву давали, подсолнечную. Я Вам взяла! Мамка говорит для молока кормящим хорошо, – зардевшись, сообщила она.

– Ой, спасибо, Аня! Сколько я тебе должен? – спросил Иван.

– Двадцать две копейки, – сказала она и побежала дальше по делам.

– Вот и замечательно, – подумал Иван. Катя с утра накипятила бутылку молока для Алевтины и накормила Ивана с Сашей пшенной кашей. Вчера купили «кирпичик» любимого Алиного ситного хлеба. После работы он собирался идти навещать жену в больницу. Рабочий день потянулся своим длинным чередом.

Вечером, не задерживаясь на работе, Иван пошел к жене. В палату не пускали, но он ее увидел в окне. Бледная, глаза в половину лица, Алевтина показала ему дочку. Девочка была завернута так, что видны были только закрытые глаза, носик и рот. Она сладко спала.

– Ваня, иди к Саше. Он целый день один. Скучает, наверное. Расскажи ему про нас, – попросила Аля.

– В обед был, накормил. Он молодцом. Соседка тетя Люба утром заглядывала – я ее просил. Сейчас Катя домой придет и Сергей с Зиной. Не волнуйся, – успокоил он ее, а потом пересказал ей разговор с директором фабрики.

– Да, работы сейчас много. Мои готовят цифры по нормативам. Что можно оставят до моего прихода или подскажу, как посчитать, – задумчиво проговорила Алевтина.

Аля свою работу любила и отдавала ей значительную часть своей молодой жизни. Дома был любящий и все понимающий муж, который мог сыном заняться, воды принести, затопить печь, картошки сварить, накормить кур и заняться хозяйством. В единственный выходной Алевтина даже успевала сшить что-то сыну и его, каждый год меняющимся, няням.

Проживала семья Ремизовых в собственном доме на длинной улице, которая (как и фабрика) именовалась «имени Первого Интернационала». Дом был большой, на четыре окна. Его разделили деревянными перегородками на три равные части между двумя братьями и сестрой Екатериной Михайловной. Комната на два окна, где проживала семья Ивана Михайловича, находилась в правой половине «переднего» дома. На окнах висели вышитые Алевтиной во время декрета с Сашенькой, красивые белые занавеси. У кровати сына на стене для тепла висел небольшой коврик из Туркмении, привезенный Иваном еще из довоенной командировки.

Домой из больницы Алевтину с дочерью везли на собственном автомобиле «Победа». Эта машина была приобретена за год до рождения дочери. Алевтина вышла на крыльцо больницы, держа белый сатиновый конверт с широким кружевом из батиста. Конверт покупали они с Иваном еще своему первенцу – Александру. Иван бережно принял легонькую драгоценную ношу и подставил жене локоть. Усадив своих женщин в машину, к сидящему на первом сиденье Саше, он вернулся за сумкой с вещами. Поблагодарил провожающий персонал больницы, пожали друг другу руки с Николаем Николаевичем.

– Счастья и здоровья Вам, с Алевтиной! И вашим детям! – пожелал врач. Машина медленно отъехала от больницы. Проезжая мимо церкви и бывшего дома своих родителей (куска беззаботного дореволюционного детства), Иван первый раз взгрустнул за этот счастливый день. А вот и большой на четыре окна с зелеными наличниками их с Алей дом. У ворот встречали Катя с полевыми цветами и Сергей с Зиной.

Автомобиль – редкое событие на улицах городов послевоенной страны, а на покрытой булыжником дороге подмосковного рабочего поселка их было только два: у Ивана да на фабрике для директора. Годами ранее семье служил автомобиль «Москвич». Он и был заменен Иваном Михайловичем на более современную машину «Победа». Семь лет назад именно на «Москвиче» Иван с Алей привезли из роддома своего первого сына Сашу, а потом и второго, Ванюшку. Он умер от гриппа за два года до рождения сестры. Голубоглазого, похожего на него сына, Ваню, и вспомнил Иван, когда высаживал из машины свою семью.

– Пойдемте в дом, стол накрыла, – Катя пошла впереди всех. Пять взрослых и двое детей стали жить под крышей дома Ремизовых.

Иван Михайлович очень любил новинки техники. Они приобретались им одним из первых в поселке. Так в первые дни после рождения дочери, он купил Але настоящую стиральную машину. Даже несмотря на то, что воду для нее надо было носить из колодца и греть на печи, это было большим облегчением женского труда. В доме у окошка стояла купленная им новенькая финская швейная машинка TIKKAKOSKI с ножным приводом, которая не простаивала, а работала регулярно и эффективно. Её кованные с затейливым узором ножки красиво выглядывали из-под связанной матерью Ивана скатерти, которая покрывала этот небольшой столик. На нем теперь еще и пеленать дочку в первый месяц можно!

Аля, в свою очередь, во всем поддерживала мужа. У Ивана с братом Сергеем были выходы на охоту. Любимое занятие покопаться в машине вечерами ею не осуждалось. Изредка приходили гости – друзья Ивана. Приезжали из Беларуси родственники Алевтины. В огороде трудились вместе. В семье все было тихо и мирно.

Имя Марине дал Саша. Семилетнему мальчишке совсем не понятно было, что делать с этой вдруг появившейся сестрой. Соседский Валерка его «просветил», сказав, что раз у матери вырос живот, то «она кого-то скоро родит».

– Сынок, скоро у тебя кто-нибудь появится! Или братик, или сестренка… – пыталась подготовить его Алевтина.

– Не появится, а ты родишь его – лукаво вещал он из-за занавески, сидя с деревянным пароходом, купленным отцом накануне. Саша надеялся, что это будет мальчик, с которым можно будет играть и ходить за грибами. А тут…

– Раз уж девчонка, то только Маринка – у нас в улице ни одной Маринки нет! – упрямо твердил он отцу и матери. На уговоры родителей дать другое имя сестре, Сашка категорически не соглашался!

– Саша, столько имен! Ирина, Валентина, Софья, Надежда… – пытались они уговорить сына.

– Только Марина! – твердил Саша. Родители развели руками и зарегистрировали в Поселковом Совете дочку под именем Марина.

Кроватку с металлической сеткой для сестры Саши, Иван поставил у печки, там было теплее. Кровать родителей поставили рядом у окна. Между окон столик с телевизором и комод с зеркалом. Сашина же кровать теперь разместилась у шкафа, стоящего поперек комнаты. За этой условной перегородкой приютился столик у окна с тремя венскими стульями – столовая. Вдоль стены стоял диван, на котором раньше спали Сашины няни (деревенские девчонки). Теперь сюда должна была приехать девочка пятнадцати лет, Оля. Няня для Марины жила в деревне Аксинино. По уговору с Иваном и Алевтиной, няни питались вместе с ними. Их одевали в течение года полностью, и устраивали работать на фабрику (всем работы не хватало, надо было дождаться этого желанного места). В совхоз, идти трудится на земле, деревенским девчонкам, уставшим от своих хозяйств, не очень хотелось. Платили там совсем мало, а порою, и паспорт хранился у председателя в шкафу. В некоторых деревнях их даже просто не выдавали при достижении шестнадцатилетнего возраста, исключительно одним парням, идущим на воинскую службу. Никуда не уедешь без документов, только, если повезет, попасть в доярки на ферму, где заработки были больше, но и они зависели от надоев. Другое дело, если поступить работать на фабрику или учиться на профессию в рабочем поселке. Тогда и паспорт в руках и свобода передвижения. Платили своим няням Иван с Алей и небольшие деньги. Такие условия считались в эти годы очень хорошими. Детям приглашали нянь только из знакомых семей. Вот так и зажили они, уже вчетвером.

Глава III. НЯНЮШКИ. ОСЕНЬ 1956 – ДЕКАБРЬ 1959 ГОДА

Сын Саша рос дома и до школы ничем не болел. После неожиданной смерти Ванюшки в детский сад его не водили, да и мест там не было. Ребенка оставляли с няней. Алевтина от горя стала похожа на скелет и оправилась нескоро. Спасала от тяжелых дум работа.

Печка, одна на весь передний дом, стояла побеленной красавицей с чугунной плитой для приготовления пищи. Рано утром Иван её растапливал, а Алевтина готовила необходимую на этот день еду. Это были чугунки с первым блюдом и со вторым (кашей или картофелем). Чайник с водой ставился сразу на всю большую семью. Утром хлеб с маслом, вчерашняя каша и к восьми часам утра ждала фабрика на работу. Скотину они с Иваном решили не держать, только кур. Свое яичко всегда могло поддержать довольно скудный рацион взрослых и детей. Иногда, если удавалось купить, растили на мясо поросенка. Это хозяйство было заботой Ивана Михайловича. Тихо и незаметно все делалось вовремя и по срокам.

Когда Марина подросла до двух месяцев, больничный лист по уходу за ребенком закончился. Алевтина вышла работать на фабрику. Должность начальника планово-экономического отдела, на семейном совете, было решено «не терять».

В год рождения сестренки Саша пошел в первый класс начальной школы. К серому школьному костюму Аля подшивала белый воротничок. Застегнутый на все пуговицы голубоглазый курносый мальчик выглядел, как с картинки букваря. Но, пойдя в школу, началось то, от чего его уберегали в детском саду: ветрянка, скарлатина, грипп и прочие болезни. Марина составляла ему компанию по каждой из них. До года этот ассортимент заболеваний был весь опробован на детях Алевтины. Жалостливая няня Оленька порою ночью забирала у матери на руки плачущую девочку: «Идите-ка, поспите-ка, тетя Аля! Чай утром на работу бежать! Я днем с ней полежу».

Остальные взрослые домочадцы тоже все работали. Дома в рабочие дни оставалась только девочка-няня с Мариной. Еда, приготовленная Алевтиной утром, в печи до обеда была теплой. В обед на двадцать-тридцать минут Иван с женой прибегали домой пообедать и покормить детей. С Оленькой очень Але повезло. Она возила Марину в коляске к ней на работу покормить грудью утром до обеда, если Аля задерживалась, то еще и вечером.

– Ремизову из планового позовите, – просила она вахтера, качая голубую коляску. Алевтина бегом спускалась в каморку дежурной смены на фабричной проходной и кормила грудью дочку там. Оля не ленилась принарядить малышку, была доброй и добросовестной: «Моя Мариночка – куколка! Где у Мариночки глазки? Где у Мариночки носик? А кто такую красивую шапочку нашей девочке связал? А кто Оле улыбается?!». Но не прошло и года, как появилось долгожданное место в ровничном цеху фабрики, и она ушла трудиться на производство.

На полгода из Бобруйска приехала посмотреть за детьми мама Алевтины. Вот, когда Алечка смогла полностью восстановиться после рождения дочери и даже слегка поправиться. По выходным она шила и перешивала своим ребятишкам вещи, так как в магазинах по-прежнему было пусто. В чугунках всегда была свежая сваренная пища.

– Балуете Вы нас, Александра Ивановна! – благодарил Иван после сытного обеда, уходя на фабрику. Колдуны, голубцы, а если не было мяса, то постные картофельные драники, блины или овощные блюда всегда, что-то приготовленное с любовью томилось в печи на плите. Дети странным образом не болели. Саша слушался беспрекословно, а Марина не плакала по ночам. Приезжал на месяц и отец, Георгий Семенович. Он помог вскопать перед зимой огород. В дождливые дни сидел под настольной лампой на диване и вязал из привезенной грубо спряденной женой овечьей шерсти носки и варежки. Георгий Семенович был большой мастер на это занятие. Вечерами читал вслух книжки с Сашей, комментируя на интересном белорусско-русском языке вместе с ним прочитанное произведение. Иван с Алевтиной, наблюдая эту картину счастливо улыбались.

Затем родителей сменила на месяц двоюродная сестра Алевтины, а эту уже и другая двоюродная. Времена менялись. Открылось профессиональное училище. Девочки с семью классами могли поступать учиться на разные профессии. Няню Марине найти не получалось. Сначала пробовала с ней посидеть баба Лена из рабочей казармы. На третий день не пришла, прислала мальчишку сказать: «Заболела». Оставили с соседской Танюшкой десяти лет и Сашей. Были каникулы в школе. Алевтина чуть не поседела за этот рабочий день. Так бежала в обед, что думала – сердце выскочит. Правый бок колол потом до вечера. На другой день баба Лена пришла, но ходить к Ремизовым было ей далековато, и она через неделю сказала:

– Ко мне в казарму водите! Догляжу!

Казарма из красного добротного кирпича находилась в двух километрах от дома Ремизовых. Комната, в которой жила баба Лена со своей старшей сестрой Марфой была довольно большой, с огромным окном из мелких квадратов и высоким потолком. Детей своих сестры никогда не имели, но часто присматривали за соседскими ребятишками из казармы. В казарме было два этажа. На первом находилась кухня с большой чугунной плитой. Вокруг нее по стенам стояли деревянные столики жильцов с полками на стенах, прикрытыми ситцевыми занавесками. Работа на фабрике шла в три смены. Поэтому в кухне всегда кто-то находился. Раковина с большим краном стояла в углу. Холодная вода подавалась по водопроводу. Это здание, как и больницу со школой, в мещанской слободе Стариково еще построили до Октябрьской революции 1917 года купцы Залогиновы. Казарма долгие годы служила домом для семей рабочих. Когда Иван с Алей привезли утром туда Марину, то их встретила сестра бабы Лены – Марфа.

– Оставляйте, Ленка на кухне, – сказала она и, поманив к себе пальцем ребенка, достала из кармана халата конфетку помадку без бумажки и дала девочке: «нАкось!»

Иван с Алевтиной зашли на кухню предупредить бабу Лену. Она варила на плите еду. Вокруг стояло еще пять-шесть женщин. Они в ярком гуле готовили пищу, кипятили воду, стирали. Было несколько детей, которые играли прямо на каменном полу.

– Как хочешь, Ваня, завтра я ее сюда не приведу. А, если на кухню убежит? Там очень опасно! Ведь ни Марфа, ни Лена не догонят! Мариночка у нас такая шустрая!

Придя на работу, Иван сразу с утра пошел в кабинет к директору. В «стране рабочих и крестьян» инженер не был человеком второго сорта, но ему было положено все по остаточному признаку: ордена, квартиры, путевки на отдых, детские сады для детей. Из кабинета директора Иван Михайлович вышел с запиской: «Ребенка Ремизовых принять в детское учреждение сверх установленной нормы». Так Марина в возрасте около трех лет оказалась в фабричном детском садике.

Глава IV. РАБОТА И НОВЫЙ ДОМ. ЛЕТО – ОСЕНЬ 1960 ГОДА

Сестра Ивана, Екатерина Михайловна, жила рядом в соседней комнате. Семьи она не создала. Все свое время Катя проводила в техникуме, который она и организовала при фабрике. Алевтина два раза в неделю читала там лекции по экономике. Она, может быть, и не стала бы этого делать (на работе задерживалась, дети, огород), но для вступления в члены партии (КПСС) нужны были рекомендации. Иван с Катей партийные, но они же родственники…

Основной причиной было то, что сдавать свои отчеты по планированию деятельности фабрики Але необходимо было в Москве. А это не только раз в месяц съездить туда! Были квартальные отчеты, пятилетнее планирование и выполнение указаний съезда партии. За все расчеты отвечала она – Алевтина. Когда она ехала туда с директором, то он за нее, беспартийную, ручался внизу у милиционеров, охранявших министерство. Он-то, конечно, был партийным! А когда Аля ехала в министерство одна, то посылали с ней кого-нибудь партийного из заводского Парткома, чтобы поручился за нее в столице на входе в здание. Чаще всего это была Нюрочка Валяева. Она гордо говорила дежурному милиционеру на входе: «РучАюся за нее!» Потом пальцами с грязными ногтями макала ручку в чернильницу и медленно выводила свою фамилию. Затем Нюра усаживалась там же у охраны на лавку и по несколько часов ждала Алевтину сдающую отчеты. Когда ехали назад, то устраиваясь на директорское место впереди с водителем, частенько она выговаривала Але, что заждалась её. Нюра была известной «партийкой». Постоянно выступала на собраниях партийной ячейки и любила начинать (или закончить) свое выступление фразой: «КУды годится?! – НикудЫ не годится!!!» Для руководства Алевтины, занимавшей должность начальника планово-экономического отдела, вопрос о вступлении её в члены КПСС «встал ребром» и неоднократно озвучивался на совещаниях.

– Надо решаться, Аля! Вступай в партию, – советовал Иван,

– Конечно, партийная учеба и собрания, партийные поручения занимают много времени. Но, управимся!

Вопрос со вступлением в члены КПСС за год был решен. Легче не стало, но унижений с «поручительствами» за Алевтину в министерстве больше не было.

Вот так все Ремизовы и жили большой семьей под одной общей крышей отцовского дома, как говорится «в тесноте, да не в обиде», пока не отрезали в «хрущевские времена» приусадебные участки, проложив за ними новую улицу.

Новая сельскохозяйственная политика вступила в силу и фраза: «Все вокруг колхозное, все вокруг моё» появилась в обиходе людей. Она начала давать и свои плоды. Появились налоги на скот и на каждое посаженное дерево. Все меньше желающих было заниматься земледелием и держать домашних животных. Жители деревень потянулись в рабочие поселки и города. Возникла необходимость в новых небольших участках для приусадебного хозяйства. Земли у Ремизовых стало меньше, а огород все еще играл большую роль в обеспечении овощами семьи. Без своей картошки не мыслила жизнь ни одна семья в рабочем поселке Стариково. В магазинах продуктов всем не хватало. Тут и появилась мысль у Ивана с Алевтиной заиметь собственное жилье на небольшом, остатке своей бывшей усадьбы. Отнесли они заявление в сельский совет. Его рассмотрели и выделили небольшой надел размером чуть более восьми соток. Нормы того времени предполагали выделение участков не более пятнадцати соток по количеству членов семьи, а оставшаяся пашня от старого дома имела их почти шестнадцать. Этот остаток и разделили на два маленьких надела. Восемь соток для семьи Ивана и Алевтины было меньше, чем у других соседей, но просить изменить решение в Поселковом Совете Стариково Иван Михайлович категорически не захотел. Оставшиеся от участка еще одни восемь соток несколько лет стояли пустые, так как всем хотелось для домашнего хозяйства приусадебный участок земли не менее десяти соток.

– Может, поищут-поищут желающих, да отдадут нам эти восемь соток на троих соседей? У одних четверо ребятишек и у других тоже четверо, – мечтал Иван. Но желающие на небольшой участок земли через три года нашлись (и в дальнейшем, на долгие годы стали лучшими друзьями для нескольких поколений Ремизовых).

Для своего жилища Иван с Алевтиной выбрали новинку – сборно-щитовой финский дом. Их только-только запустили в производство на домостроительном комбинате под городом Клином.

– Покажите мне план дома, документацию на предоставляемые материалы, – просил Иван в отделе реализации продукции комбината. Разглядывал все в деталях, просчитывал возможности приобретения. В цехах осматривал красивые межкомнатные двери с «ажурными» непрозрачными стеклами, проводил по ним руками. Маляр, производивший их окрашивание, гордо показывал новую линию производства. Доски, которые предполагались для покрытия пола были узенькие не шире паркетной доски. Плинтуса с красивым изгибом, деревянные и совсем без сучков. Они предполагались и на пол, и к потолку! Сам дом имел деревянные ставни, которые можно было закрыть в жаркую погоду, открыв при этом окна. Вот такие с планочками ставни, Иван Михайлович видел, когда шел по городам и селам Европы к Берлину, добивая фашистов.

– Двери покроем белой краской, как во дворцах будут! Привезем готовые, только навесить! А пол накрасим вот такой коричневой краской, но уже после сборки дома на месте! Посмотрите, какая она красивая, масленая на олифе! А для дома краска темно-желтая, с темными коричневыми ставнями. Если хотите, то можно поменять на темную зеленую краску, которая будет меньше выгорать на солнце – говорил мастер-сборщик, бодро передвигаясь по цеху, хотя нога у него и не сгибалась, так как была протезом. «Ранен был на войне, Матвеевич то этот», – заметил Иван Михайлович.

– Конечно, у нас нет водяного отопления и даже водопровода. Поставим на месте ванной комнаты русскую печь. Она займет место в центре дома и во всех комнатах будет тепло. Туалет, как и в старом доме, вынесем в сад, – убеждал Иван Михайлович жену в вынужденных перепланировках проекта дома, приехав из Клина.

– Забор сделаем из штакетника и покрасим зеленой краской! Красота! – мечтал он.

Такой сборно-щитовой дом стоил очень дорого, с постройкой выходило две тысячи двести рублей «новыми» деньгами после денежной реформы 1961 года (всю сумму они оплачивали окончательно уже позднее, через год). Необходимую часть средств Иван и Алевтина заняли у родственников и друзей. Заказали дом. Машину Ивана, «Победу», продавать не стали, хотя задумывались над этим, да и её цена была такой же, как и этого нового жилья. Но машина была одним из самых любимых приобретений Ивана Михайловича и «Победу» оставили в гараже. Родители Алевтины сделали большой взнос на это жилье. Оказывается, они совсем не тратили тех денег, которые Аля посылала ежемесячно родителям, так как пенсии у них были мизерные. Когда она приехала навестить их в отпуск, то отец с матерью выполнили задуманное.

– Забери, дочка, на дом! – и мать вытащила из буфета толстую пачку двадцатипятирублевых бумажек «с Лениным».

– Ну что Вы, мама! – Алевтина закрыла лицо руками. Марина не поняла, почему ее мамочка заплакала. Они приехали с ней в отпуск к любимой бабушке в Бобруйск, а там мама только смеялась.

– Я для вас с папой посылала, не возьму!

– Возьмешь, дочка! У тебя двое детей! Нам всего хватает. То яблочки и груши, то грибочки и ягодку к поезду на станцию снесу – все копеечка на молочко и маслице. Не бедствуем! Ты вон с подарками для всех нас едешь всегда. Сестра твоя с нами живет, работает, – тоном, не терпящим никаких возражений дочери, проговорила мать.

Новое жилье Ремизовых рабочие домостроительного комбината выстроили за 3 месяца. В комплект этого дома входило все, включая двери, паркет и даже обои. Это была трехкомнатная квартира с большими окнами и застекленной террасой на солнечную сторону. Конечно, за неимением водопровода и центрального отопления, пришлось все-таки на месте ванной и туалетной комнат поставить русскую печь, но Ивану Михайловичу уже было пятьдесят восемь лет. Готовый дом был решением всех проблем, так как материалы для строительства купить было очень тяжело, а порою просто невозможно. Уже в октябре, через четыре месяца после начала работ строителями, Марина несла свои игрушки в этот новый дом. Они шли с Сашей по тропинке вдоль деревянного забора огорода старого жилища к своему новому, расположенному прямо за ним через узкую улицу. Саша перетаскивал свои рыболовные «богатства», книги. Дом был пустой и три его комнаты казались огромными и светлыми. По углам трех комнат складывались те немногие вещи, которые умещались в одной небольшой комнате старого дома. В самой большой комнате, которая сразу же была названа «залом» поставили диван и тумбочку с телевизором. За диваном постелили войлок и устроили детский уголок дочке.

– Вот здесь будет стоять кроватка для куклы Малышки, а в уголке для Нонны и Мишутки. Столик и стульчики для завтрака, – Марина расставляла мебель в новом кукольном доме на теплом сером покрытии.

У Саши, ученика четвертого класса, теперь была своя отдельная комната с большим письменным столом отца и новой железной кроватью на пружинах.

– Купим книжный шкаф, на этажерках книги уже не помещаются. Будет настоящий кабинет! – мечтал Иван, и его мечты в ближайшем времени сбывались. А еще на новоселье Иван и Алевтина купили четыре репродукции картин в художественном салоне Москвы. Рамы у картин были настоящие. На кухне они повесили натюрморт с фруктами Балтазара ван дер Аста¹, в зале три картины с изображением леса в разное время года И.И. Левитана² и И.И. Шишкина³.

¹Балтазар ван дер Аст (1593 – 1657) – нидерландский живописец.

²Левитан Исаак Ильич (1860 -1900) – русский живописец-пейзажист.

³Шишкин Иван Иванович (1832 – 1898) – академик, русский живописец, рисовальщик, гравёр-офортист.

И дом казался счастливым Ивану и Алевтине настоящим дворцом.

Новая улица была односторонняя. Дом Ремизовых смотрел на огород и окна старого («заднего») дома, где проживали брат Сергей с женой и сестра Катя. Картошку договорились сажать на прежнем месте, а вот у нового дома на небольшом участке Иван решил разбить яблоневый сад. Не один раз он ездил в садовые питомники. Поглаживая, сам выбирал черенки деревьев.

– «Пепенку», чтобы ребятишкам в школу с собой брать. «Антоновку» и «Боровинку» на зиму заготовить. «Розмарин» для варенья и компотов. «Белый налив» и «китайку» душу погреть! А еще на пироги и к праздничному столу: «Штрифель», «Мельбу». Да, Алечка?! – говорил он. У родителей Алевтины в Бобруйске у дома тоже был сад и ей эта мысль очень нравилась. Осенью от них шли каждый месяц посылки с отборными плодами. А теперь можно будет выйти в сад и, просто протянув руку, снять свое яблоко. Плодоносящие деревья в поселке сажали мало. В лучшем случае высаживалось одно или два дерева – земля отдавалась под картофель и овощи. А тут Иван решил посадить целый сад!

– Раньше «Белый налив» звался Пипкой алебастровой. Это старинный сорт северных русских яблок и выращивались они у нас еще в восемнадцатом веке. Например, в Валаамских садах! Русский «Розмарин» – царское яблоко! С тонким послевкусием! Редкий сорт. А про «гремячие» яблочки слышала, Алечка? Это потому, что косточки в таких яблоках свободно лежат в оболочке, и при встряхивании плода можно услышать, как они шуршат и стучат внутри! Из всех этих сортов я бы хотел посадить у нас обыкновенную «Антоновку». И другие есть сорта в этой «гремячей» группе: «Грушовка», «Анис», «Ранет», «Апорт» и другие. Такие сорта я видел кое у кого в Стариково. А вот хотел бы я иметь «Боровинку»! Она красивая, сочная и твердая! Лежать будет до марта! Яблочный сорт «Штрифель» похож на «Боровинку» внешне, но он более молодой. Их почти не отличишь, но долго яблоки не лежат. «Штрифель» тоже полосатый и ароматный – красавец! Все эти яблони, старинных сортов, высокие и могучие. Много места, конечно, занимают, а участок у нас маленький… Но зато живут эти яблони до двухсот лет! На Валааме раньше сажали… Эти сорта отличаются неприхотливостью, морозоустойчивостью, долговечностью, а главное, у них замечательный вкус и аромат. Еще наши с тобою внуки и правнуки эти яблочки попробуют!

– У нас в саду «Грушовка» росла в детстве! Вкусная… Мы, конечно, ели эти яблоки, но самые красивые мама носила продавать дачникам из Ленинграда. Продаст, а потом тетрадки и карандаши нам к школе купит – вспоминала Аля. Собственный сад уже рос в ее мечтах прямо у окон их нового дома.

Восемнадцать яблоневых деревьев посадил Иван Михайлович в своем саду! Посадил три вида деревьев сливы, два дерева гранатной рябины, каштан у крыльца, кустарники красной и черной смородины, крыжовник. По северной стороне этого небольшого участка вдоль забора внутри стояли три взрослые ели, охраняя прошлое этих мест. Получился у них с Алевтиной дом, стоящий в парке с северной стороны и в саду с южной. По пустым комнатам расставили свою и еще оставшуюся от родителей Ивана мебель. И зажили они счастливо в своем собственном доме и своей собственной семьей!

Глава V. ВЕЧЕРНЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ. ОСЕНЬ 1960 ГОДА

Марина сидела в длинном, окрашенном зеленой масляной краской кабинете у окна за столом мамы. Папин «Отдел труда и заработной платы» и мамин, «Планово-экономический», занимали эту одну большую комнату. Столы Алевтины и Ивана Михайловича разместились у окна: её справа, а его слева (напротив друг друга). У мамы на столе лежали огромные деревянные счеты, и стоял арифмометр «Феликс». Эти счетные устройства с потертыми рычажками, циферками, отшлифованными «костяшками» были в полном Маринкином распоряжении. Сломать их было невозможно – считай, сколько хочешь! А еще, когда родители уходили, то ей выдали большой синеватый лист грубой бумаги из амбарной книги и простой карандаш. Заняться было чем, но все равно было скучно. Огромное окно, выходящее в закрытый со всех сторон фабричными корпусами двор, состояло из множества небольших стеклянных квадратов. Марина начала их считать, оказалось целых двенадцать штук. Она умела и вообще любила все подряд считать! Вот столов в комнате тоже насчитала двенадцать. А электрических лампочек, спускавшихся на проводах с потолка, было только четыре. За окном стало все серым и эти несколько лампочек совсем плохо освещали эту большую комнату. Они отбрасывали корявые тени от столов на стены и пол. Марина сползла с маминого стула и пошла к папиному столу. На нем все было по-другому! Лежали огромные амбарные тетради с желтой, зеленой и голубой бумагой. Именно в них и записывали своими перьевыми ручками фиолетовыми чернилами из чернильниц свои расчеты сотрудники, столы которых стояли двумя рядами до самой двери. На столе у отца стоял деревянный стакан. В нем было много карандашей и две-три ручки с разными перьями, а синий карандаш вместе с красным был один (с одной стороны один цвет, а с другой – другой)! Были еще такие химические карандаши, если их послюнить, то они писали синими «чернилами», но их брать категорически Марине запрещалось. Даже, если этот карандаш и возьмешь без разрешения, то все равно заметят – рот будет в чернилах. Как им писали взрослые и не пачкались, она пока не понимала!

Родители ушли на совещание к директору. Часы над дверью тикали очень медленно. И тут в голове мелькнула проблема, «за которую не отругают»! Марина осторожно слезла с папиного стула и пошла мимо чужих высоких столов к двери. Она открылась без скрипа и легко, хотя была очень толстой. Огромный коридор, в который выходило несколько дверей, освещался одной тусклой лампочкой под высоченным потолком. За какой из них находились мать с отцом, ей было совсем непонятно. Марина пошла искать. Она потрогала почти все ручки на втором этаже – двери оказались заперты, и только одна поддалась ее детским рукам. Комнату заливал яркий свет. Между окон висели большие портреты дедушки Ленина и Хрущева. У дверей письменный стол с пишущей машинкой, тонкой белой бумагой и графином полным воды. В комнате никого не было. Слева находилась большая дверь, а за ней сразу еще одна, которую девочка смогла приоткрыть… Комната за дверьми была огромной и светлой. Там было много взрослых, которые сидели за высоким длинным столом (прямо на уровне её глаз), покрытым зеленым сукном. Дядя, где-то вдали, замолчал. Сердце Марины просто почувствовало, что её мама именно здесь, и она воспользовалась этой паузой.

– Мама, я писать хочу! – пропищала она в дверях. Откуда-то, под дружный хохот присутствующих, выскочила красная мама. Она взяла Марину за руку и повела по коридору. Приглушенные веселые голоса через открытые двери летели им вслед.

Туалет в фабричном управлении был весь серый. Два места для посетителей были внизу выложены из ровных гранитных камней, на которые надо было встать ногами. Мама держала крепко, поэтому было совсем не страшно. Дернуть за толстую чугунную цепь сливного бачка она Марине тоже разрешила. Помыв над железной раковиной холодной водой руки, Аля поцеловала дочку в макушку. Сунув в ее ладошку леденец из кармана вязаной кофты, завернутый в кусочек белой бумажки, запустила Марину назад в свой кабинет, взглянула на свои золотые часики «Звезда» (подарок Ивана на день рождения дочки) и побежала опять совещаться.

Время побежало быстрее и уже через полчаса, держась за руки улыбающихся родителей, Марина лихо перепрыгивала через осенние лужицы, блестевшие в свете тусклых уличных фонарей по дороге к дому.

Глава VI. РАБОЧЕЕ УТРО ЗИМЫ 1961 ГОДА

Утро было холодным. За ночь дом остыл, градусник в большой комнате показывал только плюс четыре градуса. Иван Михайлович, не снимая старенький ватник и валенки, укладывал наструганную лучину в чугунную плиту печки под ровные брикеты из черного угля. Огонь быстро затрещал, весело поигрывая отблесками на бордовом линолеуме пола. Алевтина в байковом длинном халате и толстой шерстяной кофте готовила на керосиновой плитке молочную кашу на завтрак. Большой чайник уже вскипел, а фарфоровый заварной маленький был заварен свежим чаем и завернут сначала в полотенце, затем в газету. Оба они, укутанные в старенькую шубейку сына, стояли на столе.

– Что-то Саша долго не идет, замерзнет совсем, не успеет поесть перед школой, – задумчиво сказала она Ивану.

– Я ему часы свои на цепочке дал, минут двадцать восьмого прибежит, – ответил он.

Через некоторое время стукнула калитка и в дом, пуская клубы морозного воздуха, вошел Сашка. Ресницы у него были в инее, нос и лицо сильно покраснело. Воротник и шапка тоже были белыми.

– Не досталось хлеба! Никакого! Ни черного, ни белого! – горько сказал он и вдруг у него потекли слезы от обиды.

– Не плачь, сынок! С вареной картошкой суп поедим. Я в четверг в Москву еду по «шестилетке» отчитываться. Привезу! Иди я тебе руки разотру, герой! – Алевтина помогла сыну раздеться и быстрыми движениями прошлась по ушам, щекам и рукам сына.

– Помощник наш! Давай ешь быстрее и в школу беги! Яблоки, сушенные в холщовом мешочке маленьком на перемену. В ранец положила, не забудь! Угости кого-нибудь, у нас яблок много, – она быстро поставила сыну тарелку с манной кашей и чашку с очень сладким горячим чаем, как любил сын.

– Ваня, поднимай Мариночку, что-то она заспалась. А то опоздаете! Я суп заправлю, Сашу в школу провожу и за вами! – быстро говорила она, не останавливаясь в своих утренних делах.

Вставать Марине не хотелось из теплой уютной постели. Обычно зимой, сверху ватного одеяла, отец накрывал её еще под утро белым овчинным тулупом. Иван Михайлович поднял и одел дочку, поверх шубки обвязал ее материнской шалью. Сам он быстро оделся в пальто с цигейковым воротником и такой же по цвету шапкой. Взял шерстяное одеяло постелить на санки для дочки. Они быстрым шагом вышли из дома в морозное утро. На улице еще было темно. Иван Михайлович посадил Марину на саночки и стремительно зашагал по протоптанной первой утренней сменой дорожке. Повез ее в детский сад. До этого учреждения, напрямик через лесок с горкой и речку, было всего километра полтора.

Уж чего-чего, а в сад Маринке сегодня совсем не хотелось. «Если сейчас выпасть потихонечку из санок, а потом вернуться домой к маме… Она все равно не успеет отвести уже меня в детский сад и, может, оставит меня с Сашей дома?» – подумала она. На горке, когда Иван тащил деревянные санки по сугробу, (полозья были шире протоптанной рабочими тропинки), она тихонечко кувыркнулась в сугроб. Отец не заметил потери легонькой дочери. Он быстрым шагом торопился к речке. Снег неприятно таял у девочки на лице, стало сразу холодно. Пытаясь встать, она стала барахтаться в глубоком сугробе, но так и не смогла этого сделать. У речки, чтобы придержать санки на крутом береге, перед тем, как спустится на лед, Иван оглянулся. Дочки в санках не оказалось. В темноте был виден только лес на пригорке и белый с тенями от деревьев снег. Бегом он возвращался на горку, глядя по сторонам. Вот и это место, где так и не смогла выбраться из сугроба Марина.

– Ну что же ты, Мариночка, не крикнула? Или заснула? – отец отряхнул от снега черную кроличью шубку, проверил валенки (нет ли в них снега) завернул в одеяло и усадил дочку на санки. И опять бегом Иван спускался с горы и через речку по льду, вдоль заросших карьеров. Он торопливо вез ее в детский сад. Марине стало стыдно, что отец так торопится теперь из-за ее баловства. Вот и фабрика, на которую уже шли некоторые служащие к восьми часам на работу. Ивану надо было обогнуть еще всю её большую территорию по дорожке с тополями, подняться в другую крутую гору.

Фонарь у детского садика горел, освещая тяжелую входную дверь. Оставив дочку в прихожей, проходящей мимо нянюшке, Иван бегом побежал на работу в фабрикоуправление.

Марину няня отвела в раздевалку группы на первом этаже, развязала узел пухового платка сзади, завязки меховой черной шапки и расстегнула тугие петли шубки.

– Батюшки, платье-то какое! Ляксандровна, поди-ка сюды! – крикнула она в группу. Ловкие руки быстро сняли и шаровары «с начесом» и зеленую шерстяную покупную кофту «на вырост» с завернутыми рукавами.

– Мать честная! Чулки вместе со штанами! Ляксандровна, ты где? – опять она заглянула в группу. Валентина Александровна, воспитатель младшей группы, вышла в раздевалку.

– Чего раскричалась?! Колготок не видела? Вторую неделю в них Мариночка ходит. В «Детском мире», говорит, мать купила. И не нужно ни лифчика, ни подтяжек, ничего! Одела и пошла! – разъяснила она.

– Так чего удобного?! Стирать то как?! Это же сразу со штанами! – сомневалась нянюшка.

– А трусы на что?! – воспитательница поправила Марине платье с большим воротником, пригладила шершавой рукой волосы и открыла ей дверь в группу.

– Можно ведь вниз трусы надеть, ну как летом. А сверху такие штаны, как чулки. Вот и тепло!

– Чего только буржуи не придумают! – нянюшка покачала головой и пошла дальше.

– На бирке было написано «Чехословакия» – в след нянюшке крикнула Валентина Александровна.

В группе уже на детских невысоких деревянных длинных столах стояли эмалированные цветные мисочки с дымящейся молочной кашей. В маленьких эмалированных кружках – горячее какао с обильным молоком. Кусок ситного серого хлеба лежал рядом. На него повариха чайной ложечкой аккуратно раскладывала мягкое сливочное масло, а проходя в другую сторону, размазывала его тоненьким слоем по хлебу. После темного морозного утра эта комната показалась Марине доброй, теплой и уютной!

Глава VII. РАССКАЗЫ ИВАНА О СВОЕМ ДЕТСТВЕ

Дома было тепло и тихо. Марина выздоравливала, у нее была корь. В первые дни болезни вставать с постели она не могла, так как была очень высокая температура. Мама сидела рядом с кроватью и не отходила даже на шаг. Меняла компрессы на лбу, поила теплым компотом. Раскрашивала цветными карандашами сама для Марины раскраску «Три медведя». У нее это получалось очень аккуратно и красиво. Картинки выглядели, как в настоящей книжке! Когда температура у дочки упала, мама убежала на фабрику делать отчеты. Дома остался с Мариной отец. С отцом многое было можно! Вот и сидеть за столом, а не в постели, например!

Девочка сидела на стуле за столом в кухне у окна, напротив него. В своем коротком байковом платьице, обвязанная крест-накрест шерстяной шалью, валенках на ногах в коричневых хлопчатобумажных чулках, она выглядела очень бледной и худой.

– Папа, расскажи, как ты был маленьким, когда был царь – попросила она. Рассказы отца она могла слушать часами, только бы никто не мешал.

– Ну, что же, тебе рассказать, Мариночка? – задумался Иван Михайлович.

– Все расскажи, как будто это книжка! – ни минуты не сомневаясь, попросила дочка.

– Ну, давай слушай! – наступили секунды тишины, в которой тикали часы с кукушкой над его головой. Руки у него были заняты приготовлением корма для кур. Они мяли мелкую картошку, отварные очистки и немного черного хлеба. Туда же шла и скорлупа от съеденных утром яиц, пшенная крупа.

– Родился я в 1902 году в нашем селе Стариково Аксиненской волости Богородского уезда Московской губернии (официальное название у него было – «Стариковская мещанская слобода») в семье дьякона Михаила Михайловича Ремизова и дочери московского протоиерея Зинаиды Васильевны Смирновой, первым ребенком. Крестил меня в большой церкви на Горе священник отец Дмитрий, – тихим голосом начал рассказ отец.

– А дьякон и протоиерей это кто? – спросила Марина.

– Это должности такие церковные. Дьякон – помощник священника, а протоиерей – это священник у которого в подчинении были еще церковные служащие. Так вот, моего отца уволили из семинарии «за вольнодумство» с последнего курса и сана священника он так и не получил. Сначала работал учителем в школе под городом Клином (Московской, тогда губернии), а когда решил жениться, то чтобы содержать семью пошел дьяконом в большой приход. Дом купили рядом с храмом. Дети народились у них с матерью. Всего было их девять, но двое померли, едва родились. Помню, как отец унес маленький гробик в руках. Это была Надюшка, появившаяся накануне вечером. Её похоронили в ограде у храма. Осталось нас семь в семье: шесть сыновей и Катя, – сказав, замолчал Иван Михайлович.

– Это мы значит правда «попы», как дядя Саша-сосед кричит, когда пьяный напьется? – тихо спросила Марина.

– Пусть кричит, Мариночка! Думать не запретишь. Это сейчас без уважения к сану, а раньше до революции образованные люди из таких семей выходили и не только священники. Знание – сила. Ты обязательно, когда пойдешь в школу хорошо учись дочка!

– А ты когда пошел учиться пап? Как раньше все было? Вот Саша уже в пятый класс перешел! Сейчас до десятого дойдет и может в институт поступит!

– В 1909 году пошел я учиться в нашу начальную школу на Горе, к учительнице Ольге Степановне Смирновой и учился у нее четыре года. Жила она на втором этаже школы с теткой. Это купцы Залогиновы содержали на свои средства и построили нашу стариковскую начальную двухэтажную школу. Отец мой там преподавал Закон Божий. Фабриканты многое сделали для села, что там говорить… И кирпичную двухэтажную казарму для рабочих построили, которая и поныне служит. До революции вокруг нее такие леса были вековые. Можно было встретить и медведя у казармы! Владельцы фабрики и больницу отстроили: деревянную для приема больных и каменную для стационара. Вон еще и вы с Сашей в ней родились. И кирпичную баню, в которую мы сейчас ходим. Действует и поныне! А баню нашу выстроили для всех жителей слободы, и была она бесплатного пользования.

– А сейчас пять копеек с взрослого! – вставила, гордясь своими познаниями, Марина.

– Село наше было большим, около пятисот дворов в нем насчитывалось. Центром была Гора, на которой стояла церковь, школа, дом фабриканта Залогинова и площадь с торговыми рядами, большим двухэтажным деревянным трактиром. Трактир – это место, где можно было поесть, выпить чая и водки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.